Читать книгу: «Ночные бдения»

часть первая «В океане сна»

1.

Я начинаю эту повесть в год 7233 от времени Начала по имперскому календарю, потому что время моего мира перестало иметь надо мною власть.

Последняя ночь весны укрыла селение Делт под расшитым серебром плащом, и куда бы ни пошел ты, всюду темно и тихо.

Я вспоминаю, как все началось. А началось все давно, очень давно, – столько лет прошло! За эти годы я пережил столько, что с избытком хватило бы на десяток полноценных жизней.

Почему я начал писать свою историю, сам не знаю, наверное все это накопилось в душе и не находит выхода, а поделиться мне не с кем, да я бы и не стал: разве поверит кто моей нелепой судьбе, лишь бумага стерпит все, выслушает, не критикуя, не верша суд. Еще четыре долгих ночи предстоит провести мне в этом мире, возможно, последние ночи в жизни, и разве смогу я уснуть? Разве легкие светлые сны посетят меня? Нет. Если и суждено мне погрузиться в сон, то лишь кошмары и ужасы коснутся меня. Так не лучше ли воскресить их в памяти наяву?

Я подхожу к концу своего пути, что ждет меня? Радостная ли встреча с теми, кто дорог мне, или жуткая смерть? Но я не боюсь смерти, ведь там, в зеленых лугах, меня ждет женщина, прекрасная, как рассвет над ледяной пустыней, единственная, назначенная небом.

И я оставляю все, чем владел в мире этом, не сожалея, не скорбя, оставляю, чтобы обрести покой и счастье, чтобы вернуться к своей семье, в свой город, в свою жизнь.

Четыре ночи осталось провести мне в этом мире, разве смогу я уснуть? Душе так тревожно, и я предамся воспоминаниям, чтобы унять эту тревогу, невероятное сделать живым, невозможное действительным, прекрасное сущим…

Итак, все началось с того, что однажды…

Однажды я решил вернуться домой. Я тогда работал в геологоразведочной, бурильщиком. Хоть работа и была физически трудной, но деньги за нее платили хорошие, это и держало меня, молодого, здорового парня, вдали от людей, на холодном севере. Уже много раз я собирал чемоданы и решал уволиться, но что-то постоянно мешало мне; в моей семье иметь хорошо оплачиваемую работу считалось счастьем. Но вот я решил на этот раз точно и безоговорочно, слишком уж никчемной и глупой показалась мне жизнь в балке после очередной пьянки с мужиками.

В то утро я не торопился вставать и собираться на работу, потому как ее у меня больше не было. Я чувствовал, что свободен, что все пути открыты для меня – хочешь на север, хочешь на юг, но я уже давно выбрал себе путь, и это был путь домой. Последний раз я валялся на своей одинокой продавленной кровати, последний раз завтракал в прокуренном балке разогретыми котлетами, оставшимися после вчерашних проводов, и горячим чаем. Но я не жалел ни о чем, сердце настойчиво звало меня на родину.

Я еще сидел за завтраком, когда дверь со скрипом отворилась и, впустив холодные снежные столбы воздуха, на пороге вырисовался Песков, мой помбур.

В огромных его габаритах, подчеркнутых тяжелой одеждой, читалась несокрушимая сибирская мощь. Кряхтя, он обмел ноги веником и, подсев к печке, закурил папироску.

– Давай прощаться, – докурив, сказал он. – Куда ты теперь, домой?

– Да, домой хочу, соскучился по своим.

Песков тяжело вздохнул и поерзал на табуретке, отчего та измученно заскрипела, грозя развалиться.

– Привык я к тебе, – сказал он. – С тобой хоть поржать можно было, да и мужик ты надежный. Меня теперь к Рогатому в пару поставили.

Я дружески похлопал Пескова по плечу. Он в очередной раз вздохнул и спросил:

– Расчет-то получил? Много бабок заработал?

Я ослепительно улыбнулся.

– Много. И даже знаю, куда их потратить: куплю квартиру, заведу бизнес и женюсь.

Песков ухмыльнулся.

– Брешешь, не женишься. К тому же ни одна нормальная баба тебя не выдержит.

– Я ненормальную найду. И детей таких же наделаю.

Песков с тоской глянул на старенькие часы, висящие на стене, и нехотя поднялся.

– Идти надо. Ну ладно, счастливого пути. Не забывай нас. Звони.

Песков сгреб меня в охапку так сильно, что я запоздало понял, какими славными друзьями мы были все эти годы. Прослезившись, он поцеловал меня и выпустил. Видимо, желая сказать что-то еще, он открыл, было, рот, но передумав, махнул рукой и вышел.

Честно говоря, я тоже растрогался, поняв, насколько я был привязан к этому огромному, добродушному богатырю, и мне стало жаль уезжать. А что ждет меня дома? Как встретит меня мама, что скажет мне Лена, если, конечно, она еще не замужем? Как сложится моя жизнь дальше, что я буду делать?

Эти мучительные вопросы совершенно испортили мне настроение, замечательное настроение, с которым я пробудился в то восхитительное утро…

Сменив старый вездеход на вертолет, а вертолет на поезд, уже вечером я сидел у окна и ностальгически смотрел на мелькающие необъятные сибирские просторы. Тайга… никогда в жизни не видел я ничего прекрасней, чем сибирская тайга. Тысячи километров сплошного хвойного моря, и кажется, нет ему ни конца, ни края.

Порой поезд проносился мимо маленьких станций, затерявшихся в необъятных просторах тайги. Глядя на них, я чувствовал, что теряю нечто важное, то, к чему страшно привык, но так и не обрел, и, расставшись с этим, придется менять, если не все, то многое. И тогда, мчась в поезде сквозь переливы тайги, я был полон надежд на будущее, я готов был сделать шаг, отделяющий жизнь беспечную и жизнь разумную; и я делал этот шаг, сидя в мерно качающемся вагоне и ностальгически глядя в окно, за которым с бешеной скоростью проносились деревья, горы, равнины, города и села, а я делал лишь один шаг, отделяющий жизнь мальчишки от жизни мужчины. Довольно гулянок, безумных поступков, женщин, бессонных ночей, довольно! Теперь я уже не тот юнец Андрей, который покинул родной дом в надежде, что за пределами этого дома жизнь другая.

За те четыре дня, что я провел в качающемся вагоне, я успел многое передумать и пересмотреть. Все-таки трудное это дело срываться с нажитого места и мчаться сломя голову в другое, пусть даже это другое место – дом. Я представлял, как обрадуется мама, как она будет охать и вздыхать, ходить вокруг меня на цыпочках, а как она будет счастлива, когда узнает, что ее сын приехал не на месячный отпуск, а навсегда! Но сердце замирало не только от мысли, что я скоро обниму маму, но и от ожидания другой встречи, не менее дорогой и волнительной. Я ждал встречи с Ленкой, Леночкой, Ленусей, моим милым ласковым котенком, но моим ли уже, моим ли?

В таком неопределенном состоянии прошло два дня, а на третий мое угрюмое одиночество было нарушено появлением высокой темноволосой девушки. Девушка, надо сказать, была очень странная и удивительная, что проявилось в самые первые минуты нашей встречи.

Она решительно открыла дверь купе и окинула проницательным взглядом обстановку, в том числе и меня, потому что именно таким взглядом смотрят на мебель. Она сдержанно поздоровалась, закинула сумку на верхнюю полку и села напротив в довольно свободной позе. Несколько мгновений девушка изучающе смотрела на меня, затем неторопливо отвела взгляд и отрешенно уставилась в окно.

– Вы далеко едите? – решил я завязать разговор, чтобы без толку, смущенно не перекидываться ничего не значащими взглядами.

Девушка неопределенно пожала плечами и сказала:

– Вы даже не представляете, как далеко.

– Ну, наверное, вовсе не дальше, чем я, – пошутил я.

– А куда вы едите? – неохотно спросила она.

– Домой, в Озерки.

– Понятно, – ответила девушка и вновь отвернулась к окну.

Последующие полдня я пытался ее разговорить, перекидываясь с нею фразами общего значения, задавал вопросы, но она или отмалчивалась, или отвечала кратко и вежливо. Наверное, было глупо столь настойчиво приставать с разговорами, но я был задет ее поведением и, во что бы то ни стало, хотел поговорить с этим симпатичным экземпляром. В конце концов, мне пришлось уступить. Но к вечеру девушку будто прорвало, она стала раскованной и разговорчивой, сыпала веселыми шуточками и приколами, кокетливо улыбалась мне и стреляла глазками. Такая перемена в поведении глубоко заинтриговала меня, и я решил несмотря ни на что разузнать ее причину. Оказалось, девушку зовут Люда, по профессии она бродяга (да-да, именно так она и выразилась), определенной цели пути не имеет: возможно, доедет до места назначения, а может быть, выйдет на станции, которая ей понравится больше остальных. Жизнь обычную считает штукой мерзкой и скверной, всех людей величает не иначе как ежиками в тумане, да и вообще, особа она непонятная и из-за этого страшно интересная.

Как человек без комплексов и предрассудков, она живо болтала на все темы подряд, начиная с погоды и политики и кончая психологией и мистикой. Мне даже казалось, ей все равно было, что говорить, лишь бы получить как можно больше удовольствия от беседы, завладеть человеком, но не с той целью, чтобы заставить перенять ее точку зрения и взгляд на мир, а для того, чтобы выговориться самой, освободить душу и сердце от мучивших ее соображений и мыслей, от чувств, переполнявших ее через край. Вы думаете, что все это я выдумал сам? Отнюдь нет, это она сказала мне.

Не знаю, почему, но эта девушка действительно завладела мною, заставила выслушивать откровенную чепуху, в которой Люда находила смысл и в заумных фразах раскрывала его. Порой мне казалось, что она просто сумасшедшая, а порой я считал сумасшедшим себя, наверное, при желании она смогла бы меня в этом убедить. Невероятно, ничего не спрашивая, она каким-то непостижимым образом сумела заставить меня рассказать о себе такие подробности, которые я не доверил бы первому встречному. Она схватывала на лету мои слова и, вероятно, в голове, как в рентгеновском аппарате, превращала, выжимала из них суть, но это почему-то не стесняло меня.

Люда внимательно посмотрела на меня, опустила глаза и резко замолчала. Несколько мгновений она старательно изучала вырезанные на кромке стола надписи, а затем сказала:

– Моя бабушка – гадалка. Она верит в судьбу. А ты в нее веришь?

– В бабушку? – пошутил я.

– Ну да. В судьбу, конечно же.

– Хотел бы я встретиться с твоей бабушкой. В судьбу… – я невольно задумался. Нет, я не верил в судьбу, но что-то подобное в моей жизни, вероятно, случалось, и не раз. – В судьбу я верю, но также верю, что ее можно запросто изменить. Да, точно, именно так.

Люда иронично усмехнулась и спросила:

– И как?

– Да хоть как, поступками там разными.

– То есть ты считаешь, что судьба – это возможность поступка? – спросила Люда.

Я рассмеялся.

– Это очень умно и, наверное, не для такого болвана, как я. Скажу так: я думаю простыми категориями.

Люда поняла мое затруднение и ласково улыбнулась.

– Хорошо. Судьба дала тебе шанс поступка – вернуться домой, – сказала она. – Ты считаешь, что только от тебя зависит, вернешься ты или нет?

– Конечно, – удивился я. – Кто за меня может это решить?

– Да кто угодно! – со смехом ответила Люда, – начальник, машинист поезда, полицейский, я, в конце концов!

– Ты?! – мне стало смешно. – Для этого тебе нужно совершить преступление. Выбросишь меня в окно?

– Да хоть бы и так. Я тебя высажу из поезда, и ты не приедешь домой. Я определю твою судьбу, не так ли?

– Если я тебя правильно понял, я ничего не могу и просто игрушка в руках судьбы? – я начинал потихоньку злиться. Этот спор задел какую-то болевую точку в моей душе. Видимо, это было важно для меня.

– Нет, но если что-то должно случиться, оно случится непременно. В некоторых случаях мы настолько бессильны, что это лишает нас малейшей возможности борьбы. Моя бабушка сказала бы, что ты слабак.

– Слабак?! – удивился я.

– Да, слабак, – жестко сказала Люда, – ты не можешь принять ответственность за свою беспомощность.

Я громко и неестественно рассмеялся и спросил со значительной долей сарказма:

– Из чего это, интересно, ты сделала такие выводы, ведь ты меня не знаешь?!

– Не злись на меня, – взмолилась она. – Не обижайся, я лишь сказала, что чувствую. Такое бывает, знаешь, видишь незнакомого человека впервые, поговоришь с ним, и понимаешь его лучше, чем кто-либо другой, проживший с ним всю жизнь. Но ты, в самом деле, слабый человек. Я так думаю, – тихо добавила она.

– А знаешь, что я о тебе думаю? – зло спросил я.

Ответа не последовало.

– Я думаю, что ты самая взбалмошная сумасшедшая, какую мне когда-либо приходилось встречать! Ты сидишь здесь пол дня, и все это время несешь полную чушь, ерунду! Ты не пробовала обращаться к психиатру, а? Вот с ним тебе было бы о чем поговорить, а я не намерен слушать твой маньячный бред. Психопатка!

Девушка только изумленно и обиженно хлопала ресницами, слушая, как я в совершенной ярости распекаю ее, и лишь когда поток моего красноречия, наконец-то иссяк, она сделала робкое неловкое движение – провела ладонью по лбу, как бы снимая страшную усталость.

Я примолк и отвернулся к окну. Послал же бог дурочку! Ну что ж, Андрей, поздравляю, браво! Наорал на бедную девушку, можно сказать, разрядился, вспылил ни из-за чего. Ну же, признайся себе, что гнев был справедливым, нечего было вешать мне лапшу на уши. Но убедить себя, что гнев мой был вполне обоснованным, я не мог. Ну и ладно, ну и проглотил бы эти слова, перетерпел бы молча, не орать же на весь вагон – это уж слишком. Надо бы попросить прощения, в конце концов, я джентльмен.

– Извините, – сухо проговорил я.

– Ничего, – так же сухо ответила Люда.

И снова молчание повисло в купе. Люда уткнулась в какую-то, видимо, очень интересную книжку под названием «Философия свободы», лицо ее было спокойно и безмятежно; я бесцельно смотрел на густую непроглядную темноту за окном и мысленно выражал кому-то неведомому свое желание поскорее закончить это тягостное путешествие. «Ну, ничего», – думал я, – «завтра будем дома».

– Ты что-нибудь там видишь? – спросила Люда, отложив книгу.

– Да, – недовольно буркнул я.

– И что ты видишь?

– Ничего.

Люда засмеялась. Засмеялась таким звонким, тоненьким, серебристым смехом, похожим на звон колокольчика, что я, признаться, обалдел.

– Я сказал что-то смешное? – силясь подавить улыбку, спросил я.

– Нет.

– Почему же ты тогда смеешься?

– Если я расскажу, ты точно выкинешь меня из окошка, – ответила она, сверкнув глазами.

Я недоуменно пожал плечами и спросил:

– А если я пообещаю, что не сделаю этого, ты мне расскажешь?

– Я расскажу тебе только в том случае, если ты поклянешься, что не причинишь мне ни морального, ни физического вреда.

– Это так страшно? – удивленно спросил я.

Люда утвердительно кивнула.

– Ну ладно, обещаю, – нехотя сказал я.

– Тогда слушай, – Люда поудобнее устроилась на сиденье и продолжила. – Ты, наверное, меня убьешь, но я вовсе не считаю, что ты слабак, я даже уверена в обратном. С таким-то буйным характером! Я, знаешь ли, очень увлекаюсь психологией. Когда-нибудь я стану известным психологом, но это потом. Мне интересно в людях все. И я стараюсь помочь им. Ты стал героем эксперимента, можешь гордиться. Когда люди слышат о своем дефекте… знаешь, все отказываются мне верить, но все верят. Рано или поздно они задумываются об этом. Ах, как только не реагируют люди! Большинство в оскорбленных чувствах, другие в шоке, третьи, вроде тебя, приходят в ярость и начинают на меня кричать. Никому не хочется быть объектом такой психотерапии, но я уверена, что им это помогает. А ты тот еще экземпляр! Я считаю, что сегодня опыт не удался. Конечно, не думай, что это так легко сходит мне с рук, были и привлечения в полицию, и в психушку таскали. Мне даже справку выдали, что я психически здорова. Хочешь, покажу?

Я ошарашено посмотрел на нее, вздохнул и разразился хохотом. Люда, глядя на меня, тоже начала хохотать. Безумие! Эта глупая девчонка заслуживала хорошей трепки за свои выходки. Но никогда раньше я не чувствовал себя таким живым, как в тот вечер. И это было здорово.

Проснувшись утром, я первым делом заметил, что купе пусто, ни Люды, ни вещей ее. Видимо, ночью она тихо собралась и вышла на понравившейся ей станции. Наверное, проведя свой глупый опыт, она посчитала меня ненужным реквизитом и отправилась искать новую жертву своих хитроумных планов. Интересно, сколько людей после ее психотерапии до сих пор не могут по ночам уснуть. Какая глупость – проводить подобные эксперименты, я невольно пожалел Люду: однажды кто-нибудь выразит негодование не только словами. Я думал, странная она какая-то, беспризорная что ли, да и мозги у нее не в ту сторону повернуты, не как у всех. Одним словом – сумасшедшая! И все-таки, несмотря на то, что был на нее зол, я как-то привык, сжился с нею за тот день, который мы провели вместе.

А за окном была уже не тайга, за окном мягким ковром зеленела степь, обширная, огромная. Значит, скоро будем дома. Дома…

2.

Мой город… Вправе ли я называть тебя своим, ведь жил я здесь всего ничего, и бросил на волю других людей, отрекся от тебя, обещал, что не вернусь, никогда не вернусь, но вот нога моя снова ступает по каменным ступеням, глаза снова видят обличье твое.

Кое-как дождавшись совершеннолетия, я с помощью старого друга моего отца откосил от армии и укатил на Север искать приключений, укатил далеко, на самую макушку земли, лишь бы не видеть больше этого города, никогда не видеть и не возвращаться сюда.

Никогда не любил я этот город – вечно грязный, хмурый, провинциальный городишко, имеющий в своем составе пять маленьких извилистых улиц и одну, не к месту большую, площадь. Все дома в нем построены по одному типу – бетонные многоэтажки, выкрашенные в скверно-серый цвет. Назывался этот город Озерки. Помимо грязи, здесь было много деревьев. Кривые ясени каждую осень засыпали тротуары семечками-летучками, и они липли к обуви вместе с грязью так, что вместо подошвы торчала этакая махровая семечковая щетка. А в самом начале лета, когда летел тополиный пух, жители ходили с красными распухшими носами, и из глаз аллергиков лились слезы. Но вот в мае, когда вся эта обильная зелень только начинала распускаться, рождая маленькие липкие листочки, здесь было хорошо. Тогда мне было не до учебы, я бросал уроки и бродил по улицам с друзьями, пропадая из дома до самой ночи, да, тогда я жил. И не было большего счастья, чем сидеть на скамейке возле Ленкиного подъезда и наяривать на гитаре какую-нибудь модную песню тех лет. Но лучше всего было, когда рядом на скамейке сидела Ленка – моя большая первая любовь…

И хоть я никогда не любил этот город, грязный провинциальный ошметок, теперь я чувствовал к нему родство, наверное, я просто повзрослел, я научился ценить воспоминания о светлых годах, о вечерах, что я проводил на улице, когда нога моя, вот как сейчас, касалась его каменных ступеней.

Сойдя с поезда, я первым делом поспешил в магазин, не додумался, детина здоровенный, купить хоть какие-нибудь гостинцы маме и сестре в одном из больших красивых магазинов краевого центра!

После магазина я направился домой. И как билось сердце, когда я увидел родной двор, скривившийся тополь, скамейку у Ленкиного подъезда, – все-все, и ничего не изменилось. Каким бальзамом для меня было видеть все то, что я столь поспешно покинул, с чем даже не успел проститься.

Шаг, еще шаг, всего десять ступенек отделяют меня от заветной двери, но вот уже и их нет, и рука нажимает кнопку звонка – один, два… Слышу шорох в комнатах, шаги, и вот чья-то рука открывает замок и так гостеприимно, щедро распахивает дверь. Мама прищурилась, пытаясь разглядеть меня, высокого незнакомца, в дверном проеме; но не больше секунды колебалась она, чтобы раскрыть объятия и, захлебываясь радостью, кинуться ко мне…

Мама, родная моя мама, сколько лет я ждал этой минуты, вернулся, твой блудный сын вернулся домой.

– Андрюшенька, родной… Господи! Да что же это я, заходи, заходи, милый мой, – мама, не отрывая жадного взгляда от моего лица, затащила меня в квартиру.

Я вошел в зал, затем в спальни, на кухню, почти ничего не изменилось, та же мебель, ковры, все то же, только вот уже старое.

– Ничего не изменилось, – проговорил я, садясь в любимое кресло.

– Да, родной мой. О, Господи! Ну, рассказывай, как ты там, на Севере, надолго ли к нам прибыл, как доехал? – обрушила она на меня целый поток вопросов.

– Мама, – тихо сказал я, – я навсегда приехал. Я больше не вернусь на Север, дома останусь.

Я увидел, как вспыхнул в ее глазах огонек радости, вспыхнул и не погас.

– Как же так, Андрюша, ты не шутишь?

– Нет, мама, не шучу, твой блудный сын вернулся домой.

– Ой, не может быть, – мама смешно прикрыла ладошкой рот. – Я думала, Маринка из школы пришла, хотела ее в магазин сразу отправить, пока она не разделась. Как там, на Севере, звонить-то ты не очень любишь?

– Холодно там, да и не это главное. Ты лучше расскажи, как вы тут без меня жили?

– Да как, – ответила мама, – как жили, так и живем. У нас ведь время медленно идет, и жизнь такая скучная. Маринка в этом году школу заканчивает, ты знаешь. К экзаменам сейчас готовится, собирается в экономический поступать, да не знаю, выйдет ли что из ее затеи, слаба она в математике, но говорит, это сейчас самое престижное направление, все туда нынче поступают, а за копейки, говорит, потом работать не собираюсь. Ну а я на пенсию скоро пойду – через десять лет уже.

Я засмеялся.

– Да что ты, мама, говоришь такое, и это, по-твоему, скоро! Так десять лет – еще вся жизнь впереди. Я пять лет дома не был, а, кажется, будто вечность прошла.

Мама ласково потрепала меня за волосы.

– А ты все такой же, даже Север тебя изменить был не в силах, и, наверное, ничто на свете не изменит. Все такой же сумасбродный и чуткий.

– Да, мама, ничто и никто меня не изменит, и пусть не меняет, я собой хочу остаться.

Раздался скрип ключа и визг отворяемой двери. В коридоре кто-то долго копошился, ругая неуправляемые застежки туфель. Затем из коридора высунулось бурно накрашенное, миловидное, все такое же задорное и непокорное лицо Маринки. Сначала оно выражало недоумение, затем удивление, а к концу осветилось такой бурной радостью, что, казалось, из глаз ее вот-вот хлынут потоки светящегося восторга.

Маринка радостно подпрыгнула, прокричала что-то вроде «э-ге-ге» и ринулась на меня. Вскочив ко мне на колени, она крепко-крепко обняла меня за шею и совсем уже по-женски стыдливо чмокнула в щечку. Потом слезла с меня и кинулась к маме.

– Мама! Андрюшка приехал! Он вернулся!

Мама шутливо ругалась, пытаясь увернуться от Маринкиных поцелуев. Такой вот была моя сестренка – ласковой, веселой, импульсивной, красивой, но в тоже время обидчивой и ранимой.

– Андрюшка! Ты почему не позвонил, что приезжаешь, мы бы тогда успели приготовиться к твоему приезду, встретили бы тебя? – укоризненно спросила Марина.

– Ты знаешь, Марин, я вам хотел сделать сюрприз…

– Ничего не хочу слышать, – капризно возразила она. – Это не отговорка… ох! Как же я рада тебя видеть!

Мама сердито посмотрела на нее и сказала:

– Ну ладно, Маришка, хватит, Андрей устал, столько суток в пути провел. Сходи лучше в магазин, купи хлеба и чего-нибудь к чаю.

Маринка состроила недовольную рожицу и неохотно поднялась.

– Ладно, схожу.

Она развернулась и собралась, было, идти, но я удержал ее за руку.

– Погоди, у меня есть для тебя сюрприз.

Маринка артистически округлила глаза и недоверчиво улыбнулась.

– Что еще?

Я поднял коробку с подарком и торжественно протянул ей.

– Держи, это тебе подарок с далекого Севера.

Не в силах справиться с любопытством, она быстро разорвала обертку и открыла коробку. Глаза ее расширились, она ахнула и вытащила купленное мною платье. Она вертела его в разные стороны, гладя мягкую ткань, а лицо ее выражало неописуемую радость, восхищение и восторг. Мы с мамой понимающе переглянулись.

– Ой, я сейчас же это надену, прям сейчас, я не выдержу, – и она побежала переодеваться.

Мама недоверчиво посмотрела на меня.

– Неужели ты и вправду тащил его с самого севера?

– А как ты думаешь? – с хитрой улыбкой ответил я.

Маринка, как фея из волшебной сказки, вышла из комнаты. Костюм сидел на ней прекрасно, и я был рад, что не ошибся с размером. Через тонкую мерцающую ткань накидки просвечивала коротенькая кофточка, длинная юбка блестящими волнами спадала к ногам.

– Ну как? – полушепотом спросила она, медленно двигаясь по комнате.

Я поднял вверх большой палец и также полушепотом ответил:

– Умопомрачительно!

Маринка радостно засмеялась:

– А что, и вправду такое на Севере носят?

Теперь был мой черед рассмеяться.

– Вообще-то, на Севере не одеваются так, в этом наряде замерзнуть недолго. Обычно там носят меховую шапку, меховую шубу, меховые варежки, меховые штаны, ну и носки, конечно, тоже меховые.

– Ну, как будто я не знаю, что на Севере носят на улице, я про помещение говорю.

Я серьезно закивал головой.

– Да, конечно, в помещении еще и не такое носят.

– Ну все, я пошла, а то магазин скоро закроется, – сказала она и направилась в прихожую.

– Ты куда это направилась в таком виде? – строго крикнула ей вслед мама, но дверь уже закрылась, и ее вопрос остался без ответа.

– Я, мама, и тебе подарки привез.

– Какие же это подарки? Цветы ты мне уже отдал, – пожала она плечами.

Я протянул ей коробку самых дорогих конфет, какие только мог найти, и бутылку шампанского.

– Спасибо, я так и думала.

– О, мама, не будь такой. Я только в последний момент вспомнил, что нужны гостинцы, ну, ты понимаешь?

– Да уж, конечно, понимаю, – она весело подмигнула и пошла накрывать на стол.

Я сидел и рассматривал почти не изменившуюся обстановку комнаты. Чувствовалось, в квартире давно не было ремонта, и я подумал, что теперь, когда у меня есть деньги, я могу себе позволить сделать хороший модный ремонт, обновить обстановку. Да и Маринка теперь точно поступит в экономический; и мама будет счастлива, ведь она сразу помолодела лет на десять, когда увидела меня, вот что значит любимый сын.

Дверь в прихожей заскрипела, что-то глухо стукнуло, и из дверного проема выплыла Маринка, вся красная и смущенная.

– Ты не представляешь себе, сразу пятеро парней обратили на меня внимание на улице, целых пять! Обычно и от одного ничего не дождешься, а тут… один из них сделал мне такой комплимент, ох! До сих пор не могу успокоиться. Андрюшка, как же хорошо, что ты вернулся, как хорошо! Я так по тебе скучала, – продолжила она, усаживаясь на ручку моего кресла. – Все думала: вот приедешь ты, и все тогда совсем по-хорошему пойдет, все изменится. Я помню, что ты сказал, когда уезжал. А ты помнишь?

Я утвердительно кивнул: я помнил. Перед отъездом я обещал Маринке, глядя на ее заплаканное и растерянное личико, что, вернувшись, обязательно сделаю так, чтобы мама больше никогда не горбатилась на заводе, не губила здоровье, добывая деньги.

Дождавшись моего кивка, Маринка продолжила:

– Знаешь, я все думаю, как несправедливо обошлась с нами судьба, забрав у нас папу. Будь он жив, сейчас все было бы иначе.

– Не думай об этом, Марин. Я не забыл свое обещание, и обязательно его исполню, – я перешел на шепот. – За эти пять лет я заработал достаточно денег, чтобы на первых порах жить без тревог, к тому же я собираюсь идти искать работу. И теперь мама сможет отдыхать, а ты обязательно поступишь, куда хочешь. Теперь я буду работать.

– А ты знаешь, – прошептала она мне на ухо, – мама очень без тебя скучала, даже плакала ночами, когда думала, что я сплю. А когда ты уехал, она первое время простить тебе этого не могла, все говорила: «Разве здесь ему работа по душе не нашлась бы!» А на самом деле, она мечтала, что ты в институт поступишь, да тебя с золотой медалью хоть куда бы приняли, а ты… Вот она и расстраивалась. Как ты говорил, я за ней присматривала, за старшую в семье оставалась. Считай, я свои обязанности выполнила и перекладываю их на тебя.

При этих словах она хлопнула меня ладонями по плечам, как я когда-то хлопнул по тоненьким девчоночьим плечам, взваливая на нее заботу о матери.

– А что, правда, на тебя сразу пятеро посмотрели? – с иронией спросил я.

Она смущенно улыбнулась и с вызовом сказала:

– Ты думаешь, я не могу стольких сразу привлечь, я совсем некрасивая, что ли?

Я дернул ее за ухо и улыбнулся.

– Ты красивее всех девчонок, что я видел, не будь я твоим братом, давно бы втюрился.

– Сомневаюсь, – Маринка недоверчиво покачала головой, – да ты бы и внимания на меня не обратил, ты же за Ленкой бегал, я знаю, ты ее сильно любил. Кстати, она еще не замужем, – она помолчала и добавила. – Тебе эта сережка здорово идет, ты с ней такой крутой стал.

Я смущенно потеребил сережку и усмехнулся, мне было как-то не по себе вот так на равных разговаривать с сестрой, общаться, как взрослый с взрослым. Как она изменилась! Да и что удивляться, ведь ей уже без малого семнадцать лет, взрослая девушка, красивая и умная.

В комнату вошла мама и спросила:

– О чем это вы здесь шушукаетесь, а? Ну-ка марш мыть руки и за стол!

Это прозвучало, как когда-то в детстве, по-родному, по-домашнему.

Мы неохотно поднялись и направились, как в детстве, выполнять ее приказ.

Обед был превосходен. Боже! Как я соскучился по этому совершенно особому борщу. Подумать только, пять лет! А кажется, будто я только вчера ел эти вкуснейшие котлеты, самые лучшие – мамины. После обеда мы открыли шампанское и, наполнив бокалы, загадали каждый по желанию. Это еще отец придумал вместо тостов. Я пил за будущее, за огромное великое земное счастье под названием любовь, пил за все хорошее, что есть на земле.

Мама поставила пустой бокал и хозяйским взглядом окинула нас. Наверное, теперь она гордилась своими детьми и радовалась, что мы рядом с нею.

– Ну, теперь признавайтесь, кто за что выпил, – сказала она.

– Я выпил за наше счастливое будущее и за любовь, – ответил я.

– Похвально, – улыбнулась мама и кивнула мне головой.

– А я вам, наверное, покажусь эгоисткой, – сказала Марина, – но я выпила за то, чтобы поступить в экономический институт.

– Зачем тебе этот экономический, – проговорила мама, – столько интересных профессий, а ты экономику выбрала. Отец бы этого не одобрил.

Мы с сестрой переглянулись.

– Он бы, наверное, захотел, чтобы ты стала врачом или учителем, правда, им сейчас ничего не платят, зато интересно, – продолжала она. – А что экономист! Души в тебе нет, только о деньгах и думаешь!

– Зря ты так мама, – неуверенно сказал я, отставляя пустой бокал, – если она хочет, пусть пробует, молодая еще, есть время передумать. Я вот тоже передумал, утолил свое желание и передумал, а если не дать возможность делать по-своему, так всю жизнь промучиться можно.

– Ты прав, конечно, но ведь глупая она еще совсем. И все равно не поступит, по математике-то тройка с минусом, да и денег нет, а без денег нынче никуда не пробиться. В том году мальчик из пятьдесят шестой ездил поступать в университет, а ведь какой умненький, медалист, и не поступил. А эта вертихвостка куда со своими тройками суется! Андрей, ну хоть ты ей объясни!

– А что ей объяснять, пусть поступает, куда хочет, а если деньги понадобятся, так я найду.

Все время, пока длился наш с мамой неприятный разговор, Марина сидела с мрачным лицом и угрюмо ковыряла вилкой салат, но при моих последних словах гордо выпрямилась и с вызовом посмотрела на маму. В глазах ее стояла обида и гордость. Да, эта гордость была наследством, доставшимся нам с Маринкой от отца, до сих пор помню, сколько разных проблем она мне принесла, и неизвестно, сколько еще принесет.

– Зря вы так напрягаетесь. Сколько можно повторять: ничего мне от вас не надо!

Маринка со злостью скинула с колен салфетку, встала из-за стола и с достоинством вышла из кухни.

Мама тяжело вздохнула и начала убирать со стола.

– Вот всегда она так, – недовольно ворчала мама, передавая мне посуду, которую я безмолвно вызвался помыть. – Все воспринимает в штыки, ни слова ей не скажи, сразу задирает нос и ничего не хочет слышать.

– Мам, а может быть, дело не в том, что ты говоришь, а в том, как ты это делаешь. Мне показалось, что сегодня ты разговаривала с нею грубо без достаточных на то причин.

Я помолчал несколько секунд и добавил:

– Ты ведь никогда не любила ее, как меня, правда же?

Мама скорбно вздохнула и начала протирать стол, так и не ответив на вопрос, но мне и не надо было слышать ответа, я прекрасно все понимал. Мне всегда приходилось дарить Маринке ту частичку любви и доброты, которую недодавала ей мама. Никогда она не относилась к ней с нежной трепетной лаской, которой окружала меня; ее мало интересовала дочь, ведь у нее был сын…

Я с блаженством откинулся на свою мягкую подушку, на которой проспал десять долгих лет. Какое блаженство лежать на родной кровати после такого тяжелого и суетного дня. Я и сейчас люблю после трудного дня или ночи забраться в теплую постель и пытаюсь не давать воли хмельным разгулявшимся мыслям. В тот вечер я чувствовал, что наконец-то обрел то умиротворение, которое дарят родные стены, и мне совсем не хотелось спать.

А ведь почти ничего во мне не изменилось с тех самых пор, когда я, глупый мальчишка, просто-напросто бежал из дома искать приключений и счастья вдали от родного города. И в ту ночь, лежа в кровати детства, я снова и снова мысленно возвращался к образам того далекого, прошедшего времени, когда все было просто и легко, когда казалось, что жизнь не кончится никогда, когда не терпелось познать и открыть все и когда так хотелось быть кем-то, только не собой.

Я перевернулся на другой бок и засунул голову под подушку, пытаясь избавиться от навязчивых непрошенных мыслей о давно ушедшем детстве и юности. Хотел бы я вернуть все и начать сначала? Нет; что толку в моем вечном стремлении обрести нечто несуществующее и призрачно далекое, ведь мир – замкнутое кольцо, из которого нет выхода, да и выходить из него некуда. Я был благодарен судьбе за это испытание севером, только в разлуке познается вся прелесть близости, и я понял, что дом навсегда останется домом, каким бы плохим он не был. Эти стены не отталкивали меня, а наоборот, окутывали мягкими волнами буйного детства, принимали таким, какой я есть. Сейчас, глядя с высоты пережитых событий, каждая мелочь кажется мне громадой, и каждая мелочь необыкновенно дорога, поэтому, я надеюсь, вы простите излишние подробности, ведь это все, что у меня осталось. В ту ночь, лежа в своей мягкой постели, я жил предвкушением будущего, жил мечтами, которым, увы, никогда не суждено было сбыться, я хотел строить свою жизнь на крепких основах родного дома, дорогих стен, близких людей, которые были мне необходимы, как вода в жаркий полдень.

Я очередной раз повернулся в постели и бессильно открыл глаза, мне чертовски не спалось, то призраки прошлого терзали меня, то тени будущего наполняли радостным предвкушением – сердце ныло от тревоги, и лишь когда ночь перевалила за свою половину, я, наконец, обрел покой и мирно уснул.

3.

Прошла почти неделя со дня моего возвращения домой. Как хорошо было дома! Все это время я отсыпался, переделывал мужские срочные дела, и старательно думал: чем же я хочу заняться в этой жизни конкретно…

В то утро я проснулся рано. Я недовольно открыл глаза, и тут же немедленно закрыл их, объявляя войну яркому солнцу, запаху кофе и шуму воды на кухне. Я твердо решил не просыпаться раньше десяти, но, видимо, само небо было против этого решения, послав в наказание яркое солнечное утро. Я блаженно потянулся, приводя в тонус затекшие от ночного безделья мышцы, одним прыжком встал с кровати, быстро оделся и прошлепал босыми ногами на кухню посмотреть, что за человек в такую рань гремит посудой.

Мама с благодушной улыбкой обернулась ко мне и прощебетала, вытирая полотенцем мокрые руки:

– А-а, сынок, проснулся? Что так рано? Спал бы да спал еще.

Я истомно потянулся.

– Разве долго проспишь в такое солнечное утро. А знаешь, – я ласково улыбнулся, – я бы сейчас не отказался от чашечки кофе, чтобы немного взбодриться.

Мама со смехом потрепала мою взлохмаченную шевелюру, налила кофе и поставила передо мной блюдо с теплыми булочками.

– А Маринка уже ушла? – спросил я.

Мама утвердительно кивнула.

– Да, убежала. Надеюсь, не опоздала. Как всегда будишь, будишь, все бесполезно. А как останется времени в обрез – подскакивает и начинает по квартире носиться; даже позавтракать не успела, опять весь день голодная ходить будет. Какая ей учеба с пустым желудком, все мысли, поди, только о еде.

Я дожевал свою булку, вытер руки и встал из-за стола.

– Ну что же, спасибо.

Мама тревожно посмотрела на меня.

– Ты что так мало поел? Аппетита нет?

Я улыбнулся: ну, сколько можно повторять!

– Мам, ну ты же знаешь, я не могу по утрам много есть, я лучше поплотнее пообедаю.

Она покачала головой.

– Вас с Маринкой, упрямцев, пытаться перевоспитать – гиблое дело. И что мне с вами делать!

Я в очередной раз потянулся и сказал:

– Пойду-ка я прогуляюсь, подышу свежим воздухом.

Город просыпался. Утро, надо сказать, выдалось отменное – теплое, солнечное, светлое. Всегда любил я такие доброжелательные, радостно умиротворенные часы, когда один только солнечный свет внушает хорошее настроение, дает заряд бодрости и энергии на целый день вперед. И как же блаженно прогуляться в такое утро по залитым солнцем, еще сонным улицам, не спеша, наслаждаясь свежестью, пропуская вперед бегущих на работу или по делам, сознавая, что тебе-то торопиться некуда, что ты теперь человек богатый, свободный и ленивый, и можешь себе позволить большую слабость – гулять по утрам в будние дни.

Город просыпался. Солнце, яркое, ослепительное, дерзко светило в окна домов, поднимая, вырывая из сна самых ленивых и упрямых; оно проникало сквозь тяжелые темные шторы и светило обязательно в глаза, зная, что это действенный метод разбудить. Солнце золотилось в зеленых листьях вязов, тополей и ясеней, превращая их серо-зеленый в изумрудно-бриллиантовый; солнце возрождало небо, делало его необыкновенно юным и близким. Ах, это солнце, сколько бы ты не просил продлить ночь, оставить хоть пару мгновений, – бесполезно; вот оно сверкает во всей красе, неумолимое.

Купив бутылочку пива, я удобно устроился на скамейке в пустынном сквере. Хорошо! Пиво оказалось вполне терпимым, местечко восхитительным, а настроение самым наипрекраснейшим. Я откинулся на спинку лавки и закрыл глаза, замком сцепив руки на затылке. Хорошо!

Еще с час я просто бродил по улицам, пока не стало припекать, видимо, стоило надеть что-нибудь полегче – сказывалась привычка, ведь на севере, чем теплее оденешься, тем меньше шансов замерзнуть; да только летом принцип другой – одежду долой.

Вконец вспотевший я подполз к подъезду и в изнеможении плюхнулся на лавочку. Надо же было так оконфузиться – натянуть на себя черт знает что в такую жару!

Отдышался, встал, собрался уже идти домой, но, как пригвожденный, сел на место, оказался не готов вот так запросто, так неожиданно увидеть ее. В сердце екнула память прошлых лет. Очень изменилась, не узнаешь вот так с налету, но ведь узнал, еще не увидел, почувствовал – она. Вечно она, она одна и никого больше. Не заметила, мимо прошла, головы не повернула, не узнала. А может, узнала, не захотела подойти, загордилась? Красивая, с ног до головы красивая, и потерянная. Волосы русые, длинные, ветер ласкает их, путает, глаза милые, до сих пор помню – милые, вся она совершенная, скромная, веселая, до боли красивая: глаз не отвести…

– Что же ты, Лена, проходишь мимо?

Она резко остановилась и нерешительно повернула голову. Гордый прищур глаз, неужто не узнает? Скажет: простите, я вас не знаю. О, Господи!

– А что, я должна на шею тебе от радости бросаться?

Как ножом в сердце, но все же лучше, чем если бы не узнала.

– Значит, узнала меня, не забыла?

– Память у меня, слава богу, еще хорошая.

Ах ты, девочка моя…

– Значит, помнишь меня.

Молчит. Ну что ты молчишь!

Я встал и подошел к ней. Что сделать? Просить прощения? Встать на колени? Поцеловать?

– В гости приехал?

Голова слегка повернута, вижу только профиль.

– Нет, я навсегда вернулся.

– А-а.

В глазах безразличие:

– Ты извини, но я спешу.

– Да, конечно. Может, еще успеем поговорить.

Сдержанный кивок. Цокот каблучков по асфальту. Вот и все. Первая встреча после долгих лет разлуки.

Боже, верни меня обратно, верни снова в тот день, дай все изменить, перебороть свою гордыню, свою глупость, непробиваемую глупость избалованного эгоиста.

Я убито сел на скамейку и сжал руками голову – вот тебе, вот! Так тебе и надо, осел. Что же ты хотел, чтоб она при первой встрече бросилась тебе на шею?! Может, она тебя уже не любит, может быть, у нее другой. Но ведь она обещала ждать, обещала, что никого не полюбит! Эх, да что толку в женских обещаниях, женщина не способна так ждать, так любить, как мужчина.

Лена, милая Лена, я ведь… ведь я надеялся, что любовь наша жива, что мы еще успеем построить свою жизнь вместе и будем друг друга любить, верить друг другу, как верили и любили тогда, давно…

– Ну, и что ты здесь сидишь?

Хитрые, лукавые глаза недовольно смотрели на меня, обвиняя во всех смертных грехах.

– Тебя жду.

Маринка что-то недовольно пробурчала и показала мне язык.

– Лентяй, я сегодня пол дня в школе пашу, а он, видите ли, сидит и прохлаждается. Имей совесть, братец! Вставай, пошли обедать. Ох, а как кушать-то хочется!

Я встал и измождено поплелся за Маринкой.

Мама встретила обалденными запахами котлет, выпечки, тепла, радости, покоя, и все мои мрачные соображения мигом рассеялись, когда я с жадностью принялся за обед. Уже за чаем я, наконец, раскололся.

– Угадайте, кого я сегодня встретил?

– Кого же? – спросила мама, насыпая в вазочку конфеты.

– Ленку Шестакову из соседнего подъезда.

Черт! Зачем эта конкретизация, а то мама не знает, кто такая Ленка.

Маринка радостно вытаращила глаза и смешливо заморгала, бросая в мою сторону взгляды-молнии.

Мама одобрительно кивнула головой.

– Ну что же, хорошая девушка.

– Мама, ты что, не помнишь? – удивленно воскликнула Маринка. – Он еще до Севера за нею бегал!

Мама строго посмотрела на нее и сказала:

– Конечно, помню. А тебя не спрашивают. Что ты высовываешься!

«Ну вот, опять», – грустно подумал я, – «сколько можно ее тиранить? Кончится это когда-нибудь или нет!»

Маринка угрюмо сосредоточилась на конфетном фантике. Видимо, такой метод воспитания ее совсем не устраивал.

– Ну, и как она поживет? – поинтересовалась мама.

– Я же сказал, что просто встретил ее, это не значит, что я с ней разговаривал! – раздраженно ответил я.

Мама строго посмотрела на меня.

– И нечего мне грубить. Я не виновата, что у вас там что-то не получилось. Не надо на меня смотреть с видом оскорбленного достоинства. Наверняка она тебя не с распростертыми объятиями встретила. Да и чего ты хотел?! Сам неизвестно где столько лет шлялся, а теперь он, видите ли, обиделся! Да ты хоть одно письмо ей написал? Позвонил хоть раз? Все мужчины эгоисты.

– Андрей не эгоист, – вставила Маринка.

– А ты вообще молчи, – оборвала ее мама.

Я молча сидел, не зная, что сказать. Да и что скажешь на правду?! Оставалось лишь сменить тему разговора.

– Ну, как у тебя сегодня успехи? – поинтересовался я у Маринки.

– Фигово. Эта крыса мне опять трояк вкатила. И за что? За какие-то поганые логарифмы!

– Вот, опять ты получила три, ну что я говорила! – мама укоризненно покачала головой. – У тебя экзамены на носу, лучше бы училась, чем по мальчикам бегать. Сегодня вечером ты никуда не пойдешь.

Чтобы предотвратить очередной скандал, я спросил Маринку:

– Слушай, есть в городе какой-нибудь нормальный бар?

– Есть, на Озерной. А ты куда-то собрался? – спросила она, и глаза ее засверкали ярче бриллиантов.

– Хочу сходить проветриться.

– Слушай, возьми меня с собой, а. Ты ведь все равно без девушки, раз Ленка тебя отшила. Может быть, я тебе компанию составлю…

– Никаких компаний! – строго вмешалась мама. – Будешь сидеть дома, и учить алгебру.

– Мам, ну пожалуйста… – в два голоса запросили мы.

Как она собиралась! Перемерила целый ворох одежды, заставляя меня оценивать каждый наряд, а, в конце концов, остановила выбор на том, что подарил ей я.

– Я бы все равно этот костюм надела, – сказала она, кокетливо вертясь перед зеркалом.

Я нервно хохотнул.

– А зачем же ты тогда пол дня перемеривала весь гардероб? – спросил я.

– Ты мужчина, не поймешь. Если бы у тебя была жена, вот бы мы с ней наговорились!

– Тебе что, не хватает женского общества? – спросил я, машинально скручивая и вновь расправляя тоненький ремешок и пытаясь скрыть нахлынувшее смущение.

– Ну-у, – протянула Маринка. – Знаешь, подружки это одно, а вот твоя жена – совсем другое. Я даже готова тебя с ней делить без ревности и обид. А то ведь как бывает – стоит брату жениться, его сестра тут же начинает строить козни жене. И все из ревности. А знаешь, к кому бы я стала ревновать меньше всего? – после небольшого молчания спросила она. – К Ленке. Она, кстати, еще не замужем, и нет у нее никого. Почему бы вам не помириться?

– Эх, Маринка, – сказал я и растянулся на диване. – Легко тебе говорить, вот возьми и женись. А я ее, может быть, совсем не люблю.

– Ну да! Кому ты зубы заговариваешь! Это ты-то ее не любишь! Что я совсем дура? – она в очередной раз расчесала волосы и принялась сооружать на голове прическу типа «я упала с сеновала».

– Если ты собираешься пойти с такой прической, приятный вечер с учебником алгебры тебе обеспечен.

Маринка возмутилась:

– Да ты ничего не понимаешь! Это же последний писк моды! По-твоему я должна, как пай-девочка, прилизанная идти?

– Да.

– Андрей, не мужское это дело командовать, что одеть женщине, и какую прическу ей сделать! Ты в моде понимаешь не больше, чем я в геометрии!

– А вот ты и не права. Может быть, в моде я ничего и не понимаю, но женщина должна наряжаться ради мужчины, и поверь мне, ни один мужчина не захотел бы иметь спутницу с прической «я у мамы дурочка».

– Тогда ты просто закостенелый динозавр, – она снова расчесала волосы и заколола в обычный хвостик. – Вот так.

Я театрально закатил глаза.

– Божественно.

Подушка попала мне как раз между ушей. Ответный удар взлохматил так тщательно прилизанную шевелюру. Сразу же после этого мне руками и ногами пришлось защищаться от летящих подушек, платьев и даже одного зонтика, который, чуть было, не угодил мне по лбу.

Дверь тихо открылась, и в проеме показалось мамино лицо. Маринка застыла с занесенной надо мной подушкой; я так и не успел дернуть ее за ногу и завалить на диван. Вид комнаты оставлял желать лучшего. Мама удивленно обвела взглядом разбросанные по полу подушки, наряды, зонтик, торчащий из проема между стеной и спинкой дивана, запутавшееся в моих ногах платье и мои ноги, запутавшиеся в платье.

– Дети, – еле сдерживая смех, сказала мама. – Вы так шумите, что я подумала, уж не случилось ли чего; теперь я вижу, что успела вовремя…

Подушка рухнула на мою голову. Не желая остаться в дураках, я дернул Маринку за ногу, и она с воплем застигнутой врасплох жертвы свалилась на меня.

Захохотали все разом.

– Хва… хва… я…, ой… – Маринка от смеха могла издавать только квакающие звуки.

Мама, прислонившись к косяку, вытирала выступившие слезы. Обо мне и говорить нечего, не в силах остановиться, я уже и смеяться-то не мог.

Помада ровным слоем легла на не детские уже губы, а красивые, женские, настоящие.

– Знаешь, Марин, когда ты выйдешь замуж, я буду страшно ревновать.

Она весело прыснула:

– Можешь не беспокоиться – я не собираюсь выходить замуж.

Я обеспокоенно глянул на Маринку: в ее возрасте все девушки мечтают выйти замуж.

– Как это?

– Вот так. Если мне понадобится мужчина, заведу любовника. Все так живут. А общий быт с каким-то мужиком в одной квартире мне не интересен.

– Слушай, ты меня ошарашила, – я смущенно и растерянно развел руками. – И тебе не хочется надеть белое платье, не хочется красивой пышной свадьбы.

Маринка села рядом и положила руку мне на плечо на мужской манер.

– Андрей, ты старомоден. Конечно, мне хочется свадьбу. Но ведь все это романтика, а после нее будет серенькая реальная жизнь, горячие завтраки, нелюбезные выходки, тяжеленные эти штаны стирать, как представлю – аж страшно. Жизнь, Андрей, надо прожить красиво, ярко, как комета. Вот ты женишься сейчас, детей наделаешь, а потом в старости будешь жалеть, что всю жизнь, молодость коту под хвост пустил. А я даже до старости дожить не хочу, умру пораньше, чтоб никому в тягость не быть, чтоб беспомощность свою не ощущать. Лучше самоубийством покончить, надоело жить – раз и готово!

Мне оставалось только изумленно хлопать глазами и быстро рассуждать: ничего себе понятия у семнадцатилетней взбалмошной девчонки. В жизни бы не подумал.

– И кто же тебя на такое надоумил?

– Никто, – Маринка оскорблено вскинула подбородок. – Сама не глупая, все понимаю, слава богу, в школе научили думать.

Я растерянно почесал затылок и заглянул ей в глаза: уверенности мало, а вот упрямства хоть отбавляй.

– Я недавно в поезде познакомился с такой вот радикалисткой. Ничего хорошего в такой позиции не вижу, и не понимаю.

– Ну, ты же, Андрей, умный, пораскинь-ка мозгами, как это выгодно, никаких проблем. Живи легко!

Я нервно закурил. «Ничего себе живи легко! Да у меня сейчас крыша поедет», – подумал я, поджидая Маринку у подъезда. – «Всю жизнь мечтал услышать от сестры подобную чушь. С каким спокойствием рассуждает она о самоубийстве, мужчинах. И ведь с ее упрямством, по себе знаю, она далеко зайдет, не переубедишь, не заболтаешь, на своем будет стоять. А мама о чем думает! Эх, да она, поди, ничего ей такого и не рассказывала, только мне раскололась, думала: одобрю и поддержу. Как бы ни так! Мелюзга сопливая, на Север бы вас всех, чтобы дурь из головы вымерзла к чертовой бабушке!»

Я закурил еще одну сигарету, но насладиться ею не успел.

Цокот каблуков. Знакомый звук. Я обернулся – точно она. Милая моя. Я затушил сигарету о стену и пошел к ней навстречу. В сумерках она еще красивей, еще желанней.

– Привет.

– Привет.

– Вот мы снова встретились. Везет мне сегодня.

Я тихонько рассмеялся. Она сделала лицо еще серьезнее, и нахмурилась. Что ж, будем играть в кошки-мышки.

– Не опоздала, куда спешила?

– Нет.

– Отлично.

Помолчали.

– Может, присядем.

Я начал нервничать. Сел рядом с нею, она отодвинулась.

– Как у тебя дела, Лена?

– Ничего, все хорошо.

– У меня тоже.

– Понятно.

– Ты еще не замужем?

– Не принципиально.

– А что принципиально?

– Я не по принципам живу.

– По наитию?

– Может и так.

– Не скучала без меня?

– Нет.

– А я скучал.

Молчит. Полный провал, фиаско! Ну, закричи на меня, только не молчи, не молчи!

– Как мама твоя поживает?

– Умерла.

– Прости.

– Ничего, привыкла.

– К чему привыкла?

– К извинениям.

– Они тебя не трогают?

– Ни капли.

– Бессердечная.

– Не груби.

– Это правда.

– Неправда.

– Правда, жаль.

– Забудь.

– Тебя не могу забыть.

Молчит. О Господи, чего же она молчит? Встала.

– Ну, я пойду.

– Иди.

– Пока.

– Пока.

Цокот каблуков, удаляющийся силуэт. Я, как сумасшедший, соскочил со скамейки и побежал за нею. Догнал уже в подъезде, загородил дорогу, не смог глаз отвести. И она, она смотрела на меня, как зачарованные стояли мы, глядя друг на друга. Господи, пусть она молчит, пусть не скажет ни слова, не испортит тайной минуты безумной радостью. И вот она в объятьях моих, вот губы наши слились, моя ты, Лена, моя.

– Прости, прости меня. Дурак я.

– Дурак.

И не отнимая губ:

– Люблю тебя.

– Подумаю.

– Люблю.

– Да…

4.

Маринка нервно ходила возле подъезда, увидев меня, она рассержено воскликнула:

– Что за шутки! Сказал, подожду на улице, а самого и след простыл, – и чуть мягче добавила. – Я уже думала, ты решил оставить меня дома.

Мы с Леной, держась за руки, подошли к Маринке. Она радостно засверкала глазами.

– Да вы никак помирились! Ура! Я тебе говорила, а ты мне не верил.

Она шутливо толкнула меня в плечо.

– Ну все, с тебя праздник. Сегодня платишь ты.

Мы весело рассмеялись и пошли совершать праздник.

Местечко и, правда, оказалось хорошим, качественным: музыка, выпивка, обслуживание – все по первому классу. Может быть, потому что на душе пели соловьи, и счастье держало мою руку, как Лена. Хотелось прыгать, кричать, что я люблю, что меня любят, и я бы закричал, будь мы сейчас одни.

Мы присели за столик и сделали заказ. Музыка неназойливо будоражила чувства, пьяные люди весело смеялись, общались, перекидывались взглядами, пытаясь обратить на себя внимание красивого противоположного пола. Слегка приглушенный свет создавал иллюзию интимности, близости, смягчая краски и контуры лиц, тел.

Маринка восторженно, ошеломленно оглядывалась вокруг, сияла, на глазах преображалась в одну из тех волшебных, неотразимых женщин, которых порождает самосознание их красоты, восхищение мужчин и зависть соперниц. Она сделала глоток коктейля, пытаясь, видимо, вести себя так, как видела в кино. Я оглянулся и заметил, что уже несколько мужчин неотрывно смотрят на нее, а Маринкин взгляд блуждает от одного к другому.

Высокий парень подошел к нашему столику и обратился к Маринке:

– Могу я вас пригласить на танец?

Маринкины глаза молебенно метнулись в мою сторону и уставились с тяжелым ожиданием. Я глянул на Лену – та одобряюще улыбнулась, я утвердительно кивнул. Маринка радостно протянула руку длинному и отправилась танцевать.

Наконец-то мы с Леной остались вдвоем. Я взял Ленину руку и поднес к губам мягкую ладошку. Сколько надежды, сколько чувства вложил я в это прикосновение, чтобы заставить ее поверить в мою искренность и страсть.

– Я ни на минуту не забывал о тебе все эти годы, – тихо произнес я, нежно поглаживая ее руку.

Она улыбнулась и высвободила руку.

– Не верю.

– Нет, правда, все время думал о тебе, не знал, куда деваться от нашего мучительного расставания.

Лена сделала глоток коктейля и провела ладонью по моей щеке.

– А ты совсем не изменился, все такой же красивый, и все так же великолепно умеешь успокаивать и убеждать.

От ее признания на душе расцвели сады и запели птицы, настолько нежными, вдохновенными показались мне эти слова и это прикосновение.

– Я тоже не забывала тебя все это время, – тихо и ласково продолжала она. – Я думала, вот встречу доброго мужчину и забуду о тебе. Но все мои попытки возобновить нормальную сердечную жизнь наталкивались на воспоминание о тебе, твоей любви, слов. И не думала, что когда-нибудь снова увижу тебя, а вот как получилось. Если бы ты знал, как я на тебя зла и обижена!

Я опустил голову: ее слова пробудили во мне стыд за свое позорное бегство.

– Знала бы ты, как я скучал без тебя. Поверь, я жестоко расплатился за свое сумасбродство.

Она крепко сжала мою руку и спросила:

– А зачем, скажи, ты тогда уехал на Север? Я до сих пор не могу понять. Почему ты ничего не объяснил мне, даже не попрощался, как следует?

Она укоризненно посмотрела на меня. В глазах ее стояла старая обида, непонимание и нежелание понять.

– Я был молод, Лена, молод и горяч. Я до восемнадцати лет проторчал в этом городе, я не видел ничего, кроме этих стен, домов, я жил в замкнутом уголке, имя которому Озерки. А больше всего на свете я хотел увидеть мир, полный жизни, мир, который был мне недоступен. Я любил читать, и из книг узнал, как много на свете приключений, какая великолепная, активная жизнь где-то там. Я томился, и я уехал. Бросил все, чем не умел дорожить, я хотел приключений, авантюр, хотел денег, много денег. Поэтому я выбрал Север. Я знал, что мне придется бороться со стихией, с самой природой, и как мужчину меня это вдохновляло.

Я замолчал, с глубокой нежностью посмотрел на Лену. В ее глазах стояло все то же непонимание, но теперь уже той глупости, которую я только что выложил. Она покачала головой и сказала:

– Никогда бы не подумала, что человек может бросить все ради какой-то сумасбродной идеи и умчаться за край света за приключениями. Так только в кино бывает. Но разве это сейчас важно? Главное, что ты со мной, что все, на самом деле, не кончалось, а только началось.

Я поцеловал ее и прошептал:

– Я тебя люблю. Я хотел бы всю жизнь рядом с тобою быть.

Танец кончился, и я увидел, как Маринка, ничуть не стесняясь, под ручку с длинным подошла к его столику и изящно опустилась на предложенный стул. Я нахмурился и взглядом попытался заставить Маринку посмотреть на меня, но вредная девчонка, как ни в чем не бывало, продолжала мило беседовать со своим кавалером. Лена перехватила мой взгляд, улыбнулась и ласково повернула мою голову к себе.

– Пусть девочка пообщается с мужчиной, в этом нет ничего зазорного или аморального, – сказала она. – Я думаю, в ее возрасте это главное, что есть в жизни. И для меня это было тоже очень важно. Я помню, как бегала к тебе на свидания, даже под запретом отца. Помнишь, как мы сидели с тобой на лавочке, словно два птенчика на веточке.

Я засмеялся, и уже по-другому посмотрел на расцветшую свою сестренку.

– Ну, ладно, – сказал я, – пусть повеселится. Но если только этот длинный себе чего-нибудь лишнего позволит, завтра он проснется в дурном настроении.

– Да не будь ты таким косным, – Лена удивленно покачала головой. – Она взрослая девушка. Не узнаю тебя. Что за глупая братская ревность?

Я невольно улыбнулся ее вопросу и пожал плечами.

– Сам не понимаю. Я очень долго ее не видел, а тут приезжаю, вместо сестры-кнопки такая красавица, да еще и заявляет мне на всех парах, что собирается завести себе любовника и умереть во цвете лет, покончив жизнь самоубийством.

Лена удивленно подняла брови.

– И что, по-твоему, вызвало такую реакцию?

Я недоуменно пожал плечами.

– Ума не приложу. Не нравится мне, какой она стала. Совершенно изменилась. И кто только вбил эту чепуху в ее голову?!

– А ты не думаешь, – спросила Лена, наклоняясь ко мне еще ближе, – что ей не хватало мужской заботы и участия, ведь она росла без отца и брата? Что, по-твоему, она должна теперь чувствовать к мужчинам, если вы оба ее бросили?

Пытаясь оправдаться, я сказал:

– Но я же регулярно ей звонил.

Лена раздосадовано возразила мне:

– Да что ей твои звонки?! Ей нужно было твое плечо, твое обаяние и сила! А ты звонки…

Я лукаво улыбнулся.

– А тебе не надо было?

Лена смущенно улыбнулась и, покрутив в руках полупустой бокал, спросила:

– А разве бы я сидела сейчас здесь с тобой? Я ведь тебя так любила.

Сердце мое наполнилось невыразимой радостью. Теперь, с высоты происшедших событий, я понимаю, как хрупка и желанна была та минута, когда глаза наши встретились в немом согласии, а души слились в необычайном единстве, как два разных полюса магнита, притянулись друг к другу. Неужели?.. теперь, и только теперь я понимаю, как глупо и бахвально думал я, что смог покорить девушку с первого взгляда, смог заставить ждать столько лет и не потерять удивительного чувства, верности ее и красоты. Любил ли я ее? Да! В ту минуту я действительно любил ее самой искренней, самой правильной любовью. И весь мир, вся яркость жизни сосредоточилась в двух бриллиантах-глазах, с таким поспешно-молчаливым восхищением смотрящих на меня, на самого счастливого человека на земле.

Я протянул руку и нежно-нежно провел ладонью по ее щеке. Я помнил, нет, я вспоминал каждую черточку этого до боли знакомого, но так постыдно забытого лица; кожа – нежный бархат, оживала под магией моих пальцев, упрямый лоб, мягкий изгиб скул, слегка замученные морщинки возле глаз от привычки улыбаться (или плакать?) глазами, гордо вздернутый носик, божественное очертание нежных губ, сильный подбородок и глаза… глаза человека, привыкшего жить надеждой и жить ради надежды, человека, нет, женщины, самые лучшие женские глаза. Что было в них? – любовь, – да! радость встречи – тоже, упрек – куда без него; все самое прекрасное живет в женских глазах. Куда бы мы делись без них, для кого бы мы совершали поступки, для кого бы были мужчинами, для чего бы мы тогда, вообще, жили? Сердце билось быстро, и единственное, чего хотелось мне в то мгновение, умчаться с любимой женщиной далеко-далеко, на самый край земли, где остались бы мы с ней вдвоем.

Лена перехватила мою руку и уверенно положила ее на стол, а затем ехидно пропела:

– Ага, так-то ты показываешь пример своей сумасбродной сестре, а потом еще требуешь, чтобы она была «нормальным ребенком»?

Но даже ее язвительный тон не охладил моего пыла, и я севшим от волнения голосом сказал:

– Милая, а знаешь, чего бы мне сейчас хотелось на самом деле?

Лена понимающе улыбнулась и, не отпуская мою руку, легонько провела пальцем по обветренной коже моей ладони.

– Чего же ты хочешь, Андрей?

– На север.

Я с удовольствием встретил ее испуганно-недоверчивый взгляд.

– С тобой.

Она с легким смущением отвернулась и долгим взглядом окинула мою сестру, затем нахмурилась и тревожно подергала меня за руку.

– Посмотри скорее, какой-то блондин пристает к твоей сестре, а ее кавалер определенно злится. Как бы чего не случилось.

Я быстро оценил обстановку.

– Ты же хотела, чтобы Маринка жила полной взрослой жизнью, или нет?

На последнем слове я сделала особое ударение, давая понять, какой ответ я хотел бы услышать от нее.

Лена спокойно кивнула и сказала:

– Кажется, все обошлось. Он ушел.

Лена повернулась ко мне и, подперев голову руками, спросила, пытливо взирая на мое раскрасневшееся лицо:

– Так на чем мы с тобой остановились?

Свой глупый намек я решил оставить при себе. Я взял бутылку и налил вина себе и Лене.

– Мы остановились на том, – сказал я, протягивая ей бокал, – что необходимо выпить за нашу встречу, любовь и счастливое, большое будущее.

– А у нас, что, будет счастливое и большое будущее? – спросила Лена, ставя бокал на столик.

Я взял бокал и снова подал ей.

– Обязательно.

В свое «обязательно» я вложил столько силы и уверенности, что глаза моей девушки ослепительно заблистали. Мы чокнулись и, поцеловавшись, выпили вино.

– Знаешь, – тихо сказала Лена, ласково улыбаясь, – я хочу забыть все, хочу все перечеркнуть, чтобы не было пяти лет разлуки, не было этих дурацких лет, твоего противного севера…

– Ты просто не была там, – прервал я ее. – Тундра прекрасна, у нее свое очарование, именно в суровых условиях люди становятся ближе, роднее, ты не знаешь, как я жил, это…

– Это все равно, – мягко остановила она меня.

Лена легко откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, я знал, чувствовал, что она наблюдает за мной сквозь дрожащие ресницы, поэтому пальцем начертил в воздухе сердце и послал ей поцелуй. Лена попыталась сдержать улыбку, но она, как бурный вулканический поток, вырвалась из самой глубины ее волшебной души.

Я понял ее желание остаться одной и уважал его, поэтому последовал ее доброму примеру и отдался приятной приглушенности от вина, любви и гула пьяных людей. Взгляд мой бесцельно бродил по лицам и телам свободных и веселых людей, попавших в царство Бахуса, распутства и безграничного смеха.

Я прошелся по ее лицу и груди обычным плоским взглядом раза три, пока, наконец, не понял, что это она, именно она, и никто больше. Все та же надменная улыбка большого знания, все тот же взгляд человека, смотрящего на красивую и удобную мебель, и складка на лбу, упорная, такая знакомая.

Она не смотрела на меня, вернее, смотрела, но не видела, настолько была занята своими извечными мыслями, а, может быть, не хотела видеть? Волна негодования поднялась во мне; подогретый вином, я уже хотел, было, подойти к ней, но тут Лена напомнила о своем присутствии легким пощипыванием моей руки.

– Посмотри, мне это совсем не нравится! Опять он пристает к длинному, а твоя сестра растерянно стоит рядом.

Я обернулся как раз в ту минуту, когда блондин крепко размахнулся и попытался вставить длинному промеж глаз, а вместо этого попал по голове моей сестре, потому что длинный с поразительной легкостью уклонился, открыв для удара голову бедной Маринки.

Но прежде чем она успела, громко вскрикнув, упасть на руки подвернувшихся зевак, я ловко нокаутировал длинного и занялся блондинчиком, осыпая его прямыми и косыми ударами и не стесняясь в средствах и возможностях. Вставший в это время с пола длинный с яростью схватил стул, и точно опустил бы его на мою голову, не увернись я вовремя. Крепкий стул ударился о еще более крепкий стол и разлетелся в щепки. Ударом слева я врезал длинному по голове и вывел его из игры, чтобы снова заняться блондином. Последний настырно пытался подняться, цепляясь за мебель и ноги ошарашенных посетителей. Я поднял его за шиворот и хотел, было, зазвездить ему в левое ухо, но тут из боковой комнаты вылетел хозяин с парой охранников.

Длинный победно заорал и, размазав кровь по лицу, пальцем указал на меня.

– Сукин ты сын!

Блондинчик крепко уцепился за стойку и уронил голову на красивую полировку. Изумленные посетители глазами требовали крови и зрелищ. Маринка, заливаясь слезами, прижимала стакан к подбитому глазу, Лена нежно хлопотала вокруг нее.

Хозяин взбешенно стукнул кулаком по столу и проревел:

– Какой хрен устроил здесь драку?

Маринка, всхлипывая, начала объяснять обстановку, подбадриваемая уточнениями и замечаниями Лены.

Через полчаса инцидент удалось замять без привлечения полиции, настырный блондин был с шумом выдворен за дверь не в меру ленивой охраной, длинный уныло пригнездился возле развороченного стула и мрачно обдумывал его стоимость. Маринка безутешно рыдала.

– Вот…т теп-перь синя…як будет!

Лена ласково уговаривала ее, гладила по голове, разбирая спутанные пряди, и придерживала возле ее опухшего глаза салфетку со льдом, вытащенную из ведерка с шампанским.

Я угрюмо сидел, устало прислонив голову к стене, и с горечью и сожалением наблюдал за расстроенной Маринкой. Глупая маленькая девчонка печалилась о синяке. Вот каким был ее первый выход в свет. Как же она хотела, как рвалась, готовилась к этому вечеру, и вот как все получилось!

Охранник подошел ко мне и тихо сказал, что такси подъехало и ждет у дверей.

Я подозвал Лену, нежно обнял за талию и сказал:

– Милая, забирай Маринку и вези домой, такси ждет.

На лице ее отразилось полнейшее разочарование.

– А ты?

– А я задержусь еще на полчасика, надо уладить все с этим разъяренным хозяином.

– А разве не все уладили?

Я улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Поезжайте, – я нежно сжал ее руку и поднес к губам.

Лена взяла под руку расстроенную Маринку и вышла из кафе.

Я на секунду прикрыл глаза и попытался успокоиться, расходившиеся нервы еще давали себя знать.

Я открыл глаза и без труда взглядом отыскал ее. Люда ни на минуту не изменила надменной позы во время всего скандала.

5.

Я тяжело плюхнулся на стул и попытался посмотреть на нее как на мебель; но, наверняка, взгляд мой ничего, кроме усилия не выразил, потому что Люда ответила мне сладкой и насмешливой улыбкой. Я закрыл глаза и откинулся на спинку стула, не было надобности подвергать себя пытке; но у меня была одна замечательная идея: я хотел отомстить этой замысловатой змее за ее глупую выходку в поезде. Я чувствовал, что обязательно когда-нибудь увижу ее, но даже и не предполагал, что это случится так скоро и неожиданно.

Не то, чтобы я был рад встрече с ней, но близость ее всегда отдавала легким дымком необычайного и неизведанного, признаюсь, мне было интересно, что она вытворит на этот раз, на какую еще прелесть способен мозг, скрытый довольно симпатичной внешностью.

Я открыл глаза и сказал:

– Рада ли ты видеть меня, вечная бродяга?

Люся сдержанно кивнула и уставилась на прошедшего мимо парня так, что он невольно оглянулся, подняв бровь в немом вызове.

– А я вижу, что нет, – сказал я и добавил, кивнув в сторону парня. – А это твоя новая жертва? Теперь, как я понимаю, ты вводишь людей в ужас одними глазами.

Люся неодобрительно постучала по столу пальцем и сказала, как холодом обдала:

– Чего ты грубишь? Я, кажется, не давала тебе повода для столь невежливых высказываний.

Я усмехнулся, затем взял ее руку и поцеловал в ладошку. «Жертва» с сожалением окинул взглядом точеную Люсину фигурку и обратил свое внимание на шикарную брюнетку в пошло-зеленом платье.

Люся раздраженно вырвала руку и злобно прошипела?

– Зачем ты все испортил, а? Черт, такой парень, а ты…

– Может быть, я смогу его отчасти заменить? – спросил я, слегка покачиваясь на стуле.

Люся презрительно сморщилась.

– Ты? Маловероятно, чтобы ты был хоть на что-нибудь годен: слишком уж самоуверенный и красивый, таких неинтересно подбивать на авантюру.

– Так ты попробуй, – предложил я. – Может быть, ты ошибаешься. Не такой уж я тупой, чтобы со мной было неинтересно. Ну вот, например, что ты мне предложишь?

– Ничего, – Люся достала из сумочки записную книжку и чиркнула там пару слов. – Я не собираюсь тебе ничего предлагать. Прости, ты меня не интересуешь.

Я почувствовал, что Люся играет со мной, как кошка с мышкой, перед тем, как безжалостно съесть; во мне начала накапливаться усталость от разочарования и пустого перебирания слов: я ждал от нее действий.

Люся положила записную книжку в сумку и поднялась.

– Ну что ж, давай еще раз прощаться, – сказала она, протягивая мне руку. – Ненавижу эту процедуру, но тебе, я думаю, стоит сказать до свидания.

Я взял протянутую руку и довольно крепко сжал ее. Люся попыталась выдернуть руку, ее лицо исказила странная гримаса, она тихонько вздохнула и сказала:

– Ладно, пошли, все равно ведь не отстанешь, зануда.

Я отпустил ее руку и встал из-за стола; Люся внимательно посмотрела на свою побледневшую ладошку и направилась к выходу…

Ночь была в самом разгаре. О! Вот что я называю настоящей летней ночью: воздух теплый такой, но по-ночному свеж и бодр, он обязательно должен пахнуть травой и цветами, а еще ветром, непредсказуемым, внезапным, он приносит шум листьев и движение одежды; и луна на небе – полная, светлая, и звезды, их миллионы, они далекие-далекие и яркие, а еще совсем рядом две звезды, самые дорогие – глаза любимой девушки.

Пока я замешкался у выхода, Люся уже успела отойти на достаточное расстояние, чтобы фигура ее смутным очертанием маячила в темноте. Я быстро сократил разделяющее нас расстояние и пошел чуть позади, чтоб иметь возможность видеть ее лицо и скрыть свое.

Минут десять мы шли молча. Никто не желал первым заговорить и, тем самым, по несуществующему договору, признать свое поражение, но, когда все это действительно стало невыносимым, я признал, что чертовски проигрываю.

– У меня вопрос, – сказал я. – Куда мы идем.

Люся неоднозначно пожала плечами и прибавила шагу. Ее маленькая сумочка усердно постукивала по обтянутому бедру, в первый раз за вечер я подумал, что, возможно, совершаю ошибку.

Люда резко остановилась и взяла меня под руку.

– Ненавижу, когда мне капают на нервы, – сказала она. – Ты понял?

– Еще бы. А не задевает ли тебя моя попытка к сближению?

– Нисколько, – как-то скованно ответила она.

Ее фальшивый тон многое открыл мне – я подумал, что эта ночь подарит множество удивительных сюрпризов.

– Что интересного расскажешь ты мне, Люда, на этот раз? – спросил я, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух.

Люда спокойно молчала, безразлично наблюдая, как ноги заученно измеряют своей силой длину дороги, смутно освещенную тусклым уличным фонарем. На лице ее дремала такая невозмутимая скука, что и с самого веселого человека моментально слетела бы вся живость, но не с меня. Я нагло повторил вопрос.

– Зря я взяла тебя с собой, – с еле сдерживаемым нетерпением в голосе сказала она, уныло вглядываясь в неразборчивые очертания домов и деревьев. – Теперь будешь меня всю дорогу доставать, – помолчав, она невесело добавила. – Поэтому я не люблю общаться с людьми, которых раньше уже видела и с которыми разговаривала. И обычно это не в моих правилах…

– Но для меня ты сделаешь исключение, – уверенно сказал я и направился к скамейке у подъезда ближайшего дома.

Той рукой, за которую держалась Люся, я почувствовал, как напряглась она и всем телом запротестовала против моего нахальства, но все же я уверенно усадил ее на отполированную деревяшку и устроился рядом.

– Расскажи мне что-нибудь, как ты умеешь, – ласково попросил я. – Я скучал по твоей чепухе.

Люда уныло вздохнула и спросила:

– Зачем ты живешь, красавчик?

– Думаю, тебе виднее, – сказал я, пожимая плечами, и положил руку на спинку скамьи.

– Вот смотри, допустим, червяк, – сказал Люда, и положила голову мне на плечо, – допустим, червяк. Зачем он живет? Мы считаем, что у него две цели: не сдохнуть от голода и произвести на свет кучу подобных ему червяков. А, может, он и не для этого вовсе живет, может быть, ему известно самое важное, что есть на свете, без чего не возможно обрести смысл жизни. Но человек сказал так: «Ты – безмозглый червяк, вот и ползай себе, а я здесь самый главный». Тебе приходило когда-нибудь в голову спросить у червяка, что он о тебе думает?

Я отрицательно покачал головой, уверенный, что Люсе это в голову приходило не раз.

– Так вот, – продолжала Люда. – Ты не думал об этом, да? Ты зачем живешь? Кто ты?

– Ну, человек, мужчина – ответил я и радостно выдал, – венец божьего творения.

– А я скажу, что ты самоуверенный идиот, который задрав голову и раскинув руки, восторженно кричит, срываясь на комариный писк: «Посмотрите на меня! Разве я не совершенное создание, я лучшее, что есть у Бога!» И ты чувствуешь себя победителем толпы, но даже и не подозреваешь, что ты в клетке. И какой бы удобной и красивой она не была, она – клетка, сквозь прутья которой ты можешь только бестолково взирать на окружающий мир; ты смотришь, ты действуешь, и в действии находишь цель, но чувствовать и принимать этот прекрасный мир ты уже не можешь. Ты – машина, тебя с детства лепили под робота, в тебе убивали природу, создавали общественного человека. И мы знаем, каким должен быть человек: смелым, общительным, целеустремленным, знать свою выгоду и уметь ее достичь.

– Это плохо?

– Да нисколько, но где чувственность, где созерцательность и ощущение себя в себе, вместо комка напряженных скованных мышц? А где свобода? И я бы знала цель существования, если бы понимала, где я живу, если бы меня окружали не машины, а червяки.

Люда на мгновение замолчала и продолжила:

– Я не верю, что ты такой же, как другие. Я это сразу поняла, как только тебя увидела, поняла и испугалась, что ты начнешь меня опровергать. Но ты ни слова не сказал, ты принял все, как есть. Не знаю, может быть, здесь, – сказала она и прикоснулась рукой к моему лбу, – здесь все по-другому, но моего мнения тебе не изменить. Ты слишком легкомыслен, красавчик, тебе все просто дается, смотри, не обожгись.

Люда перевела дыхание и убрала руку с моего лба.

– Но я отвлеклась, – сказала она. – Я рассказывала тебе о смысле жизни; и тут сбилась.

Кто? – Червяк. Мерзкое, склизкое, отвратительно извивающееся существо, без мозга и костей. Как легко, как просто наступить на него, чтоб кишки у него через рот вылезли. Зачем сегодня этот козел так агрессивно приставал к девушке, она твоя сестра, по-моему, да? И он – венец божьего творения?! Человек и сильный мужчина! А в чем его сила? – В том, что он может спокойно, смачно ударить, подарить полный букет ощущений боли, страха, унижения, обиды? Он силен лишь внешне. Но ведь есть еще и внутренняя сила, сила души. Пусть глупцы отрицают ее существование, но она есть, она вечна и непреодолима. У одних людей сила эта фонтаном бьет во всех их поступках, словах… Но как мало их, как ничтожно мало! В мире расплодились лжецы и трусы, их душевная сила либо потрачена на глупости и будничные мелочи, либо дремлет, как лава в самом сердце вулкана, не находя выхода, и мучит время от времени несчастных людей вечным вопросом: смысл жизни. Впрочем, чаще всего они себе в этом не признаются и считают, что страдают от тревоги, депрессии и собственного чванства. Зачем я живу? Понятия не имею, да и не собираюсь иметь. Зачем мне это? Червяку было бы, пожалуй, интересно узнать, но не мне. Что толку от этого знания, лишние проблемы. Это одна я, другая просит ответа, просит любви и света знания. Но ведь я тоже в клетке. Я следую общепринятым образцам, и это дарит мне радость, но я борюсь с этой поддельной радостью, я силой отдираю себя от кормушки, и иду сама добывать пропитание.

Посмотри, во что ты превратил свою жизнь, – существование, полное будничности, никчемных проблем, при полном отсутствии свободы и воли. Ты ищешь смысл жизни в том, что не имеет смысла. Ты ведешь себя, как человек, знающий себе цену, но не понимаешь, что это бесценно. Чистый типаж слабака. И червь на твоем фоне смотрится благороднее, он ведь не притворяется.

Люда удобнее устроилась в моих объятиях и сверкающими глазами о чем-то говорила звездам. Я молча переваривал услышанное.

– Я сегодня сказала много странной чепухи, – произнесла она с тяжелым вздохом. – Я знаю. Но когда я начинаю говорить, мне трудно остановиться, а если меня не остановить, я могу залезть в такие дебри, откуда и сама не знаю, как выбраться. Останови меня.

– Расскажи еще какую-нибудь чепуху, – попросил я.

Она была необычной. Мне нравилось слушать ее, следить за странной цепочкой ее мыслей, нравилось внимать медлительной медовой реке ее голоса, тихо перекатывающейся с уступа на уступ, я чувствовал удовольствие находиться рядом.

Люда хихикнула и сказала:

– Если я опять начну говорить, то не скоро потом остановлюсь.

– Ну и пусть, – ответил я, – хочется послушать.

– Любовь… Я не любила всей душой, я не рвалась к поднебесным садам, я не ждала в черном мелькании стрелок, любовь не для бродяг, им достаются одни объедки. Но я думаю о ней, думаю о ней постоянно, я знаю ее, я помню, как мы гуляли с ней по темной улице. Ах, красавчик, никогда не бросай чувства под грязные ноги толпы, дари любовь только одной и лишь той, кто примет ее, оценит, той, что готова к великому открытию новых чувств и желаний. Что может быть прекрасней любви! Я видела много людей, сердце которых иссохло, превратилось в изъеденный ожиданием гнилостный комок, и они утверждали, что любят. Ха, они говорили, что делят постель с человеком, единственным в их жизни, но готовы ли они разделить с ним себя? И секс имеет так же мало отношения к любви, как луна к еде. Они любили тело и думали, что любят нарисованное подобие души. Они привыкли думать, что испытывают это чувство, но загляни в их сердца: где там быть любви?! Разве может она ютиться в том крохотном закоулке, где ее обычно и держат? Посмотри, даже самые отъявленные негодяи становятся лучше под влиянием любви, а почему? – потому что она вытесняет из сердца зло, ей нужно место, ей нужна широта, высота и радость. Но мало одной любви, надо уметь любить. Уметь не превращать любовь в похоть, в товар, в средство управления любимым. Я не любила, – продолжила Люда после непродолжительной паузы, – но много думала о любви, я пыталась понять ее суть, а уяснила лишь одно: любовь – это всегда преодоление себя, и это преодоление заполняет всю жизнь. А когда любовь уходит, освободившееся место занимает страх смерти. Что толку распинаться о любви на каждом углу, не проще и не важнее ли радоваться ей, наслаждаться ею и жить, жить полной жизнью, вдыхать свежий воздух всей грудью, смеяться всей силой нерва.

Она снова замолчала и закрыла глаза.

– Люда, а почему ты бродягой стала? – спросил я, стряхнув с себя странное оцепенение, навеянное медовой рекой ее голоса. И еще у меня была цель.

Люда нервно обхватила пальцами предплечья и тихо произнесла:

– Моей душе нет покоя, красавчик. Я хочу видеть другую жизнь, разных людей и новые места. Меня томит однообразная обстановка, одни и те же лица, мое существо требует движения, и без него себя не мыслит. Я не могу день за днем видеть стены одного и того же города, жить с определенным моим человеком, существовать по кем-то расписанному плану и верить, что это счастливая жизнь. Я не чувствую себя в однообразии вещей и приевшихся мыслей. Правда, если я когда-нибудь полюблю, если найду человека, который станет вершителем моего сердца, я брошу всю эту чепуху, видит бог, я сделаю это. Но никогда я не превращусь в его рабу. Я свободное существо.

Я улыбнулся и сказал:

– Это ты-то свободна? Хм, сама же несколько минут назад втирала мне о клетке.

– Да, я сама себе противоречу, – виновато оправдывалась она. – Но ты молодец, что заметил, я довольна: ты слушал меня.

– Люда, но ведь была у тебя когда-то обычная жизнь? – спросил я, ближе подбираясь к цели.

– Да, была, – согласилась она. – Но я забыла эту жизнь ради своей нелепой натуры искательницы приключений. Я не хочу вспоминать о ней, пусть это останется моей самой главной тайной.

– Знаешь, – задумчиво произнес я, – в поезде я знал другую Люду, не такую, как сейчас. Она видела во мне подопытного кролика, она была решительна и насмешлива, сегодня я понял тебя другую – задумчивую мечтательницу, идеалистку, строящую свою жизнь на зыбком песке мыслей. Вот, видишь, я тоже умею красиво говорить.

– Да, но ты не понимаешь, что говоришь. А я слова вынашиваю с упорством беременного кенгуру.

Я рассмеялся и взлохматил на макушке ее короткие волосы.

– Я не люблю, когда у девушек короткие волосы, – произнес я. – Мне нравятся такие, чтобы можно было зарыться в них пальцами.

– А я не люблю когда идет дождь… Хочешь, чтобы я отрастила волосы? – с вызовом спросила она после непродолжительного молчания.

– Да, хочу, – ответил я, принимая прозвучавший в ее словах вызов.

– Если даже я и отращу их, ты этого не увидишь, – сказала Люда. – Завтра я намерена покинуть глупый ваш город.

– Но ты же никогда ничего не планируешь заранее, Люда,– проговорил я, и в голосе моем звучала откровенная усмешка, не распознать которую Люда не могла. – Что это с тобой? Сегодня ты сама не своя.

Люда нахмурилась и сказала:

– Как ты можешь судить обо мне, зная только то, что я сама тебе рассказала? Может быть, для меня это обычное состояние?

– Ты считаешь меня дураком? Я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы понимать, что они говорят – правду или ловко пытаются провести меня.

Люда молчала, внимательно разглядывая свои пальцы.

– И почему ты пытаешься уйти от разговора молчанием? – тихо спросил я. – Оно лишь утверждает меня в своей правоте.

– Но это лучший способ избежать глупых вопросов.

– Я тоже понимаю людей с первого взгляда. Люда, ты просто боишься, – сказал я, поворачивая ее голову к себе. – Боишься. Ну, скажи: да, я трусиха. Ты отчаянная трусиха, поэтому и сбегаешь постоянно. Я так думаю, – передразнил ее я.

По ее лицу пробежала легкая тень ярости. Я понял, что как никогда близок к цели.

– Черт подери, – прошипела она мне в лицо. – Кто ты, черт побери, такой, чтоб брать на себя право думать за других? Ты меня не знаешь, понял? Понял?! – ее голос почти срывался на крик.

Она попыталась встать, но я уверенно усадил ее на место и, наклонившись к самому уху, прошептал:

– Послушай теперь меня, продвинутый психолог. Я не злопамятен, я даже не обидчив, но не люблю, когда за меня решают мою жизнь, и больше всего я ненавижу, когда меня используют и откровенно издеваются. Я разозлил тебя, я доволен, это была моя маленькая невинная месть. А ты все-таки дура.

Я отпустил ее, и Люда, словно пружина, вскочила с лавочки и встала предо мной. Лицо ее даже в темноте пылало горячей краской, руки слегка дрожали. Она, прерывисто вздохнув, тихо опустилась на скамейку и закрыла лицо руками.

Я мрачно подумал, что опять зашел слишком далеко. Я наклонился к Люсе и убрал одну руку с ее лица: она улыбалась, я неопределенно хмыкнул, почувствовав, что ей опять удалось меня провести.

– И чему, позволь спросить, ты смеешься? – спросил я, стараясь вложить в свои слова как можно больше сарказма. – Если ты ответишь, я обещаю не причинять тебе ни физического, ни морального вреда.

Люда рассмеялась и протянула мне руку.

– Прости, – сказала она, и голос ее прозвучал удивительно нежно и ласково. – Я не должна была морочить тебе голову своими бреднями. Я знаю, что поступаю подло, что пользуюсь людьми. Очень прошу извинить меня и больше не злиться. Я не думала, что это так сильно тебя заденет. Прости.

Я взял ее за руку и встал.

– Слушай, хватит, я думаю на сегодня глупостей, – сказал я, пожимая ее ладонь. – Давай, я провожу тебя до гостиницы, и дело с концом.

Люда немного отступила.

– Не надо меня провожать.

– Как это не надо? – недоуменно спросил я. – Уже ночь, а этот город никогда не был безопасным для красивых молодых девушек.

Люда улыбнулась и сказала:

– Нет, ты не понял, я не в гостинице живу, я здесь остановилась, в этом доме, на квартире.

Я не поверил ей и снова заподозрил подлость.

– Зачем ты меня обманываешь? – спросил я.

– Ни капли я тебя не обманываю. Не веришь? – спросила Люда и, взяв меня за руку, потащила к двери. – Сейчас увидишь.

Мы поднялись по темной грязной лестнице на четвертый этаж, и подошли к оббитой дерматином, заляпанной двери. Люда достала ключ и вставила его в замочную скважину; замок поддавался неохотно.

– Дай-ка мне, – сказал я и занял инициативу у двери.

Замок ржаво заскрипел, но поддался, из дверей на меня пахнул застоявшийся душный запах давно не проветриваемого дома. Люся вошла первая и зажгла в комнатах свет, на ходу крикнув мне, чтобы я не смел разуваться.

Квартирка была, прямо скажем, малюсенькой: одна комнатка и крохотная кухня. Везде царил хаос, самые разные вещи были в беспорядке раскиданы по полу, нагромождено лежали на столе, диване, подоконнике. Здесь была и одежда, и книги, и посуда, и море различных хозяйственных безделушек. Возле одной единственной табуретки, на которой, весело перебирая усами, сидел огромный упитанный таракан, стояли два чемодана и одна походная сумка. Грязные запыленные шторки уныло болтались на окнах, пыль на полу лежала хорошим ворсистым ковром.

Люся ловко перекидала с дивана вещи, подняв столб пыли, достала из сумки чистую простыню и постелила ее на диван.

– Ну вот, – сказала она, гостеприимно указывая мне на диван, – теперь ты можешь присесть.

Я осторожно сел на краешек, Люда свободно плюхнулась рядом.

– Люда, за сколько ты снимаешь эту квартиру? – ошарашено спросил я, сдувая пыль с подлокотника.

– За бесплатно. Один знакомый предложил мне переночевать здесь, все равно квартира пустует. Да ладно, не хмурься, здесь даже чайник есть. Хочешь чаю?

Я сокрушенно кивнул и подумал, как должен не хмуриться человек в таком притоне и радоваться наличию чайника, но, видимо, Люсе было не впервой ночевать в таких местах.

Она легко вскочила и направилась на кухню, предоставив меня в распоряжение пораженным мыслям. Я вытащил из стопки бумаги, наваленной рядом, пожелтевшую фотографию: на ней была запечатлена молодая еще, не слишком красивая женщина, но с удивительными глазами, это были самые пленительные глаза на свете, в глубине их затаилась тайна. И она странно напоминала мне кого-то с таким же взглядом. Женщина отчего-то поразила меня немыслимо, и я никак не мог отвести от фотографии взгляд.

Люда поставила на табуретку поднос и взглянула через мое плечо на фотографию.

– Какая удивительная женщина! – восхищенно сказала она, выхватывая у меня из рук фотографию. – Это кто?

– Не знаю, – ответил я, – нашел вон в той стопке бумаг.

– А-а-а, – протянула она и добавила, – но ты тут лучше ничего не трогай, а то хозяин будет мне потом претензии выдавать.

Люда села рядом со мной и подала чашку чаю.

– Пей чай, – сказала она. – Увы, ничего больше предложить тебе я не в силах.

Я отпил чаю и спросил у нее:

– Люда, а сколько тебе лет?

– Ты разве не знаешь, что у женщины не принято спрашивать возраст? – кокетливо сказала она.

– И все-таки?

– Ну, двадцать два, а что?

– Двадцать два, – задумчиво повторил я. – И ты говоришь, что никогда не любила. Но почему?

Она бросила на меня молниеносный взгляд, а затем, опустив глаза, тихо сказала:

– Наверное, не нашелся еще человек, которому могла бы понадобиться я.

Я встал и подошел к открытому окну; свежий ночной ветерок мягко перебирал мои волосы, касался лица, груди, рук. Я невольно подумал о своей подбитой сестре и милой невесте и спокойно, умиротворенно закрыл глаза, мысленно улыбнувшись им.

Люда встала и медленно подошла. Она молча положила руки мне на плечи и уткнулась лицом в затылок.

– Слушай, красавчик, – сказал она, – а ты когда-нибудь любил?

Я повернулся к Люде и нежно обнял ее за талию.

– Конечно, любил.

– Нет, не так просто, – сказала она, опуская глаза, – а чтобы до смерти, чтобы рассудок потерять.

Я улыбнулся и отрицательно помотал головой. Лицо девушки было так близко, и таким чувством сверкали ее глаза, а мягкие соблазнительные губы так открыто манили, что я был не в силах побороть искушение. Я слегка наклонил голову и почувствовал, как Люда крепко-крепко обняла меня за шею и всем телом потянулась ко мне. Губы ее щекочуще нежно коснулись моих и замерли в немом напряжении первого ощущения. Я легонько провел ладонью по ее спине и крепко прижал к себе ставшее податливым тело.

А после я потерял голову, мысли мешались, а кровь тяжело, гулко стучала в висках. Я позабыл обо всем и рухнул в порок…

Я подпер голову рукой и взглянул на ее полусонное уставшее лицо. Люда тихонько пошевелилась и, улыбнувшись, спросила:

– Ты придешь завтра?

Я виновато улыбнулся и нежно провел ладонью по ее щеке.

– Я не знаю, что будет завтра.

– Завтра будет новая жизнь, – пробормотала она и погрузилась в сон.

Я опустил голову на подушку и задумался: что я мог сделать теперь? Думать надо было раньше. Беда моя всегда была одна – я слишком любил женщин. Стройные ножки и короткая юбка частенько приводили меня в баранье отупение и телячий восторг. А ведь я просто хотел поразвлечься. В самом деле, Люда первая начала эту игру, первая поцеловала меня. А кто ее просил?

Я встал и оделся. Пыльная комната больше не казалась мне отчужденной, я почувствовал в пыльном хаосе нечто родное и притягательное.

Я повернулся к Люде: простыня сползла с ее плеча, оголив его до локтя. Я осторожно укрыл ее и немедленно вышел.

6.

Утро благодатное стучало в окна огромными столбами пыльно-золотого света, отблесками чудеснейшей ультрафиолетовой радуги, отражающимися от граней зеркала.

Я открыл глаза и уставился на это игривое сочетание всех красок мира, недопустимо огромное сияние на моем зеркале, на стенах моей комнаты, весь мир танцевал для меня.

Я бодренько соскочил с кровати и распахнул окно – струя свежайшего воздуха пыхнула мне в лицо. «Как прекрасна эта жизнь!» – подумал я и сладко потянулся, разминая крепко отдохнувшие мышцы. Маринка спала, раскинувшись на многочисленных подушках, и, чтобы не будить ее, я тихонько выскользнул из комнаты.

Мама уже ушла на работу, успев до этого приготовить завтрак. Я налил себе чаю и блаженно откинулся на спинку стула. Я подумал о своей дорогой Леночке, о том, что сегодня я увижу ее, смогу поцеловать, обнять, сказать о любви и честно признаться, что хочу всю жизнь провести рядом с нею. Я до мельчайших подробностей помнил наш вчерашний разговор, помнил ее манящие глаза и самые ласковые на свете руки, я жаждал вновь видеть ее, говорить с нею, я готов был прямо сейчас сорваться и бежать к ней, но сегодняшний день был у нее рабочим. Я подумал, что после свадьбы не позволю своей жене вкалывать в магазине, я сам буду работать, чтобы она ни в чем не нуждалась. Теперь у меня были деньги, и я собирался начать какое-нибудь прибыльное дельце. Я уже совершенно точно расписал свою жизнь, я составил план спокойного, мирного, полезного существования и был готов приступить к его осуществлению. Достаточно я получил острых ощущений, теперь мне хотелось покоя, умиротворения, любви, я хотел вкусить плоды семейной жизни, и полагал, что полностью созрел для этого.

А что же Люда? Я не думал о Люде, она была женщиной вчера, сегодня она казалась лишь легким размытым образом, к тому же я был совершенно уверен, что сегодня утром она собрала свои немногочисленные пожитки и покинула этот город, так и не найдя в нем того, что искала. Я полагал, что она и не вспоминает обо мне, и прошедшая ночь была одной из обычной череды ее ночей. Вчера я отдал ей должное как женщине, сегодня она не интересовала меня.

Я поднял голову и увидел стоящую в дверях Маринку. Она сонно держалась за косяк и тяжело моргала, пытаясь сообразить, спит она или нет; вид у нее был потрясающий: взлохмаченные волосы и старая пижама прекрасно сочетались с фиолетовым фонарем под заплывшим, тяжелым глазом. Я невольно рассмеялся, разглядывая это произведение искусства. Маринка показала мне язык и жалобно спросила:

– Что, так ужасно?

– Потрясающе! Когда у тебя экзамен? – спросил я.

Маринка со страдальческим видом налила себе чаю.

– Завтра, – еще жалобнее произнесла она, усаживаясь за стол. – Как ты думаешь, завтра он не будет такой страшный?

– Завтра он будет еще страшнее, – уверенно сказал я, потрогав припухлость под ее глазом.

– О Боже, – простонала Маринка. – Как же я появлюсь на экзамене с таким фингалом?

– А что вчера на самом деле произошло, без протокола? – спросил я.

– Да я даже сообразить не успела, так быстро все случилось. Тот парень, который подошел, начал говорить мне всякие пошлости, и мой его приструнил, потом тот подошел снова и начал задираться; вот так все и случилось… Ты не подумай, я никого не провоцировала.

– Ладно, верю. Это я виноват, не надо было тебя отпускать. Повезло тебе, ничего не скажешь, но в следующий раз ты будешь осторожнее. Очень жаль, – продолжил я после небольшой паузы, – что твой первый шикарный вечер так плохо кончился.

– Я теперь в жизни никогда в этом кафе не покажусь, – сказала Маринка, тревожно трогая синяк, – после такого позора. Как теперь на меня люди будут смотреть? В нашем маленьком городке любой скандал разносится со скоростью лесного пожара. А что скажет мама?

Я постарался успокоить ее и утешительно произнес:

– Я думаю, все это скоро забудется, стоит произойти чему-нибудь другому, так что не трусь и гордо держи голову, ты ни в чем не виновата, и какое тебе дело до каких-то там глупых сплетен, – весело закончил я.

Маринка тяжело вздохнула и грустно улыбнулась, видимо, мои слова не слишком-то утешили ее, но все же вселили, какую ни какую, а уверенность.

– Я сильная, я переживу, – ответила она так гордо, как только могла. – А почему ты вчера нас не проводил?

Ее вопрос невольно воскресил во мне образы прошлой ночи, размытые ночные тени, сладкие воспоминания измены.

– Надо было сказать пару слов хозяину, – небрежно ответил я, взмахнув рукой. – Так, мелкие проблемы.

– И ты так долго с ним говорил? Вернулся под утро, – заметила Маринка.

Я виновато улыбнулся и уставился на нее, желая услышать ее догадку.

– Ну ладно, можешь не говорить, я и так поняла, сидел и напивался до отупения, раз такой случай пришелся, – сказала она и весело подмигнула она. – Но ты не бойся, я Ленке ничего не скажу, я тайн не выдаю.

Я весело рассмеялся и пошел одеваться: сегодня меня ждало много дел, и я хотел как следует к ним подготовиться…

Я напоследок пригладил волосы и взглянул на сосредоточенно смотрящего на меня из зеркала человека. Он был молод и красив, как аполлон, его внешность притягивала, очаровывала, этот мужчина излучал спокойствие и уверенность наряду с мальчишеской дерзостью и задором. В нем была сила и харизма. Он был блондином, нисколько ни рыжим, ни капли ни русым, он гордился цветом своих волос и прекрасно знал, как он действует на женщин. Черты его лица были правильны. Он внимательно смотрел умными, уверенными серыми глазами, в них не было ни малейшей изворотливости, ни львиной гордости, ни надтреснутой печали, но они были полны смеха, света и легкомыслия; взгляд его говорил: «Я знаю себе цену и цену этой жизни!» И даже малейшее движение его смазливых глаз выдавало в нем нахала и бабника; а в складках рта сквозила доброта и мягкость, манящая лаской и нежностью.

Я нехотя оторвался от своего отражения и зло усмехнулся – ну что ж, любуйся, пока молодой.

Я вышел на улицу. Дел у меня сегодня, на самом деле, было много, время драгоценно – я не стал растрачивать его впустую и, не откладывая, начал строить будущее.

А начать я решил с покупки пекарни. Да-да, я хотел купить пекарню, чтобы самому печь хлеб, ароматные булочки, булки, каральки, батоны, калачи и плетенки, я уже представлял себе полки заново отремонтированного магазинчика, наполненные изумительными хлебными изделиями, но для этого мне надо было купить пекарню. Вчера утром, гуляя по городу, я прочитал в местной газетенке объявление о продаже пекарни и сразу загорелся идеей ее приобрести, денег для покупки и оформления документов, по моим подсчетам, должно было хватить, да еще и оставалось немного, как раз на Маринкино обучение и квартиру. Я вспомнил, как еще ребенком бегал в эту пекарню за хлебом и всегда умел угадывать время, когда хлеб, горячий, попадал на прилавки магазина, а теперь я сам, если повезет, буду раскладывать на прилавке собственный теплый хлеб.

Именно для этого я шел сейчас к хозяину этой хорошенькой пекарни.

Старое кирпичное здание встретило меня ароматным и душистым запахом хлеба; все здесь было по-прежнему и дышало уютом и духом моего детства.

Дверь в кабинет хозяина отозвалась противным скрипом, я бы предпочел заменить его мелодичным голосом колокольчика. В самом кабинете царил хаос и бездействие, и я подумал, что будет лучше, если хозяин продаст пекарню, может быть, хотя бы новый владелец наведет здесь порядок.

Хозяин показался мне подозрительно знакомым. Молодой еще, неописуемо рыжий мужчина, с наметившейся на макушке плешинкой, короткими рыжими усиками, которые слегка подрагивали, когда он улыбался или говорил. Одет он был довольно неряшливо, но, видимо, с особым тщанием старался выглядеть солидно и богато; он неловко встал, чуть не опрокинув стоящий на столе ноутбук, и протянул мне большую потную ладонь. Я несколько неохотно пожал ее и представился:

– Васильев Андрей Евгеньевич.

Зеленоватые глаза мужчины вспыхнули, а улыбающиеся радостно губы оголили ряд крепких белоснежных зубов, он крепко сгреб меня в охапку и смущенно обнял.

– Андрюха! – возопил он. – Сколько лет, сколько зим!

Он дурашливо похлопал меня по спине и, откровенно ухмыляясь, спросил:

– Не узнаешь меня, да? Эх ты, простофиля. Ну что ж, – сказал он и представился. – Устинов Николай Павлович, твой верный старый друг.

Я уже готов был дать отпор наглецу за «простофилю», но после его слов, всю спесь мою как рукой сняло, я с радостью обнял дорогого друга и огорченно посетовал:

– Как же я тебя не узнал?! Столько лет провели бок о бок! А ты изменился, причем сильно, – я еще раз внимательно оглядел его и, желая сделать приятное Кольке, добавил. – И выглядишь ты солидно, где ж в тебе узнать бывшего сорванца!

Колька предложил мне сесть, сам тяжело погрузился в кожаное кресло, единственную, пожалуй, вещь, на которую было приятно посмотреть.

– Ну-с, бурильщик, рассказывай, какого хрена тебя занесло в это богом оставленное место? – спросил он, и в речи его нахальной и грубой я вновь узнал буйного хулигана Кольку.

Колька был старше меня на три года, но это только делало нашу дружбу крепче. Они в свои двадцать шесть выглядел проказником, каким был в юности. Колька был отъявленный забияка, он регулярно ходил, подсвеченный фингалами, абсолютно уверенный, что это круто. Он не давал спуску никому. А я таскался за ним, отрабатывая хук левой сбоку. Он научил меня пить и курить, дал в руки гитару и объяснил, как жить, чтобы не попасть впросак и в любой ситуации быть на высоте. Вспоминая наши ночные похождения, философию мартовских котов, наши стремления и цели, хотелось спросить, где твое бродячее рыцарство, Колька, что заставило променять его на попытку выглядеть серьезным, степенным и деловым, и не гнетет ли это тебя?

– Я приехал купить у тебя пекарню, – в таком же шутливом тоне ответил я.

– Значит, с Севером, все, покончил? Неужели замерз? – злорадно спросил он.

Я на мгновение растерялся, но в этом был весь Колька, хлебом его не корми, дай над кем-нибудь приколоться. Я смело взглянул на его конопатое лицо и ответил выпадом на выпад:

– Слушай, а у тебя усы настоящие или для солидности прилепил?

Колька побагровел, под его тоненькими усиками заиграла издевательская ухмылка.

– А ты все такой же сопляк и простофиля, – оскорбился он. – Не можешь даже как следует ответить.

Я соскочил со стула.

– Я сопляк? Я не могу? – прорычал я, хватая Кольку за лацканы пиджака и поднимая его из кресла.

– Кишка тонка! – Колька был неумолим, его светлые глаза выплескивали презрительные взгляды, он назидательным материнским тоном продолжил. – Глупый вздорный мальчишка!

Я как следует тряхнул его, и со стола со звоном посыпались предметы канцелярской роскоши.

– Повтори, что сказал, бумажная крыса! – прошептал я ему в лицо, чувствуя, что подрагивающие усики вселяют в меня уже не наигранную ярость.

Колька злодейски вскричал:

– Глупый вздорный мальчишка!

Я с силой потянул его и услышал, как с треском по швам расходится солидный Колькин пиджак. Некоторое время мы стояли так, сверля друг друга недружелюбными взглядам, но робкий стук в дверь заставил нас отпрянуть, я поспешно пристроился на стул, Колька резко сел в кресло, придвинул к себе бумаги и, прикрыв руками порванный и измятый пиджак, властно приказал войти.

Дверь отворилась, и в комнату робко вошла тоненькая и хрупкая, как веточка, рыжая зеленоглазая большеголовая и некрасивая девушка, ведя за руку важного, но такого же непостижимо рыжего мальчишку лет пяти. Колька вихрем подлетел к ней и сгреб в жарких объятиях, помню, я еще испугался, как бы он ее не раздавил, такую тоненькую. Пока Колька самозабвенно обнимал девушку, мальчуган схватился за его штанину и начал усердно тянуть ее, приговаривая лепечущим голоском «папа, ну пап…» Папа наконец отпустил девушку и, подхватив мальчика на руки, подошел ко мне.

– Вот, познакомься, – неуверенно, но с большой гордостью сказал он, притягивая девушку к себе за тонюсенькую талию, – это моя жена Аня и сын Ромка.

Я почтительно пожал хрупкую ладошку Ани, смотрящей на меня огромными глазами с большой долей любопытства и ни капли не стесняясь.

– А это, – и Колька насмешливо ткнул в меня пальцем, – а этот негодяй мой друг Андрей Васильев.

Глаза девушки загорелись еще большим любопытством, и она прощебетала:

– Я представляла вас другим, большим и волосатым, – затем, оглядев испорченный Колькин пиджак, строго спросила. – А зачем вы привели моего мужа в такой негодный вид?

Я удивился проницательности и бесцеремонности девушки и про себя улыбнулся той важности, с которой она пыталась держаться, стараясь не отставать и поддерживать имидж мужа.

– Ему полезно немного встряхнуться, – нагловато ответил я и, чтобы скрыть неловкость, нагнулся за карандашом, лежавшим возле ног маленькой жены моего друга.

Маленький Рома с огромным удивлением и восхищением глядел на меня во все глаза, забыв от восторга закрыть рот. Обняв отца за шею, он спросил:

– Дядя – медведь?

Я изумленно глянул на него, Колька ухмыльнулся и строгим голосом сказал:

– Да, и если ты не будешь слушаться маму, он придет и заберет тебя на Север, где одни льды и очень холодно, он будет кормить тебя сырым мясом и не пустит к маме.

– Я не люблю сырое мясо, его нельзя есть, – глубокомысленно заметил Рома, все же сильнее прижавшись к отцу.

– Так как насчет моего предложения? – спросил я у Кольки, вспомнив, зачем я сюда пришел.

Колька добродушно улыбнулся и сильно, по-дружески, сжал мне плечо.

– Я буду только рад, – серьезно ответил он. – Думаю, завтра за обедом неплохо было бы все обговорить. Надеюсь, ты не откажешься пообедать с нами. Вот мой телефон, созвонимся, – и он протянул мне визитку.

Я кивнул и поднялся, делового разговора не вышло, и пора было уходить. Колька спустил Ромку на пол и крепко обнял меня, прошептав на ухо:

– Рад тебя видеть, сукин ты сын.

Я громко рассмеялся. Ну что ж, хулиган даже в модном пиджаке остается хулиганом. Его стеснительная нежность к жене развеселила меня, кажется, он крепко попал под женский каблучок…

Солнечный день был в разгаре. Жар спускался с неба, отражался от асфальта и бетонных стен домов, вызывая в моем северном теле определенный перегрев. Весь взмокший от трусов до ботинок, я дотащился до Ленкиного магазина и буквально рухнул на прилавок под кондиционер.

– О, достопочтимый кондиционер! – прохрипел я, протягивая к нему руки. Лена рассмеялась и убрала с моего лба прилипшие волосы.

– Да ты весь вспотел! – засмеялась она. – Что, тяжела после мороза жара?

Я кивнул ей в ответ и подставился под волшебные волны прохладного воздуха, которые буквально возрождали меня к жизни.

– Теперь буду привыкать, – ответил я и, ухватив Лену за фартук, притянул к себе. – Ты ведь мне поможешь, а?..

Я недвусмысленно пробуравил ее взглядом и шутливо поцеловал. Моя девушка расцвела прямо на глазах. Очи ее засверкали, ланиты зарумянились, уста сахарные растянулись в волшебной улыбке.

– М-м, какая ты красивая, – я сел на прилавок и потянулся к ней, чтобы обнять, а она бесцеремонно столкнула меня, прошептав:

– С ума сошел, я же на работе. А вдруг кто-нибудь зайдет и увидит.

Я тяжело вздохнул: она была права.

– А когда у тебя перерыв? – с надеждой спросил я.

– Если бы ты был внимательнее, – покачала она головой, – то заметил бы вывеску, на которой написано, что магазин работает без обеда и выходных.

Я нахмурился и гневно спросил:

– Ты что же, работаешь без выходных и обеда?

– Да нет же, дурачок, – ласково ответила она. – Мы работаем понедельно: неделю я, неделю – моя сменщица.

Мне донельзя глупым показался такой режим, но я не стал его критиковать, мне нужно было обсудить с возлюбленной более важные вопросы. Я уже хотел, было, задать один из них, как вдруг дверь открылась, впустив озабоченного худого и заросшего мужичонку. Он что-то спросил, и Лена с дежурной улыбкой начала ему объяснять. О! как она была красива, и я подумал, что этот карандаш должен был бы мне завидовать. Ее улыбка могла свести с ума, за такую улыбку стоило многое отдать в жизни. Мужичок искоса глянул на меня и недобро, заносчиво ухмыльнулся. Признаюсь, мне стало не по себе, я хотел уже как-нибудь плохо ему сказать, но тут он, забрав свою покупку, так же незаметно удалился, как и пришел.

Не в силах больше сдерживаться, я крепко обнял свою милую и покрыл ее лицо жаркими поцелуями. Она с силой обняла меня и приникла к губам с такой страстью, что у меня голова пошла кругом от неземного блаженства.

– Ты выйдешь за меня замуж? – неожиданно для себя спросил я, оторвавшись от ее сладких губ.

Лена удивленно замерла и, когда до нее окончательно дошел смысл сказанного, в смятении опустила глаза. Извечная борьба между желанием и кокетством мелькала на ее красивом лице; тогда она подняла голову и смущенно пробормотала:

– Ну… я не знаю…это все… так неожиданно… Да! – решительно закончила она и обхватила мое лицо нежными ладошками. – Да, я хочу этого.

Я счастливо засмеялся и, подняв ее на руки, собрался уже утащить из магазина, как дорогой подарок, но тут услышал приглушенный вздох и обернулся – моя несносная сестра с двусмысленной улыбкой наблюдала за нашими сантиментами…

– Если ты кому-нибудь проболтаешься, тебе не поздоровится, – грозно увещевал я Маринку по дороге домой. – Я тебе верю, но вот болтливый длинный язык…

– Да хватит уже, – нетерпеливо оборвала она. – Ну что я маленькая! Когда надо, вы сами все расскажите, а я буду хранить вашу страшную тайну и копить деньги на свадебный подарок.

– Мудрое решение, – охотно согласился я.

Мы весело рассмеялись и свернули к дому, но тут же веселая улыбка сбежала с моего лица: на скамейке сидела она – существо из вчера, девушка, которая еще утром должна была сесть на поезд и отбыть из Озерок в далекое путешествие.

Люда повернулась и приветливо помахала мне рукой. Маринка округлила глаза и громким шепотом бестактно спросила:

– А это кто?

– Потом расскажу, – хмуро буркнул я ей в ответ. – Иди домой.

Она подозрительно посмотрела на меня, потом на Люсю, пожала плечами и гордо удалилась.

Я скрестил руки на груди и встал перед Людой, всем видом выражая недовольство и холодность.

– Что ты здесь делаешь? – довольно резко спросил я и слегка наклонился к недоуменному Люсиному лицу. Она вся съежилась под моим жестким взглядом и притиснулась к спинке лавочки, стараясь подальше отодвинуться от моего недовольного лица.

– Не понимаю твоей реакции, – жалобно, но решительно сказала он. – Что я такого сделала?

Я вздохнул и выпрямился, нет, она определенно отказывалась меня понимать, до чего упрямое существо! Но ведь она не знает, насколько нежелательно ее присутствие здесь! И почему она обладает такой способностью все портить! Теперь мне придется объясняться с сестрой, а это непросто, учитывая, что она меня как облупленного знает.

– Зачем ты пришла? – не меняя кислого тона, спросил я

– Мне нужно с тобой поговорить… – растерянно пролепетала она.

– Это важно? – угрюмо спросил я и, не услышав ответа, повторил вопрос. – Так важно или нет?

– Важно для меня, для тебя, думаю, нет, – ответила Люда, и в голосе ее зазвенели те нотки гордой надменности, которые я сегодня уже не чаял услышать. Она встала и отошла, презрительно глядя на мою властную позу.

Мне вдруг до чертиков захотелось взлохматить ее аккуратно припомаженную прическу, но вместо этого я улыбнулся и протянул ей руку.

– Ну, пошли, – тихо сказал я.

Люда недоверчиво глянула на меня и неловко пожала плечами.

– Пошли.

7.

Я проклинал свое безрассудство. Для чего, для какой неведомой цели я шел в тот вечер по залитым закатным солнцем улицам рядом с совершенно не интересующей меня девушкой и ненавистно поглядывал на часы – в десять у меня свидание с Леной, а я вот уже целый час болтаюсь по городу с этой чумовой бабенкой. И весь этот час она, не замолкая, тараторит, а я даже не утруждаю себя обязанностью следить за ее речью, но, видимо, мои односложные, невпопад ответы мало ее заботят, она просто упивается своими выдумками. Нам, определенно, пора было попрощаться и разойтись: мне к Лене, ей – куда угодно, только подальше от меня.

Я поднял руки в знак протеста и сказал:

– Люда, если ты хотела что-то важное сказать – говори, у меня очень мало времени, мне нужно идти…

– Ну, так я к тому и веду, – недовольно оборвала она меня.

– Но ты уже целый час к тому ведешь, смилуйся и не испытывай моего терпения, – взмолился я.

Люда обиженно надула губки и проворковала:

– Неужели ты не можешь уделить мне совсем немного времени!

– Да я пол дня хожу за тобой, как идиот! – вполне законно вспылил я. – Но ты так и не объяснила, что привело тебя ко мне.

– Я думала, вчерашняя ночь дала мне право… – робко сказала она.

– Вчерашняя ночь ничего тебе не дала! – зло оборвал я ее. Ну почему все женщины одинаковы! Почему они считают, что проведенная вместе ночь накладывает на мужчину какие-то обязательства? Я ничего ей не обещал, не предлагал, да и она не просила, не требовала, когда отдавалась мне. Так что же ей еще нужно! Видимо, эта женщина решила испытать мое терпение.

– Почему ты злишься на меня? – обиженно и растерянно спросила Люся.

Я нервно провел рукой по волосам и замялся: проще всего было развернуться и уйти, ничего не говоря, но я не мог так поступить, наверное, совесть не позволяла.

Люда повернулась спиной и, ничего не сказав, пошла от меня прочь. Я удивленно посмотрел на ее гордо удаляющуюся фигурку и, в который раз проклиная свою глупость, быстро пошел за нею. Догнав, я схватил ее за руку и резко повернул к себе.

– Может быть, ты, наконец, объяснишь мне, в чем дело? – с яростью спросил я.

Люда победно улыбнулась и нежно сказала:

– Я хотела немного поболтать с тобой и познакомить со своей бабушкой. Вот и все. Я подумала, тебе это будет интересно: она не совсем обычная женщина. Но я тебя не заставляю, если ты спешишь – не буду задерживать.

– Начинаешь знакомить меня с родней, да? – язвительно спросил я, чувствуя, что гнев мой нарастает.

Люся ласково провела по моей руке и тихо сказала:

– Ну, зачем ты так.

И это трепетное прикосновение, и этот тихий примиряющий голос, как рукой, сняли мою озлобленность; и я, как болван, поплелся за нею…

Дверь нам открыла, действительно, не совсем обычная женщина: на вид ей было лет шестьдесят с хвостиком, умное лицо в форме сердечка было обрамлено седыми лохматыми прядями, заплетенными в несколько мелких косичек, мутные, но когда-то живые глаза недобро смотрели на мир из-под густых седых бровей. И эти глаза, и эти косички создавали впечатление какого-то нереального древнего персонажа сказок; одета бабушка была вполне опрятно и чистенько.

– Это моя внучка? – угрюмо и тревожно спросила она, не отрывая взгляда от нереальной точки на стене.

– Да, бабушка, это я, – тихо сказала Люда и взяла ее за руку.

Тут я отчетливо понял, что она была слепой, это объясняло и ее странный взгляд, и ее вопрос. Бабушка медленно повернула голову и уставилась невидящим взором прямо мне в глаза, странный холодок прошел у меня по спине, и я вполне законно усомнился в ее слепоте.

– А кто с тобой? – настороженно спросила она.

– Это мой друг бабушка, – ответила Люда и взяла меня за руку.

– Друг? – переспросила она и добавила. – Это он?

– Да, это он.

Бабушка злорадно осклабилась и приветливым жестом пригласила нас войти.

В квартире пахло сыростью и еще чем-то специфическим, напоминающим запах августовского разнотравья. В комнатах было сумрачно, обстановка в полутьме казалась нагромождением неясных образов и фигур, лишь большое круглое зеркало на стене матово поблескивало и серебрилось скудным светом.

Люся усадила меня в кресло, а сама пристроилась на подлокотнике, опершись рукой о мое плечо. Я боялся, но страшно хотел, спросить у нее, слепа старуха или нет, но, немного поразмыслив, решил, что все это выяснится само собой.

Бабушка, тем временем, покопавшись в углу, подошла к небольшой тумбочке и, наугад водя спичкой, зажгла свечи, стоявшие на ней; комната слегка закачалась в мерцающем свете, создавая атмосферу нереальности. Бабушка по-доброму улыбнулась и повернулась по мне.

– Не пугайтесь, – успокаивающе сказала она, остро напомнив мне свою внучку, и осторожно присела в стоящее напротив кресло. – Вот уже сорок лет я мучаюсь с глазами, сорок лет, как я потеряла зрение. Яркий свет я не могу переносить, только свечи. Врачи поставили мне диагноз – немотивированная потеря зрения, или, как они говорят, амавроз. Глупцы! – бабушка язвительно рассмеялась и продолжила. – Ни один из них не взялся вылечить мой недуг. Они удивлялись и разводили руками: я вижу свет, но не могу его переносить, я не вижу предметы, но точно могу сказать, что предо мною – благодаря проницательности ума, а они не верили мне и называли меня шарлатанкой, – бабушка снова рассмеялась и продолжила. – Десять лет мучили они меня опытами и лекарствами, десять долгих лет вселяли надежду на возвращение зрения, но только убедили в том, что люди, по большей части, сами не знают того, в чем уверяют других. Десять лет это очень долго, если ты живешь в стремлении и движении, но что стоят три десятка, прожитых в одиночестве и неподвижности! О! милый мальчик, как это долго! Мне кажется, я прожила не тридцать лет, а три столетия; я научилась мыслить, понимать, я внимала тишине и бесконечному движению мельчайших частиц мира, ведь у меня не было больше возможности заняться чем-то иным. В своем углу я знаю вещи до такой степени, что мне порой чудится, будто я вижу… Не сыграть ли нам в шахматы? – вдруг спросила она.

– Можно и сыграть, – удивленно ответил я, не совсем понимая, как это будет выглядеть.

Люда подкатила к креслу небольшой столик с шахматной доской и расставленными на ней фигурами.

– Я старая ведьма, буду играть за черных, – усмехнулась бабушка, – а ты, воин света, – за белых. Твой ход.

Бабушка оказалась сильным противником. И очень умным. Все мои ходы цитировала Люся, и старушка умудрялась в своей слепой голове держать постоянно меняющуюся картину боевых действий. Это произвело на меня должное впечатление.

– Поразительно! – не выдержал я. – Как у вас получается все запоминать?!

– Тренировка, мой мальчик. Если старательно тренироваться, получится очень многое.

– Но опыт подсказывает мне: это не все, что нужно для успеха.

– Ты о способностях говоришь? – спросила бабушка, безошибочно съедая моего коня. – Какие способности есть у тебя?

– Меня привлекает бизнес, – ответил я, подозревая ловушку и сомневаясь, стоит ли говорить об этом с непредсказуемой особой, так напоминающей свою всезнающую внучку.

– Ого! – удивилась бабушка. – Часто мы предпочитаем не слушать голос сердца, и идем за модой. Сейчас модно быть богатым.

– Я не ради моды, просто мне это нравится, – чуть раздраженно ответил я, но тут же смутился, глупо поддаваться на эти психологические уловки!

– Что ж, убеждение – великая сила.

Бабушка нахмурилась на мгновение, но тут же лицо ее приняло обычное спокойное и умиротворенное выражение.

– Моя внучка знает, в чем убеждает. Вообще-то, она мне не настоящая внучка. Когда ее родители умерли, она пришла ко мне, чтобы выплакаться, и обрела утешение в мудрости. Наверное, теперь она даже умнее меня, и я очень рада, что Люда вернулась в этот город, который покинула так неожиданно и нелепо. Я всегда говорила ей: молодая девушка не должна думать о таких вещах, что терзают ее разум, но все бесполезно. Давно она сказала, что не придет без тебя, и вот вы здесь – вместе. Я хорошо знаю людей, и совсем не уверена, что она поступает правильно, но, надеюсь, ей понятно, чем она рискует. Однако я чувствую, что навожу на вас скуку, дети, – продолжила она после небольшой паузы и убиения моей туры. – Увы, все мы, старики, такие. Мы живем прошлым, вы – будущим, а это так же далеко, как отсюда до солнца. Люда, угости мальчика печеньем, ты знаешь, где оно.

Люда легко соскочила и, держась за стены, чтоб не споткнуться в темноте, ушла на кухню. Я вывел свою пешку на линию противника и сообщил об этом старушке. Она недобро усмехнулась и сказала:

– Трудно быть пешкой. Что, интересно, она чувствует?

Меня это нисколько не интересовало, я промолчал и сделал свой ход.

– Да, трудно. Но еще труднее быть тем, кто двигает пешку, хотя и не так грустно, видимо.

Бабушка с наслаждением поводила ладонью над шахматной доской и поставила мне шах.

– Ты, мой мальчик, слишком легкомыслен, в тебе нет сердцевины, ты пустой орех. Ты живешь для наслаждения, живешь, как хочешь, и тебя мало интересуют переживания других, ты не засоряешь себя чужим горем. Может быть, ты и прав, – задумчиво проговорила она, – но это пустая жизнь, слишком легкая жизнь, и я ее не одобряю. Я, мой мальчик, гадалка…

Возвращение Люды прервало мысль бабушки, и она на минуту закрыла глаза. Люда сунула мне в руки тарелку с печеньем и устроилась рядом.

– Как тебя зовут? – спросила бабушка.

– Андрей.

– Хорошее имя Андрей, по-моему, оно означает «мужественный». Но так ли это! Редко можно встретить по-настоящему мужественного человека, все вы предпочитаете ходить дальними путями, а мужчина, если он, конечно, настоящий, не боится преград и опасностей. Мужественен ли ты, Андрюша? – спросила бабушка.

– Да вроде, – неуверенно ответил я, потому что не знал, как правильно себя вести с этой удивительной бабкой.

– Вроде… – усмехнулась бабушка.

– Бабушка, – тихо сказала Люся, – ты хотела что-то рассказать Андрею.

– Да-да, конечно… так вот. Я, говорят, предсказываю будущее, – продолжала старушка, поставив мне шах и неминуемый мат. – Но, пожалуй, это не дар, а логическое размышление, основанное на простой цепочке целесообразностей. Я могу точно сказать: жизнь твоя будет очень трудной и легкой одновременно. Ты еще юн душою, но скоро повзрослеешь, потому как столкнешься с проблемой или с человеком, который изменит самое тебя, заставит сделать выбор. Не знаю, что это будет, но будет обязательно. А потом все будет зависеть только от тебя; миллион путей откроется пред тобой, и весь миллион будет неверными путями. И ты сломаешься, как стрела, пущенная в сталь…

Бабушка рассмеялась и тихо добавила:

– Я говорю, как истинная гадалка, да? Не обольщайся, по образованию я математик, профессор. Я в свое время хорошо пожила, но мало видела счастья, – совсем уже слабо добавила она.

Люся осторожно вынула тарелку из моих замерших рук и вывела из квартиры, ничего не сказав бабушке на прощание.

Как только свежий ночной воздух коснулся моей головы, я почувствовал, будто очнулся ото сна, тяжелого свинцового кошмара. Я удивленно озирался вокруг – был уже поздний вечер или даже ночь.

Сказать вам, что я думал в тот момент? Вы не поверите. В голове стояла какая-то сумятица мыслей и ощущений, я был растерян и смят, слепая старушка вселила в меня чувство нереальности происходящего, она вымотала меня морально. Я устало опустился на лавочку и закрыл глаза руками, пытаясь прийти в себя.

Люся ласково коснулась меня и сказала:

– Бабушка очень тяжелый человек, даже я долго не могу выносить ее общество, она слишком умна и проницательна и хорошо умеет заставлять слушать себя, а это всегда неприятно.

– Зачем ты меня к ней притащила? – слабо спросил я, пытаясь овладеть собой.

– Прости. Я думала, тебе будет интересно с нею пообщаться, хотя нет, мне было интересно, что она тебе скажет.

– Сколько время? – тревожно спросил я, вспомнив, где сейчас должен быть.

– Пол двенадцатого, – ответила Люся, мельком взглянув на часы. – А что?

Я в отчаянии застонал и схватился руками за голову. Боже мой! Опоздал! ведь в десять я должен был прийти на свидание к Лене. Уверен, она ждала долго, звонила мне на забытый мобильник, а потом зашла ко мне домой, спросить, где я, и Маринка ей наверняка ответила, что я ушел с какой-то девушкой в неизвестном направлении. Мне стало худо от одной этой мысли, воображение услужливо нарисовало картины сердечной разборки; а Люся стояла и смиренно смотрела на меня. Я готов был разорвать ее на части, но меня сдерживало сознание того, что я сам был виновником всего, я добровольно пошел и добровольно сидел. Мне надо было сорваться и бежать скорее к своей любимой девушке, а вместо этого я сидел и злобно взирал на невинную Люсю.

– Я опоздал на свидание со своей девушкой, – раздраженно рявкнул я в ответ на ее вопрос.

– Так что же ты раньше не сказал, – грустно проговорила Люся, присаживаясь рядом со мной. – Я бы тогда не задерживала тебя.

Мысленно я расхохотался: никто меня не задерживал! Я сам, как болван, поплелся за нею, хотя мог уйти, ничего не объясняя, вечно легкомысленность подводит меня! Я оценивающе глянул на Люсю: ну что ж, не повезло с одной, повезет с другой, а с проблемами как-нибудь разберусь, мне это не в первой.

Я хищно улыбнулся своим соображениям и, нарочно сладким тоном, спросил Люду:

– Ну, и чем мы теперь займемся? Если у тебя хватило глупости испортить мне вечер, так, может быть, у тебя хватит ума его скрасить?

Честно говоря, я ожидал пощечины или чего-нибудь похлеще, но ничего не произошло: Люда не дала мне затрещины, не заорала, затопав ногами, не расплакалась (хотя я хотел бы увидеть на ее глазах слезы); она все так же молча и спокойно, с каким-то странным выражением нежной тревоги на лице, сидела.

Люся помолчала еще минут пять, затем встала и протянула мне руку. Я недоуменно уставился на нее, не зная, как расценивать этот жест, но подал ей ладонь. Она крепко обхватила ее тонкими пальцами, и я почувствовал то, что никогда раньше не ощущал при рукопожатии: это было как-то странно, удивительно, это невозможно было сравнить ни с чем другим, столь же сильным и поразительным. Я легко поднялся и посмотрел на Люду сверху вниз: девушка казалась мне хрупкой и беззащитной. Она выдернула свою руку, несмотря на то, что я достаточно крепко держал ее, и, не глядя на меня, сказала:

– Проводи меня домой, Андрей, а потом можешь вернуться к своей девушке.

И опять мои старания оказались тщетны: ни капли обиды не услышал я в ее голосе, ни намека на злость и огорчение, лишь какую-то обреченную уверенность.

Она повернулась и медленно пошла, а я, как прежде, поплелся за нею вслед.

Мы шли молча, она впереди, я чуть в стороне, но так, чтобы видеть ее профиль, мы шли не быстро, но и без всякого намека на прогулочную медлительность. Дом бабушки стоял недалеко от нынешнего Люсиного обиталища, так что не прошло и десяти минут, как мы уже стояли у знакомого подъезда.

Люся повернулась ко мне лицом и, глядя прямо в глаза, безразлично спросила:

– Может, зайдешь?

– Ну, если ты приглашаешь… – ответил я, пожав плечами.

Мы легко поднялись, и, пока Люся рылась в сумочке, разыскивая ключ, я внимательно огляделся вокруг. Раньше, в детстве, мне никогда не приходилось бывать в этом доме, но я знал, что он был одним из самых бедных в городе, и в его крохотных квартирках жили в основном старики и алкоголики.

Когда мы вошли, я сразу отметил, как изменился вид квартиры: здесь больше не пахло чем-то противным, стены, шкафы были вымыты и блестели, на чистом полу причудливо разложены разноцветные половички, даже занавески, которые в прошлое мое посещение больше были похожи на половые тряпки, теперь, выстиранные, создавали какое-то подобие уюта.

Я довольно присвистнул и без опаски уселся на мягкий чистый диван. Люся радушно раскинула руки и, сверкая глазами, радостно спросила:

– Ну как?

Вместо ответа я одобряюще покивал головой, выражая свою оценку приведенной в божеский вид квартире.

– Я сама здесь все убрала и вычистила, – радостно сообщила мне Люся. – Полдня не выпускала из рук тряпку, и вот что из этого вышло. Правда ведь, неплохо?

– Это твоя квартира, да? – спросил я.

– Моя, – ответила Люся.

– Понятно. Но зачем было наводить здесь такой порядок, ведь ты скоро опять сорвешься с места и полетишь искать новых жертв для своих экспериментов? – я удивленно развел руками.

– А я пока не собираюсь уезжать, – легко хохотнула она и скрылась на кухне.

Вот тебе на! Пока?! Я почувствовал, как недовольство опять вскипает во мне. Да что это такое?! Чего эта глупая девчонка ко мне пристала, неужели она не понимает, что ни капли мне не нужна?! Но нет, ведь Люся – умница, с ее проницательностью, она не могла не заметить мое к ней безразличие. Я, определенно, начинал злиться. Зачем я опять здесь? Захотелось вдруг уйти и никогда больше не видеть ее лица. Надоело выслушивать бессмысленную болтовню, быть подопытным кроликом, надоело замечать ее надменные, полные насмешки, взгляды. С ней было интересно, сначала, но теперь мне хотелось бежать к своей невесте, обнять ее и держать до тех пор, пока из мозгов не выветрится образ внучки слепой колдуньи.

Люся вырулила из кухни, неся на подносе чайный сервиз. Я раздраженно смотрел, как она умело и ловко расставляет на журнальном столике чашечки, блюдечки и баночки с разными вареньями и соленьями. Я удивился: ей бы работать официанткой с такой ловкостью, хотя она, наверное, и работала, учитывая специфику ее жизни.

– Люся, а ты где-нибудь училась? – спросил я, чувствуя, как предательски тает моя решимость бежать от этого демона-искусителя.

– В школе, – с готовностью ответила она, подавая мне чай.

– Ну а помимо школы?

Люся неловко откашлялась и покачала головой.

– Я школу-то не до конца окончила, не говоря уже о чем-то другом, – опустив глаза, ответила она.

Я немного удивился, но не подал вида, чтобы не оскорбить ее.

– Я тоже только школу окончил и нигде больше не учился. Сразу же укатил на Север добывать деньгу.

– И что ты делал на Севере? – с интересом спросила она, уже не улыбаясь смущенно и не отводя в смятении глаз.

И вдруг мне до смерти захотелось рассказать ей о Севере, о тундре и бесконечных льдах, о ночах и днях, проведенных в маленьком, но таком дружном рабочем балке, рассказать о своей работе, о том, как добывают золото, о Пескове, о жизни в тяжелых зимних условиях. И я рассказал; я сидел и выкладывал ей все, чем жил последние пять долгих лет, а она слушала. Никогда бы не подумал, что Люся будет слушать всю эту чепуху с затаенным вниманием, с таким выражением интереса на лице, что хочется говорить все больше и больше, с таким невинным восхищением в глазах, что даже самый последний трус в силах почувствовать себя героем.

Мы, не умолкая, болтали два часа подряд, выпили весь чай и съели все варенье; град Люсиных вопросов вызывал на моих устах все новые и новые истории, но она слушала до тех пор, пока я не выдохся, пока я не рассказал ей все, что только мог рассказать.

Я замолк и посмотрел на Люсю: она сидела, чуть наклонившись вперед, и, упершись руками в коленки, придерживала голову руками. Ее печальные глаза выражали интерес и нежность. Да-да, я только теперь заметил, какие печальные были у нее глаза, так может быть лишь тогда, когда внутри сердце распирает тайная боль. Но о чем грустить бродяге?! Так думал я тогда. Теперь… теперь я могу лишь вспоминать.

Она провела рукой по своим темным коротко стриженым волосам и, видимо пытаясь скрыть смущение, спросила, не хочу ли я еще чаю.

– Нет, спасибо, – ответил я и легонько поцеловал ее в висок в то место, где под тонкой кожей пульсировала голубая жилка. Люся удивленно отпрянула и выжидающе посмотрела мне в глаза, я был поражен ее упрямой настойчивостью, дрожащей в воздухе между нами; но такое действительно было со мной впервые, и я ничего не мог с этим поделать.

Люся осторожно, будто боясь обжечься, но все же ласково, погладила меня по щеке и тихо поцеловала, я воспользовался этой возможностью и углубил поцелуй. Уже тогда я понял, куда заведет нас эта невинная игра, но остановиться было выше моих сил, да я и не хотел… останавливаться.

Люся оторвалась от меня и горестно прошептала мне в губы:

– Ну что мне с тобой делать, а?

– Ну, сделай что-нибудь, – скорее не попросил, а приказал я, вновь касаясь ее губ.

Она крепко обняла меня за плечи и пододвинулась чуть ближе. Ну а что мог поделать с нею я? Оттолкнуть? Да я бы в жизни никогда не оттолкнул от себя ни одну хоть сколько-нибудь хорошенькую девушку. Но я не мог и остаться с нею, слишком многое связывало меня с другой, моей прекрасной невестой. Я разрывался на части.

И Люся это поняла. Она отодвинулась на другой конец дивана и тяжело вздохнула, пытаясь привести в порядок свои чувства. Я был ей благодарен, ведь она избавила меня от очень тяжелого выбора, но вместе с тем я ощущал опустошенность и напряжение.

– Может быть, тебе лучше уйти? – глухо спросила она.

– И ты выгонишь меня среди ночи? – мягко спросил я, сделав выбор. Может, он был не самым лучшим, но о другом я и помыслить не мог.

Люся кивнула и начала собирать грязную посуду, теперь она действовала не очень уверенно, и даже чуть не разбила блюдечко, неаккуратно стукнув его о краешек стола. Я взял из ее рук поднос и отнес на кухню, опасаясь, как бы она его не опрокинула. Наверное, лучше было бы уйти, воспользовавшись благородным предложением Люси, но что бы я тогда о себе думал, я бы себя презирал. Я раздраженно поставил поднос на кухонный стол и вернулся в комнату. Предмет моих мучений стояла у окна и наблюдала ночные огни города.

Я неслышно подошел к ней и встал рядом: ночной город был торжественно красив, это была та удивительная летняя ночь, которая так будоражила мое существо, ох, какой она была звездной!

– Ты разбираешься в звездах? – спросил я.

– Нет, – Люся огорченно покачала головой. – Я ведь не окончила школу, а потому и не изучала астрономию.

Я легонько обнял ее за плечи и прошептал на ухо:

– Для этого вовсе не обязательно быть астрономом. Видишь, там над девятиэтажкой – это Большая Медведица, – я пальцем показал ей на отчетливо вырисованное созвездие. – Видишь, в форме ковшика.

– А почему ее не назвали Ковшиком, – хихикнула Люся.

– Тебя не спросили, – в тон ей ответил я. – Но если серьезно, она ведь указывает на север, потому и Медведица, потому и Полярная.

Не успел я договорить, как одна маленькая звездочка (видимо, ей не сиделось на месте), оставляя за собой незримый след, погрузилась в темноту и пустоту Вселенной.

– Загадала желание? – спросил я Люду.

– Да, а ты?

– Нет, я опять не успел.

Люда засмеялась и прижалась ко мне как раз в тот момент, когда на подстанции вырубили свет, проводя профилактику неуплаты счетов за электричество.

Люся нервно вздрогнула и сказала:

– Кажется, еще одна звездочка погасла.

Я рассмеялся и наугад начал пробираться к дивану, ведя за собой Люсю, наконец, рука моя нащупала мягкий подлокотник, и я опустился на диван, посадив ее рядом. Так мы и сидели, пока желание прикосновения не стало невыносимым; я порывисто обнял ее и прижался к губам страстным и глубоким поцелуем, срывая с ее плеч блузку…

Люся немного отдышалась и громко заразительно рассмеялась.

– Чему ты смеешься? – удивленно спросил я, приподнимаясь на локте. Когда женщина после бурного секса начинает смеяться, это как-то настораживает.

– Здорово! – сказала она, сверкнув в темноте глазами.

– Это ты о моих способностях или…

– Обо всем, – весело оборвала она меня.

Я вздохнул и опустился на подушку, Люся покрепче прижалась ко мне и что-то промурлыкала себе под нос.

– Люся, расскажи мне что-нибудь, ведь я о тебе совсем ничего не знаю, – попросил я.

– Что тебе рассказать, красавчик, хочешь услышать, что я сумасшедшая?

– Расскажи, почему ты не окончила школу, – сказал я, нахмурившись: она опять назвала меня «красавчиком».

– Я была глупая и жила чувствами, а не разумом, я и сейчас такая же. Тогда я очень отличалась от других. Мне не было интересно то, чем увлекалось большинство подростков, у меня были очень нелегкие отношения с родителями, а, точнее сказать, никаких не было отношений… – она засмеялась и замолчала на несколько долгих секунд. – Не могу, это так глупо.

– Продолжай, – упрямо настоял я на своем.

– Ну, в общем, одноклассники не любили меня, учителя считали дебилкой. Это все прошлое, я понимаю. Сколько помню, надо мной всегда смеялись, это было очень обидно. Я никогда никому не жаловалась. В пятнадцать лет все это переполнило чашу моего терпения… и я ушла из школы.

– И больше ты не решилась продолжать обучение?

– Конечно, нет. Я поняла, что с меня довольно. Тогда еще и не стало моих родителей. Так что это было нелегко.

– А что случилось с твоими родителями?

– Они умерли, – коротко сказала Люся, и я понял, что она не хочет обсуждать эту тему. – Тогда я ушла к бабушке. Я жила у нее пока мне не исполнилось восемнадцать, после чего поехала смотреть мир и зализывать раны. Это не помогло. Я всегда была некрасивая и, как бы это сказать…

– Экстраординарная, – подсказал я ей.

– Да, точно.

Мне было жаль, что я не видел в тот момент ее лица, и было не по себе от того, что я не мог предложить ей сочувствие.

– Ты вовсе не некрасивая, – постарался я ее успокоить.

– А какая я? – с интересом спросила Люся.

Надо сказать, она, действительно, не была писаной красавицей, но и некрасивой ее назвать было нельзя. Лицо ее было… простым, как у всех, но природная эмоциональность и умение направлять эмоции отражались на нем разнообразнейшими красками.

– У тебя нос большой, – пошутил я, слегка потрепав его пальцами.

– Не ври, – Люся возмущенно увернулась от моих рук.

– Нет, ты нормальная, – честно ответил я.

Люся грубо толкнула меня в бок и обиженно засопела.

– Грубиян, – утрируя интонацию обиды, пискнула она.

Я наклонился и нежно провел губами по ее рту. Люся вся нервно сжалась и ответила на поцелуй с такой горечью и отчаянием, что меня просто передернуло.

– Что случилось? – спросил я, взяв ее за руку.

– Ты уйдешь, – обреченно выдохнула она.

Я ничего не ответил на ее слова и лишь глубокомысленно уставился в потолок, все так же держа ее за руку.

– Но теперь это хотя бы не будет для меня новостью. Я знаю, что проснувшись утром, не увижу тебя, поэтому хочу заранее попрощаться, – натолкнувшись на молчание, она продолжила. – Я скоро уеду, Андрей, не буду больше надоедать тебе.

– Ты хоть зайдешь попрощаться? – замерев, спросил я.

– Если ты хочешь…

– Да, хочу.

Она легонько поцеловала меня в лоб и прошептала:

– Спи, красавчик.

Мы так и уснули, держась за руки.

8.

Утро было поганым. Я открыл глаза, но тут же закрыл их, не желая видеть серенькое небо и противный дождик. Сквозь сон я слышал, как возится на кухне мама, как собирается на экзамен Маринка, тихо ворча на свой удивительный фингал. Потом все стихло, и я опять погрузился в сон. Нехороший это был сон, поверхностный и тягостный, уже тогда я подумал, что такое случается, когда близка простуда или какая-нибудь отвратительная болезнь.

Голова раскалывалась от одной только мысли о том, как я буду объясняться с двумя своими женщинами – Маринкой и Леной, одна из которых была чертовски проницательна, другая ангельски простодушна.

Я застонал и повернулся на другой бок, но глаза, тем не менее, открыл, что бы то ни было, беду надо встречать с открытыми глазами. Я потянулся за часами и изумленно заморгал: да, все верно, стрелки на циферблате показывали полдень, в жизни не позволял себе так долго валяться в постели, даже после сумасшедшей попойки.

В прихожей раздалось сопение и тихие ругательства – я понял, что пришла Маринка, сколько помню, она не могла просто тихо войти, всюду сестра приносила с собою шум и веселье, ну что поделаешь, такая она у меня непоседа…

Она недобро уставилась на меня заплаканными глазами и в голос разрыдалась. Я подскочил и горячо обнял ее, догадываясь, чем мог быть вызван такой поток слез.

– Я не написала, ничего не написала… ответила только на основной блок, и то, наверное, на тройку… – сквозь рыдания жаловалась она мне. – Я это знаю, я потом с отличниками разговаривала, столько ошибок… И почему?! Стоило так меня мучить… что я маме скажу, а?

Маринка в полном отчаянии сотрясалась от рыданий, слезы буйным потоком заливали мою голую грудь. Наконец, она затихла, оторвалась от меня и попыталась вытереть лицо кончиком одеяла.

– Ну и ничего страшного, – попытался я ее успокоить. – Подумаешь… Что теперь поделаешь. Ну и черт с этим экзаменом, не расстраивайся…

– Хорошо тебе говорить! – обиженно оборвала меня Маринка. – Ты умный, школу с золотой медалью окончил. Тебе не понять моего горя. Что мне теперь мама скажет, – в отчаянии прошептала она, и слезы опять обильно потекли по ее щекам.

Я сокрушенно вздохнул, представив, что скажет ей мама, взял Маринку за руку и отвел на кухню; налил стакан воды с лимонным соком и попытался заставить ее выпить.

– Что ты со мной возишься, как с маленькой! – брыкалась она, пытаясь оттолкнуть стакан.

– А ты и есть маленькая, – ответил я, поднося стакан к ее губам и пытаясь насильно влить сок.

Маринка, хоть и невесело, но смеялась, борясь со мной. Вот так у нее всегда: слезы и смех вместе.

Наконец, она сдалась и выпила сок. Видимо, окончательно успокоившись, она сидела, грустно подпирая рукой голову и водя пальчиком по ободку стакана.

– Мама опять будет кричать, что у меня мозгов нет, что я лентяйка и, вообще, никудышная. Лучше бы я алгебру учила, а не по мальчикам бегала… – грустно сказала она. – Она меня не любит.

– Ну что ты. Мама желает тебе добра и очень любит, просто она немного строга и требовательна, ей же хочется, чтобы ее дети были счастливы…

– Андрей, не глупи, – перебила она мои успокаивающие речи. – Ты знаешь, что это не так. Не считай меня слепой и дурой: я все вижу и все понимаю, и в состоянии определить разницу между заботой и непомерной требовательностью. Она так и ищет повод, чтобы упрекнуть меня. Марина, это не так, то не этак, и что я ни делаю, все неправильно, все плохо.

Маринка всхлипнула, но подавила слезы. Я сочувствовал ей всей душой, потому что никого в жизни так не любил, как свою непутевую сестру. И она была права – порой мамины замечания были жесткими даже по самым пустяковым случаям; я представлял, во что выльется ее недовольство сегодня вечером, и я нашел выход.

– Слушай, Марин, пойдем сегодня вечером со мной в гости, я встречаюсь со старым другом, думаю, он не будет против твоего присутствия. У него такая жена замечательная, вы друг другу понравитесь. Ну как?..

Глазенки ее быстро забегали, слезы испарились, а на губах заиграла довольная улыбка. Она счастливо потрепала меня за ухо и радостно воскликнула:

– Конечно, пойду!

Я рассмеялся: ну вот опять, где твои слезы, сестра, где твой убитый вид и страдание?

– Та-а-к… – медленно протянула Маринка, и я понял, что пришел мой смертный час. – А где это ты вчера был и с кем?

– Ой, ну избавь меня от сцен, – шутливо отмахнулся я.

– А зачем тогда назначать одной девушке свидание, если уходишь с другой? – обличающее спросила она.

Господи! Лучше бы она плакала, чем устраивала мне разносы. Я неопределенно пожал плечами, желая избежать дальнейших вопросов, но этот номер не прошел.

– Нет, ты не увиливай от вопроса, будь добр ответь. Я еще постою за свою будущую сестру.

– Будущую сестру? – удивленно переспросил я.

– Да, вот именно. За твою невесту. Или ты уже передумал жениться? – гневно спросила она.

– А что, Лена вчера приходила? – осторожно спросил я, пытаясь нащупать почву.

– А ты как думаешь? Ее вдруг заинтересовало, почему она часами должна ждать тебя на свидание, потом звонить недоступному абоненту. Ну, знаешь, братец, это по-свински.

– Знаю, – утвердительно кивнул я. – Но у меня села батарейка, просто не было возможности ей позвонить или как-то еще предупредить, что не смогу прийти…

– А где, кстати, ты был?! – разбушевалась сестренка.

– Маринка, что это такое! Мне уже надоел твой допрос, – вполне справедливо возмутился я, учитывая разницу в возрасте между нами.

Но Маринка никак не хотела успокаиваться, не узнав все до конца, и я, конечно, мог бы просто отмахнуться от нее, но я слишком любил сестру, чтобы так поступить.

– Ну, так как? – она выжидающе замерла, не сводя с меня разгневанных глаз. – Кто она?

– Просто знакомая, – сдался я, наконец, своей проницательной сестре.

– Настолько просто, что ради нее можно не прийти на свидание? Кстати, она совсем не красивая, – презрительно фыркнула она.

– Да она просто знакомая.

– Ага, теперь попробуй объясни это Лене.

– Ты ей сказала? – тревожно спросил я.

– Я, что, похожа на предательницу?! – оскорбилась она, гордо вздернув подбородок. – Сказала, что не знаю, где ты, вот и все.

– Спасибо.

Я легонько поцеловал Маринку в гордый лоб и пошел одеваться: одно объяснение меня миновало, но минует ли другое?!

В тот день Лена был выходная. Я с полминуты потоптался возле подъезда, и решительно вошел, тщетно придумывая, что же мне сказать в оправдание своего гадкого поступка.

Лена открыла почти сразу, как я постучал. Она была небрежно одета во второй свежести халат, голова ее была внушительно опутана мокрым полотенцем, но и в этом наряде она казалась необыкновенно соблазнительной и прекрасной. Лена решительно оперлась о дверной косяк, не желая пускать к себе. Меня глубоко разочаровал этот жест, полный обиды и недоверия.

– Привет, – бодро поздоровался я и, удовлетворившись сухим кивком головы в ответ, продолжил. – Я приволок тебе огромные извинения.

Я вытащил из-за спины большой букет красных роз и просительно протянул ей. Лена заколебалась, принять ли ей подарок. Желая предотвратить отказ, я начал оправдываться:

– Вчера я встретил старого друга, ты ведь помнишь Кольку Устинова, я договорился, что он продаст мне свою пекарню. А сообщить тебе, что не приду, я не мог, потому как в это время упорно строил наше будущее.

Я миролюбиво улыбнулся и решительно протянул Лене букет. Она приняла его и выжидательно глянула на меня.

– И?

– И я прошу у тебя прощения и предлагаю пойти вечером в гости к Кольке.

Лена облегченно улыбнулась, мне даже показалось, что я вижу, как напряжение уходит с ее лица, делая его вновь живым и любимым.

Она смущенно и радостно взяла цветы, открывая дверь. Сказать вам, чувствовал ли я себя в тот момент подлецом? Зачем?! Все равно вы мне не поверите. Осуждая себя, я лишь доказывал бы свою двуличность и коварство. Я не обладал ни первым, ни вторым качеством, о чем сейчас глубоко сожалею. Да, сейчас я могу лишь сожалеть, изменить что-либо, увы, не в моей власти. Так думаем мы о прошлом, перебирая в памяти воспоминания о давно ушедших событиях, сожалеем о нечаянно сказанном слове, о порывистом, необдуманном действии, нам порой бывает стыдно за совершенные поступки, хотя сами они перестали существовать, потеряли свою живую суть, отношение к нашему настоящему и будущему. Вы не согласны со мной? Может быть, каждый в этом мире имеет право думать по-своему; и я тогда думал так, как думал бы молодой легкомысленный петушок, уверенный, что набрался достаточно жизненного опыта, чтобы совершать взвешенные поступки. Не знаю, мог ли я тогда, подобно флюгеру под порывом свежего ветра, повернуться в сторону перемен, не знаю, но я считал себя властелином своей жизни и не видел в этом ничего плохого.

Лена была целью, мечтой, возможно, попыткой добавить света и радости в жизнь, только теплые чувства испытывал я к ней; и в ту минуту не существовало для меня ничего и никого, кроме моей невесты, моей нежной грезы. Удивительная она была девушка, никогда не встречал лучше ее, а какое у нее было сердце! Но я отвлекся. Близится к концу прошлая моя история, как камень, столкнутый с горы.

Несмотря на то, что весь день моросил мелкий противный дождик, к вечеру небо прояснилось, ветер принес с полей прохладу и сырость. Я натянул теплый свитер и, оставив для мамы записку, вышел с Маринкой на улицу. Она поежилась и сказала:

– У-у-у, какая погода противная, не люблю дождик.

Я ничего ей не ответил и пошел за Леной. Она, к моему удивлению была уже совершенно готова; серый костюм подчеркивал ее стройность и женственность, мне оставалось лишь заключить ее в объятия и крепко поцеловать.

Странное состояние владело мной, родившись утром, к вечеру оно выросло и вылилось в липкую тревогу и ощущение неподвластности происходящего – странное подобие тоски.

Колька жил в соседнем дворе, так что нам не пришлось долго идти по серым противным сумеркам. Дверь нам открыла Аня, та самая хрупкая жена моего друга, она была ловко опоясана синим фартуком, а из квартиры в коридор лились божественные ароматы чего-то мясного, сытного и, видимо, очень вкусного.

Аня тепло встретила нас, сразу став центром внимания и восхищения моих спутниц. Она увлекла мою сестру и невесту на кухню, сделав мне знак, чтобы я проходил в комнаты.

Колька сидел в кресле и скучающе листал местную газетенку; заметив меня, он небрежно бросил ее на журнальный столик и поднялся для приветствия.

– Что за город?! – недовольно пробурчал он, крепко пожимая мне руку, – даже газету нормальную выпустить не могут. Скорее бы уже убраться отсюда.

– Собираешься уезжать? – вежливо осведомился я, устраиваясь в кресле напротив и беря в руки отвергнутую им газету.

– Да, а черта здесь делать? Глушь она и есть глушь! Поеду в областной центр, может, там жизнь веселее будет. А здесь что, – Колька развел руками, – здесь никакой перспективы развития и быть не может, те же сопли изо дня в день.

– Вот видишь, как получается, – улыбнулся я, внимательно изучая знакомое Колькино лицо и пытаясь найти в нем какие-то ответы. – Ты уезжаешь, а я, наоборот, вернулся.

– И на кой черт? – презрительно спросил Колька.

– Понимаешь, всему есть предел. Я хотел приключений, романтики, я их получил, успокоил, что называется, свою мятежную душу, теперь хочу пожить нормально, как все, и нафиг мне больше не нужна новизна и острые ощущения, хочу завести семью, дело, наладить новые отношения. Как ты, хочу.

– Ах ты, шельмец, – рассмеялся Колька, пригладив жиденькие рыжие усики. – Смотри, потом волком будешь выть от этого города и своих семейных отношений, попомнишь тогда старого глупого друга.

– Не пожалею, – уверенно ответил я, в глубине души все же сознавая Колькину правоту. Сколько я протяну – год, два, пять лет, а что потом, долго ли я выдержу спокойной жизни?

Маринка весело залетела в комнату, неся на одной руке, на манер восточной красавицы, блюдо с салатом; сделав замысловатую фигуру, она поставила его на накрытый белоснежной скатертью стол, стрельнула глазками в Колькину сторону и вновь упорхнула на кухню.

– Это твоя драгоценная сестренка? – спросил Колька, пряча под усиками улыбку мартовского кота.

Я укоризненно покачал головой и с радостью подколол его:

– Смотри, как бы твоя зеленоглазая женушка не обломала о твои кудри пару чугунных сковородок.

Легка на помине, Аня просунула свое узенькое личико между шторками, висящими на двери, и поманила пальчиком мужа. Колька мгновенно подчинился безмолвному приказу и чуть ли не вприпрыжку побежал к ней.

Мне подумалось тогда, неужели я буду так же раболепно бегать за своей женой, подчиняясь капризному движению маленького пальчика? И бегал бы и подчинялся, не сложись моя судьба так глупо и неожиданно. Я завидовал Колькиному счастью, я мечтал построить такое же уютное гнездышко и посадить в него своего нежного ангела. При мысли об этом сердце переполняла томительная нега и ощущение огромной радости, жизнь озарялась новыми красками. Но прав Колька, надолго ли?..

Когда стол был полностью накрыт, мы чинно уселись: я рядом с Леной, Колька с Аней, Маринка завладела маленьким Ромой, который был в восторге от новой няньки, выделывавшей с ним такие штучки, что малыш захлебывался от звонкого смеха.

Кулинарные способности хозяйки были выше всяких похвал: непревзойденный оливье, чесночно-поразительное жаркое из свинины, истекающее сочным мясным духом, пронзенным запахом пряностей, а когда мы добрались до чая и поданным к нему яблочному пирогу, в мягкой и нежной глуби которого томилась восхитительная начинка, восторги по поводу угощения заняли всю нашу беседу.

Что и говорить, зеленоглазая Аня была бесподобной хозяйкой, но и в беседе она была неподражаема: вежливо-корректна, она успевала поговорить с каждым гостем, оделить его добрым словом и чарующей улыбкой, умела вовремя пустить в ход тонкие шутки и серьезную патетику; в общем, к концу обеда все были очарованы рыжей колдуньей.

Когда с чаем и пирогом было покончено, объевшиеся гости расползлись по креслам и диванам. Вниманием девушек завладел Рома; три щебечущие птички обсуждали чисто женские проблемы, а мы с Колькой устроились в уголке, чтобы спокойно обсудить насущные дела.

В ходе недолгих переговоров была установлена оптимальная цена, благородство Кольки превзошло все мои ожидания, он также согласился по старой дружбе и налаженным связям подготовить необходимые документы, мне оставалось лишь вручить ему деньги и поставить свою подпись под договором купли-продажи хлебопекарни.

Колька достал из секретера большую амбарную книгу и четко, в нескольких словах, обрисовал обстановку дел на вверенном мне производстве. Доход был стабильный, но не выливался в долгожданную радужную цифру; это положение вещей я надеялся исправить некоторыми нововведениями, чем с удовольствием поделился со старым другом. Колька похвалил мою деловую сметку и в наставление рассказал о некоторых налоговых хитростях, лишний раз подтверждая мою версию о том, что он большой пройдоха.

Наконец, когда с делами было покончено, мы удобно устроились с чашечками кофе в руках, и беседа, как ручеек, заструилась по нашим губам.

– А как вы познакомились? – с любопытством спросила Аня, обращаясь ко мне и Лене.

– Да, как обычно, – скромно ответила Лена. – Как все, вечером на лавочке; я первая красавица двора, он самый крутой парень, а потом «тили-тили тесто, жених и невеста». Все началось в шутку, а кончилось всерьез. Потом Андрей уехал после окончания школы, а я его ждала.

– Столько лет?! – удивленно воскликнула Аня и, получив в ответ утвердительный кивок, заключила. – Тогда у вас действительно настоящая любовь. Я, честное слово, не смогла бы столько ждать парня, вышла бы замуж, и дело с концом, будет знать, как где попало шляться.

Лена улыбнулась и легонько обняла меня, прислонившись к моей щеке своею.

– Ну, он же у меня особенный. Таких больше не бывает.

Я решил взять инициативу в свои руки и спросил Аню:

– Расскажи лучше, как тебе удалось заарканить этого мартовского кота?

Аня взмахнула длинными ресницами и бросила на Кольку молниеносный взгляд, смысл которого был понятен только ему.

– Да, как обычно, – сказала она, вызвав своей шуткой взрыв искристого смеха.

– Ну расскажи, – прочирикала Маринка, обретшая в лице Ани нового кумира.

– Ладно. Однажды, ничего не подозревая…

Вот так и лилась наша беседа, а разошлись мы поздно-поздно вечером, довольные, объевшиеся, веселые. Это был последний счастливый вечер в моей жизни…

Отправив Маринку домой, мы с Леной стояли одни, в темноте, у подъезда. Ни звезд, ни луны не было видно на небе, лишь еще не уснувшие окна чуть освещали наши счастливые лица. Я легонько коснулся кончиками пальцев бархатной кожи ее щек и запечатлел на мягких губах страстный поцелуй, почувствовав улыбку. Лена крепко обняла меня за шею и тихо прошептала на ухо:

– Неужели мы скоро поженимся? Неужели совсем скоро я стану счастливой?

– А разве ты сейчас не счастлива? – тихонько рассмеялся я, нежно целуя ее в лоб.

– Счастлива, – Лена облегченно вздохнула и провела рукой по моим волосам. – Счастлива, но меня упорно преследует страх потерять тебя, я чувствую, что теряю тебя. Скажи, что это не так.

Я лишь рассмеялся в ответ на ее глупые страхи.

– Ну что ты, любимая, – попытался я успокоить ее, – не говори глупостей, мы всегда будем вместе.

Лена одарила меня очаровательной улыбкой и тяжело вздохнула.

– Ну что еще? – недовольно буркнул я.

– Пойдем сегодня ко мне? – ласково спросила она.

Я натянуто улыбнулся и ответил на ее призыв будничным: «Пойдем…»

9.

Этот день… до мельчайших подробностей вспоминал я его, пытаясь найти щелочку, лазейку, хоть малейшую зацепку, но все напрасно: он был так похож на остальные будни, но так разительно по духу от них отличался. Казалось, с самого утра что-то отвратительно навязчивое витало в воздухе; весь день меня преследовала песенка «Приходи ко мне, морячка, я тебе гитару дам…», которую, кстати говоря, я всегда не любил… Но все по-порядку.

Проводив Лену на работу (в тот день она подменяла подругу), я направил свои стопы домой, сгибаясь под сумасшедшей тяжестью солнечных лучей (погода обещала быть жаркой, что, впрочем, так и было) и отирая бегущий ручьями пот носовым платком.

Первое, что я услышал, придя домой, был натужный рев и раздраженное громыхание посуды, причина сего шума была мне известна и потому, не тратя времени на пустяки, я взялся за ее решение.

Первым делом я направился на кухню, где орудовала какофонией кастрюль мама, получившая подтверждение своим худшим опасениям насчет Маринкиного экзамена по алгебре. Она действительно была раздражена: по лицу ее метались тени недовольства и разочарования.

Я легонько обнял ее за плечи и, настойчиво заглядывая в глаза, спросил:

– Что произошло?

– А то ты не знаешь, – хмуро бросила мама, избегая моего взгляда.

– Мама, а что было у тебя по математике в школе? – хитро прищурившись, спросил я.

– У меня? – мама озадаченно посмотрела и вдруг смутилась, залилась краской и отвернулась к раковине.

– Ну, вот видишь, – облегченно вздохнул я. – А ведь она твоя копия от кончиков ногтей до кончиков волос, твоя дочь.

– Я же хочу, как лучше, – зло буркнула она, яростно составляя чистые чашки на полку.

– И я тоже, и Маринка, – все хотят, как лучше, а получается… – я невольно запнулся, – так, как получается. Надо быть проще, надо уметь мириться с фактами, ведь от них все равно не скроешься. Что, из-за этого экзамена теперь весь мир развалится?

– А ты, однако, решил меня поучать, да? – совсем уже без злобы, скорее весело, спросила мама. – Не дорос еще.

Я облегченно рассмеялся и, чмокнув ее в щечку, пошел успокаивать обиженную сторону.

Маринка сидела на кровати, крепко обняв плюшевого медвежонка и, обильно поливая его слезами, являла собой довольно печальное зрелище.

Я примостился рядом с нею и сурово рявкнул:

– Прекратить!

Маринка сразу замолчала и изумленно захлопала ресницами, сгоняя пелену слез.

– Хватит строить из себя маленькую глупую девочку, пора научиться самой решать возникшие проблемы, а не забиваться в угол и лелеять униженную гордость, упиваясь жалостью к себе.

Я увидел, как в глазах сестры зарождается праведный гнев; она кинула мне в лицо заплаканного медведя и оскорбленно возмутилась:

– Это я упиваюсь жалостью?! Нет, это уже переходит всякие границы, мало мне было унижений от родной матери, так теперь еще и ты!

Тирада моя вызвала ожидаемое действие, слезы и плаксивое настроение уступили место оскорбленному самолюбию.

– Марина, – ласково сказал я, теребя медведя за ухо. – Давай, будем взрослыми людьми, а взрослые люди умеют принимать неприятные для них заявления, не выказывая недовольства и гнева.

Я протянул ей руку, и она крепко пожала ее. В глазах Маринки неожиданно загорелся веселый огонек, и она прощебетала:

– Будем взрослыми людьми!

– И не вздумай обижаться на маму, – строго предупредил я.

Обед начался в напряженном молчании, говорил только я один, пытаясь вовлечь в разговор то одну, то вторую враждующую сторону, и к концу трапезы мои героические усилия возымели действие: мама и Маринка скупо, но все же разговаривали друг с другом.

После обеда, чрезвычайно довольный собой, я прилег немного отдохнуть (ночь, да и начало дня выдались нелегкими); я закинул руки за голову и мечтательно закрыл глаза: все складывалось удачно, очень удачно, если бы не одна маленькая иголочка, пощипывающая мое чувствительное сердце…

Разбудила меня Маринка, глазенки ее весело сверкали и хитровато щурились.

– Чего тебе? – недовольно пробурчал я, пытаясь перевернуться на другой бок.

– Там к тебе девушка пришла, ну та, старая знакомая, она тебя на улице ждет…

Не успела она договорить, как я соскочил с кровати и принялся приглаживать свою помятую одежду и взлохмаченные волосы.

Маринка понимающе и нагло улыбалась, следя за моими действиями, что привело меня в раздраженное состояние духа. Ничего не сказав в ответ на любопытный взгляд, я вышел из дома.

Люся стояла у подъезда и нервно теребила свою маленькую черную сумочку. Сердце мое сильно забилось, когда она неуверенно улыбнулась и подала для приветствия худенькую ладошку.

– Здравствуй, – сказала она, слегка пожимая мою руку.

– Привет.

– Прогуляемся немного? – Люся жестом указала на небольшую аллею, тянувшуюся от детской площадки к парку.

Я кивнул, и мы пошли. С минуту Люся угрюмо молчала, а затем прямо, без обиняков заявила мне:

– Я тебя люблю.

Я почувствовал себя крайне неловко; остановился у старого ясеня и прислонился к его стволу, сложив на груди руки. Люся тоже остановилась, но избегала смотреть на меня, в то время как я внимательно рассматривал ее осунувшееся как-то сразу личико.

– Зачем? – так же прямо спросил я.

– Не знаю, – пожала она плечами и, наконец, подняла на меня глаза. – Не знаю, просто так суждено. Ты ведь не бросишь свою невесту, да?

– Не брошу, – ответил я, ковыряя пальцем кору на дереве. Бурю моих чувств в тот момент не смог бы описать даже великий мастер слова, а я себя таким не считаю. – Я знаю, Люся, что в жизни хоть иногда нужно совершать решительные поступки, но я не брошу Лену, она мне нужна.

– Лена, – задумчиво сказала она, потеребив пальцами мочку уха. – Вот значит, как ее зовут, Лена…

– Послушай, Люся, – нетерпеливо оборвал ее я. – То, что было с нами, это было… здорово, просто прекрасно, это было, но прошло. Я испытываю к тебе, и не могу этого скрывать, большую симпатию, ты очень хорошая девушка, и однажды найдешь человека, который будет достоин твоей любви, но не я… У нас разные дороги.

Люся угрюмо молчала, чертя носком ботинка на земле какие-то фигуры, некоторое время я смотрел на ее манипуляции, затем продолжил, чувствуя не облегчение, а невыносимую муку, от которой хотелось бежать.

– Все сложилось неудачно, милая, встреть я тебя раньше, возможно, все было бы иначе, но теперь…

– Теперь у тебя есть невеста, – резко сказала она, не поднимая головы.

Я чувствовал, что оправдываюсь перед ней, и это меня ужасно злило, я не мог выразить мысли словами, и это меня злило, я хотел видеть ее глаза, но она упорно избегала моего взгляда, и…

– Люся, посмотри на меня, – почти взмолился я.

Она медленно подняла голову и впилась печальными карими глазами в мое лицо. Я сожалел, сожалел обо всем, что натворил, но у меня не было ни сил, ни смелости, чтобы сделать тот шаг, о котором просили эти горящие глаза. И Люся поняла это, поняла и перестала бороться, цепляться за последнюю ниточку, которая связывала нас.

– Я очень люблю тебя, красавчик, ни одна женщина никогда не будет любить тебя сильнее, чем я. Я столько лет скиталась по стране, чтобы увидеть эти твои глаза, и я даже не хотела большего. Я говорила с тобой, прикасалась к тебе, может быть, это смешно, но я счастлива этим, и только этим буду жить. Наверное, я просто одержимая. Вот и все. А сегодня ночью я уезжаю, и больше не вернусь в этот грязный городишко, но если ты хочешь, я останусь, останусь, ни на что не рассчитывая и ничего не прося. Все, что у меня есть, это глупое сердце и моя любовь, и все я предлагаю тебе и ничего не прошу взамен.

Я с тоской посмотрел на ее возбужденное лицо, на молящие глаза и, проклиная себя, ответил:

– Нет.

Люся судорожно кивнула, провела влажной потной ладошкой по моей щеке и, быстро пошла прочь; а я стоял и смотрел на ее удаляющуюся фигурку и маленькую черную сумочку, усердно постукивающую по бедру, стоял и смотрел…

«Приходи ко мне, морячка, я тебе гитару дам…» Я устало рухнул на постель. Мысли мешались, а восхитительный вечер крадучись вползал в приоткрытое окно. Я сильно надавил руками на веки, пытаясь прогнать блестящие точки, пляшущие перед глазами, но они не исчезали, а наоборот – множились. В голове стоял невообразимый шум всевозможных голосов: они шептали, уговаривали, требовали, угрожали, где-то гремела музыка – труба, джаз какой-то. Я дрожащими руками сжал голову, пытаясь избавиться от этого наваждения и сосредоточиться на одной мысли, и на какой-то миг мне это даже удалось, но и эта мысль была: «Я схожу с ума!» Затем голоса вновь заполнили мою голову. Меня обуял страх, он липкой путиной обхватил руки и лицо, и я ничего не мог с ним поделать. Всем существом моим завладела жуткая тоска, а где-то внутри назревало совершенно незнакомое неописуемое чувство. Хотелось кричать; не помню, кричал ли я, а безумный круговорот все сильнее и сильнее затягивал меня, и вот я уже перестал бороться, я отдался тому неизвестному чувству, что родилось внутри и оттеснило все другие. В последний раз я открыл глаза и сквозь узкую щелку увидел свою комнату и черное, слепое окно наступающей ночи… и погрузился в гнетущий, неуправляемый мрак, я почувствовал, словно под ногами обрыв и… и все.

часть вторая «Империя»

1.

Мир перекосился, завертелся и остановился. Не знаю, что было это, но ощущение черной пустоты заставляло меня в страхе загребать руками и цепляться за крохотные обрывки развалившейся реальности.

Черная пустота внутри меня зашипела, запузырилась и, как вода, всосалась в незримую щелку, принеся облегчение и успокоение. Я перевернулся на другой бок и умиротворенно уснул. Странный это был сон, тяжелый, давящий, серый, как туман, он клубился в моих глазницах.

Я вздрогнул и вырвался из этого тумана; было холодно и одиноко. Я открыл глаза и невидящим взглядом уставился на шероховатый ствол какого-то дерева, затем немедленно закрыл их и вновь открыл, но ничего не изменилось. Я подскочил и дико оглянулся: вокруг был лес, настоящий. Я жутко закричал и схватился за голову, я действительно сошел с ума, иначе как по-другому объяснить эти галлюцинации. Мне было страшно. Вы знаете, что такое страх сумасшедшего? Ну, если вы сходили с ума, то знаете. Я никогда еще так не боялся, ни до, ни после.

Я жалко опустился на покрытую хвоей землю, подтянул ноги к груди и обнял их руками. Сжавшись таким калачиком, я задрожал и был не в силах унять эту дрожь; она сотрясала все тело, казалось, даже органы содрогаются от глубочайшего озноба. Это были несколько самых страшных ударов сердца, тело мое переходило от состояния яви в мир бреда. И тогда я понял (не знаю почему), что это смешно, это было потрясающе смешно; я смеялся и понимал, что смех мой неестественно истеричен и совершенно не соответствует ситуации.

Я упал на землю и набрал полный кулак колючей сухой хвои, и смех мой оборвался на полутоне; я вздохнул, почувствовал свежайший сосновый запах, приведший в грустное волнение чокнутую мою душу, мне надо было подумать, надо было решить, что произошло и как теперь жить.

Я сошел с ум – это не вызывало ни малейшего сомнения. Я попытался вспомнить, что мог о помешательстве рассудка, а знал я немного: психов содержат в лечебницах, пеленают в смирительные рубашки, эти товарищи могут галлюцинировать, высказывать различный бред и крушить все вокруг, и еще я слышал, что совсем свихнувшиеся не чувствуют боли, а я чувствовал, сухая хвоя очень даже сильно впивалась в мои пальцы. В итоге я пришел к выводу, что у меня какая-то особая форма помешательства, лежу я, наверное, сейчас на своей кровати, любуюсь на древние сосны, а рядом посапывает Маринка и ничего не подозревает, интересно, если я сейчас встану и пойду здесь, то пойду ли я там?

Но увы, перспектива быть чокнутым меня вовсе не прельщала, а мысли об этом вызывали панику, и становилось страшно, но и не думать я не мог. И единственное, что я тогда мог сделать – посмотреть, что же представляет собой окружающий меня мир.

Я поднял голову и огляделся: вокруг толпились толстенные деревья – сосны, – неясные очертания их крон маячили на фоне сине-голубого неба, видимо, на востоке всходило солнце, там небо было розовато-желтым – обычная реальная заря, и все было так реально, что поверить в нереальность происходящего было сложно, невозможно и глупо. Но что еще можно ожидать от человека со съехавшей крышей?!

Я поднялся и попробовал пойти: ноги двигались легко, свободно, это оказалось даже приятным – шагать по шуршащей ломкой хвое. Кругом стояла тишина, сумрачно-мертвенная, ветки сосен не колыхались, а вот хвоя действительно шуршала, и солнце по-правде всходило, – все было по-настоящему! И где-то в глуби меня зашевелились страшные сомнения: даже при воспаленном воображении невозможно представить такую реальность, не может сумасшедший так реально все воспринимать, да я и не чувствовал себя сумасшедшим. Я мыслил реально, как всегда, и не ощущал, что в моем сознании хоть что-нибудь изменилось. Это были настоящие сосны, настоящая хвоя и такое знакомое небо. Но если представить, что я не сошел с ума, то что же, черт побери, происходит, чья это дурацкая шутка! Я прочь погнал сомнения, как утопающий, я хватался за свое помешательство, ведь оно было весьма ощутимым, наиболее понятным объяснением.

Пока я, таким образом, решал сложную дилемму моего материального состояния, солнце взошло и осветило заколыхавшиеся кроны сосен. Это повергло меня в совершенное отчаяние, это! – ветер, теплый, настоящий ветер, который перебирал мои волосы, шевелил одежду. Я закрыл лицо руками, и в эту минуту где-то в высоте запела птица, по-правде запела, независимо от моего сознания, вне меня.

Тогда еще одна идея (поистине сумасшедшая!) вторглась в мою голову, да именно вторглась, я готов поклясться, что это была не моя мысль, она пришла извне, пришла и настойчиво забарабанила по черепу. И тогда я попытался вспомнить все, что читал о переселении в другие миры, вспомнил все фантастические истории, когда-либо написанные ленивыми выдумщиками, те несчастные глупенькие истории, которые всегда вызывали во мне отвращение. Но согласиться с этим объяснением означало признать, что я, сумасшедший, вторично начал сходить с ума.

Я отмахнулся от всего, от чего мог отмахнуться, и пошел по лесу. Великолепные сосны, толстые, источающие ручейки застывающей смолы, благоухающие хвойными ароматами, завораживающе высокие, золотились в лучах взошедшего солнца, а под ногами, вперемешку с хвоей, стелилась редкая желто-зеленая травка-муравка. Птицы пели хрустальными голосами, красивыми переливчатыми, а ветерок нежно овевал меня, и сосны, и птиц; и было тепло. Если это было сумасшествие, мне оно начинало нравиться, а для параллельного мира, этот лес был просто великолепен.

Итак, я шел, и хотя на душе было все так же мерзко, я начинал приспосабливаться к существующей реальности-нереальности. А потом я почувствовал голод, самый настоящий, прямо-таки зверский голод; в животе заурчало, я с трудом проглотил бегущие слюнки, а мысли о маминых булочках появились совсем некстати. Да что там булочки, я был согласен даже на завалявшийся старый сухарик, так хотелось есть. И тогда я увидел ее – крупную и сочную на вид ягодку насыщенно гранатового цвета, она висела на колючем стебельке, торчащим из розетки светлых листьев.

Я устало прикинул: если я дурак, вреда мне от нее не будет, но если я переселенец или жертва глупого и невозможного розыгрыша, значит жив, в здравом уме, и запросто могу отравиться. Но доводы голода были сильнее, и потому я сорвал ягодку и с жадностью запихал ее в рот, но тут же с отвращением выплюнул эту гадость – она была волокнистой, водянистой и совершенно несъедобной. Я уныло оглянулся: не менялся пейзаж, и не было в нем ничего из того, что мог бы съесть я, несчастный.

Я пошел, и мысли мои были угрюмы, невеселые были мысли. Что делать мне теперь, печальному одинокому сумасшедшему в другом мире? Где-то там, за неведомым рубежом, осталось все, чем я жил прежде, чем дорожил и не дорожил, остались люди, близкие мне люди, Мама! – присутствие которых осчастливило бы меня больше, чем ответ на вопрос, что происходит. И меня пугала необратимость происходящего, его реальность и неуправляемость, я хотел прямо сейчас, проснуться в своей кровати и понять, что это сон, всего лишь сон. Но это не было сном. И снова стало страшно, и снова паника завладела мною; в отчаянии я прижался к стволу сосны, крепко обняв его, шершавая кора царапала щеку, смола клеила пальцы и одежду, но это были пустяки, просто я не мог один…

Наверное, сейчас я могу вспоминать те моменты лишь как бред, как безумие, как самое черное время в жизни – я не знал, где я и почему все так вышло. Но если честно признаться, в ту минуту, когда холодная липкая смола касалась щеки, я не думал над ответами на эти вопросы, я просто пытался уравновесить сознание, восстановить нормальный ход мыслей, вновь обрести почву под ногами и найти хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться. Признаюсь, тогда я еще надеялся, что существующие изменения обратимы, мечтал повернуть время вспять, я не хотел жить в неизвестности, она угнетала, не давала сосредоточиться на единственно волновавшей меня проблеме: что делать?

Когда я понял, что все, существовавшее за гранью черной пустоты, моя веселая хорошая жизнь, все исчезло, возможно, навсегда, угрюмая уверенность снизошла на меня. Мир потускнел, мир, мой нереальный, новый, потерял свои скудные краски; и тогда все прошло, я почувствовал себя первым, первобытным человеком, мне нужно было заново открывать жизнь, какой бы бесполезной она не казалась.

Я повернулся и не спеша пошел по благоухающему сосновому лесу под полуденным уже солнцем; я перестал биться над неразрешимой загадкой бытия, а предоставил мыслям свободное скользящее течение, позволяя им заглядывать в темные закоулки памяти. Я вспоминал чудное состояние, предшествующее трагедии моего сознания, думал о поворотах судьбы: все-все складывалось в моей жизни так, как хотелось, я жил в согласии с собою, и мне нравилась моя жизнь, я строил будущее, по кирпичику возводил его здание и для чего?! Для того ли, чтоб в один прекрасный момент все рухнуло в разверзнувшиеся недра земли, оставив меня в дремучем сосновом лесу? Что за насмешка судьбы! Что за глупая шутка! Все-все кинуть под ноги неугомонного рока, и лишь по какой-то нелепой логической ошибке закачались столбы бытия и поглотили меня в безумном круговороте, повернули зеркала сознания, превратили все, чем я дорожил в кучку праха под названием воспоминания.

Но что, что произошло?! Почему?! Я не видел объективной причины ни в жизни прошлой, ни в грядущем, а настоящим моим была сухая хвоя, потрескивающая под ногами. Но это было гораздо лучше сизого тумана – будущего, того, что откроется мне вне пределов этого леса. Или он никогда не кончится? Или вся реальность теперь один лишь сосновый бор?

В животе голод упорно давал о себе знать спазмами желудка, есть хотелось все сильнее и сильнее, а вокруг был все тот же несъедобный пейзаж.

«Вот интересно», – думал я, – «идея о переселении в загробный мир с точки зрения религии уже точно отметается – души есть не хотят; а если я помешанный, то так и буду здесь бродить, пока меня не накормят там. А вот с перемещением в параллельный мир все обстоит еще хуже: если в нем нет ничего, что можно было бы съесть, то очень скоро я переселюсь из параллельного в загробный».

Солнце было уже в зените, а все я шел, и на душе у меня была помойка. И хотелось домой, к маме. Очень. А сквозь усталость начало просачиваться отчаяние, и страх. А это было хуже всего. Но я понимал, что поддаться панике – потерять последнюю связь со своей реальностью-нереальностью. Если бы вы знали, как мне было худо! Какое отчаяние стучало в груди вместе с испуганным сердцем. Но я все шел, не останавливаясь, потому что понимал: усталость и физическая нагрузка притупят совершенно ненужные сейчас чувства, а голод поможет не думать ни о чем, кроме еды.

Идти становилось все труднее и труднее, солнце стало спускаться к западной части леса, а голод становился невыносимым.

Я споткнулся о проклятый сучок и растянулся на земле, при падении разодрав руку. Побежала кровь, не сильно, но все же. Я осмотрел рану и убедился, что она поверхностная, отчего же так сильно болит! Я оторвал рукав рубашки и кое-как замотал рану, чтобы остановить кровотечение.

И тут нервы окончательно дали сбой. Я бросился на землю и зарыдал, загребая пальцами выцветшую хвою; я бился головой о землю и просил о помощи, о прощении, я призывал бога, того, в которого так небрежно не верил. Слезы жгли глаза, а грудь сотрясалась от громких рыданий, но все было бесполезно: никто не слышал меня и никто не пришел на помощь, потому что мир был пуст и холоден, а еще он был страшен и опасен, и я готов был ноги целовать человеку, если бы только встретил его. Вот чего больше всего боялся я – одиночества, мысли той, что беззаконно рвалась в воспаленный рассудок: все кончено, бесповоротно. И конец – лишь вопрос времени.

Ох, отчаяние! Какое отчаяние владело мной! Я, сильный мужчина, до смерти боялся посмотреть в глаза реальности, потому что глаза ее были пусты, и злы, а мне нужно было то, что я имел раньше, и ничего более не просил я, ничего. И я молил Бога…

Но припадок окончился, я поднялся с земли и побрел по лесу, облитому заходящим солнцем, но не было мне дела до красоты пейзажа, страшная горечь разрывала сердце, душила и сжимала несчастное сердце. Я шел и старался не думать. О, тщетная надежда! Мысли жестокие сами лезли мне в голову.

«Если бы только понять, что со мной произошло, тогда я смог бы хоть за что-нибудь зацепиться», – думал я, продираясь сквозь заросли кустарника: в горе я не заметил, что сосновый бор кончился, а сменили его труднопроходимые заросли. – «Если бы хоть какой-нибудь намек! Что мне делать теперь?! Я могу придумать сотни тысяч объяснений происходящему, но ни одно из них не сможет избавить от непроходимого ужаса, в котором я пребываю, ни одно из них не поможет вернуть мою реальность. Я хочу домой! Слышите, домой?! Я сделаю все, что необходимо, но, пожалуйста, избавьте меня от этой муки, я больше не хочу, не хочу!»

Последние слова я с визгом прокричал, обратив взор к темному уже небу. Ночь сумрачная и тяжелая опустилась на заколдованный лес. Небо было беззвездно и безлунно и казалось подернутым легкой пленкой, никогда прежде не видел я такого страшного пугающего неба. И кругом воцарилась тишина; ни малейшее дуновение ветра, ни шуршание травы, ни птичий крик не оглашал замерший воздух. Отчаянный страх пронзил мое сердце: никогда еще я не слышал столь неестественной и липкой тишины; казалось, воздух вставил мне в уши затычки.

Мороз прошел по коже, я сделал шаг и услышал шорох раздвигаемой травы. Ужасная догадка вкралась в сознание: в этом лесу нет никого, кроме меня, ни смутных ночных теней, ни диких животных, только темнота, которая с каждым мгновением становилась все гуще и ближе.

Чувствуя предательскую дрожь в коленках, я лихорадочно взобрался на небольшой пригорок и съежился от свинцового предчувствия опасности, которое вполне осязаемо распускалось на жирной почве мрака. Я ожидал всего: внезапного нападения монстра, отчаянной смерти, чудовищного конца, но только не того, что произошло спустя несколько минут, в течение которых я дрожал от ужаса.

Я заметил свет и замер, скованный ледяным страхом, вполне реально чувствуя костлявую руку, протянувшуюся к горлу; свет мерцал за деревьями и становился все больше и больше, пока не занял пол неба. Это была луна, огромная, в пол неба, круглая, серебристо-белая, она осветила окружающий лес, меня самого и темные воды какого-то водоема. Именно он и привлек мое внимание тем необычным оттенком света, что родился от слияния лунного луча и блеска воды. Пораженный, я не мог оторвать глаз от необыкновенного зрелища – лунные блики, искрясь, игриво сверкали на гладкой поверхности воды; складывались в волшебную мозаику.

Не знаю, как долго сидел я, зачарованный удивительным зрелищем, помню лишь необыкновенное чувство притяжения, родившееся между моим взглядом и лунными зайчиками на воде.

Легкий порыв ветра привел меня в чувство, заставил перевести взор на озаренный светом лес, замерший в том же чувственном созерцании, что и я; но он принес и тревогу, легкую дрожь, пробежавшую по телу от его незаметного касания. Облитые серебром ветки деревьев закачались, где-то во тьме раздался призывный крик птицы, резко полоснувший по натянутым нервам.

В совершенной прострации от увиденного я, будто быстроногий олень, помчался по щедро освещенному лесу. К первому крику птицы, как под руководством невидимого дирижера, стали добавляться голоса других птиц. Их интонации лишали меня последнего рассудка: то протяжно-тоскливые, то угрожающе-пугающие, скрипучие трели сменялись переливчатыми нежными звуками, в одном голосе слышался смех, в другом плач, и мне казалось, будто легкие ночные тени преследуют меня, прячась за деревьями и пригорками, будто жадные невидимые глаза выглядывают из непролазного бурелома, а ледяные руки пытаются схватить мои, теплые.

Как сумасшедший, я, преодолевая километр за километром по пересеченной местности, бежал от своего страха, а от него, как известно, убежать невозможно.

И когда, наконец, силы иссякли, я тяжело рухнул в густую мягкую траву на какой-то поляне: дальше бежать я не мог, да и куда мне было бежать. Похоже, я навсегда был прикован к этому страшному лесу и галлюцинациям. И я лежал, глядя, как свет уходит из леса, и вновь из закоулков крадется гнетущая темнота, кольцом смыкаясь вокруг меня.

Некоторое время тишину нарушало лишь мое шумное дыхание, да оглушительный стук сердца, но вдруг чуткое ухо уловило чьи-то крадущиеся шаги, раздвигающие траву. Кровь застыла в моих жилах, а сердце уже отказывалась стучать от страха. Вопль ужаса так и застрял в горле, когда я увидел вышедшее на поляну животное, размером с хорошую корову, в темноте рассмотреть я его не мог, но вот голодные внимательные, горящие глаза сказали мне о многом, а хищный поворот зрачков не оставлял сомнений в намерениях животного.

Крик мой, наконец, сорвался с губ и еще долго звучал на поляне, но меня там уже не было: последними усилиями передвигая свинцовые от страха ноги, я мчался по лесу, слыша за спиной легкие шаги и тихое дыхание преследователя. Видимо, чудовище забавлялось со мной, желая, перед тем как съесть, немного помучить жертву. Но тут случилось нечто удивительное: шаги позади меня начали звучать все тише и, наконец, умолкли совсем, на бегу я оглянулся, но не увидел животного: или оно передумало меня есть, или придумало более изощренную пытку.

Я запнулся и по инерции пролетел еще пару метров, затем упал и ткнулся лбом в ствол поваленного дерева. Я лежал совершенно обессиленный, ничего не чувствуя и не соображая; но опасности не было, и я медленно приходил в себя, ловя широко открытым ртом ночной воздух.

Я поднял голову и ощутил недоверие, а затем… затем радость от увиденного закружила меня: буквально в нескольких метрах были дома человеческие, и свет в окнах и люди…

2.

Я поднялся, и из последних сил поплелся к людскому жилью. Там, всего в нескольких метрах от меня были люди. Настоящие, живые!

Я подковылял к ближайшей постройке и увидел девушку, сидящую возле небольшого домика. Полы ее белого одеяния свободными складками спадали на землю, длинные темные волосы небрежно укрывали плечи и спину, а бледность лица весьма неприятно поразила меня: кажется, кошмар продолжался.

Тем временем, девушка, потревоженная моим шумным дыханием, изумленно взирала на мое взволнованное и ободранное лицо. Она тихонько вскрикнула, вскочила с места и исчезла в дверях дома.

С полминуты потоптавшись в полной растерянности, я осторожно сделал несколько шагов к дверям дома, потом еще и еще, пока не уперся носом в грудь огромного заросшего мужика и весьма недружелюбным, я бы даже сказал злобным выражением лица.

Мужик грубо толкнул меня в плечо, отчего я потерял равновесие и шлепнулся на землю.

– Какого черта ты здесь шаришься, мразь?! – прорычал он.

От столь нелюбезного приема и грозного вида мужика я онемел и в ответ мог лишь что-то неразборчиво промычать. Мужик жестко пнул меня огромным сапожищем и спросил:

– Кто ты такой? Отвечай!

– Меня… меня зовут Андрей…

– Ан… что? – грозно спросил мужик.

– Андрей, – более твердо ответил я, чувствуя, как уверенность возвращается ко мне. Я поднялся с земли и встал на почтительном расстоянии от мужика, не желая больше нарываться на грубые толчки.

– Меня зовут Андрей, и нечего кидаться на человека с кулаками, не разобравшись, что к чему, – заносчиво проговорил я, принимая угрожающую позу.

Мужик молча отошел в сторону, открыл дверь и жестом пригласил меня войти.

Пройдя маленький темный коридорчик, я оказался в довольно большой комнате, обставленной с поразительной простотой: массивный деревянный стол и лавки; на стены бросала блики большая свеча, в комнате было сумрачно и неуютно. Левая стена представляла собой слегка отодвинутую занавесь, за которой виднелась, скорее всего, кухня, а в правой стене была выбита островерхая дверь. Девушка, недавно виденная мною, со страхом выглядывала из-за занавески.

Я прошел к столу и остановился, не зная, что делать дальше. Мужик сел на лавку и жестом предложил последовать его примеру. Я с облегчением опустился на скамью, ощутив блаженное расслабление мышц.

– Я – Хоросеф Сафун Дебурданджиремар, – гордо произнес мужик, поглаживая свою бороду. – Я хозяин этой деревни, и хочу знать, кто вы, господин, и как оказались здесь.

При последних словах Хоросеф приложил руку к груди и слегка склонил голову. «Значит, галлюцинация продолжается», – тоскливо подумал я. – «Очевидно, это не простые русские люди, и очевидно я, в самом деле, в другом мире. Не стоит пока рассказывать им кто я и откуда. Видимо, эти люди считают меня господином или кем-то вроде того. Значит, будем и держаться соответственно».

– Как я уже сказал, – начал я, приняв самый величественный вид, на какой только был способен, чем поверг Хоросефа в изумление, – зовут меня Андрей. Я прибыл из дальних краев, я… я путешественник.

При этих словах лицо хозяина вытянулось, он перевел дыхание, внимательно осмотрел мою одежду и тихо сказал:

– Прошу прощения, господин, но я, кажется, не совсем вас понимаю.

– Ну… – я почесал в затылке, – я вроде человека, который странствует по разным землям, желая посмотреть, как и где живут люди, чем занимаются, во что верят.

– Вы посланник Беристера! – с воплем ужаса Хоросеф кинулся на колени и обнял мои ноги. – Простите, простите, господин, – всхлипывал он, целуя мои изодранные домашние туфли.

Я попытался оторвать испуганного хозяина от своих ног, но ничего этим не добился, учитывая богатырское телосложение Хоросефа.

– Уважаемый Хоросеф, нет-нет, я не этот Беристер, за кого вы меня приняли, – попытался я его успокоить. – Да прекратите же!

Хоросеф, наконец, встал с колен и теперь возвышался надо мной, как неприступная скала.

– Так вы не сборщик налогов? – недоверчиво спросил он.

– Да нет же, – нетерпеливо ответил я.

Хоросеф облегченно вздохнул, отчего волосы мои на голове зашевелились, как от ветра, и сел на место, но держал себя настороженно и скованно.

– Вы желаете остаться на ночь?

– Да, пожалуй, – с радостью ответил я и добавил, стараясь быть осторожным в словах, чтобы вновь не попасть в двусмысленную ситуацию. – А нет ли у вас чего-нибудь из еды?

– Вы желаете обедать? – спросил Хоросеф и, получив мое согласие, крикнул за занавес. – Фелетина, принеси господину обед, быстро. Вы уж не сердитесь, – обратился он ко мне, – мы люди небогатые, да и уже пообедали.

Через несколько минут напряженного молчания да приглушенного постукивания посуды занавесь заколыхалась и из-за нее вышла Фелетина, та самая девушка, которую я встретил у двери дома. Она поставила передо мной деревянную миску с супом, в котором плавали куски мяса, ложку мне не дали и я догадался, что это пьют. Вкус блюда оказался весьма специфическим, но учитывая мой зверский голод, я проглотил все, вовсе не задумываясь. Подкрепившись, я отставил миску и, стараясь подражать хозяину, приложил руку к груди и сказал «спасибо».

Хоросеф ответствовал тем же жестом, но не сопровождал его словами, затем, поднявшись, указал мне на островерхую дверь и пошел к ней.

Последовав за ним, я оказался в довольно большой комнате, в дальнем конце которой было устроено нехитрое ложе, застеленное каким-то тряпьем и мехами. Еще раз поклонившись, Хоросеф повернулся и вышел из комнаты.

Я подошел к лежанке и устало растянулся на вонючем тряпье, пытливо вглядываясь в темноту. Странное оцепенение владело мною, но усталость не дала воспаленному разуму начать очередную цепь умозаключений, а спасительный сон выключил меня.

Я пробудился и вперился взглядом в небольшое, без признаков стекол, окно, сквозь которое просвечивало утро. Тоненькие слабенькие лучики, падая на меховое одеяло, высеребрили темный ворс неведомого зверя; и с пробуждением разума пробудилось и отчаяние – горестная безысходность.

Я встал с лежанки и почувствовал невероятную ломоту во всем теле, вчерашняя пробежка не пошла мне на пользу, – я расправил затекшие мускулы и вышел в общую комнату.

Утренний свет пробивался через узкие зарешеченные окна, придавая вчерашней мрачной столовой человеческий вид. Но на оббитых деревом стенах то тут, то там висели роскошные шкуры зверей с сохранившимися головами. На меня смотрели искусственные застывшие навеки, но не утратившие хищного разреза глаза, а злобные клыкастые пасти, яростно ощерившись, будто еще издавали рык охотника, и грозно выставленные извитые острые рога готовились поднять любого обидчика. На мгновение в отблеске злых глаз я увидел призрак вчерашнего зверя, столь жестоко, дразняще преследовавшего меня по лунному лесу. Я быстро отвел глаза, почувствовав неприятную холодную дрожь вчерашнего ужаса.

Я с безнадежностью плюхнулся на скамью, ни одно из животных не было видено мною раньше, даже на рисунках, – так куда я попал?! И как попал?! Я оказался в другом мире, в другой жизни, выпав из тончайшей паутины мироздания и, летя в дыру, зацепился за обломок чужой реальности, частью которой сейчас сам и стал. В какой ужас приводили тогда эти мысли, но теперь, с высоты прожитого и пережитого, я больше не смотрю на мир удрученно, я научился оценивать его по-другому, но тогда… тогда я жил в двух мирах, не понимая, что когда-нибудь они разорвут меня, так и не сумев ужиться вместе. Я с горечью и сожалением вспоминал о любимых людях, чего бы я тогда не отдал за теплые руки мамы, за дерзкий блеск Маринкиных глаз и поцелуи Лены, и весь обычный, столь надоевший нищий русский мир. Должен же быть способ выбраться отсюда!

Тихий шорох за занавеской отвлек меня от горестных мыслей и заставил прислушаться к хихиканью и легкомысленной болтовне.

– Нет, ты видела его? Ну Фелетина, ну не упирайся, расскажи мне, – горячо шептал сладкий женский голосок.

– Да отстань ты шальная, пристала, хуже демона! – притворно сердясь, небрежно отвечала вчерашняя ведьма.

– Ну Фелетина, ну пожалуйста, ну расскажи! – не отставала любопытная собеседница.

– Ладно, слушай, – смягчилась, наконец, Фелетина. – Выскочила я вчера ночью, после полуночи уже, на двор, и такой воздух свежий был, что я решила минуточку посидеть на улице, да и задумалась, ну ты знаешь о чем. Вдруг слышу: вроде кто-то дышит, поднимаю голову и вижу: стоит неземной какой-то, весь ободранный, глаза страшные, блестят; я от страха не помню, как домой забежала, благо Хоросеф еще не спал. Я так напугалась, что и говорить не могла, да он и не расспрашивал особо. Потом смотрю – заходят вместе, а он как давай такие странные вещи говорить, что мужа моего чуть в могилу со страху не свел. Вот такой он.

Собеседница пораженно молчала, но вскоре опять затараторила:

– Ну расскажи, расскажи, Фелетина, он красивый, да?! – не унималась она.

– Вот чумная! – возмущенно воскликнула Фелетина, а затем, понизив голос, сказала. – Я таких красавцев сроду не видала, и красота эта какая-то неземная, демоническая. Высокий, статный, силой дышит, волосы у него такие белые, как флип, из которого платья Великой Кике шьют, а глаза бесовские, серые, как металл, так и режут, так и режут…

За занавеской раздались восхищенные вздохи и охи; я усмехнулся.

– А как ты думаешь, кто он такой? – жадно спросила болтливая собеседница Фелетины. – Он ничего не говорил?

– Говорил чего-то там, но я ничего не поняла, имя у него какое-то странное – Андрэ. Вчера он разное рассказывал и очень путано, думаю, сегодня Хоросеф учинит ему расспрос, надо же знать, кого мы приютили…

Эти слова заставили меня серьезно задуматься, нужно было как-то объяснить хозяину деревни, кто я такой. Но не мог же я сказать, что пришел из параллельного или перпендикулярного мира, очутился в лесу, и, совершенно обезумевший от вселенской прогулки оказался перед дверью его дома, да и вряд ли люди, вешающие на стену шкуры зверей, живущие при таком небогатом и простеньком убранстве, преклоняющиеся какому-то Беристеру, способны будут это понять. Нет, я решил придерживаться ранее взятой линии поведения – буду странником, но вот загвоздка, откуда мне знать, как здесь относятся к странникам, вдруг их гоняют, похуже чумных. Ох, ладно, буду что-нибудь выдумывать, а заодно и осмотрюсь немного.

Но осмотреться мне не дали: дверь отворилась и, загромождая весь проход, в комнату ввалился огромный звероподобный Хоросеф. Только теперь, при ярком солнечном свете, мне удалось как следует рассмотреть хозяина деревни.

А вид у него был весьма примечательный: росту он был значительного, в толщину необъятный, с большой, заросшей волосами головой. Из волос, усов и бороды выглядывали лишь злые маленькие глазки и длинный любопытный нос. Одежда была под стать его богатырскому сложению (и если бы не чуждость, как странно бы он напоминал мне Пескова). Облачен он был в белую рубашку, слишком простого покроя, светло-зеленые штаны из грубой ткани, неряшливо заправленные в кожаные сапоги. Поверх рубашки был накинут кафтан – не кафтан, но что-то похожее, с широкими рукавами, украшенными замысловатой вышивкой, спереди он завязывался небольшими кожаными ленточками, которые сейчас висели, предоставляя осмотру огромный торс, облаченный в рубаху.

Он оценил обстановку и, слегка поклонившись мне с обычным приложением руки к груди, крикнул за занавеску:

– Фелетина, подавай завтрак!

Я столь же изысканным поклоном засвидетельствовал почтение хозяину деревни, чем заслужил одобрительный кивок.

– Доброе утро! – сказал я.

– Для кого доброе, а для кого и не очень, – ответил Хоросеф, нахмурившись, и от его слов мне стало как-то неспокойно.

Он сел на лавку напротив меня и с напряженным видом стал ожидать завтрак.

Минуты через три занавеска раздвинулась и оттуда вышли две девушки, неся на подносах различные блюда, – одна Фелетина, другая, весьма на нее похожая, но с дерзкими и соблазнительными черными глазами. Фелетина, увидев меня, залилась густой краской, а ее собеседница буквально пожирала меня глазами.

Передо мной поставили три миски и высокий металлический кубок с простенькой гравировкой. Девушки сели по обе стороны от Хоросефа, сам же хозяин налил в кубки какое-то светло-желтое питье из вместительной пузатой бутыли.

На первое было варево – вроде похлебки, – но без всего, просто бульон. Повторяя все за Хоросефом, я взял в руки миску и начал пить. Видимо, это был какой-то мясной отвар со специями, так как суп имел пряный вкус. Когда с первым было покончено, Хоросеф взял в руки кубок и спросил меня:

– Как вам спалось, господин?

– Спасибо, очень хорошо, – осторожно ответил я, поднимая кубок.

Хоросеф отпил немного и, видя мою нерешительность, предложил мне жестом сделать то же самое. Удостоверившись, что питье имеет приятный вкус, я выпил.

– Как вам нравится наше хлипсбе? – спросил Хоросеф с ласковой улыбкой.

Я не стал вникать в значение этого слова и дипломатично ответил:

– Весьма изысканный вкус.

В уголках глаз Хоросефа замелькали добродушные морщинки, и он, принимаясь за второе, сказал:

– Ну, не настолько уж изысканный, сами делаем из лучшей браскуты, а то ведь если все покупать, так и без штанов можно остаться.

И он раскатисто захохотал. Я дружелюбно улыбнулся несмешной шутке и взглянул на второе. К нему, слава Богу, прилагался столовый прибор – маленькая деревянная палочка, остро заточенная на конце. В миске лежали кусочки жареного мяса вперемешку с зелеными стручками.

– Откушайте свежего мяса злого катона, недавно убитого на охоте моим смелым мужем, – робко произнесла Фелетина, все так же, не поднимая головы, видимо ей было стыдно, что она откровенно обсуждала меня, а ее собеседница, очень даже без смущения стреляла глазками в мою сторону.

– Уважаемый Хоросеф, а как называется ваша деревня? – поинтересовался я, желая хоть с чего-нибудь начать знакомство с миром.

– Сарка, – гордо ответил он, отправляя в рот огромную порцию мяса.

– А что это означает?

– Начало начал, – несколько настороженно ответил Хоросеф.

«Ну что же», – подумал я, – «очень символично, учитывая мои обстоятельства».

– И чем вы промышляете себе на жизнь? – продолжил я допрос.

Хоросеф совсем уж забеспокоился, видимо, мои вопросы тревожили его больше, чем я предполагал.

– Как все, – коротко ответил он, не сводя с меня настороженного взгляда.

Доедая мясо, я упорно раздумывал над тяжелой проблемой: как выудить из него информацию, с какой стороны подойти. Я чувствовал себя крайне затруднительно, я не понимал этих людей, они не понимали меня, и все мы не могли найти общий язык.

Хоросеф взял в руки чашу с белой густой жидкостью и начал аппетитно пить, я последовал его примеру. Вкус этой гадости, а это была именно гадость, чем-то напоминал прогорклое сало, смешанное с тухлыми яйцами. Набрав ее в рот, я почувствовал спазм мышц глотки, не желающих принимать такую мерзость. Через силу сделав глоток, я серьезно задумался, стоит ли продолжать это самоистязание и не будет ли отказ от еды воспринят как оскорбление, мало ли чего можно ожидать от этих людей! Я поставил чашу и, взяв кубок, отхлебнул немного хлипсбе.

Фелетина недоуменно взглянула на меня и тонким смирным голосом спросила:

– Вам не понравилось, господин?

– Нет, правда, все очень вкусно, – ответил я, чувствуя спазмы в желудке при воспоминании об этой гадости. – Просто я уже сыт.

Когда с завтраком было покончено, а прошел он в полном молчании (за исключение приведенным мною реплик, не сказано было ни слова), девушки собрали грязную посуду и скрылись за занавеской.

Хоросеф поудобнее уселся на скамье и, скрестив руки на груди, приступил, что называется, к допросу.

– Простите мою невежливость, господин Андрэ, – начал он издалека. – Мы ведь люди простые, невысокого происхождения, живем далеко от Великого Города, многого не видим, не понимаем. Так вот, кто же вы есть такой?

Что было мне ответить на вопрос, который интересовал меня, пожалуй, даже больше, чем Хоросефа! Кто я такой?!

– Я путешественник, – гордо ответил я: играть так играть! – Хожу по разным местам, смотрю, как люди живут, чем занимаются, потом записываю в книгу, – и, увидев, как вытягивается лицо Хоросефа, я быстро добавил. – Но я не Беристер.

Боюсь, что последняя фраза мало подействовала на хозяина. Чуть хрипловатым густым басом, слегка волнуясь, он спросил:

– Вы из Города Семи Сосен?

– Нет, я из города Озерок, – начиная терять терпение, невежливо ответил я.

Хоросеф непонятно хмыкнул и разгладил свою шикарную бороду. Задумавшись, он тихонько перебирал пальцами болтавшиеся на животе кожаные ремешки.

Не зная, что бы еще присовокупить к ответу, я подлил масла в огонь:

– Вы не могли бы мне рассказать, что это за места, чтобы я смог записать все это в свою будущую книгу.

Глаза Хоросефа гневно сверкнули, и он с силой грохнул кулаком по столу, отчего стоявшая на нем свеча подскочила и выпала из подсвечника.

– Сдается мне, ты врешь! – громовым голосом закричал он.

Я почувствовал, что где-то ошибся, но как исправить оплошность, если не знаешь, где она?

– С чего это вы взяли, уважаемый Хоросеф? – подчеркнуто вежливо спросил я, задним мозгом подумав, что в случае чего мне с ним не справиться, уж больно здоров.

– А с того, что очень ты похож на повстанца! – вскричал он, схватив в свою огромную ручищу опустевший подсвечник.

«Вот оно, началось», – подумал я и вскочил из-за стола, чтобы принять более удобную для защиты позицию.

Хоросеф ринулся на меня, сжимая в одной руке подсвечник, а второй опрокидывая стол, который, надо сказать, сдвинуть с места и то представлялось сложным. Он размахнулся и попал мне в плечо, хотя удар был нацелен на голову. Я с треском отлетел к стене и пребольно ударился спиной о деревянную обшивку. Рассвирепев, я, не вставая, схватил Хоросефа за ногу и попытался его уронить, но он оказался сильнее и просто отпихнул меня, как мелкую букашку, отчего голова моя буквально втемяшилась в стену. Держась за рога какого-то зверя, я с трудом поднялся на ноги, ощущая, как медленно плывет мир вокруг. Я сплюнул кровь, текущую из прокушенной щеки и попытался собраться с силами. Но новый ловкий удар подсвечником опять сбил меня с ног. Ну, тут уж меня взяло, не помню, как я поднялся и начал мутузить Хоросефа. Он немного опешил от моего яростного налета, который не причинял ему ни малейшего вреда, воспользовавшись этим, я со всего размаху ударил его под дых и отскочил в сторону. И вовремя! Мой противник задохнулся, схватился за живот и упал, произведя немыслимый грохот. Не желая терять преимущества, я сзади обхватил его за шею и сдавил нельсоном что было сил. Хоросеф захрипел и начал дергать руками и ногами, пытаясь освободиться от моих стальных тисков.

Я бы и придушил гада, если бы не Фелетина, выскочившая из-за занавески и взмолившаяся:

– Оставьте жизнь моему мужу, господин, все сделаю, что хотите!..

Я усилил давление и закричал:

– Проси пощады, сука!

Напрягая последние силы, Хоросеф закивал, отчего лицо его посинело и пошло багровыми пятнами.

Я отпустил его и отошел подальше. Хозяин закашлялся и начал дышать, постоянно хватаясь за шею. Подскочившая Фелетина помогла ему встать и сесть на скамью.

Минут десять Хоросеф приходил в себя, и постепенно к его лицу возвращалась нормальная окраска, дыхание становилось все более ровным и тихим. Наконец, он поднял голову и уважительно глянул на меня.

– Никто никогда не мог побороть меня, – хриплым голосом проговорил он.

Я благоразумно промолчал. Кажется, я начинал становиться человеком, который учится на ошибках, жизнь была дороже глупого бахвальства.

– Ты оставил мне жизнь, – продолжал он, – и отныне мне будет все равно, кто ты и что тебе нужно, мой дом – твой дом.

При последних словах Хоросеф приложил руку к груди и склонился предо мной в глубоком поклоне. Я не знал, что делать, что говорить, и чувствовал себя очень глупо. Я взглянул на Фелетину и встретил ее умоляющий взгляд, она торопливо закивала головой, веля мне соглашаться. Не зная, на что иду, и предвидя новые опасности, я приложил ладонь к сердцу и, поклонившись, коротко ответил:

– Хорошо.

Вот так я стал вторым человеком на деревне, осмотреть которую мне удалось в тот же день.

3.

Перед выходом «в свет» меня шикарно принарядили вместо моей потрепанной, грязной и порядком изодранной одежды.

Чувствуя страшную боль во всем теле после драки, я ушел в комнатку, в которой провел ночь, и со стоном повалился на подстилку. Плечо ужасно саднило, из рваной раны струйкой бежала кровь, спину ломило, а бедная голова все еще шла кругом. Я запустил руку в волосы и, удостоверившись, что ран на голове нет, немного успокоился. Я оторвал второй рукав от рубашки и, скомкав его, крепко прижал к плечу.

В это мгновение дверь отворилась, и в комнату вошла Фелетина, неся в руках таз с водой и тряпку. Она подошла ко мне и, поставив тазик на пол, ласково оторвала мою руку от плеча. Я удивленно посмотрел на нее и уже открыл, было, рот, чтобы спросить, что к чему, но Фелетина приложила пальчик к губам, приказав мне, таким образом, замолчать.

Она оторвала кусок полотна и, намочив его в воде, начала осторожно промывать рану; было очень больно, но я терпел, не желая казаться слабым. Нужно было что-то сказать, как-то объясниться, но слова засели в голове и не шли на язык.

Она аккуратно перевязала мое плечо и, заботливо глядя, осведомилась, не поранил ли я что-нибудь еще. Получив мой отрицательный ответ, она легко подняла таз и направилась к выходу, но у дверей замешкалась и, не оборачиваясь, проговорила:

– Сейчас Серпулия принесет вам чистую одежду, господин, никуда пока не уходите, – и исчезла в темном проеме двери.

На душе у меня было мрачно, не успев еще как следует оглядеться, я попал в какую-то мерзкую историю. И вообще, жизнь катилась в тартарары, а я ничего не мог с этим поделать. Обидно.

Серпулия оказалась той самой девушкой, которая столь тщательно расспрашивала обо мне. Войдя в комнату, она держалась несколько вызывающе и, кажется, немного робела.

– Вот, оденьте, – сказала она, протягивая мне одежду.

Я с удовольствием стащил свою изодранную грязную рубашку без рукавов и невольно поймал восхищенный взгляд девушки, открыто рассматривающей мою грудь. Она густо покраснела и, развернувшись, резво выскочила из комнаты. Я глупо хохотнул; она, что же, никогда не видела голого мужика, вот чудеса. Свежая рубашка, слегка желтоватая от долгой лежки, была сшита из тонкой льющейся ткани; она хоть и была мне широковата, но прекрасно подошла. Видно было, что ее долгое время никто не носил, и размер был не Хоросефа, тому бы она даже на одно плечо не налезла. Штаны были такими же, как у Хоросефа, но естественно, меньше размером, и все равно висели у меня на бедрах. Порывшись в куче тряпья, заменявшего постель, я нашел достаточно длинный меховой лоскуток и перевязался им, наподобие кушака. Мне выдали даже удобные кожаные сапожки взамен моих домашних туфель, навсегда уничтоженных прогулкой по лунному лесу. Светло-коричневый кожаный кафтан, украшенный меховой оторочкой, прекрасно дополнил мой новый вид.

Принарядившись таким образом, я вошел в главную залу, где на лавке восседал Хоросеф с совсем уж побитым видом. При виде меня он встал и ограничился простым приложением руки. Мне начала надоедать такая куртуазность поведения, но кто я такой был, чтобы судить другой народ за его привычки и обычаи.

– Не желаете ли прогуляться, господин Андрэ? – спросил Хоросеф.

Почему-то никто из окружающих не выговаривал последнюю букву в моем имени, наверное, у них не было имен, оканчивающихся на «й», вот они и переделали «Андрей» в более удобное для произношения «Андрэ». Я тогда подумал еще, что в отношении речи мне несказанно повезло, в этом мире говорили по-русски, или, может, я воспринимал их речь как родную?

Мы вышли из дома, и в глаза мне брызнули яркие солнечные лучики. Когда я немного попривык к дневному свету, то первым делом взглянул на солнце: оно оказалось обычным, точно таким же, как наше земное. Я оглянулся: вокруг громоздились странного вида постройки – небольшие деревянные хибарки с маленьким дырками – окошечками и высокие двух-трехэтажные домики с ровными конусообразными крышами, на кончиках которых громоздились изображения глаза. Помню, как неприятный холодок пробежал по телу, когда я подумал, что от одного этого можно не ждать ничего хорошего.

Дорожки между домами были выложены голубоватым камнем, и блики солнца играли на его поверхности, слепя глаза. Ни единого зеленого кустика, ни деревца, ни травинки не увидел я, и ни один человек не шел по улице, и тишина стояла над деревней.

– Ну вот, это и есть моя деревня, – гордо заявил Хоросеф, взмахнув рукой.

– Как называется эта страна? – подавленно спросил я, совсем забыв об осторожности.

Хоросеф странно взглянул на меня, но сдержался и ответил, видимо, полученная трепка что-то для него значила.

– Империя, – сказал он.

«Что ж, Империя, – более пышного слова и придумать нельзя», – подумал я, – «только вот что-то оно не сочетается с внешним видом. Впрочем, забавно, фантасты всегда любили это название для своих выдуманных стран».

Тут Хоросеф сказал самую длинную фразу за все наше знакомство:

– Мы, хоты, основали эту деревню двадцать восемь поколений назад, когда пришли из Великих Болот в поисках лучшей земли, и с тех пор живем так, как наши предки жили, и чтим традиции нашей Родины. Мое поселение очень благочестиво и праведно. Никто не может сказать, что Хоросеф Сафун Дебурданджиремар плохо правит своими людьми! – пышно закончил он.

Мне очень хотелось спросить, если он принял меня за повстанца, то как можно говорить о праведности и благочестии, даже если бунтует хотя бы один человек, это уже не содружество. Да, и почему никого в деревне нет?

– А где все люди? – спросил я, шагая по голубому камню.

– Охотятся, собирают урожай, – ответил Хоросеф, – а женщины берегут очаг и собирают смолу.

– А вы торгуете с другими племенами, ведете обмен с другими деревнями?

– Мы торгуем с поселением Белендима и городом Пушоном, обмениваем холофоль и смолу на ткани и железные изделия. И раз в пять лет отправляемся в Город Семи Сосен для большой торговли.

– А что за город такой, о котором вы говорите? – спросил я, подумав, что где-то уже слышал это название, и вообще, все это больше походило на безумие.

– Это столица Империи, – недоумевая, что бы могли значить все эти вопросы, но уже привыкая к их глупости, ответил Хоросеф. – Великий Город, где живет Император, Центр Мира.

– А далеко… – но я не договорил, пораженный открывшейся передо мной картиной.

За разговором я не заметил, как мы подошли к главной площади, имевшей вид круга. Она была выложена тем же голубоватым камнем, но более высокого сорта, он не отражал свет, а поглощал его. Как я впоследствии узнал, камень этот называется холофоль, стоит очень дорого и используется в основном для культовых построек. В центре круга, который образовывала площадь, были выложены магические письмена из еще более дорогой красной холофоли, с прожилками насыщенно рубинового цвета. На краю площади стоял массивный деревянный столб, на который были намотаны веревки; а за гранью круга росла трава, зеленая-зеленая, а еще дальше виднелся мой сосновый бор. Я страшно обрадовался, увидев его, и одновременно почувствовал неприятное напряжение, связанное с ужасными воспоминаниями прошедшей ночи. Как сон было это…

Хоросеф потряс меня за плечо, выводя из состояния оцепенения.

– А это наша главная площадь. Сегодня состоится Верховный Совет четвертого числа месяца Завершения.

«Четвертое число!» – подумал я, – «четвертое было вчера, и если нумерация у них такая же, как у нас, то получается, что вчерашний день выпал из жизни, его не было».

И, не боясь показаться дураком, я спросил:

– А перед четыре идет три?

Я думал, Хоросеф покрутит мне пальцем у виска, по крайней мере, на лице у него было написано именно это желание, но он ограничился лишь кивком.

Это странное открытие неимоверно обрадовало меня, ведь я нашел хоть что-то существенное, объяснявшее мое нахождение здесь. Значит, все-таки было нечто таинственное и необычное во вчерашнем дне, раз он так странно выпал из счета времени, оставшись там, в сосновом лесу. Может быть, в этом кроется способ моего возвращения.

– А скажите, Хоросеф, у вас бывает луна в пол неба?

– На пол неба? Нет, она обычно не больше миски, в зависимости, откуда глядеть.

Да, и это было врозь с миром, в этом было что-то важное, что я никак не мог уловить.

– Ну что же, пойдем обратно, скоро обед, – сказал Хоросеф, разворачиваясь, но какое-то движение за кругом заставило его передумать.

Из-за столба показался тощий невысокий мужичонка весьма оборванного вида. Единственное, что выделяло его – резкие пронзительные глаза, выглядывавшие с совершенно заросшего темными волосами лица.

– Жука… – разочарованно и презрительно протянул Хоросеф.

Жука, ловко перебирая босыми ногами, подошел к нам, и я невольно перестал дышать, задохнувшись от смрадного запаха его давно немытого тела.

– Что ты здесь делаешь, блудный пес? – грозно спросил Хоросеф.

Жука совсем непочтительно оскалился и уставился на меня острым взглядом.

– Я хочу посмотреть на пришельца, мужчину-демона. Серпулия рассказывала о нем, вот я и решил хоть глазком…

Договорить он не успел. Хоросеф схватил его за ветхую одежонку и пинком послал в дальний путь, приправив все это матом.

– Мразь! – крикнул он вслед улепетывающему Жуке.

– Кто это? – удивленно спросил я, глядя на босые пятки, мелькающие на голубом камне.

– Блудный пес – Жука, – презрительно сплюнув ответил Хоросеф. – Закон не позволяет выгонять пришедших с Запада, вот и приходится терпеть и кормить всякую шваль.

– Что значит с Запада? – спросил я и подумал, что уже совершенно доконал Хоросефа вопросами.

– С Запада, – недоуменно сказал он, показывая рукой на запад.

– Я, наверное, неправильно спросил. Почему именно с Запада?

– Да там же Хотия. А я думал, вы, странник, должны знать, что где есть.

– Хм… Я там еще не был.

– А откуда же ты тогда? – изумленно спросил он.

– А вот из того леса, – показал я рукой.

На лице Хоросефа изобразились одновременно ужас и недоверие, он злобно оскалился и прорычал:

– Не будь вы моим гостем, и не будь я обязан вам жизнью, я бы показал, чем кончаются такие шутки!

Он развернулся и пошел домой. Вздохнув, я уныло поплелся за ним. Опять я болтнул лишнее! Да, нелегко мне будет здесь, подумал я, правила у них какие-то странные, и народ они не очень-то разговорчивый, обижаются на каждую глупость. Хорошо, что Хоросеф здесь начальник и обязан мне жизнью, а то бы принесли меня в жертву божеству, недаром, видимо, они такую площадь отгрохали. Я до сих пор удивляюсь благосклонности стервы-судьбы, напророчившей мне такой жизненный путь. И глядя с высоты прожитых лет, я даже рад, что все случилось именно так, а не иначе, но об этом позже…

Обед прошел в том же скучном молчании, что и завтрак, видимо, так было принято. Еда поражала однообразием и представляла собой те же блюда, что и утром. Зная уже о вкусе белого пюре, я пытался его проигнорировать, но Фелетина предупредительно навязала мне свою гадость:

– Саракоза получилась сегодня особенно вкусной, вы ведь попробуете, не так ли? – вежливо поинтересовалась она.

– Да, конечно, – ответил я, беря в руки чашку с гадостью. Я поднес ее к губам и сделал вид, что пью, хотя на самом деле только пригубил, но и этого мне показалось более чем достаточно. Я быстро схватил кубок и обильно запил местным вином, которое мне особенно пришлось по вкусу, но попросить добавки напитка я не решился, не будучи уверенными, принято ли это и не последует ли за такой просьбой новый приступ гнева Хоросефа.

Когда пришло время убирать со стола, Фелетина подошла ко мне и укоризненно взглянула, забирая полную миску отвратительной саракозы.

– Я все же хотел бы задать вам несколько вопросов, Хоросеф, – сказал я, не совсем еще определившись в вопросах и формулировках.

Хоросеф смерил меня презрительным взглядом и, подавив желание двинуть мне по морде, кивнул.

– Ну, для начала… – протянул я. – Этих зверей убили вы? – спросил я, указывая на головы, висящие на стене.

Этот вопрос очень понравился Хоросефу, и по лицу его пробежало некое подобие улыбки.

– Да! – гордо ответил он. – Вот этого Серебряного зверя я убил в рукопашной схватке, – он указал на ощерившуюся пасть кошки с шерстью красивого серебряного отлива. – Мне было семнадцать лет, мой отец был хозяином деревни, и он был стар. К этому времени я сумел побороть всех своих братьев и воинов поселения, и не было мне соперника, равного по силе. Но один из моих друзей, Блискорамус, начал потешаться, утверждая, что мне никогда не одолеть Серебряного Зверя. Я был молод, горд и глуп, и в полночь пошел в лес, чтобы сразиться со зверем. Со мной было пятеро сильнейших воинов, но все они стали его жертвами, он хитростью заманил их в ловушки и съел. Меня ему обмануть не удалось и пришлось вступить в открытый бой. Тогда я понял, почему борьба с ним необыкновенно почетна и трудна. Он выдержал двенадцать смертельных ударов моего меча, пока не стал слабеть, но, даже умирая, истекая кровью, сумел выбить у меня меч и серебряным когтем распороть мне грудь. Я до сих пор ношу этот коготь как талисман, – и он вынул из-под рубашки серебряный коготь, висящий на искусно сплетенном ремешке тонкой работы. – Целый год я был болен и не мог вставать, но на исходе месяца Возрождения мой дух победил серебряный яд, и я выздоровел. Когда я лежал, Донджи говорил, что если я поборю болезнь, то стану величайшим воином Мира. И я встал, и стал хозяином деревни. Старые люди дали мне имя – Сафун – Непобедимый ядом.

Пока Хоросеф рассказывал о своих победах, я почувствовал странный холодок, пробежавший по тебе после того, как я увидел злосчастный коготь. И слушая о похождениях Сафуна, я все с большей и большей ясностью представлял, в какой дикий кровавый мир я попал, насыщенный мистицизмом, традициями и обрядами. Эта уверенность росла во мне по мере того, как я знакомился с Миром и людьми, проживающими в нем. Лучше бы я умер или сошел с ума!

А Хоросеф, видимо, попал на свою самую любимую тему. Он долго и пространно рассказывал мне, как боролся с дикими зверями без оружия, с ножом, топором, мечом, аркатаном (железным прутом), стилетами и прочими приспособлениями для убийства. Он оказался, в самом деле, великим охотником, в чем я не сомневался с самого начала. Он с каким-то упоением словописал мне кровавые сцены удаления внутренностей, отрезания голов, поглощения свежего мяса, что считалось особым шиком соединения души охотника и зверя. Но вместе с тем, я узнал немало важного об обрядах, проводящихся на охоте, о том, что любой уважающий себя мужчина должен уметь убить животное до вступления в брак.

– А каких зверей убил ты? – спросил Хоросеф, буровя меня зрачками.

– Тетерева, зайца, ну и клыкастого кабана, а еще огромного тирранозавра и столетнего птеродактиля, – загрузил я его.

– Значит, ты тоже великий охотник? – спросил Хоросеф, спокойно проглотив незнакомые названия.

– Да, – уверенно ответил я.

– Значит, ты пойдешь со мной на следующую охоту. Вот повеселимся! – злорадно потирая руки, заявил он. – А то я давно уже не охотился с большими людьми!

Я чуть не подавился слюной, услышав такое приглашение – какой из меня охотник! Да я на охоте-то был всего пару раз, подстрелил зайчика. Одного несчастного зайчика! А он предлагает мне идти на огромных неведомых зверей, нацеливших на меня со стены хищные клыки и рога, и идти не с ружьем, а с железными тяжеленными мечами, которыми нужно махать, защищаясь от свирепого животного. Нет уж, увольте, это чистой воды безумие! Но как отказаться, показать себя слабаком?! Нет, на это я пойти не мог, но и моя храбрость была не безгранична!

Хоросеф встал и отряхнул штаны.

– На том и порешим, – сказал он. – А теперь послеобеденный отдых, вечером состоится Совет, нужно набраться сил. А тебе, Андрэ, я советую решить, остаешься ли ты у нас или уходишь.

Сказав это, он развернулся и вышел из дома. Мне же ничего не оставалось, как вернуться в свою каморку и отдаться хорошему обычаю – спать после обеда.

А есть хотелось. Странная у них еда, ешь и не насыщаешься. Так я, пожалуй, отощаю на хоросефских харчах. Но это было не главное. Что мне дальше делать, остаться в деревне или уйти? Но куда? И как себя вести? Я и так уже наломал кучу дров своим глупым языком! Мне нужно крепко усвоить, что здесь не Россия, и я не тот, кто я есть. Ладно, выкручусь как-нибудь, поддаваться панике и страху бессмысленно и глупо. Жизнь у меня теперь такая странная в странном мире. На все есть привычка. Утрамбовав таким образом, все сомнения куда подальше, я попытался уснуть. Но не тут-то было! Мысли в последнее время упорно отказывались мне повиноваться. Когда я не хотел думать, идеи так и лезли в голову, когда же надо было что-то решить, голова мгновенно пустела.

Часа два прошло в бессмысленной борьбе с самим собой. Но, в конце концов, сон незаметно сморил меня. В последующем я не жалел, что подкрепил силы.

Разбудила меня Фелетина. Была уже ночь или поздний вечер, и она держала в руке свечу, бросавшую легкие отблески на ее красивое лицо.

– Пора просыпаться, скоро взойдет луна. Наденьте это, – тихо проговорила она, протягивая мне новые одежды. Фелетина слегка замешкалась, но продолжила. – Я хочу сказать… Вам грозит опасность. Вы мало знаете наши обычаи. Не перечьте служителю Светлоокого.

Она оставила свечу и вышла.

Новая одежда состояла из черных шаровар и такого же цвета суконного плаща с капюшоном; внутри меня шевельнулось плохое предчувствие темных обрядов и мерзких вещей, ибо что еще можно делать в таком наряде да при взошедшей луне.

Я переоделся и вышел в столовую, где уже ждал Хоросеф, облаченный в черный плащ с вышитыми на нем какими-то знаками. К поясу у него был приторочен массивный меч. Он приложил руку к груди, и мы вышли из дома в ночь.

Ночь была великолепная, свежая и черная, как наши плащи. Ни огонька не было в домах, что лишь подчеркивало мрачность деревни, поразившую меня днем. Наша прогулка больше смахивала на эпизод из страшного сна: двое в ночи, и тьма вокруг. Луна еще не взошла, и я подумал, что лишь по привычке Хоросеф не сбивается с дороги, легко обходя почти неразличимые в темноте дома. Мы явно спешили и шли не по голубой дорожке, а по дворам, заснувшим в настороженной темноте.

Наконец, путь кончился возле небольшого сооружения, напоминавшего саклю горного жителя (видел на картинке). Мы вошли в саклю и оказались в той же темноте. Хоросеф крикнул:

– Донджи!

В то же мгновение где-то в вдали закачался огонек, который становился все больше и больше, пока факел не оказался прямо перед моим лицом. Скрипучий голос спросил:

– Это он?

Получив утвердительный ответ Хоросефа, голос приказал мен назвать свое имя и сказать, откуда я.

– Меня зовут Андрей, я странник, даже если скажу, откуда я, вы все равно не знаете, где это.

Голос рассмеялся очень плохим смехом, и я подумал, что бравировать пока не время, это не Хоросеф.

– Умный ответ, Андрэ. Посмотрим, что ты скажешь теперь, в какого Бога ты веришь?

– В Единого Бога, – не задумываясь, ответил я.

– Хорошо… – протянул голос. – Идемте, скоро взойдет луна.

Мы вышли на улицу и последовали за удаляющимся вместе с Донджи факелом. Глаза мои ослепли от мелькающего света факела, и я постоянно спотыкался.

Так вот, где скопился весь свет! Донджи привел нас на главную площадь, обильно освещенную факелами и светильниками. И здесь были, похоже, все мужчины села, одетые в такие же, как у нас черные наряды.

Мы с Хоросефом встали в сторонке в ожидании чего-то. Но топтаться на месте нам пришлось недолго; где-то во тьме загрохотали барабаны, и вот в светлый круг внесли кресло со старым, седым, порядком заросшим человеком, кожа которого напоминала поверхность стиральной доски, настолько она была сморщенной.

Хоросеф направился к старику, и я попытался, было последовать за ним, но чьи-то руки предусмотрительно не удержали меня на месте.

Тишина воцарилась на площади, нарушаемая лишь треском факелов да противным причмокиванием старика. Но в тот миг, когда первый лучик луны пробился из тьмы, по крайне мере сотня мужчин затянула красивую трогательную песню, посвященную, как я понял какому-то Светлоокому. Надо было быть там, когда свет луны застревал в языках пламени факелов, и тихая обрядовая песня медленно засасывала в свой ритм, чтобы понять красоту этой традиции. И я начал двигаться в такт словам, чувствуя удивительную беспечность и первобытный восторг. Я все больше и больше входил в транс и какой-то улет, так что не сразу понял, когда песня сменилась слабыми ударами барабанов.

Все мужчины скинули капюшоны и предстали в своем истинном виде. Я заметил, что одна половина носила бороду и усы, а другая была начисто выбрита, при чем это не зависело от возраста. Я отметил про себя, что надо будет при случае спросить Хоросефа. А сам Хоросеф что-то вполголоса объяснял старичку, и я понял, что речь шла обо мне: старик не сводил с меня пристального взгляда. Вспомнив о странном разговоре в сакле, я почувствовал некое беспокойство, или, если хотите голую правду – страх.

Старичок при помощи Хоросефа поднялся из кресла и сделал приветственный знак рукой.

– Доброй луны вам, охотники и земледельцы! – воскликнул он скрипучим голосом (тот самый голос!)

Все мужчины хором заорали приветствие, я счел за лучшее умно промолчать, я, кажется, начинал понимать золотой смысл молчания.

– Прежде чем мы начнем Совет, придется провести Главный Обряд. Среди нас есть Непосвященный! – воскликнул он, указывая на меня кривым пальцем.

Хоросеф кивком подозвал меня к себе, а чьи-то услужливые руки вытолкнули меня в освещенный круг.

– Прежде ты говорил, что веришь в Единого Бога, – произнес старикашка. – Мы не можем этого принять. Тебе придется перейти в нашу веру или уйти, – заключил он.

Я запаниковал. Я могу отказаться и уйти, но гарантирует ли это мне безопасность? И куда я пойду?!

– Они убьют тебя, если откажешься, – прошептал мне на ухо чей-то вонючий голос. – Принесут демона в жертву.

Ну что ж, надо было ожидать этого с самого начала! Они сейчас ловко прибьют меня, если я, только что уверовав в Бога, от него не откажусь.

Хочу открыть вам небольшой секрет, выручавший меня в самые трудные минуты: никогда не переживайте о беде в момент беды, вдоволь поплакать и поотчаиваться у вас будет время после. Это меня всегда выручало, я старался действовать оптимально обстоятельствам, забывая об эмоциях. Обязательно попробуйте!

И вот в то мгновение, делая выбор, я постарался утихомирить свои суетные страхи и мыслить логически. Жить хотелось, и думать было не о чем.

– Я согласен, – ответил я, чувствуя, что нервы мои на пределе и могут лопнуть в любой момент.

Старикашка помахал кому-то, и пятеро сильных парней, схватив меня, привязали к тому самому столбу, разорвав на груди рубашку. В ужасе я подумал, что сейчас они вырвут мне сердце и принесут в жертву своему божеству.

Старик Донджи начал размахивать руками передо мной, что-то изображая; он остановился и приблизил свое лицо к моему так сильно, что я чувствовал его дыхание, глаза его впились в мои, и он начал говорить скороговоркой:

– Забудь своего бога, отрекись от него ради Светлоокого! Пусть лунные волны смоют из твоей души смрадное дыхание твоего бога, и волшебные ароматы Светлоокого наполнят ее новым смыслом! Отрекись от прошлого ради будущего, обрети новые корни у этого столба, под второй луной, и все присутствующие будут свидетелями отречения, и пусть будет в силе оно, пока жив хоть один свидетель. Да будет так! – воскликнул он и со всей силы вонзил ногти в мою голую грудь.

Я вскрикнул и повис на веревках, чувствуя, что сознание отказывается мне повиноваться, покидая в самый нужный момент.

Старик бормотал что-то еще, но я уже не слышал, ощущая, что сердце бьется где-то далеко, и огни нереальны, я чувствовал черную пустоту, подбирающуюся ко мне и поглощающую все вокруг, и… тогда я пришел в себя.

Меня отвязали и помогли встать на ноги. Покачиваясь, я добрался до края круга и сел на землю, обхватив голову руками.

Люди что-то выкрикивали, говорили, мешались, шумели, но я не понимал, странное оцепенение владело мною, я не мог избавиться от ощущения чего-то упущенного и безвозвратно потерянного. Мне до тошноты стали противны кричащие шумные люди, задававшие какие-то вопросы, я слышал голос Хоросефа, отвечавшего на них, но все это было так далеко, все это было чужим…

Когда я окончательно пришел в себя, Совет еще не закончился. Донджи царственно восседал на кресле-троне, рядом топтался Хоросеф, и какой-то коренастый мужичок, стоя в центре круга, рассказывал свои беды:

– В этом году мне нечем будет платить налог: личинка свезера уничтожила весь мой урожай, и теперь я боюсь, как бы ни пришлось мне самому умирать от голода, не говоря уже о том, чтобы кормить проклятых имперцев! И вообще, это несправедливый закон! Поверь, хозяин, мне, в самом деле, нечем платить.

– И что ты предлагаешь? – спросил Хоросеф. – Опять заплатить за тебя другим? Или послать на село эту заразу – воинов Беристера? А?

Люди начали кучковаться и обсуждать проблему, я поднялся на ноги и почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Я оглянулся и увидел гнилую улыбку Жуки и его собственно самого.

– Хотите, расскажу вам? – шепотом спросил он.

Я кивнул.

– Кильветарамус уже второй год не вносит налог, и притворяется, что вредители съели его урожай, но видел я этих личинок: сам Кильверан и его сыновья, а в тайниках у него полные закрома. Я сам видел! – гордо закончил он.

– Так почему же ты не скажешь им? – удивленно спросил я.

Жука грустно покачал головой и ответил:

– Убьют его, да и не поверят они мне.

– Откуда ты, Жука? – спросил я.

– Из Города Семи Сосен, – ответил он, – оттуда, где я был человеком!

– Я уже не первый раз слышу об этом городе. Но почему ты ушел оттуда?

– Меня хотели убить. Но это неважно. А важно то, что вам не мешало бы иметь глаза на затылке и помнить, что каждый миг за вами следит недруг.

Серьезный умный тон Жуки несколько удивил меня, но, видимо, у него были причины скрывать себя настоящего. А ведь он мог рассказать мне много интересного, в отличие от скуднословного Хоросефа.

– Я хочу поговорить с тобой, Жука, но не сегодня.

– Хорошо, я сам найду тебя в удобный момент, не ищи меня, тебя могут неправильно понять, – и Жука исчез в толпе…

В тот вечер было принято решение заплатить налог за Кильверана всем селом.

4.

Самое интересное началось через пару дней. Поспать в то утро мне не дали. Розовощекая Серпулия бестактно растолкала меня, ее серьезный и деловой тон нисколько не вязался с обычным игривым настроением. Она уперла руки в бока и приказала мне скорее одеваться, так как завтрак уже готов, и сегодня нужно поторопиться на сбор урожая.

«Здорово», – подумал я, – «мало того, что они меня перекрестили, так теперь еще и привлекут к общественно-полезным работам!»

Серпулия небрежно кинула мне вычищенную одежду и, лукаво сверкнув глазами, вышла из комнатушки, чему я был несказанно рад, так как меня уже начали доставать ее изучающе-соблазняющие взгляды.

Одевшись, я заглянул в таз с водой для умывания и недовольно провел рукою по обросшей щеке: колючая щетина грозила превратиться в бороду, а мне никогда не шла борода. Я уж было решил попросить у Хоросефа бритву, но вовремя передумал – хозяин не брился, и моя просьба могла вызвать новый взрыв звериной ярости, а если короче: Хоросефа я боялся. Во-первых, он был значительно сильнее, и свою победу я относил на счет счастливого случая; во-вторых, он был хозяином деревни, и значит, обладал властью, и, в-третьих, я, наверное, просто становился трусом.

Завтрак был уже подан. Хоросеф, надменно развалившийся за столом, при моем появлении почтительно приложил руку к груди и поклонился. Я ответствовал ему тем же. Похоже, звероподобный хозяин не перестал уважать меня после Великого Совета.

Наличие блюд поражало однообразием, и мне пришлось немало постараться, чтобы избавиться от проклятой саракозы и угодливо навязывающей ее Фелетины. Хоросеф был сегодня в каком-то озадаченном состоянии и не обращал внимания на наши маневры. Мучительные проблемы витали на его челе, видимо, не находя разрешения. Позавтракав, он нагрузился хлипсбе и обратился ко мне с речью:

– Сегодня мы идем собирать урожай, и вы не можете сидеть дома, потому что стали частью моего народа, вы будете работать наравне со всеми, чтобы прокормить себя и свою семью, если захотите жениться. Отныне вы займете место моего погибшего младшего брата, и потому будете находиться в моем подчинении и жить в моем доме, вы будете слушаться моих советов и приказов, а если вам это не нравится, можете искать себе другое жилье или идти туда, откуда пришли. Если же вы решите остаться, то будете жить по нашим законам и правилам и подчиняться им в точности.

Сказать, что я был облит холодной водой из ушата, значило бы ничего не сказать. Я попытался трезво оценить ситуацию и понял, в какое дерьмо попал. Мне вот так просто, в лицо, предлагали отречься от всего, чем я жил, и войти в новую семью, обрести другие корни. Безумная надежда вернуться домой была еще очень сильна, я не хотел думать о том, что будет, если мне придется остаться здесь навсегда. Тогда я наивно думал, что не принадлежу этому миру, значит, все обещания и обеты его могу впоследствии и не выполнять. Пусть лицемерие будет уступкой моему отчаянному положению, ведь это не настоящая жизнь, значит, я ничего не обязан.

– Я должен отвечать сейчас? – с волнением спросил я.

– А когда? – мрачно спросил Хоросеф.

– Я… я… согласен, – ответил я, уговаривая себя, что все это не взаправду и я не предатель.

Хоросеф лучезарно улыбнулся и крепко обнял меня.

– Мы теперь отлично заживем! – радостно сообщил он. – Двое мужчин в доме приносят крепость семье и верность традициям.

Я лишь уныло кивнул в ответ…

Я угрюмо плелся за Хоросефом на сбор урожая. В голове крутилась лишь одна злобная мысль, что я предатель. Как легко я отдал свою жизнь в чужие руки! И, оправдывая себя, я без устали твердил, что не мог поступить иначе, я был один, а одиночество погубило бы меня, я должен был выиграть время, чтобы понять, что со мной и как вернуться домой.

Пройдя через деревню и небольшую сосновую рощицу, мы очутились на поле. Тут и там из явно неплодородной почвы торчали жиденькие тускло-зеленые колючие кустики с красными ягодками, вроде той, что я пытался съесть в лесу.

Редкие фигуры людей ковыряли железными мотыгами закалившуюся землю, выкапывая кустики.

– Что это? – спросил я Хоросефа.

– Это саракоза, – коротко ответил он и подозвал здорового детину, работавшего неподалеку от нас.

– Муса, вот тебе помощник на сегодня. Научишь его собирать саракозу, относись к нему с уважением. Это мой младший брат.

Затем хозяин что-то шепнул на ухо Мусе и, развернувшись, пошел в деревню, оставив меня с детиной.

Муса имел весьма хмурый и угрожающий вид. Завистливые глаза злобно поглядывали из-под лохматых бровей. Я терпеть не мог подобный тип людей, слишком часто на поверку они оказывались тупыми и упрямыми, одним словом, сила есть – ума не надо.

Муса обеспечил меня мотыгой и быстро обучил нехитрому ремеслу земледельца. В обязанности мои входило выкапывать из твердой земли корни саракозы, очищать их и складывать в кучу. Занятие, по идее, примитивное, но только по идее. Во-первых, засохшая земля с трудом поддавалась мотыге, а во-вторых, вытаскивать саракозу приходилось за колючий стебель.

С яростным остервенением, с отчаянием взялся я за работу, ненавидя весь свет и свою судьбу, я хотел физически утомительным трудом прогнать из головы дурацкие мысли о маме, сестре, о Лене, о той великолепной жизни, которую у меня так несправедливо отняли, заставив отречься от своей веры, семьи и родины. Но мыслям нельзя было запретить появляться, они рождались спонтанно и ввергали в еще большую тоску. Я чуть не плакал, и заплакал бы, заревел бы, как девчонка, если бы не бдительный получеловек-полуобезьяна Муса, с которым я работал бок о бок, незаметно он разглядывал меня, не пропуская ни одного движения, я не видел этого, но кожей чувствовал ползание его противного липкого взгляда.

Через некоторое, весьма короткое, время я понял, что рук больше не чувствую. Воспаленная красная кожа ладоней была утыкана раздирающими колючками мерзкой саракозы, гадости с запахом протухшего сала (благо, зеленое растение так не пахло). И вот тогда я начал, в самом деле, отвлекаться от грустных мыслей, полностью сконцентрировавшись на несчастных руках, непривыкших к подобной работе.

Трудящийся рядом Муса, видимо, не испытывал подобных проблем, кожа на его руках была толстой и грубой, так что ни одна иголка не могла ее проколоть. Глядя на это, я ужасно злился, чувствуя себя ущербным по сравнению с ним.

Постепенно к рукам начала возвращаться чувствительность, но какая! Они начали безумно гореть и болеть, я готов был содрать кожу со страдающих ладоней, лишь бы не чувствовать этих колючек! Работать я стал медленнее, и вскоре отстал от Мусы. Только тогда, почувствовав свободу, я позволил себе разогнуть спину и оглянуться вокруг.

Сколько хватало глаз, до самого леса тянулись разработанные делянки с саракозой. Небольшие группки людей, среди которых я разглядел и женщин, согнувшись, рыли урожай. На фоне жидких колючих кустиков они смотрелись особенно жалко.

Солнце входило в зенит, и к болям в руках прибавилась еще и жара, и жажда; обливаясь потом, я с тоской смотрел на тенистый лес, предвкушая прохладу и отдых. Но отдых не полагался. Дойдя до края поля, я натолкнулся на ожидавшего меня Мусу, который злорадно сообщил, что до перерыва на отдых мы должны пройти еще ряд. Я готов был врезать ему, но, остро ощущая свою слабость перед громилой, вовремя передумал и, сжав зубы, принялся усердно рыть. Я кипел от злобы и раздражения, но устроить скандал и драку, означало бы покачнуть свое и так весьма зыбкое положение в обществе…

Дойдя до конца, я почти валился с ног от усталости. И опять меня поджидал Муса.

– Очень долго, – насмешливо сказал он. – Мужчина должен быть быстрым и ловким, а не слабаком, как ты.

– На что ты намекаешь, Муса? – разозлился я, чувствуя, что меня достали.

– Ни на что, – усмехнулся он, – ведь вы брат хозяина.

При этих словах Муса повернулся ко мне спиной и пошел к лесу. В ярости, ничего не соображая, я размахнулся мотыгой и погнался за ним, и точно повредил бы Мусу, если бы дорогу мне не преградил Жука. Он замотал головой и торопливо затараторил:

– Нет-нет, господин, не делайте этого, вас убьют. Эти люди ради гордости и родного отца не пожалеют. Я должен вам сказать…

Но, не договорив, он шарахнулся в сторону и исчез в кустах. Мгновение спустя я увидел причину его побега. Это была Серпулия. Она лавировала меж куч урожая, и направлялась прямо ко мне.

Недолго думая, я скрылся в кустах и ничком повалился в небольшой овражек, стремясь укрыться от нежелательной собеседницы. Я устал, и у меня не было настроения развлекать ее.

Серпулия подошла к зарослям и, нерешительно потоптавшись, дала задний ход. Подождав, пока она скроется из вида, я поднялся и вошел под сень огромных деревьев, чем-то напоминавших дубы, только листья у них были круглые, похожие на большие монеты.

Непередаваемой свежестью пахнуло на меня, и легкий запах воды, как магнитом, потянул углубиться в дебри. После пяти минут ходьбы я оказался на небольшой каменистой площадке, кромка которой касалась вод небольшого озерца с прозрачной и свежей водой.

В мгновение ока я стянул одежду и, взмахнув руками, нырнул в озеро. С благоговейным трепетом радости рассекал я прохладные воды, которые минута за минутой вселяли в меня бодрость и новые силы; милая вода снимала натруженность и воспаление со страждущих рук.

Сделав пару кружков туда обратно, я направился к импровизированному пляжу, но около самого берега застыл в удивлении: на камнях, сложив по-турецки ноги, сидел Жука и самым наглым образом рылся в моих карманах.

– Ну что ты за господин? – недовольно проворчал он, отпихивая мои штаны и принимаясь за кафтан. – Ни монетки нет в карманах. Даже я богаче тебя.

Жука достал из складок своего рванья небольшой мешочек и довольно побренчал им.

– Жука – бережливый, – улыбнулся он беззубой улыбкой. – Жука – хитрый.

– А не думаешь ли ты, хитрец, что я могу отлупить тебя, чтобы ты больше не лазил у меня по карманам? – усмехнулся я, выходя из воды.

– Не-а. Я ведь нужен тебе, как источник сведений. Все повстанцы любят Жуку за сообразительность и хитрость.

– Но я же не повстанец, Жука, – проговорил я, натягивая одежду прямо на мокрое тело.

– Да?! – по его тону я понял, что он мне не поверил.

– Я, между прочим, теперь младший брат хозяина деревни Хоросефа…

– Весьма удачная, но очень опасная маскировка,– невозмутимо настаивал на своем оборванец. – Даже если это не так, то кто же вы? Как слепой котенок, ничего не понимаете в жизни хотов, боитесь и шага лишнего ступить без разрешения Хоросефа, неразговорчивы, а задаете слишком много вопросов, все что-то пытаетесь разузнать. Какие, по-вашему, подозрения могут появиться у людей?

Жука хитро прищурил маленькие глазки и с явным наслаждением почесал в грязной взлохмаченной шевелюре.

Я полностью оделся, покрепче затянул пояс и в самом деле задумался. Судя по всему, плохо живется людям, раз есть недовольные, я же хоть как попадал под подозрение своими глупыми расспросами. Правда, зачем еще человеку приспичило спрашивать об устройстве села и обычаях, если он не шпион. Положение, в которое я попал, было двусмысленным: с одной стороны, я вызывал оправданные подозрения, с другой, доверие ко мне Хоросефа, говорило людям о моей порядочности.

– Жука, – наконец, нарушил я молчание. – Ты обещал мне рассказать о Городе Семи Сосен. Что это такое?

– А что мне за это будет?

– Я тебя не побью, – пошутил я, но он принял мои слова всерьез.

– Как хочешь, господин, – и он изящно склонил свою лохматую голову.

– Так что это за город? – теряя терпение, спросил я.

– Это рай на земле, обитель Императора, – восторженно закатив глаза, ответил Жука. – Огромный город, что лежит у прекрасной реки Митты. Великие просторы окружают его со всех сторон. Четыре широких, мощеных холофолью, дороги, ведут в него с четырех сторон света. А какие там дома! Как роскошь, какая просвещенность! Но даже это не главное. Суть – сам бунтарский воздух города – там разрешено все, что не запрещено… – Жука на мгновение остановился, затем продолжил. – Но так было. Теперь мерзкие хоты заполонили страну, и никто ничего не может поделать, даже повстанцы. Глаза Императора стали слепы, и он больше не видит, что его окружают одни враги и предатели.

Жука замолчал, уныло повесив голову.

– Да, веселые ты рассказываешь сказочки, Жука. Что-то мне у вас не по нраву, – я слегка передернул плечами, ощущая неприятный холодок, пробежавший по спине. Мне показалось, будто кто-то наблюдает за мной из соседних кустов.

Я резко развернулся и бросился к кустам, в то же мгновение услышав недовольное ворчание и удаляющиеся шаги какого-то крупного животного.

– Что это было? – спросил я Жуку, все еще ощущая во рту неприятный привкус страха.

– Неудачное вы выбрали место для купания. Леса полны хищников и крупных животных. Хоты редко ходят на охоту, для них это скорее ритуал, чем необходимость, они лучше будут жрать свою саракозу. Эти псы – трусы, и не станут рисковать жизнью даже ради спасения другого человека.

– А Хоросеф? – спросил я, не к месту вспомнив, что хозяин обещал вскоре устроить охоту.

– Хоросеф другой. Он охотник в душе. Он вам еще не рассказывал, как убил серебряного зверя?

– Было дело.

– Хоросеф сильный, но тупой. Всех его мозгов едва хватает, чтобы управлять деревней, поэтому здесь все запуганы силой хозяина и боятся ему противоречить, увы, любое волеизъявление легко влечет за собою смерть.

– Почему же ты еще жив? – усмехнулся я.

– А я сумасшедший, я бродяга для них. Они не обижают тех, кто волею небес лишен разума или достатка, – Жука на минуту задумался. – Вернее не так, они не убивают, но зато обид мне приходится сносить великое множество.

– Кто такой Донджи? – продолжал я допрос.

– Гадюка! – он демонстративно плюнул на землю. – Мерзкая тварь. Одержимый фанатик религии. Родной дядя Хоросефа. Для него не существует никакой морали и никаких законов. Опасайтесь попадаться ему на пути, а если попадетесь, не перечьте и держите себя учтиво, иначе эта свинья сделает все возможное, чтобы вас уничтожить.

Глаза Жуки во время его тирады горели нехорошим мстительным огнем, а щека нервно подергивалась. Она сжал кулаки и угрожающе произнес:

– Но я верю, что когда-нибудь эта скотина заплатит за все сполна, ибо есть на свете справедливость, и если бог забудет покарать его, люди не забудут никогда!

Я нервно оглянулся вокруг:

– Потише, Жука, мне все время кажется, что нас кто-то подслушивает.

Жука громко рассмеялся, и эхо его смеха многократно отразилось от верхушек деревьев.

– Вы тоже трус! Стоит ли бояться пустоты, если в ней нет ничего! Какой же вы тогда повстанец, если боитесь собственного эха! Я повстанец! Я видел Императора! Я кричал ему, чтобы он открыл глаза и оглянулся вокруг. Я просил его казнить несправедливого набожника, который одно и делает, что обирает народ, да осыпает драгоценностями Великую Кику! – Жука все больше и больше распалялся, и голос его звучал все громче, чуть ли не срываясь на крик. – Я говорил ему, а он не слушал. И вот итог: страна полыхает от кровавых распрей. Самым распродаваемым товаром стало оружие. Богачи убивают простых людей ради развлечения. Что это как не слепота Императора? Император ослеп! А я сошел с ума!

Жука страдальчески схватился за голову и зарыдал. Я понял, что он и в самом деле сумасшедший.

– Но ведь вы тоже повстанец. Так почему вы прячетесь у мирных хотов, почему не пойдете с оружием в руках против несправедливости? Почему не…

Жука не успел договорить, и я так и не узнал, чего еще я не сделал, потому что в чащобе послышался хруст сломанной ветки и подозрительный шорох. Он приложил палец к губам, подошел ко мне вплотную и прошептал на ухо:

– Говорите, доказывайте мне, что вы не повстанец. Я обойду вокруг и посмотрю, нет ли кого-нибудь в кустах, – и он с завидным проворством прошмыгнул в заросли.

Я откашлялся и сказал:

– Понимаешь, Жука, ты крепко ошибаешься, я не повстанец. Я просто-напросто путешественник по иным мирам, будь я не ладен! Я бродяга, без дома, без родины, без родственников, без друзей. Я никто, Жука, – мне стало горько от этих слов, – я просто никтошка. Мне некуда идти, и все, чего я хочу – вернуться домой. Но если бы я знал, как это сделать! Многое бы я отдал, только бы…

Я услышал приглушенный удар и сдавленный крик, и со всех ног бросился к кустам.

Раздвинув гибкие ветки кустарника, я с ужасом увидел Мусу, навзничь лежащего на траве с проломленной головой – он не дышал, его стеклянный, полный страха взгляд, был направлен в никуда. Я понял, что он мертв и только тогда посмотрел на убийцу.

Хмурый Жука, все еще держа в руках окровавленное орудие убийства, мрачно взирал на творение своих рук.

– Я уверен, что он сдал бы нас Хоросефу. Как пить дать сдал бы. Муса еще тот подонок и дружок хозяина деревни, но если Хоросеф узнает, кто прикончил Мусу, все – конец.

Жука наклонился и начал внимательно разглядывать траву.

– Он был здесь не один, – задумчиво пробормотал он, раздвигая руками травку. – Но товарищ уже скрылся. Если он все слышал и проболтается, то нас с вами казнят.

Судорога ужаса и нехорошего предчувствия сковала мое сердце.

– Надо бежать! – воскликнул я.

– Куда? – уверенный тон Жуки обескуражил меня. – Если соглядатай проболтается, то уже через полчаса за нами отправится погоня. Не убежать. Если он промолчит, нам ничего не будет. Тело Мусы все равно не найдут в этой чащобе. Да и вряд ли будут искать так скоро, у него не было родственников, к тому же он был неуживчивым и жадным. Надо присыпать тело травой.

Жука выхватил из-за пояса Мусы нож и исчез в зарослях, оставив меня наедине с трупом.

Признаюсь честно, мне было страшно, я чувствовал, что хожу по лезвию ножа и отчаянно машу руками, чтобы не упасть. Мало тех бед, что свалились на меня, теперь еще прибавилось убийство Мусы. Но ведь я не убивал, а кто поверит! Мысль о втором шпионе не давала мне покоя. Жука прав, если он все расскажет, то мы пропали, я пропал, я невинное, в общем-то, существо!

Вскоре появился Жука с огромной охапкой зеленой травы и веток. Он затащил тело в самые заросли и аккуратно прикрыл травой, стараясь полностью замаскировать его.

– Не бойтесь, господин, сегодня ночью звери растерзают тело, и тогда никто, даже при всем желании, ничего не сможет доказать, а учитывая, что вы младший брат хозяина деревни, вас никто даже подозревать не осмелится, – Жука тяжело вздохнул. – А вот мне придется исчезнуть на некоторое время, потому что я отщепенец и никчемный бродяга, а бродяг всегда подозревают в подобных делах. Спрячусь где-нибудь на пару дней, пока все не утрясется. Вы же сидите тихо, не высовывайтесь. Думать забудьте о вашем участии в этом деле, поухаживайте за Хоросефом, пустите пыль в глаза его бабам и живите так, будто ничего не случилось, держитесь уверенно, и все обойдется. А сейчас бегите скорее на поле, хватайте мотыгу и постарайтесь попасться всем на глаза. Желаю удачи.

Жука развернулся и исчез в густых зарослях.

5.

С замиранием сердца вышел я из леса на поле, ожидая увидеть вооруженный отряд разъяренных мужиков, требующих кровной мести, но никто не ждал меня: люди мирно трудились, выкапывая из земли урожай. Я с трудом перевел дыхание и, взяв мотыгу, присоединился к кучке мужиков, с молчаливым усердием поливавших потом неподдающуюся землю.

Вечером, немыслимо уставший от окаянного труда и мучительных подозрений, я вернулся в дом Хоросефа. Хозяин, голый до пояса, стоял возле стола и протирал куском полотна разнообразные клинки. Чего здесь только не было: кинжалы с длинными и короткими лезвиями, мечи, железные прутья, изогнутые топоры, – все это богатство Хоросеф тщательно до блеска натирал каким-то составом, в который макал тряпку.

Сердце мое оборвалось, когда я понял, что оружие приготовлено для завтрашней охоты, а упоенное выражение лица Хоросефа не оставляло никаких сомнений на счет того, что мы отлично поохотимся.

– Приветствую тебя, мой младший брат, – сказал Хоросеф и бросил на стол последний протертый им клинок. – Вижу, ты устал, но ведь когда мужчина работает, он обязательно устает, потому как человек.

Я сокрушенно кивнул ему в ответ и сел на скамью.

– Сегодня я тоже не сидел без дела, – Хоросеф обвел взглядом свое оружейное богатство. – Я готовил оружие для завтрашней охоты, протирал лезвия соком дерева апурка – он очищает сталь от налета и делает ее более гладкой. А это, – Хоросеф взял в руки небольшую склянку с золотистого цвета жидкостью, – это очень редкий и дорогой яд. Я смажу им два кинжала, – один для тебя и один для себя. Мы уберем их в ножны. Яд очень силен, и даже небольшого количества достаточно, чтобы умертвить любое, даже самое большое животное.

При этих словах Хоросеф осторожно открыл флакон и смочил ядом концы двух небольших кинжалов, которые тут же погрузил в кожаные ножны.

– Оказывая уважение, брат, я позволяю тебе выбрать любой из этих клинков первому, – и он кивнул на свой арсенал.

Я встал и подошел к столу; смертоносная сталь матово поблескивала в сумрачных отсветах свечей, блики играли на острых лезвиях, причудливо преломляясь и искривляясь.

Дрожащими руками я взял кинжал с тонким и длинным клинком, который оказался на удивление легким, а кисть удобно обхватывала резную костяную ручку с изображением неведомого мне животного; у основания клинка была гравировка «хозяин зверя». Я подкинул кинжал в руке и почувствовал тепло, исходящее от эфеса; на мгновение почудилось мне, что кинжал и я единое целое, что когда-то давно я держал в руках это произведение оружейного искусства. Но идти с таким ножом на больших и хищных животных, шкуры которых демонстративно висели на стенах, повествуя о былых охотничьих подвигах Хоросефа, казалось мне немыслимым, и я ужаснулся мысли о рукопашном бое со зверем, который лучше меня знаком с охотой.

– Отличный выбор, брат, – похвалил Хоросеф, положив мне на плечо свою тяжеленную руку, – с этим кинжалом много лет назад мой лучший друг отправился со мной охотиться на серебряного зверя. Он погиб последним. До сих пор я скорблю об этой потере, я называл его старшим братом, и если бы мог повернуть время вспять, то ни за что не взял бы его с собой, – лицо Хоросефа выражало глубокую скорбь и боль потери близкого человека. – Но я дарю кинжал тебе, и если ты такой великий охотник, как говоришь, то это оружие принесет тебе завтра удачу или смерть, но не расстраивайся – погибнуть на охоте большая честь!

Я расстроился, я очень сильно расстроился. Я не был охотником, да что там говорить, мне даже никогда не приходилось обращаться с подобным оружием, и все, что я знал – только основы дворового рукопашного боя, но разве справиться с животным приемом самбо?! Я понял Хоросефа: если завтра я опозорюсь – меня убьют, о да! ведь они так этого хотят. Как мне казалось, Хоросеф не сможет выносить в своем доме человека, который гораздо слабее его физически, но который сумел его победить; если бы окружающие узнали об этом, не быть Хоросефу больше хозяином деревни! Я должен был что-то придумать, иначе мне грозила неминуемая гибель, даже если я убью завтра большое животное и геройски не погибну, Хоросеф и его шайка найдут к чему придраться.

«Бежать!» – было первой мыслью, но куда? Я вспомнил слова Жуки о том, что не пройдет и получаса, как меня поймают люди, бешенные от ярости, кровожадные, они припомнят мне смерть Мусы, ведь его, должно быть уже хватились и ищут, наверняка были люди, которые видели, как я вошел в лес, а вслед за мною Муса. Но что делать?!

Тут-то мой взгляд и упал на все еще стоявшую на столе склянку с ядом. Если бы удалось заполучить флакон такого сильного вещества, он мог бы защитить меня не хуже, чем отряд телохранителей.

– Да, Хоросеф, – бодро ответил я, почувствовав, что надежда на спасение оживляет меня, как свежая вода в жару. – Да, Хоросеф, я великий охотник и постараюсь оправдать это почетное звание, и если я завтра не погибну в борьбе со зверем, то наверняка повешу его шкуру на стену твоего дома.

– Хорошо, – Хоросеф явно был недоволен моим ответом. – Ты повесишь шкуру на стену моего дома, но если ты покажешь себя трусом и опозоришь мой дом, названный брат, на стену своего дома я повешу твою шкуру.

Хоросеф сгреб в охапку оружие, засунул флакончик с ядом в карман широких штанов и, бренча клинками, вышел на улицу, направляясь в свой дом (он с Фелетиной и Серпулией жил в постройке рядом).

Все еще сжимая в руках кинжал, я в ужасе сел на скамью, проклиная свой длинный язык и злодейку-судьбу, столкнувшую меня с Хоросефом. Я сожалел, горько сожалел, что не прикончил его во время нашей первой схватки, сейчас, возможно, я был бы в большей безопасности.

Если бы только вернуться домой, думал я, если бы только выбраться из этого заколдованного мира. Может, все это просто сон, и я проснусь новым и здоровым, сейчас возьму и проснусь, но ход моих мыслей нарушило появление Фелетины, которая несла в мисках ужин для меня: суп, жаркое и саракоза – меню здесь никогда не менялось.

Фелетина поставила еду, а сама осторожно присела на краешек скамьи напротив меня. Я залпом осушил бокал с хлипсбе и попросил Фелетину налить еще: во рту горел немыслимый пожар сегодняшнего дня. Осушив второй и третий кубки, опьянев и съев суп и жаркое, я и не пытался скрыть отвращения к саракозе.

– Почему вы никогда не едите саракозу, господин? – спросила Фелетина глухим голосом, стыдливо опустив глаза.

– Потому что эту гадость невозможно есть, – зло ответил я. – Как вы только сами уплетаете ее?

– Но ведь саракоза придает силы и хорошо утоляет голод. Мясо катонов – слишком простая еда для сильного мужчины, – возразила мне Фелетина.

Тогда я понял, почему всегда вставал из-за стола с легким чувством голода, которое обычно довольно быстро усиливалось.

– Вот даже как! – насмешливо сказал я. – Фелетина, как ты выносишь своего мужа?

Фелетина вздрогнула и вскинула на меня испуганный взгляд.

– Как ты выносишь это грубое животное? – повторил я.

– Мой муж великий воин, – гордо ответила она, – он смел и могуч.

– Настолько могуч, что даже не смог победить меня в рукопашном бою? – съязвил я.

– Вы не человек, вы демон! Иногда мне кажется, что в вас живет потусторонняя сила, помогающая вам добиваться своего, – с какой-то фанатичной яростью воскликнула она.

Поняв, что девушка того и гляди расплачется, я сел рядом и взял ее маленькую ладошку в свои руки. Фелетина глубоко вздохнула, и две слезинки упали ей на колени.

– Да, вы правы, – прошептала она. – Мой муж грубое животное. Он не любит никого, кроме памяти своих подвигов, он не прощает обид и злопамятен. Но он великий воин! Берегитесь его, – совсем тихо добавила она.

– Ты думаешь, он хочет убить меня?

Умные глаза Фелетины спокойно глянули на меня из-под насупившихся бровей.

– Он убьет вас, – просто сказала она. – Не сейчас так потом. Я же сказала, что он не прощает обид.

– Но ведь ты поможешь мне, Фелетина? – умоляюще спросил я. – Научи меня, как выбраться отсюда.

– С какой стати мне помогать вам, Андрэ? – впервые она назвала меня по имени. – Я не могу предать мужа, я дала ему клятву верности.

– Но я не прошу предавать его, я прошу помочь мне избежать гибели, смерти, страшнее которой невозможно придумать, ведь ты слышала, что обещал сделать со мной Хоросеф. Бежать! Я должен бежать! Но как? Меня поймают и тогда мне точно не избежать смерти. Если завтра на охоте я опростоволосюсь, а я не такой великий охотник, как твой муж, то завтра с меня живого снимут кожу. Боже мой! И украсят ею стены твоего дома. У меня никого нет ближе тебя, Фелетина, ни одного человека, который бы мог помочь!

– Но чем, чем я могу помочь вам?! – голос девушки был полон отчаяния и страсти. – Я ведь просто слабая женщина, Андрэ, жена своего мужа. Я не могу убедить Хоросефа не делать вам зла, не могу остановить его. Я ничего не могу.

– Нет, можешь, Фелетина, можешь! – я сжал ее руки. – Оставь мне на сегодняшнюю ночь ключи от спальни Хоросефа.

Фелетина побледнела и вырвала свои руки из моих.

– Вы хотите убить моего мужа, неблагодарный!

– Нет-нет, Фелетина, – забормотал я.– Нет, я не хочу. Я не убийца, я никого в жизни не убивал. Я просто хочу выкрасть у него из комнаты яд, чтобы в последний миг, выпив его, избавить себя от немыслимых мучений.

Глаза Фелетины засветились уважением и состраданием, и она с радостью произнесла:

– Я знала, что вы благородный человек, Андрэ. Я уважаю вас за смелость и мужество, и не корю за то, что вы хотите облегчить себе час смерти, ведь Светлоокий устами многих поколений вещал, что умерший с улыбкой на лице, встанет рядом с троном его, чтобы править людьми, – последняя фраза была сказана голосом, полным фанатизма.

– Так ты поможешь мне, Фелетина?

Фелетина на минуту задумалась и затем сказала:

– Сегодня после полуночи флакон с ядом будет стоять возле двери нашего дома. Надеюсь, Хоросеф его не скоро хватится.

– А если она заметит пропажу? – спросил я.

– Что ж, и он бывает иногда рассеянным. Хоросеф будет сердит, но ничего, не в первый раз получать тумаки.

– Он будет тебя бить?

– А как же? – удивленно спросила она.

– Твой муж, в самом деле, заслуживает смерти! – горячо заявил я. – Если бы я не обещал тебе не трогать его, я бы…

Фелетина жестом остановила мою пышную речь.

– Не тратьте слова понапрасну, господин, слова строят города и убивают царей, но они ничего не могут поделать с традициями.

– Избивать женщин – традиция?

– Женщина должна хранит очаг, и не ее дело вмешиваться в проблемы мужчин.

– Но ведь ты умная девушка, Фелетина, ты должна понимать, что это неправильно, это не справедливо, в конце концов!

– Так заведено, – коротко ответила она.

– Варварский мир! Лучше бы я остался навеки в лесу, чем быть отданным зверским истязаниям! Какие жестокие и несправедливые традиции царят в вашей стране, какой беспредел творят такие мелкие царьки, как твой муж. Почему, почему мне надо было попасть именно в такой мир! – я с горечью взывал к небесам, на мгновение забыв, что рядом со мной сидит дочь этого мира.

– Так значит вы все-таки повстанец! – воскликнула Фелетина.

– Нет, милая, никакой я не повстанец, я просто несчастный человек без дома, без друзей и родственников, потерявший все, что имел и что мог бы иметь. Лучше бы я навсегда остался на севере! – в сердцах воскликнул я.

– Вы пришли с севера? – голос Фелетины дрожал от волнения.

– Да, Фелетина, сначала я ушел на север, потом пришел с него, потом оказался в этом проклятом богом месте!

– Но как… я не понимаю. Как вы пересекли огненную реку, как прошли мимо каменных чудовищ, стерегущих дорогу на север?

– Но ты же сама назвала меня демоном, Фелетина? – засмеялся я.

– Не шутите с бедной девушкой, господин, – смутилась она.

– Послушай, Фелетина…

Но договорить я не успел: в комнату, намеренно громко шумя, вошла Серпулия.

– Фелетина, уже поздно, Хоросеф велит тебе идти спать, – сказала она, стрельнув глазками в мою сторону.

– Да, конечно, – Фелетина встала из-за стола, мягко освободив свою руку из моей, и, пожелав всем спокойной ночи, вышла из комнаты.

Серпулия, видимо, уходить не собиралась, так же, как впрочем, и я не собирался вести с нею беседу.

– Спокойной ночи, Серпулия, – сказал я и, встав из-за стола, ушел в свою каморку, на ходу соображая, а не нажил ли я себе еще одного врага…

Рухнув в бессилии на лежанку, я серьезно задумался над тем печальным положением, в котором по воле судьбы и своей глупости оказался. В тот день надо мной навис кулак смерти, и я мог лишь бестолково пытаться остановить неизбежное. Но как хотелось жить, как безумно хотелось вернуться домой и понять, что все происходящее лишь кошмарный сон. Завтра мне, может быть, предстоит погибнуть, но перед тем, я отомщу моим палачам, они еще не знают меня, и поплатятся за свою кровожадность.

До полуночи я мучился неразрешимыми страхами и терзался сомнениями. Наконец, я решил, что время пришло, и отправился к дому Хоросефа. На всякий случай за свой импровизированный пояс я засунул подаренный Хоросефом кинжал, если, не дай бог, хозяин застукает меня.

Крадучись, сложившись в три погибели, я добрался до дома Хоросефа; свет в окнах уже не горел, и это было признаком того, что хозяин спит. Я благословил Фелетину и мысленно поклялся ей в верности: флакон с ядом стоял возле двери, как она и обещала. Я быстро засунул пузырек с ядом за пазуху и осторожно стал пробираться к общему дому, стараясь по пути не наделать шума. Пусть теперь попробуют взять меня, и если это средство и впрямь так хорошо, как говорил Хоросеф, завтра я сумею спастись от его угроз.

Завернув за угол дома, я неожиданно столкнулся с Донджи, мороз по коже пробежал у меня, когда его костлявые руки с длинными ногтями схватили мои.

– Так-так-так. Только воры и влюбленные гуляют по ночам, Андрэ. Кем же являешься ты? – скрипучим голосом спросил старик.

– А разве нельзя быть тем и другим одновременно? – с вызовом спросил я.

– Ты умен, Андрэ. Но ум еще не сила.

Мерзкое существо рассмеялось и, отпустив меня, старик Донджи с необыкновенной быстротой скрылся в темноте.

6.

Солнце еще мирно дремало в маленькой хижине на берегу океана, луна собирала вещи, чтобы отправиться в путешествие по дальним странам, а деревня уже не спала, как не спал и я. В предрассветных сумерках раздавались крики людей, бряцанье оружия, звук шагов по холофольным дорожкам.

Я был уже совершенно готов, и охотничий наряд пришелся мне куда более по вкусу, нежели повседневный: просторная теплая рубаха, перевязь, кожаные штаны и полусапожки; самому себе я напоминал средневекового парня, рисунок которого видел в учебнике истории.

Слегка отскоблив щетину со щек и подбородка хозяином зверя, я с неудовольствием рассматривал в тазу с водой свое отражение: усталое, осунувшееся лицо мученика, под глазами темные круги, между бровями глубокая озадаченная складка, – в общем, я напоминал забулдыжного пьяницу, не просыхающего недели две. А ведь прошло всего несколько дней, и за такой короткий срок я успел натворить дел, вляпаться в такое дерьмо по самые уши! Но за пазухой у меня лежал плотно завинченный флакон с ядом, и я чувствовал себя в определенной степени защищенным от посягательств на жизнь.

За завтраком я решил последовать совету Фелетины и, превозмогая отвращение и тошноту, до конца выпил саракозу. Эффект получился потрясающим – будто бы добрый волшебник влил в жилы свежую кровь, новые силы, чувство сытости тут же наполнило меня умиротворением и оптимизмом.

Убедившись, что взял все необходимое, я вышел на улицу и увидел Хоросефа, что-то жарко доказывающего стоящему рядом Донджи. Увидев меня, он резко замолчал и отвернулся, а Донджи зло усмехнулся и поковылял прочь.

Хоросеф быстро подошел ко мне и, насмешливо глядя из-под густых нависших бровей, спросил:

– Ну что, мой младший брат, готов ли ты показать доблесть настоящего мужчины в борьбе с животным, готов ли ты принести в мой дом его шкуру?

Ярость вскипела во мне: этот нахал еще и издевается!

– Да, Хоросеф, я готов к подвигам во имя хотов, – еле сдерживая бешенство, ответил я.

– Ну что же, идем со мной, – с этими словами он развернулся и пошагал к площади.

Когда мы достигли площади, оказалось, что на ней уже собралось все мужское бородатое население деревни: многие были вооружены мечами и пиками, другие держали свернутые сети, третьи кучкой баранов топтались возле столба, чуть в стороне на кресле восседал Донджи, пронзительные глазки которого не упускали ни одной детали. По мановению какого-то невидимого режиссера все мужчины рассредоточились и встали в круг, оцепив площадь плотным кольцом, я оказался зажат между юнцом и крепким низкорослым мужичком.

Хоросеф вышел к столбу и заговорил:

– Охотники и земледельцы, пришел день охоты! – яростные вопли ответили ему, после чего он продолжил. – Мы трудились во славу бога и нашего процветания, и вот Светлоокий посылает нам отдых. Помолимся, чтобы бог придал нам смелости, чтобы зверь не достиг когтями и зубами своими наших спин.

Хоросеф умолк, и вся площадь погрузилась в молитву. Я тоже не преминул помолиться, но своему богу, чтобы он ниспослал мне удачи избегнуть ужасной гибели, чтобы он возвратил меня домой.

Наконец, молитва окончилась, и Хоросеф прокричал:

– Счастливой охоты, друзья!

Бряцая оружием, все начали расходиться, разбиваться на группки.

– Пойдем, Андрэ.

Я поднял голову и увидел Хоросефа – он внушительной громадой возвышался надо мною в основательно экипированном охотничьем костюме.

– Нам пора, – промолвил он, и я поплелся за ним.

Дойдя до конца поселения, мы очутились на поле, неподалеку от которого вчера произошли роковые события, повлекшие за собой смерть человека. Но, к счастью, мы пошли совершенно в другую сторону, мы пошли к тому самому лесу, из которого я вышел в этот мир. Чуть заметная тропинка петляла меж наваленной кучами ботвы; и чем ближе мы подходили к лесу, тем сильнее и напряженнее билось мое сердце, как бы в предчувствии большой беды.

Наконец, поле кончилось, и предо мной в предрассветной синеве показались стройные пики сосен, молча застывших в ожидании нового дня. Безветренная туманная даль обещала теплую и ясную погоду.

Воспоминание о тех немыслимых ужасах, что мне пришлось пережить в этом проклятом лесу, заставило меня как вкопанного встать перед небольшими зарослями колючего кустарника, знаменующего начало леса. Хоросеф недовольно оглянулся и спросил:

– Ну что же ты, младший брат, стоишь беспомощно на тропинке, отчего не входишь в лесные чертоги, дабы показать свою мужскую стать?

Задетый насмешкой Хоросефа, я пересилил себя и, раздвинув ветки кустов, шагнул в роковой лес.

Страшная догадка мелькнула у меня: а если найти то место, где я впервые оказался, если вернуться туда и пережить еще одну ночь, в деталях повторяющую ту, первую, когда жизнь перешла из состояния реальности в какое-то неведомое тридесятое царство, в котором живут чудовища? Как молния, осветила моя мысль темный лес. Цель, теперь у меня была цель! И сразу же стал готов план.

Я решил улучить момент и в общей суматохе скрыться с охоты. Я побегу по лесу, я обшарю каждую канавку в поисках того самого места, которое вернет мне жизнь, счастье, будущность, вырвет из когтей кошмарного сна.

Пока я обдумывал детали плана, мы с Хоросефом достигли небольшой полянки, на которой толпился весь цвет деревенских мужиков. Это были исключительно здоровые, заросшие, поражающие однообразием одежд и лиц, люди, которые в нервном ожидании натирали до блеска охотничьи мечи, заново перекладывали сети или просто не спеша прогуливались взад-вперед.

При нашем появлении охотники побросали все дела и плотно обступили Хоросефа.

– Братья, – полушепотом заговорил хозяин деревни. – Рыскали донесли, что неподалеку от места Красных Сосен видели стадо катонов. Туда отправлюсь я со своим младшим братом. Еще одно большое стадо отдыхает у Каменной Заводи. Катоны – достойная добыча для любого, даже самого великого охотника. Желаю удачи!

Охотники собрали все убийственные приспособления и, стараясь не шуметь, группками по несколько человек скрылись в лесу. На полянке, некогда такой людной, остались лишь я и Хоросеф. Невольно подумал я, что ему сейчас ничего не стоит проткнуть меня мечом и, присыпав травой, оставить на съедение диким зверям, но он лишь рукой указал мне на небольшой проход в зарослях и, не сказав ни слова, скрылся в них. Мне волей-неволей пришлось последовать за ним.

Начинался рассвет, небосклон над нами становился все более светлым, ночные тени отползали в кусты, за деревья, уступая место простору и солнцу, которое все смелее и смелее проникало в заколдованный лес.

Мы шли уже битый час, впереди Хоросеф, я – за ним. Сафун хорошо знал дорогу и прекрасно ориентировался среди абсолютно, на мой взгляд, одинаковых сосен, умело обходя буераки и места, заросшие очень неприятной травой, наподобие нашей крапивы, только она во сто крат сильнее обжигала руки и лицо (это я понял на собственном опыте).

Остановившись возле небольшой кущицы каких-то низкорослых деревьев, Хоросеф вытащил из-за пояса меч и, прислушавшись к тишине леса, сделал мне знак молчать. Я послушался его приказа, и мы двинулись дальше через лес.

Это не было похоже на охоту: где засады, где погони за зверем, где битва? – ничего не было и в помине, только утомительная ходьба через непролазные заросли.

Мне надо было бежать, пока мы не начали проверять мою храбрость, но как только я пытался отстать или затеряться, Хоросеф недовольно оглядывался и презрительно кривил губы. Что скрывать, он хоть и был туповат, но понимал, что я не с особой смелостью следую за ним.

Лес окончился, и я остановился как вкопанный, пораженный открывшимся мне видом. За плетущимися неподалеку кустами начиналась небольшая поляна, своим левым краем примыкающая к озерцу с тухлой водицей, источающей густой аромат гнилости; но еще более отвратительно пахли катоны, ибо это именно они расположились на берегу пруда и, вальяжно почесываясь, иногда цедили воду толстыми губами. Больше всего они напоминали мне тюленей: их жирные сосискообразные тела, покрытые редкой рыжей порослью, заканчивались небольшой плоской головой, увенчанной двумя спиралевидно закрученными рогами; маленькие глазки, выглядывающие из-под нависшего лба, не выражали ничего кроме скуки. Время от времени какой-нибудь особенно активный катон подползал на коротких слонячьих ножках к воде, погружал голову и с удовольствием пускал пузыри.

Когда первый шок прошел, меня чуть не стошнило: «Уж не это ли мясо», – с тоской подумал я, – «подает нам Фелетина на обед?»

– Приходилось ли тебе когда-нибудь охотиться на катонов? – спросил Хоросеф шепотом.

– Нет, – так же шепотом ответил я, зажимая рот рукою, чтобы не потерять весь свой завтрак.

– Это очень просто, Андрэ. Подходить к катонам близко – опасно. Они запросто могут задавить тебя своим весом, поэтому нет ничего лучше того, чтобы кинуть в животное отравленный кинжал – тогда его смерть будет быстрой и не успеет всполошить остальных. Но если ты не убьешь его сразу, лучше не раздумывая убегать – все стадо кинется на тебя, а они очень быстро бегают. Охота на катонов – мальчишеская забава, я думаю, ты не промахнешься. Предоставляю тебе почетное право первому кинуть кинжал, – последние слова Хоросеф проговорил с явным сарказмом.

Мне вовсе не улыбалось быть раздавленным вонючей тушей и от иронии Хоросефа явно веяло чернухой.

– Нет, Хоросеф, – как можно спокойнее сказал я. – Я не могу принять столь щедрый дар уважения. Такой вид охоты для меня большая новинка. Я бы предпочел, чтобы вы показали мне пример.

Хоросеф скрипнул зубами и, выхватив из ножен отравленный клинок, изо всей силы, нисколько не прицеливаясь, метнул его в стадо. Один из толстых слизняков вздрогнул всем телом и, не издав ни звука, покорно закрыл глаза и обмяк.

Хоросеф победно глянул на меня и жестом предложил повторить фокус.

Я засомневался. Если я откажусь под предлогом трусости, Хоросеф убьет меня просто, придумывать иной не было времени, оставалось только рискнуть. Я не спеша вытащил кинжал из ножен, мучительно припоминая, как в детстве играл в ножички, замахнулся и, тщательно прицелившись, метнул клинок в темно-рыжую массу, копошащуюся на берегу.

И тут случилось нечто невероятное: ближайший к нам катон оглушительно заревел и поднял ногу, насквозь проткнутую кинжалом. Десятки яростных глаз повернулись в нашу сторону. Раненое животное грозно рычало, и еще более грозным рыком отвечали ему сотоварищи.

Хоросеф дернул меня за рукав и крикнул:

– Промахнулся! Беги!

Два раза ему повторять не пришлось: стадо катонов быстрой рысцой двинулось на нас; я вскочил и побежал за Хоросефом, мысленно проклиная свое безрассудство. Я старался ни на шаг не отставать от него, но Хоросеф был сильнее, и уже скоро отрыв между нами составлял значительное расстояние, а сзади все ближе и ближе раздавался топот, треск сломанных сучьев и напряженное пыхтенье разъяренных животных. И когда я почувствовал, что рыжая масса вот-вот поглотит меня, я резко свернул вправо и упал в кусты. Будь что будет!

Топот пронесся мимо, но лишь когда последний катон промелькнул в просвете кустов, я позволил себе перевести дыхание. Напряженно прислушиваясь, не решит ли стадо вернуться по проложенному пути, я полежал еще пару минут, затем поднялся и углубился в лес, в непроходимые заросли. Что я натворил? Если стадо этих слонов не затоптало Хоросефа, он отыщет меня и убьет. Но зато теперь я был свободен, теперь я мог отправиться на поиски того злосчастного места, где потерял жизнь.

Надо сказать, я совершенно не представлял, куда мне идти и беспечно не думал о чудовищах, которые населяли лес, меня заботили лишь монстры тоски, безжалостно попиравшие душу. Сейчас, взирая на те события с высоты полученных знаний, я понимаю, как опрометчиво поступал тогда, ведь в когтях дикого зверя меня ждала смерть более верная и ужасная, чем в «объятиях» Хоросефа; я, вооруженный лишь длинным кинжалом, с которым и обращаться-то как следует не умел, рисковал погибнуть от голода или отравиться неведомым плодом. Но тогда для меня это был единственно возможный выход из заколдованного мира, единственный мой козырь, и я решил разыграть его.

Я шел, но ландшафт все не менялся: те же непроходимые заросли, ноги путались в высокой траве, жестокие тонкие ветки корявых кустов царапали лицо и руки, надоедливые насекомые доводили меня до немого бешенства, но я все шел в тщетной попытке отыскать волшебное озеро или покрытую хвоей поляну.

Ближе к обеду я выбился из сил и устроился на отдых возле небольшого ручья, протекавшего через лощину. Кое-как утолив жажду, я серьезно задумался, чем бы утолить голод, но как назло ничего съедобного на глаза мне не попадало. Мысленно я рассмеялся: неужели взрослый мужик не сможет найти в лесу себе пищи, неужели он, как дитя малое, будет ждать, когда ему принесут комплексный обед. Я потрогал рукоятку висевшего за поясом кинжала и невольно залюбовался ею. «Хозяин зверя» – с горькой иронией прочитал я. Сегодня его хозяин к своему стыду не смог попасть в немыслимо огромную цель, промахнуться по которой было невозможно даже для мальчишки. Признаюсь, моя гордость была задета, я и сам не думал, что окажусь таким бессильным и неуклюжим, попав в какие-то доисторические условия, что окажусь столь физически неподготовленным к довольно простым испытаниям. Меня слегка радовал тот факт, что я попал в катона, хоть в ногу, но попал! Но почему животное не умерло, ведь кинжал был отравлен?! Неужели Хоросеф мог пойти на такую подлость и подложить мне клинок, не смоченный ядом? Если он хотел моей гибели, а он ее хотел, тогда все объяснялось очень и очень просто.

За такими неутешительными мыслями я не заметил, как уснул. Сон мой был тревожен и безрадостен.

Снился мне Север. Ледяные просторы его упирались в небесную твердь в месте, которое люди называют горизонтом. Я, замерзший и оледеневший, вхожу в свой балок и вижу Лену, сидящую у окна и укачивающую на руках голого одноногого ребенка. Его еще не зажившая культя слегка кровоточила, и капли крови падали на пол, образовав небольшую лужицу.

– Наш сын опять плакал всю ночь и не давал мне спать. Я ненавижу его за это! – с такими словами Лена бросила ребенка мне под ноги. Я хотел наклониться, чтобы поднять его, но ноги занемели и не сгибались…

В холодном поту проснулся я, с ужасом чувствуя, что, в самом деле, не могу пошевелить ногами: они были оплетены тугими кольцами тонкой черной змеи, которая, встав по стойке смирно, ожидала, когда же я проснусь.

Желание жить превозмогло страх и оцепенение. Я спал, сжимая в руке хозяина зверя, и не раздумывая со всего размаху рубанул им по змее. Голова ее отлетела в сторону, а тело еще долго извивалось на моих коленях в пароксизме смерти. Я с удивлением глянул на клинок – этот малыш поистине творил чудеса: смог перерубить змеиные кости. Или это отчаяние придало мне сил?

Я освежевал тушку, подумав, что ее кожа вполне подойдет мне для ремня, подпоясываться веревочкой ниже достоинства охотника. Я бы с удовольствием полакомился мясом своей добычи, если бы был уверен, что оно съедобно. Кто ее знает! В последнее время я стал удивительно небрезглив в еде. Обмотав вокруг бедер импровизированный, еще теплый поясок, я отправился дальше.

Солнце уже садилось, и я невольно прибавил шаг, чтобы до восхода луны успеть найти заветное место, но лес, как назло, не менялся; я несколько раз менял направление, поворачивал, то влево, то вправо, но вокруг простирались лишь буреломы, овраги, заросли колючего кустарника, да небольшие кущицы сосен, росших группками по пять-шесть. В панике я уже решил было повернуть обратно, и повернул бы, если бы был уверен, что пойду в нужном направлении.

Когда ночь спустилась на лес, я совсем выбился из сил.

В изнеможении сел я на поваленную сосну и серьезно задумался над создавшимся положением: продолжать блудить в темноте? Но лес кишит хищниками и змеями – в этом я уже убедился. Остаться здесь и переночевать, забравшись на дерево, как Робинзон? А вдруг там, за очередной рощицей, начинается мой лес? Как быть?

Решать этот вопрос мне не пришлось, его за меня решила судьба, а произошло следующее.

Блуждая глазами по сумеречным силуэтам сосен, я нечаянно наткнулся на другие глаза, хищно выглядывающие из кустов. То были две красных точки, ярко блестевшие в наступившей темноте.

Я напрягся и хотел, было, в страхе бежать, но тело не слушалось меня, я, словно загипнотизированный, не отводил взгляда от горящих глаз. Наконец, животное моргнуло и, лениво рыкнув, вышло из кустарника.

Я не мог ошибиться! Это была та самая жестокая тварь, что так бесчеловечно играла со мной в первый день моего пребывания здесь. Сердце мое сильно забилось от страха.

«Теперь точно съест», – подумал я, представляя боль и жуткий конец.

Тем временем, хищник подошел настолько близко, что я смог его как следует рассмотреть. Определенно, это была кошка, но кошка размером с корову! Белая шерсть делала ее очень заметной среди зелени леса, из огромной пасти торчали белые клыки.

Зверь подошел и, вытянув морду, обнюхал меня, я явственно почувствовал прикосновение вибриссов к своему лицу. Я подумал, что наверняка сейчас он откроет свою пасть и откусит мне голову. И эта мысль помогла мне стряхнуть опасное оцепенение. Я резко взмахнул кинжалом и полоснул лезвием по ненавистной морде. От силы удара клинок выпал у меня из рук, а лес огласился громовым ревом боли. Предупреждая атаку зверя, я молниеносно залез под ствол поваленной сосны. И вовремя! Разъяренная кошка, ослепленная болью, с бешенством ударила лапой по сосновому стволу с такой силой, что он чувствительно прогнулся, прижав меня к земле.

Дрожа всем телом, я с отчаянием схватился за землю и взмолил Бога о пощаде. Хитрая бестия решила достать меня из-под ствола и начала большой лапой подкапывать под дерево лаз, время от времени во все увеличивающийся проход я видел разъяренную окровавленную морду.

Рука моя, судорожно прижатая к груди и удерживающая готовое вырваться сердце, неожиданно нащупала твердый предмет. Это была склянка с ядом. «Лучше выпить яду», – подумал я, открывая флакон, – «чем быть растерзанным заживо».

Но тут звездная мысль молнией сверкнула у меня в голове. А что если дать попробовать этого зелья вначале животному, а уж потом испытывать его на себе.

И вот, когда морда в очередной раз показалась в достаточно широком уже лазе, я, собрав последние силы, плеснул яд в кровожадно распахнутую пасть.

Я не услышал ни звука, только увидел, как глаза кошки остекленели и в безразличии смерти уставились на меня. Долго лежал я, ожидая, не оживет ли она, не хитрое ли это притворство? И только когда у меня не осталось сомнений на этот счет, я вылез из-под ствола и, обойдя стороной, сзади приблизился к мертвому зверю.

Взявшись за длинный пушистый хвост, я попытался сдвинуть животное с места, но не тут-то было! Голова его прочно застряла в узком лазе.

С трудом отыскав в высокой траве хозяина зверя, я с каким-то охотничьим азартом и жаждой крови принялся за разделку туши. Мне нужна была эта шкура, я хотел ее из каких-то самому мне неясных побуждений.

Наконец, все закончилось: освежеванная кошка беспомощно грудой мяса валялась на земле.

Я взглянул на свои окровавленные руки и ужаснулся: это я только что, буквально несколько минут назад, в каком-то остервенении кромсал еще теплое тело, упиваясь видом крови и смерти. Без чувств я рухнул на землю рядом с убитым мною зверем.

Придя в себя, я первым делом проверил, на месте ли кинжал – он уютно устроился за поясом из змеиной кожи. Оглянувшись вокруг, я не спеша поднялся и, взвалив на себя шкуру, двинулся вглубь леса.

Слух мой несказанно обрадовал плеск воды, и я радостно побежал, моля небо, чтобы это оказалось то самое озеро, где лунные блики так завораживающе красивы!

Не помня себя от радости, я выбежал на каменистый берег и к полному разочарованию узнал то самое озеро, где еще вчера после тяжелых трудов так упоенно плавал, а вот и тот пригорок, на котором сидел Жука, и… те самые кусты, где лежит тело убитого Мусы. В своем плутании по лесу я снова вышел к деревне! В этом был рок судьбы, я спасся от гибели, чтобы вновь вернуться к тому, от чего так страстно хотел убежать!

Я обогнул озеро и подошел к роковым кустам, тайно желая убедиться, что тело Мусы уже унесли дикие звери, и все следы постыдного преступления Жуки, в сущности спасшего нас, стерты жителями леса. Но я ошибся: тело Мусы все еще лежало там, где его оставил Жука, и «пышно» лежало: накрытое расшитым покрывалом и обильно обложенное прекрасными крупными цветами, источавшими дурманящий аромат.

Я изумленно перевел взгляд на склонившуюся над трупом Серпулию: плечи ее, скорбно опущенные, вздрагивали от рыданий под белым покрывалом. Она подняла голову и печально улыбнулась мне.

– Кто-то убил моего жениха, господин Андрэ, кто-то не пожалел бедную девушку и оставил ее без опоры в жизни, злодей отобрал цветок у Мусы, милого моего Мусы, – и она ничком упала на его грудь. – Пусть бы лучше тогда убили и меня вместе с ним. Бог видит все, он накажет убийцу, он поможет найти его!

Я уж было хотел ласково утешить ее, чувствуя, как тяжелая вина давит мне на сердце, но в это мгновение с факелом в руках к нам подошел Хоросеф. Он удивленно посмотрел на меня и, не скрывая своих чувств, произнес:

– А я уж думал, ты погиб, младший брат, я искал тебя по пути движения катонов и, не найдя, решил, что они растерзали тебя на части. Я думал, что нам придется проводить двойные похороны, но теперь одной потерей меньше. Я рад тебя видеть, Андрэ, – и он по-братски похлопал меня по плечу. – Но ты, я вижу, не только избегнул гибели, но и сумел поохотиться, покажи, что ты принес.

Я с гордостью сбросил на землю шкуру убитого мною животного. Возглас изумления вырвался у Хоросефа:

– Серебряный зверь! Ты убил серебряного зверя?! – голос его упал до шепота. – Не может этого быть!

Привлеченные криком Хоросефа из кустов вышли несколько мужиков, даже Серпулия перестала рыдать и подняла голову.

Хоросеф сжал голову руками, но, пересилив себя, громко объявил:

– Мой младший брат убил серебряного зверя! Вот доказательство, – и он указал на шкуру. – Будьте свидетелями величия моей семьи!

– Да здравствуют хоты! – диким воплем ответили ему мужики.

– По сему поводу обязательно будет праздник, – заверил Хоросеф. – Но вначале мы должны достойно похоронить нашего брата Мусу и найти его убийцу.

С этими словами Хоросеф поднял с земли шкуру и любовно накрыл ею тело.

– Я отомщу за тебя, мой друг, – проговорил он, склоняясь к лицу трупа. – Обязательно отомщу, не имеет права жить под небом человек, обагривший руки кровью невинного, не останется неотомщенным дух воина, ибо воин не может простить и не покарать предателя. Да ответствуют мне небеса!

7.

Весь следующий день был посвящен не очень приятным хлопотам: деревня собиралась хоронить Мусу. Обо мне в спешке забыли, да я и не старался быть на виду по многим причинам.

Во-первых, я безумно устал от несущейся бурным потоком жизни с ее беспрерывной чередой мелькающих событий, которые я просто-напросто не успевал осознавать.

Во-вторых, меня до сих пор тяготила вина за гибель Мусы, и пассивное участие в его убийстве длинным шлейфом тянулось за мной, куда бы я ни пошел.

Третьей причиной было уязвленное самолюбие Хоросефа. Я четко помнил слова Фелетины о том, что он не прощает обид, а я сильно задел его мужскую гордость, сначала победив в драке, а затем, сравнявшись с ним в силе, когда убил серебряного зверя. Я мог представить, какую лютую ненависть затаил он. Мне хотелось бежать, уйти в Город Семи Сосен или куда еще, но спасти свою шкуру, а иначе мне грозила неминуемая гибель.

Все утро я провел один; Фелетина носилась с кастрюлями, Серпулия, как говорили, рыдала над телом жениха, Хоросефа вообще никто не видел.

Я плотно позавтракал и даже, пересилив отвращение, выпил саракозу, после чего отправился побродить по деревне. Как всегда мрачный нелюдимый вид ее внес смятение в мою душу, а жители с опаской и затаенным восхищением, но, в общем-то, недоброжелательно, поглядывали на меня.

На главной площади вовсю шли приготовления к похоронному торжеству. По всей ее окружности расставляли высокие факелы, втыкая их прямо в землю, а в центре, около столба, устраивали высокое ложе из хвороста, я подумал, что тело, наверняка, будут принародно сжигать, и на этой процедуре мне, естественно, присутствовать не хотелось.

Побродив немного по тесным улочкам, я вернулся домой. Все мои попытки завязать с кем-нибудь знакомство оказывались напрасными, на свои вопросы я получал лишь хмурые настороженные взгляды из-под бровей.

Остаток дня я провел в своей комнате, то думая о прошлом, то гадая о будущем, но ни то ни другое не приносило мне радости, потому что и того и другого я был, видимо, навеки лишен…

Пришел вечер, темнота опустилась на мой мир; приход ее ознаменовало появление Хоросефа. Хозяин принес мне траурные одежды (я уже замучился менять наряды!) и попросил поскорее одеться, так как похоронная церемония начнется с минуты на минуту.

Наряженные, как средневековые колдуны, мы прошли на площадь тем же путем, что и в день Луны, только на этот раз змея Донджи не встречал нас с факелом, и добираться нам пришлось в потемках.

Площадь мерцала, освещенная ярко пылавшими факелами. На куче хвороста возвышалось тело Мусы, завернутое в какую-то шкуру; неподалеку в неизменном кресле, восседал костлявый, как смерть Донджи.

Все мужики деревни выстроились позади факельного круга, а я постарался отойти как можно дальше от этого сборища.

Донджи поднял руку, требуя тишины, и, когда море голосов улеглось, начал свою речь:

– Светлоокий! Взгляни на детей своих – хотов, – охотников и землепашцев. Мы преклоняем колени пред мудростью твоей и силой. Ты указываешь нам правильный путь жизни и определяешь миг смерти, ты даруешь нам урожай и свет солнечный, ты – мудрейший из мудрых! Скорбный час собрал нас вместе под звездами Империи и всевидящим оком твоим. Сегодня мы возвращаем тебе храброго Мусу!

Стон печали пронесся над площадью, после чего старик продолжил:

– Но не по своей воле ушел наш брат и смелый воин, один из детей твоих осмелился поднять руку на своего брата. Кто он? Кровь воина не может быть неотомщенной! Ты, Светлоокий, видишь все, укажи нам сегодня, кто нарушил твою волю, и кто будет сопровождать Мусу к твоему трону, чтобы на небесном суде понести заслуженное наказание!

По жесту Донджи двое парней вышли из темноты, бросили неподалеку от тела Мусы еще одну охапку хвороста, и подожгли ее. Люди, по одному выходя на свет, подходили к костру и бросали в него щепотку какого-то порошка, затем, подождав две-три секунды, с облегчением уходили. Ничего не понимая в обряде, я с интересом и удивлением наблюдал за их манипуляциями.

Кто-то тихонько подергал меня за рукав, я оглянулся: из тьмы безумно сверкали глаза Жуки. Я обрадовался, теперь я не один, ведь бродяга был человеком, с которым меня связывала общая тайна, и он мог засвидетельствовать, что я не виновен в гибели Мусы, если на то будет необходимость.

– Что они делают, Жука? Где ты был, черт побери? – жадно спросил я.

– Что они делают, господин? – Жука засмеялся. – Они ищут убийцу Мусы.

– Не понял.

– Смотрите внимательно, и все поймете.

Я повернул голову в сторону костра и увидел тот самый кульминационный момент, которого все ждали. Тощий оборванный бородатый мужик бросил в костер щепотку неведомого порошка, и тут свершилось невероятное: пламя начало расти, поднимаясь все выше и выше, и постепенно принимать очертания лица, мне даже показалось, что я различаю глаза и нос.

Вопль радости разнесся по площади, и все рухнули на колени перед лицом, один только несчастный стоял, понуро опустив голову и дрожа всем телом.

– Его сейчас казнят, – услышал я шепот Жуки. – Хоты всегда наказывают невинных, хотя что я говорю! Все хоты подонки и обязательно виновны во всех грехах. К тому же эти хоты Хоросефа не чужды человеческих жертвоприношений.

Я ошарашено оглянулся на мерзавца.

– Ты что, Жука, серьезно? Но ведь он не убивал Мусу, это сделал…

– Кого это интересует, господин? – печально проговорил он. – Посмотрите, они жаждут крови! Этот порошок – споры гриба правды, чем больше его сыпешь в костер, тем больше накапливается, и, когда в огне образуется необходимое количество, отравленный дым воздействует на наш рассудок. Это рассказал мне хот Пике, единственный человек из всего этого продажного племени. Ты заметил, что ни ты, ни Хоросеф, ни Донджи не участвуете в испытании, что вначале шли одни богачи, а несчастные бедняки тянулись в хвосте. Этот, – он кивнул на упавшего духом преступника, – один из самых нищих, у него девять детей. Кто теперь их будет кормить? Ты думаешь, кому-нибудь нужны сироты?

– Боже мой, – еле вымолвил я. – Но ведь это изуверство.

– Нет, господин, здесь это не так называется, – грустно сказал Жука. – Это воздаяние их паршивому божку, а попросту утоление кровожадности Донджи.

– Жука ты мог бы признаться и спасти его? – умоляюще попросил я.

– Мне не поверят, кто я против Светлоокого!

Тем временем, костер угас, и распростертые ниц с жадностью набросились на жертву. Несчастный попытался отбиться, но что он мог поделать один против сотни?! Я с возмущением кинулся к нему на помощь, но ловкий Жука вовремя остановил меня, сделав подножку. Я со всего размаху упал на землю, а он сел на меня верхом.

– Не делайте глупостей, господин, – жарко прошептал он мне на ухо. – Вы ничем не поможете ему, только себя погубите, подарите еще одну жертву Донджи, что сможете вы сделать с толпой фанатиков?! Лежите смирно.

Несчастного подтащили к столбу и привязали. Я с содроганием вспомнил, как сам не так давно стоял у этого столба, вспомнил его гладкую скользкую поверхность и представлял теперь, что спина моя касалась дерева, впитавшего в себя кровь невинных. Я застонал от стыда, мне хотелось выйти в круг и крикнуть, что это я убил Мусу, что это Жука убил его! Но грязный бродяга был прав: этим я лишь увеличил бы число бессмысленных жертв на сегодня.

Мужчина безучастно стоял у столба и обреченно наблюдал за страшными приготовлениями Донджи. Старик разорвал его ветхую рубашку и на груди углем начертал что-то. Как я впоследствии узнал, это было слово «сопровождающий в ночи».

После этого Донджи затянул какую-то медленную песню, исполненная его скрипучим голосом, она больше походила на вороний край. Не прекращая пения, он взял длинный тонкий нож и воткнул несчастному в живот. Я отчетливо видел, как тонкие струйки темной крови засочились по его белому телу. Бедняга не издал ни звука. Тогда Донджи, долго не раздумывая, перерезал жертве горло. Кровь хлынула в подставленный стариком сосуд, а жертва забилась в конвульсиях смерти.

Не в силах вынести этого зрелища, я уткнулся лицом в землю и закрыл глаза. Куда я попал? Для чего мне это испытание?! Неужели я обречен жить с этими людьми и стать одним из них?! Я повернул голову и сказал Жуке:

– Жука, я хочу уйти из этой деревни навсегда, помоги мне бежать куда-нибудь.

– У вас одна дорога, господин, – в Город Семи Сосен, но еще не время, вы не сможете бежать незаметно, и ваше исчезновение будет расценено как преступление; вы закончите свою жизнь не в Городе Семи Сосен, а на столбе смерти.

Я застонал от отчаяния и взглянул на столб: безжизненное тело повисло на веревках; Донджи поливал кровью жертвы Мусу. Когда последняя капля упала на его лицо, старик отбросил кубок и выхватил из рук стоящего рядом парня факел. Другие двое молодчиков сняли тело и положили его рядом с Мусой. Донджи поджег тела и отошел в сторону.

Тошнотворный запах паленого мяса и волос разнесся над площадью. Я зажимал нос руками, лишь бы не чувствовать его, но он ел глаза, его привкус чувствовался во рту. Мертвая тишина повисла вокруг, люди увлеченно взирали на отвратительное зрелище.

– Жука, миленький, пойдем отсюда, – взмолился я, не в силах бороться с подступающей тошнотой.

Жука слез с меня и, подав руку, помог подняться с земли. Не оглядываясь, я быстро пошел прочь.

Выбравшись за деревню, я полной грудью вдохнул свежий сосновый запах, голова была будто в бреду, тяжелая и горячая.

Жука положил мне руку на плечо и слегка потряс. Я поднял голову и увидел его озабоченное лицо.

– Слабы же вы для великого охотника! И как вам удалось захомутать серебряную кошку. Эта зверюга никого к себе ближе, чем на метр не подпускает!

– А мне и метра хватило, Жука. Ты же знаешь, что меня здесь все считают демоном.

– Скорее я танцовщица, чем вы демон, – усмехнулся он. – Но я серьезно. Этого вам никто не простит, лучше бы вы не приносили треклятую шкуру, она вам еще боком выйдет.

– Эх, Жука, я сам уже понял это. Но не принеси я шкуру серебряного зверя, сегодня на месте этого несчастного оказался бы я.

– Держитесь Хоросефа, господин, не злите его, иначе станете добычей Донджи. Сегодня на празднике скажите, что это Хоросеф научил вас, как убить кошку.

Я рассмеялся.

– На каком празднике, Жука? Они собираются отмечать поминки?

– Не знаю, что такое поминки, господин, – невозмутимо ответил он. – Сегодня будет праздник в честь вашей победы.

Я почувствовал, как во мне нарастает негодование. Это же сплошное издевательство: в день похорон устраивать гулянку.

– Знаешь, Жука, хоты не люди.

– И вы только сейчас это поняли? – он рассмеялся. – Эх, господин мой, теперь я точно знаю, что вы повстанец, теперь вы не отвертитесь.

Я расхохотался над абсурдностью ситуации, не считай Жука меня повстанцем, разве стал бы он так заботливо ухаживать за мной, разве стал бы он мне помогать?!

– Обещаю тебе, господин мой, мы уйдем в Город Семи Сосен, а сейчас идите на праздник. Смотрите: погребальный костер уже погас, пепел разнесет ветром, и завтра вы забудете о кровавой расправе. Пейте хлипсбе, славьте Хоросефа, господин, и да поможет вам Бог.

Жука потрепал меня по плечу и растаял в ночи. Вот так всегда бросает он меня!

Я с трудом поднялся, и на ватных ногах пошагал к дому.

У дверей меня встретила Фелетина, по ее обеспокоенному виду я понял: что-то случилось.

– Ох, ну где же вы ходите, господин Андрэ? – воскликнула она, всплеснув руками. – Вас потеряли. Все гости в сборе.

Взяв ее за руку, я вошел в дом.

Вокруг стола сидело человек двадцать бородатых мужиков, которые в недовольном ожидании небрежно и методично жевали мясо. Во главе восседал Хоросеф, его насупленные брови свидетельствовали, что он мною недоволен.

– Где ты был, младший брат? Гости собрались, а ты пропадаешь невесть где!

Я хотел, было, сказать, что не приглашал гостей, но вовремя одумался, вспомнив совет Жуки.

– Прости меня, хозяин деревни, доблестный Сафун, – покорно проговорил я, приложив руку к сердцу. – Простите и вы, достопочтенные гости. Свежий воздух позвал меня под свою сень. Я не предполагал, что вы так быстро соберетесь…

– Отложим извинения, Андрэ, – оборвал меня Хоросеф. – Мы не во зле. Присоединись к пиру, почти нас своим присутствием.

Я сел рядом с Хоросефом и поднял кубок.

– Я хочу выпить за великого охотника, – сказал Сафун, – за моего названного младшего брата, нашедшего в себе мужество сразиться со свирепым серебряным зверем. Пусть не обманывают вас его тощие мускулы, железнее их нет!

Хоросеф выпил до дна и пустыми глазами глянул на меня.

– Скажи слово, а мы пока наполним кубки.

Меня мутило, но я все же нашел силы и поднялся. Гости удивленно смотрели на меня.

– Уважаемые гости! Почтенный Хоросеф, – я поклонился. – Я хочу сказать, что заслуга моя в поимке серебряного зверя ничтожна. Я должен поблагодарить старшего брата за то, что он научил меня охоте на серебряного зверя своим доблестным примером и несокрушимой храбростью. Если бы не его смелость и мужество, разве стал бы он примером для такого неискушенного охотника, как я?! Только помня о великом старшем брате, я осмелился сразиться с таким опасным противником. Это Сафун вложил оружие в мою руку и сказал: иди! Иди и покажи, что живущий в доме доблестного воина, и сам доблестный воин!..

– Да здравствует Хоросеф! – крикнул один из гостей, поднимая кубок.

– Да здравствует! – поддержали все его.

Я залпом выпил вино и почувствовал, что пьянею. Такого крепкого хлипсбе я еще не пил. Хоросеф обнял меня за плечи и крикнул:

– Да здравствует Андрэ, мой брат!

– Да здравствует, – закричали гости.

И гулянка полилась чередом. Гости пили и ели, кубки не переставали наполняться вином, Фелетина и Серпулия только успевали носить миски с мясом.

Через несколько кубков я стал совсем пьяным, но, еле ворочая языком, продолжал славить Хоросефа, понимая затуманенным разумом, что только самоуничижение способно продлить мне жизнь. На каждом хвалебном слове Хоросеф обнимал меня и довольно хлопал по спине, да так, что я чуть не падал от удара на стол, борясь с желанием ударить его в ответ, только не по спине, а в морду.

Гости попеременно выкрикивали тосты то в мой адрес, то в адрес хозяина; и чем больше они пили, тем больше становились похожи на людей: куда делась неприступная чопорность, подозрительность, где осталась тревожная скрытность и любовь к тайнам, где фанатизм, кровожадность, первобытная ярость, исказившая сегодня их лица?! Как можно быть столь лицемерными: упившись кровью человека, приговоренного к смерти, пить вино за здравие другого!

Меня мутило от выпитого вина, съеденного мяса, мутило от ужасных воспоминаний, мне до тошноты надоели эти глупые лица и лживые слова. Я сидел, опустив голову и остро сознавая свою вину за гибель невинного, но прав был Жука! Что мог я сделать против толпы фанатиков? Лишь добавить новую жертву!

Я чувствовал, что стал другим, новым, я прожил две жизни за одну ночь. Все, навсегда, я стал тем, кем стал! Нет, я больше не Андрей Васильев, избалованный красавчик, любимец женщин, душа компании и стреляный воробей, нет! Тот Андрей сломался, как хворостинка, не выдержав безумной гонки событий, не сумевший воплотить в жизнь мечты, он окончил путь, разбившись о каменную стену бытия, потерял опору и упал в пропасть.

Андрэ я. Бездомный бродяга, который даже не повстанец, который не заслужил, чтобы его так называли свирепые люди. Что он сделал, чтобы душу его так жестоко исковеркали, изнасиловали его мысли, заставили врать и изворачиваться, сделали кровожадным дикарем и почти убийцей. Да, убийцей. Стоило мне протянуть руку с хозяином зверя и Сафун – «великий борец», замертво падет на пол своего дома. Кто внушил мне эти кровавые мысли, ведь Хоросеф был человеком, согласившимся приютить меня, он дал мне пищу, родственников, он показал мне новый мир во всей его отвратительности; но и он же много раз хотел убить меня, нет, он не стал бы терзаться угрызениями совести, он был бы рад меня прикончить.

Я хотел бежать прочь с пира, хотел броситься на постель и горько разрыдаться, оплакивая себя, прошлого, человека, который был мне дорог и которого я больше не в силах был вернуть. А те люди, что были рядом со мной, мама, сестра, Лена, моя бродяга Люда, Колька, – все лишь мираж, лишь образы, нереальные, как я сам…

– Слава великому охотнику! – прошамкал Донджи. – Да прибудет мир в твоем доме Хоросеф!

– Спасибо, почтеннейший, – ответил он. – Садись по левую руку от хозяина деревни.

Донджи с легкостью забрался на скамью и сел подле Хоросефа.

– Я пришел прославить доблестного охотника и выпить за него кубок вина.

– Да здравствует Андрэ! – закричали гости.

Донджи вылакал вино и повернулся ко мне.

– Расскажи нам, великий воин, как ты победил зверя, мы жаждем подробностей, – с сарказмом сказал он.

– Зверь застал меня врасплох, – заплетающимся языком сказал я. – Он хотел заворожить меня взглядом, но я успел залезть под ствол дерева и тем самым спасся от его клыков, а потом, когда он попытался достать меня, я всадил вот этот кинжал ему в глаз, – крикнул я, поднимая клинок над собой, чтобы все видели.– Это «хозяин зверя»! да будет славен Хоросеф, давший мне его!

– Слава Хоросефу! – закричали гости.

– Ты великий воин, Андрэ, – сказал Донджи, не сводя с меня жадных змеиных глаз. – Я надеюсь, ты почтишь нас доверием и останешься с нами, чтобы прославить великих хотов.

– Да! – закричали гости.

– А сейчас позвольте вас покинуть, – и Донджи, не сказав больше не слова, ушел.

Гулянка продолжалась до утра. Гости пили, плясали под какой-то странный музыкальный инструмент, на котором наяривал безусый парнишка с грустным лицом, соревновались в борьбе и метании ножа, гости шумели и смеялись, они праздновали рождение великого воина, они, счастливые, пели песни во славу его, а этот воин, пьяный в доску, почивал мирным сном за праздничным столом, уткнувшись лицом в лужу разлитого вина.

8.

Прошло четыре недели, показавшиеся мне вечностью, ибо наполнены они были серой рутиной, я попал в вонючую колыхающуюся массу и плавал в ней целый месяц.

Хоросеф после праздника стал холоден ко мне, я мало видел его вне обеда и ужина, да и то лишь в те моменты, когда он давал мне задания по работе: колоть дрова, копать саракозу, скоблить смолу в сосновом лесу, долбить холофоль в местном карьере. Большей частью он был хмур, мало говорил и лишь по делу; весь день пропадал то у Донджи, то на полях, то верша суд и разбираясь в мелких делах своего владения. Иногда мне казалось, что эти обязанности тяготят его, и тогда я готов был признать, что Хоросеф отличный, в общем-то, мужик, и все, что я думаю о нем, лишь вина сложившихся обстоятельств, и живи он в другом месте и в другое время, то цены бы ему не было. Но в минуты отчаяния я готов был сорваться на него, припомнить все обиды и злые умыслы, бросить в лицо грязные интрижки, которые они с Донджи так любовно проворачивали, обдирая и без того нищий народ, и которые были мне известны в силу совместного проживания с хозяином. За четыре недели я почти свыкся с этим народом, почувствовал себя частью его, познакомился с несколькими мужиками, которые имели наглость меня не бояться и не подозревать в сверхъестественном происхождении.

Марци-Марцибус, сухожильный, но крепкий, мальчишка еще, стал моим другом. Он был одним из девяти детей своего отца, казненного за убийство Мусы; вечно голодный, оборванный и избитый, он всегда был в приподнятом настроении и веселил меня песнями и шутками. Он был местным музыкантом. Марци научил меня многому из жизни хотов, ввел в дома бедняков. Я был чем-то вроде бога для него, как часто я ловил восхищенный и подобострастный взгляд; когда он думал, что я не смотрю на него, лицо его делалось умильным и трепетным. Это же выражение я замечал и у Фелетины, которая до сих пор считала меня демоном. Прекрасная девушка жила в мире грез, и это был единственный мир, где она могла спрятаться от мужа и домостроя. Она была единственным человеком, с которым я мог поговорить, не пряча своего истинного я, ее отзывчивость и умение успокоить не раз выручали меня в трудную минуту.

Донджи за месяц я видел довольно часто, старик называл меня теперь не иначе, как великим охотником, и всегда при этом презрительно кривил губы. Я старался избегать бесед с ним о религии и праве, но он упорно пытался наставить меня на путь истинный и, несмотря на то, что перевел в свою веру, считал еретиком. Я не возражал, что совершенно охлаждало пыл старика, и он с кислой миной отставал от меня.

Но самые пламенные отношения разгорелись у меня с Жукой. Бродяга овладел моими мыслями и сердцем, и хотя я был далек от бунтарства, его страстные речи заставляли трепетать даже мою охладевшую душу. Он проповедовал, как Донджи, но проповедовал не религию подчинения, а свободу, опьяняющую, кружащую голову, свободу от условностей, глупости, освобождение от оков предрассудков и нелепости. Но свобода его была полна ненависти к людям и миру, к жизни, и это останавливало меня на пути отречения. Наговорившись вдоволь, он терпеливо отвечал на мои вопросы, словно не замечая их тупизны. И вот что мне удалось узнать.

Империя – большая и единственная страна в этом мире. Она простирается от северных морей до Липпитокии – области озер и болот, перемежающихся скалами. На востоке Империи раскинулись дремучие леса, так называемая сентука, – и именно в этом диком конце света мы находились, на западе горный перевал Чикидо, за которым простиралась Хотия – страна паршивых псов, по словам Жуки. На севере, по берегам реки Ситул, располагаются плодородные провинции, самая большая из которых Лакха. На берегах реки Митты, начинающей свой бег от перевала, раскинулся Город Семи Сосен, где и расположена императорская резиденция. Император – потомок царственной династии Фе, великий, святой человек, он редко говорит с народом и чаще всего через своего ставленника – набожника (типа премьер-министра), который правит миром от лица Императора. Нынешний набожник хот Тобакку – жестокий и несправедливый правитель, он тянет из народа последние соки, заливает страну кровью, уничтожает истинных имперцев, насаждает хотскую власть, власть своих верных слуг – хотеров. Забавно! Император поставил набожником хота, чтобы уничтожить смуту и распри между имперцами и хотами, но в итоге получил еще больше волнений и взаимной ненависти. Больше всего смуты было в столице, потому что это вольный город, исконно имперский, и люди в нем сильны своей гордостью. Город Семи Сосен был центром мира. Здесь жили все: богачи и бедняки, знать и простой люд, законники и преступники, врачи и гробовщики, плуты и солдаты, ремесленники и торгаши. Вся кипучая деятельность мира сосредоточилась в этом городе. Огромные площади и узенькие переулки; дворцы и лачуги, конторы и казармы… похоже, это был настоящий Вавилон. Слушая волшебные рассказы Жуки, я всей душой стремился туда, мечтая вырваться из затхлого мирка хоросефской деревни.

Если я должен был попасть в этот раздолбанный мир, то почему я не попал в Город Семи Сосен, а оказался в забытой богом деревне на краю света?!

Но я отвлекся. У Тобакку есть любовница – Великая Кика, говорят, что она самая красивая и коварная женщина страны, дочь великих служителей Светлоокого, хранительница тайн хотов. Говорят, что каждый день в ее честь одному из рабов отрубают голову и выставляют ее, усыпанную драгоценностями из имперской казны, в тронном зале. За ночь со своей любовницей набожник платит короной. Говорят, что она великая колдунья и наслала на Императора зло, поэтому его глаза не замечают бедствий страны, поэтому он, как немощный старик, сидит в своем замке.

Огромные налоги не дают земледельцам и ремесленникам спокойно работать и жить на заработанное, потому что после всех поборов жить не на что. В почете только военные и знать, уж они-то могут позволить себе делать что угодно и когда угодно.

Мирные земледельцы обрабатывают плодородные поля провинций Лакха, Тальке, Мутима, Сенье, выращивая различные овощные и плодовые культуры, в основном корнеплоды, фрукты, зерно. Некоторые из них были богатыми, но большинство с трудом могли прокормить свои семьи. День и ночь они горбатились на полях, чтобы однажды пришли псы-хоты (сборщики налогов) и отобрали у них весь собранный урожай, оставив горстку зерна. Запасливые и умные хозяева старались очищать свои поля пораньше и прятать собранное богатство в тайные подвалы, только таким образом можно было сохранить часть урожая.

Скотоводы жили немного богаче и спокойнее. За каждую проданную тушу они платили налог набожнику, размер которого он сам и устанавливал. Как бы ни был он высок, всегда находились ловкачи, обходившие закон. Самые зажиточные скотоводы провинции Лакха имели многотысячные стада и огромный годовой доход. Сам Жука на старости лет мечтал уехать в Лакху и стать пастухом, на крайний случай забойщиком. Разбогатеть, купить запущенное поместье, жениться и воспитывать детей.

Далее. Знать, в Империи они назывались артаками, делилась на две группы: те, кто за набожника, и те, кто сами за себя. Подданные набожника позволяли себе всякие гадости, вели распущенную богатую жизнь, неуемно проявляя власть, короче, как у нас. Это были самые богатые люди Империи, из которых повстанцы мечтали сделать шашлык и угостить им набожника через нетрадиционное место.

Вторая группа отличалась тем, что от этой знати осталось лишь одно слово, они были либо скотоводами, либо земледельцами, либо воинами и заключали браки с богатыми простолюдинами. Они не вмешивались в политику набожника, и тот благодарил их низкими налогами и обширными правами.

Жука рассказал мне о повстанцах. Несколько лет назад при дворе Императора жила его родственница и любимица – Шанкор. Это была девушка из очень знатной и богатой семьи, которая отличалась особой просвещенностью. Император всегда прислушивался к мнению ее отца, и мнение это было не в пользу набожника. Тобакку хотел править сам. Поэтому отца Шанкор убили ночью из-за угла. И она восстала против набожника. Но Тобакку не мог допустить, чтобы какая-то глупая девчонка, женщина, противодействовала ему. Он сделал ее жизнь невыносимой, ежедневно он выдумывал все новые и новые козни, которые затмевали ее солнце в глазах Императора. «Подлец добился своего», – говорил Жука, – «и Шанкор ушла из дворца опозоренная вдвойне – своей слабостью и силой набожника».

Уже давно народ был недоволен политикой набожника и бездействием Императора. Вокруг обиженной Ала-Тер стали собираться другие обиженные, и теперь повстанцы – это сила, которую боится набожник, которую боится народ и даже Император! Единственное, чего хотят повстанцы, – прогнать Тобакку и хотеров из страны, чтобы воцарился мир и порядок, бывшие до него.

В словах Жуки, когда он говорил об этом, чувствовалась несгибаемая уверенность и какой-то особый магнетизм, каким яростным огнем, какой страстью горели его глаза, как он преображался из оборванного бродяги в гордого и свободного человека, и как часто его проповеди заканчивались приступами безумия!..

Однажды поутру, уже после завтрака, я вместе с Марци-Марцибусом возлежал на небольшом пригорке за деревней, наслаждаясь прохладой в тени раскидистых деревьев – палакамов, которые обладали поистине величественной кроной.

Лето было в самом разгаре, и разгар этот похож был на баню, а солнце на главного банщика. Я люблю лето, но когда на улице такая жара, что плавятся кости, очень хочется зимы и прохлады.

Марци, ничком раскинувшись на траве, насвистывал какую-то бравурную песенку, я же предпочитал послушать других певцов – пернатых.

– Вот скажи, Марци, ты веришь в существование разных миров? – спросил я.

– Донджи говорит, что есть только один мир – Империя, – ответил он, покачивая ногой.

– Марци, во Вселенной существует множество планет и миров, много измерений, и миры в разных измерениях так похожи!

– Донджи говорит, что мир один, и я ему верю, – гордо ответил Марци.

– Эх, Марци-Марцибус, – посетовал я, – если Донджи скажет, что у тебя две головы, ты тоже поверишь?

– Ну, это заведомо ложь, Андрэ, я знаю, что у меня одна голова; но ведь я не знаю, один ли мир, а Донджи старый и мудрый, поэтому я верю ему.

– Глупый ты, Марци, глупый мальчишка. Я сам лично был в этих мирах и точно тебе говорю, за краем Хотии океан, но за океаном другие земли. А если путешествовать по временам и измерениям – Мир бесконечен.

– Я не понимаю таких разговоров, Андрэ! – горько воскликнул он.

– Хорошо, давай поговорим о любви. Ты влюблен в девушку? – спросил я.

– Ну что ты, на самом деле! – покраснел он.

– А! Значит, влюблен, – усмехнулся я, заметив предательский цвет лица друга. – Она красивая?

– Чертовски красивая, – выдохнул он. – Но она на меня и не смотрит, ведь я еще не воин и не охотник, я беден и не ношу усов. Вот ты, Андрэ, другое дело…

– Можно подумать, я состою из одних достоинств! – засмеялся я.

– А как же! Ты брат хозяина деревни, у Хоросефа детей нет, а ты убил серебряного зверя, значит, после его смерти хозяином станешь ты. Ты доблестный воин, сильный мужчина. Ты красив необыкновенно. Завидный жених!

– А как же личные качества? – удивился я.

– Личные? – Марци рассмеялся. – Да какая девушка обращает внимание на личные качества!

– А вот для моей невесты важны личные качества!

– У тебя есть невеста? – лицо Марци вытянулось от удивления. – Но кто она?

– Моя невеста осталась в другом мире, – горько произнес я. – Самая красивая девушка на свете! Самая добрая и ласковая! Глаза ее будто два солнца, кожа нежная, сердце горячее и пламенное, и любовь ее не остынет вовек!

Марци рассмеялся.

– Но ведь ты больше не вернешься к ней, Андрэ. Теперь ты принадлежишь нашему народу и должен выбрать в жены одну из наших красавиц. Я знаю, у бродяги в каждом городе остается жена, но настоящей становится только одна, одна и навеки, Андрэ! Любить можно множество женщин, но всех их затмит та, что суждена небом!

– Ах, Марци-Марцибус, но именно она суждена мне небом, она моя! Одна и навеки!

– Но где она, Андрэ? – хитро спросил Марци. – Где-то далеко, возможно, в другом мире, раз ты веришь в его существование. Но откуда ты знаешь, что она до сих пор твоя невеста, что другой уже не осыпает поцелуями ее уста?

– Она ждала меня пять лет, неужели ты думаешь, изменит за месяц? – сердце мое наполнилось смутою.

– Андрэ, господин мой! Ты старше и мудрее, но совершенно не знаешь женщин. Однажды Жука рассказывал мне о море. Так вот, я думаю, что сердце женщины – это море, так же много может вместить, и так же много отдать, но и, как море, оно изменчиво! Шторм собирается за минуты, а для любви и мига достаточно!

Я приподнялся на локтях и взглянул на пылающего страстью собеседника: лицо его утратило безразличие, оно было полно чувством.

– Моя девушка не понимает, что суждена мне небом и не хочет смотреть на меня, но как бы она не старалась найти более достойного мужа, все равно будет моей!

– Да ты большой романтик, Марци-Марцибус, ты мог бы стать поэтом или музыкантом, быть богатым и известным!

– Нет, Андрэ, – Марци стал грустен. – Для этого нужно жить ближе к центру Мира, в Городе Семи Сосен, например. Он далеко, этот город! Нет у меня денег, да и не отпустит меня никто. Кому я нужен нищий хот, сын презренного убийцы? Что я умею?! Ставить силки на птиц, мотыжить землю, петь песенки да сочинять стишки! Кто позарится на такого бестолкового человека, как я?

– Ты не прав, Марци! Честное слово! Если я когда-нибудь соберусь в Город Семи Сосен, обязательно возьму тебя с собой.

– Ты собрался в Город Семи Сосен? – глаза Марцибуса загорелись дьявольским огнем.

– Марци, это большая тайна, если ты расскажешь ее хоть кому-нибудь, я собственными руками задушу тебя! – грозно крикнул я, досадуя на свой болтливый язык.

– Я умею хранить тайны! – гордо вскинул он голову.

– Верю, верю, успокойся. Ты честный человек, я знаю.

– Но ты, правда, возьмешь меня… – он не договорил, уставившись куда-то позади меня с видом человека, узревшего привидение.

Я оглянулся: это была Серпулия, в одном из лучших нарядов, она шагала по лугу прямо к нам. Я мысленно усмехнулся, так вот что за девушка сумела приворожить нашего поэта.

Серпулия поднялась на пригорок и, не обращая внимания на Марци, мило улыбнулась мне пленительными губками и поздоровалась. Я заметил, каким огорченным сразу стал Марцибус, и как побледнело его лицо.

– Серпулия, – сказал я, кивая на Марци, – поздоровайся с моим другом.

– Хоросеф запрещает мне здороваться с бедняками, – сказала она, сморщив очаровательный носик.

– Но ведь здесь нет Хоросефа, – усмехнулся я, – и, как его младший брат, я разрешаю тебе поздороваться с бедняком.

Серпулия повернулась к Марци и полушепотом, с надрывом произнесла:

– Здравствуй, Марци…

Как ни мимолетен был взгляд поэта, он заставил Серпулию покраснеть с головы до пят. Она опустила голову и, повернувшись ко мне, спросила с дрожью в голосе:

– Довольны ли вы теперь, господин?

– Эх, Серпулия, – горько сказал я, удивляясь своему порыву, – по-моему, только ты да Марци интересуетесь состоянием моей души, остальным на нее глубоко наплевать!

– А как же Фелетина? – удивленно спросила девушка. – Разве она недостаточно заботится о вас?

– Фелетина заботится о моем желудке, – рассмеялся я, – она считает меня слишком худым и неаппетитным. Кстати, где сейчас Хоросеф?

– Он охотится здесь неподалеку. Я относила ему обед.

Марци поднялся с земли и, еле сдерживая огорчение, сказал:

– Я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать, – и он грустно побрел к деревне.

– Бедный парень, – проговорил я. – Он так влюблен. И ведь девушка тоже его любит, но делает вид, что он ей безразличен. Какие пошли жестокие девушки!

Серпулия покраснела и, вытащив из кармана платок, утерла пот. Она молча сидела, теребя в руках вышитый платочек, я тоже молчал – разговаривать не хотелось. Вдруг Серпулия взяла меня за руку и ласково сжала ее, заглядывая мне в глаза. Я изумленно вытаращился на нее, не представляя, как понимать этот жест. Она пододвинулась поближе и обняла меня за шею, прижавшись всем телом.

– Серпулия! Серпулия! – настороженно воскликнул я, пытаясь оторвать от себя девушку, но в этот миг она в неумелом поцелуе приникла к моим губам.

В совершенном оторопении я поднял глаза и увидел стоящего за спиной девушки Хоросефа, Донджи и еще одного жителя деревни.

– Андрэ! Почему бы сразу не сказать, что ты хочешь стать женихом Серпулии, зачем скрываться по оврагам?

Мгновенно я понял все: меня ловко обошли. Я осторожно высвободился из объятий девушки и твердо ответил:

– Ты все неправильно понял, Хоросеф, она сама…

– Все я правильно понял, – перебил он. – У меня есть глаза и мозги, милый братец, и просто развлекаться с Серпулией я никому не позволю! Я вижу, что у вас уже все серьезно. Свадьбу, думаю, лучше сыграть во второй день месяца изобилия, ты не возражаешь?

«Месяц изобилия», – подумал я, – «это уже через две недели!»

– Не возражаю, – скрипнув зубами от досады, ответил я.

– Пойдем, Серпулия, – мягко сказал Хоросеф, протягивая ей руку.

Девушка легко поднялась и, даже не взглянув на меня, ушла с Хоросефом и его командой.

Я готов был рвать и метать от ярости и, если бы кто-нибудь оказался рядом, то точно получил бы от меня пару тумаков. Вот так, эта смазливая змея добилась своего. Вернее нет, не так. Я не винил девушку, я понимал, что это Хоросеф заставил ее пойти на такое предательство. Ведь она теперь была не пристроена. Ее жених совсем не доблестно погиб, а взять в жены чью-то невесту не пожелает ни один богатый и достойный молодой человек. Я был подходящей кандидатурой, великий охотник, младший брат хозяина деревни, красив, не обременен родственниками и, что самое главное, не смогу отказаться! Я был зол, о, как я был зол!

Вечером я, еще не остывший от ярости, встретился с Жукой на условленном месте. Бродяга не изменял себе: немыт и весел. Без предисловий я бросился к нему:

– Жука, мне нужно бежать из этой чертовой деревни! Я чувствую, нам пора в Город Семи Сосен!

Нахал спокойно оглядел меня с ног до головы и снизошел:

– Успокойся, господин. Я уже слышал, что с тобой произошло, вся деревня знает. Н-да-да, в который раз убеждаюсь: Донджи не дурак. Ловко он обставил это дельце. Молодец!

– Ну и что! – вспылил я. – Ты так и будешь хвалить этого урода, вместо того, чтоб помочь мне?

– Тише, тише. Чем вам не нравится Серпулия? Милая, на мой взгляд, девушка.

– Вот и женись сам на ней! – зло огрызнулся я. – А мне не светит!

– Э-эх! Это мне не светит, я бы с удовольствием!

– И ты так легко продал бы свою дражайшую свободу, свои идеи? – усмехнулся я, чуть поостыв.

– Нет, это ты хочешь продать подороже свою шкуру! – засмеялся он. – Меня и с потрохами не возьмут. Но если серьезно, нам не добраться до Города без денег, маскировки и цели. К тому же вы дали клятву принадлежать этому народу, а я уже говорил, что это значит в случае побега. Нужно ждать подходящий случай…

– Что же делать? – я угрюмо сел на землю.

– Ты умник, вот и придумай…

Разговор с Жукой мне ничего не дал. В тот вечер я вернулся домой с камнем на сердце.

Ужин прошел почти в немом молчании, говорил только Хоросеф. Он смачно рассуждал, что нужно будет купить к свадьбе и как ее лучше провести. Серпулия угрюмо молчала, уткнувшись взглядом в тарелку, ни разу за обед не подняла она глаз. Фелетина сочувствующе кивала мне…

На следующий день я встретился с Марци на поле. Парень был необыкновенно грустен, он не пел песен, не сыпал шуточками, он просто тяжело болел от разбитого сердца.

– Марци! – окликнул я его. – Пойдем, прогуляемся.

Он догнал меня, и мы вошли в лес.

– Послушай, Марци, ты не должен на меня злиться, – начал я, остановившись у старой замшелой сосны.

– Я не держу зла, Андрэ, – не дал он мне закончить. – Когда она была невестой Мусы, я не грустил, я знал, Муса хуже меня, и что девушка все равно будет моей. Когда ты стал ее женихом, я понял, что она навсегда потеряна для меня, потому что ты лучше.

– Марци, ты не прав! – в волнении воскликнул я.

– Нет, прав. Раньше в мечтах она была моею, Мусу она не любила, и я мог представлять, что она любит меня. Теперь ты ее жених, тебя она любит, я ее даже в грезах потерял.

– Марцибус, не любит она меня! Что эта глупая девчонка понимает в любви! Против воли Хоросефа не пойдешь, куда ей было деваться?!

– Это она так сказала? – глаза парня засветились радостью.

– Нет, – угрюмо буркнул я.

Марци сразу же погас.

– Нет, Андрэ. Все кончено. Сердце мое разбито. К чему теперь жить? – он грустно посмотрел на небо. – Кому нужен нищий музыкант? Без любви душа моя мертва, – и он, взмахнув обреченно рукой, пошел прочь.

– Не хватало мне лишнего беспокойства, как бы мальчишка не натворил глупостей, – прошептал я и пошел в деревню.

Я увидел ее неожиданно: Серпулия с корзиной белья шла к реке. Нужно было объясниться, и я, не теряя времени, повернул за нею. Серпулия заметила, что я ее преследую, и попыталась скрыться: несколько раз она сворачивала, ускоряя шаг, но я упорно продолжал следовать за нею; и когда мы вышли к реке, я догнал девушку и бесцеремонно схватил за руку. Серпулия притворно вскрикнула и уронила корзину.

– Серпулия, нам нужно поговорить, – твердо сказал я, отводя ее в сторону.

– Ах, отпустите меня, господин Андрэ, – взмолилась она, не оказывая, однако, сопротивления.

– Нет, не отпущу, пока мы не поговорим, – сказал я, усаживая ее на гладкий валун, теплые бока которого омывала прозрачная речка. Сам я вошел по колено в воду и встал, слегка наклонившись над нею.

– Серпулия, ты должна отказаться выходить за меня замуж!

– Что вы, господин…

– Ты должна, Серпулия, – повторил я, взяв ее за плечи и тщетно пытаясь поймать ее взгляд.

– Я не могу, – угрюмо произнесла она.

– Нет, можешь. Если не ты, то кто же?

– А кто будет моим мужем? Кто?! – глаза девушки были полны слез, и я невольно пожалел ее.

– Неужели, ты такая красивая, не сможешь найти себе мужа? – заранее зная ответ, спросил я.

– Да ни один достойный мужчина не захочет взять в жены чью-то невесту, понимаешь ты?! – она зло топнула ножкой. – Вот и ты не хочешь!

– Ну, не могу я, Серпулия, не могу, я уже дал обещание!

– Ты уже дал обещание Хоросефу, а остальные меня не интересуют.

– Да ты же не любишь меня, милая!

– Какая любовь! Вы красивый и доблестный, чего еще хочет, по-вашему, девушка?

– Любви, дурочка, любви, – в волнении ответил я. – Неужели тебе не хочется любви?!

– Так дай ее мне! – с вызовом крикнула она, порываясь встать, но я легко усадил ее на место.

– Я не могу, а вот Марци может.

Серпулия покраснела и поежилась.

– А причем здесь он? – спросила она, разглядывая дно.

– А ты будто не знаешь! – буркнул я. – Он ведь любит тебя, и хочет покончить с собой, если ты не станешь его женой.

– Марци! – в сильном волнении воскликнула она.

– Да, бедный парень без ума влюблен, и не мыслит жизни без тебя, – намеренно утрируя, ответил я. – Хотела бы ты стать его женой, Серпулия?

– Что вы, господин, он же беден, он сын убийцы, зачем мне такой муж? Хоросеф никогда не разрешит мне выйти за него.

– А у тебя у самой, что, мозгов нет? Все за тебя Хоросеф решает?

– Но я женщина! – с пылом возразила она.

– Хочешь сказать, что ты не человек, не свободное существо, что у тебя нет воли. Серпулия! Ты не найдешь со мной счастья, ведь мы не любим друг друга, мы не можем быть вместе.

– Почему ты решил, что я тебя не люблю? – насупилась она.

Я рассмеялся:

– Потому что ты любишь Марци. Да ты только взгляни на себя: сидишь вся красная, как рак. Стоит мне назвать его имя, как ты начинаешь жеманничать и смущаться. Глупые женские уловки!

– За что вы ругаете меня? – обиделась Серпулия.

– Не ругаю я тебя! Я просто пытаюсь объяснить, почему мы не должны жениться. Это же будет крах твоей жизни.

– Хоросеф мне не позволит, – безнадежно прошептала она.

– Зачем спрашивать Хоросефа? Вы могли бы бежать и поселиться в другой деревне.

– Какой вы глупенький! – рассмеялась она. – Отчего вы сами не сбежите?

– Меня поймают.

– А нас и подавно, и знаете, что сделают? Да, правильно, казнят. Приведут из другой деревни и казнят. Ведь здесь не Империя, здесь край мира и свои законы.

– Рабство какое-то! – возмутился я. – Вы могли бы убежать далеко-далеко отсюда, Серпулия, так далеко, что вас ни за что не найдут. В Город Семи Сосен, например.

– В Город Семи Сосен! – горько воскликнула она. – А где взять денег, господин? До Города Семи Сосен очень далеко, там нужно где-то жить, и что-то есть. Да что я сижу здесь с вами, строю воздушные замки! Мне нужно стиркой заняться.

С этими словами она поднялась с камня и, взяв корзину, пошла стирать белье.

Я с отчаяньем плюхнулся на камень: уговорить Серпулию мне не удалось, но что теперь делать? Я мог бы не жениться на ней и счастливо умереть, мог бы жениться, а потом бежать с Жукой в Город Семи Сосен и бросить девушку. Так я поступить не мог: поломать жизнь человеку из-за своей прихоти. Но как быть? Нужно устроить встречу Серпулии с Марци, может быть, он сможет ее уговорить. С этим решением я отправился к Марцибусу.

Марци сидел за столом в своей халупе и попивал саракозу, вокруг него вился пяток детишек разного возраста; изредка он прикрикивал на слишком расшумевшийся выводок своих братьев и сестер. Лицо его было печально, глаза тем более грустны.

– Марци! – крикнул я с порога. – Ты свободен сегодня вечером?

– Сегодня вечером, – отрешенно проворил он, – я буду уже далеко в зеленых лугах танцевать с девушками и петь им песни.

Я похолодел: он нисколько не шутил.

– Погоди, Марци, спешить в зеленые луга. Отсрочь путь еще на день, друг, ты нужен мне. Если после сегодняшнего вечера ты захочешь уйти, я не буду тебя задерживать и достойно провожу, как друга. Но сегодня ты нужен мне, прошу тебя, повременить.

– Как знаешь, – тяжело вздохнул он. – Зачем я тебе сегодня?

– Я буду ждать тебя у реки на большом плоском камне, где женщины обычно стирают белье, когда взойдет луна. Если ты не придешь, я навеки прокляну тебя, дурак!

– Хорошо, я приду, – грустно сказал он и опять принялся за саракозу.

Ни с чем несравнимое чувство жалости к парню охватило меня. Его молодая, прекрасная жизнь зависела сегодня от моей ловкости и умения врать, я понимал, что не имею права на ошибку, как в том фильме, и оттого нервничал. Во что бы то ни стало надо выманить сегодня вечером Серпулию к реке, иначе Марци покончит с собой, в этом не было сомнений. Идиоты! Я попал в мир идиотов!

За ужином я не сводил глаз с Серпулии, безнадежно стараясь придумать причину, по которой она легко согласилась бы пойти к реке. Но как старательно ни ворочал я мозгами, ничего не приходило мне в голову.

Время, назначенное мною Марци, неумолимо приближалось. Хоросеф ушел проверять вечерние порядки, хоть это, слава богу. Фелетина гремела посудой, убирая со стола, а Серпулия села в уголок с рукоделием. Увидев в ее руках белую тряпку, я сразу генерировал идею.

– Серпулия! – воскликнул я, хлопнув себя по лбу, – совсем забыл. Сегодня на реке ты забыла рубаху Хоросефа. Я выловил ее из реки и повесил на дерево.

– Рубаху? – тревожно переспросила она, комкая вышивку. – Расшитую самоцветами?

Я утвердительно кивнул.

– Боже мой! – в испуге воскликнула она. – Как он будет рассержен!

– Давай я провожу тебя к реке, – с готовностью предложил я.

– А может быть, вы сходите один и принесете ее? – робко попросила она.

– Серпулия, а вдруг эта рубаха не Хоросефа, получится, что я ее украл, пойдем, посмотрим.

Девушка решительно отбросила вышивку и двинулась к двери; по лицу ее я видел, что она раскусила мою хитрость и готова стоять до последнего, несмотря на все уговоры.

Темная ночь почти опустилась на деревню. Мы шли закоулками, и я молил небо даровать мне удачу, ведь если бы мы встретили Хоросефа в такой час и в таком месте – не сносить бы мне головы, по хотским обычаям такие прогулки наедине с незамужними девушками карались весьма строго! Но, не встретив ни души, мы благополучно достигли реки.

Марци беспокойно метался по берегу, изредка поглядывая на лес.

– Ах, кто это там, на берегу? – испуганно прошептала Серпулия, озадаченная теми же соображениями, что и я.

Марци, встревоженный ее неосторожным шепотом, удивленно поднял голову и, не шевелясь, наблюдал за нами.

– Это Марци, Серпулия, не бойся, – сказал я. – Я знаю, что поступаю подло, но честное слово, против дураков и влюбленных все приемы хороши.

– Марци, – строго обратился я к нему, – оставляю девушку на твое попечение, головой за нее отвечаешь. Даю вам полчаса времени. Объясни ты ей, наконец, что любишь ее, а то она мне не верит. Все, – я отпустил дрожащую руку Серпулии и толкнул девушку к Марци. – Без глупостей.

И, не сказав больше ни слова, отправился к лесу. Выбрав удобный пригорок, я сел так, чтобы не подглядывать, и в то же время быть на виду у влюбленной парочки.

Невольно залюбовался я открывшимся мне видом. Мирно засыпала в ночи деревня, раскинувшаяся по левую руку от меня, устроившийся над нею небосклон был усыпан крупными бриллиантами-звездами. Воздух был наполнен немыслимыми, незнакомыми мне запахами диких трав; ночь замирала от пения сверчков, и я уже не различал, где небо, где земля. О, если бы сейчас, как Марци, сидеть на плоском камне рядом с любимой девушкой и под плеск волн говорить ей о любви, смотреть в ее глаза, как звезды, касаться ее. Но лишь насмешкой над моим горем было счастье других. Я невольно вспомнил Люсю, вспомнил, как мы, стоя в темной квартире, смотрели на падающие звезды и загадывали желания. Тогда, поддавшись минутной слабости, я пожелал никогда не расставаться с нею, загадал со страстью. Так-то, звезды, платите вы людям, которые не берут то, что сами и просят.

Как часто за этот месяц мне снилась Леночка, лицо ее было грустно, она сострадательно улыбалась мне, будто жалела. О! сейчас бы сжать ее руку, хоть на мгновение прикоснуться к ней! Но тонкая материя бытия не позволит дважды нарушить ее законы, и я обречен на вечные мечты!

Полчаса, отпущенные свободой и мной, истекали, и волей-неволей мне пришлось потревожить покой влюбленных. Я негромко свистнул и, спустившись с пригорка, спустился к реке.

Марци и Серпулия сидели, крепко обнявшись, голова девушки покоилась на плече молодого человека.

– Серпулия! – негромко позвал я. – Нам пора.

Она слегка вздрогнула и, подняв голову, посмотрела на меня.

– Еще чуть-чуть.

– Нет, Серпулия, Хоросеф нас хватится, будет искать, а найдет – устроит скандал. Пойдем. Увидитесь завтра.

Серпулия нехотя оторвалась от любимого, но руку его не отпустила.

– Я провожу вас до деревни, – с волнением и благоговением произнес Марци.

– Нет, Марцибус, это опасно. Оставайся здесь и через полчаса возвращайся домой, – поистине все влюбленные теряют рассудок и способность здраво мыслить. – Если Хоросеф поймает нас всех вместе, то-то весело будет.

Отпустив, наконец-то, руку Марци, Серпулия нехотя взяла мою, и мы пошли в деревню.

– Что ты теперь думаешь, Серпулия? – спросил я с замиранием сердца.

– Все мы обречены на вечные муки, – горько вздохнув, ответила она.

– Что это значит?

– Я выйду за тебя замуж, чтобы Хоросеф не убил тебя, но после свадьбы мы с Марци уйдем в зеленые луга петь песни.

– Черт возьми! – я грубо заматерился, чувствуя, что ситуация вышла из-под контроля.

– Мы не сможем бежать, Андрэ. Любое поселение в этом краю Мира почтет за честь сообщить Хоросефу о беглецах, нас поймают, а когда он узнает о твоем вмешательстве в это дело, мы погибнем все трое. Я не смогу теперь никогда расстаться с Марци. Мы уйдем с ним вместе туда, где Хоросеф не достанет нас, а ты будешь жить. Вот, что мы придумали.

– Чушь собачью вы придумали! – вспылил я, поняв, что по глупости затащил в это болото еще и Серпулию, но разве я мог знать, что они все такие свихнутые. – Я же говорю, вы можете бежать в Город Семи Сосен. Я вас прикрою, наведу Хоросефа на ложный след.

– Андрэ! Андрэ! – горестно воскликнула Серпулия. – У Марци нет денег, чтобы купить коня, а Город Семи Сосен очень далеко. Я денег достать тоже не смогу, Хоросеф не даст мне ни империала, потому что я женщина. Что еще остается делать?!

– Я найду выход, – зло буркнул я, ненавидя свое бессилие, – не торопитесь уходить в зеленые луга.

– Мы будем дожидаться свадьбы. Эти две недели станут самыми лучшими в моей темной жизни, – со вздохом сказала она. – Я даже рада, что Муса убит, и я рада, что убит он тобой.

– Что? – воскликнул я в волнении.

– Я была на лужайке, когда вы с бродягой говорили о повстанцах. А потом Мусу нашли мертвым, кто еще мог убить его, как соглядатая?

– И ты не рассказала Хоросефу?

– Нет.

– Но почему?

– Я… я не знаю, наверное, мне просто было тебя жаль. Но ты не бойся, я никому ничего не расскажу, – успокоила она.

Сердце мое переполнилось от нежности и страха. Она молчала, хоть и думала, что я убил ее жениха, молчала, зная, что ее ждет участь старой девы, поистине эта благородная красавица обладала смелостью и честью в изначальном их значении.

У самого порога расстались мы, я долго не выпускал ее рук, всматриваясь в милое лицо, не в силах понять, откуда у этой глупой девочки столько смелости, чтобы отдать жизнь за любимого.

Прошло три дня, а я все никак не мог придумать, где взять денег или коня. Ни у кого в деревне не было ни того, ни другого. Только Жука предложил более менее нормальный выход – ссадить на дороге кого-нибудь с лошади, но вот беда, конные здесь встречаются лишь раз в год, когда люди набожника собирают налоги. Купить лошадь можно было только в городе Пушон, что довольно далеко отсюда, да и там лошади ценятся на вес золота.

Я был в отчаянии. Жука обещал что-нибудь придумать, но я видел по его лицу, что он и не собирается помогать влюбленным, видимо, предложенный ими выход его устраивал.

Все три дня под покровом ночи я водил Серпулию на свидания к Марци, охраняя их покой и одиночество. Три ночи подряд дрожал я от тревоги и ломал голову над проблемой: где взять денег, чтобы купить лошадь.

На исходе третьего дня я сидел на крыльце дома, любуясь закатом и предаваясь безрадостным мыслям. Все было ужасно: ответственность за жизнь двух людей немыслимым грузом повисла у меня на плечах. Бежать самому? – меня поймают, казнят, а эти двое все равно уйдут в свои луга!..

Дверь скрипнула, и на пороге появилась Фелетина.

– Отчего вы грустны, Андрэ? Я замечаю это уже неделю, как было объявлено о вашей свадьбе, – спросила она, устраиваясь рядом со мной.

– Фелетина, если бы ты знала, как все запуталось, я не знаю, что мне делать.

– Может быть, я смогу помочь тебе? – жалость в ее голосе пробудила во мне сыновние чувства, ведь так же в детстве обращалась со мною мать.

– Я могу доверять тебе, поклянись, что не расскажешь Хоросефу тайну, которую я поведаю тебе.

Помявшись, Фелетина утвердительно кивнула.

– Скажи, Фелетина, ты любишь свою сестру Серпулию? – спросил я.

– Конечно, – удивленно ответила она.

– Тогда почему ты желаешь ей выйти за меня замуж? Потому что я подходящий жених?

– Так хочет Хоросеф, – коротко ответила она.

– И ты туда же! Да что творится с этими людьми, – воскликнул я, теряя терпение. – Серпулия любит другого, неужели даже это не тронет твоего сердца!

– Серпулия влюблена? – изумилась Фелетина. – Но почему она ничего не сказала мне?

– Видимо, она боится, что ты все расскажешь Хоросефу, – пожал я плечами.

– Милая девочка! Она обречена на вечные муки!

– Все мы на них обречены, – повторил я слова Серпулии. – Но это вовсе не значит, что должны их терпеть. Проблема в том, что она не хочет расставаться с любимым, даже после смерти.

– Что теперь делать?! Она погибнет, Андрэ! – Фелетина вцепилась в меня. – Вы должны ее спасти! Скажите ей, что любите ее, затмите ей глаза, не дайте совершить ошибку!

– Она ее уже совершила, – мрачно сказал я, умолчав, что сыграл в этом не последнюю роль. – Но есть выход. Она может бежать со своим любимым в Город Семи Сосен. Там найдется место для грешников. Нужно только купить коня.

– Коня! Да что вы задумали, Андрэ?! Если их поймают, то убьют! – глаза девушки были полны ужаса. – Я запру ее дома до самой свадьбы! Она ваша невеста, бог покарает ее, если она бежит от вашей воли.

– Нет! Она бежит по моей воле! Я не могу допустить, чтобы она напрасно погибла, отдав все за любовь, даже если это того и стоит.

– Я запру ее.

– Это не выход. Фелетина, нам нужны деньги, чтобы купить коня в Пушоне, тогда твоя сестра будет спасена.

– У меня есть немного денег, но этого не хватит даже на подкову. Вы знаете, сколько стоит конь?! Я могу продать все украшения, но и этого не хватит даже на гриву! А Хоросеф… Хоросеф не даст нам денег, да я и не думаю, что у него столько есть.

– Я могу продать свою серьгу, – потрогал я ухо, – но за нее ничего не дадут. Дорого ли стоит оружие, я могу продать свой кинжал?

– Хоть оружие и ходовой товар, – покачала головой девушка, – много за клинок вы не получите, ведь он не особой красоты и не отделан самоцветами. Но… – Фелетина на минуту задумалась, но потом, со вздохом продолжила. – Вы на это не пойдете.

– На что?

– Вы могли бы за баснословную сумму продать шкуру серебряного зверя. Но ведь вы охотник, а ни один охотник не станет продавать такой трофей!

– И на вырученные деньги я смог бы купить коня? – спросил я.

– У вас бы еще осталось на трех коней, – торжественно ответила она.

– Решено! – я ударил себя по коленке. – Но как мне выбраться из деревни, ведь Хоросеф ни за что не отпустит меня.

– Если вы не шутите, господин! Вы могли бы сказать Хоросефу, что хотите поехать за подарками невесте в город, мол, такая красивая невеста достойна лучших даров. Это очень польстит ему.

– Вот именно. Фелетина, ты чудо! – я чмокнул ее в щечку и отправился разыскивать хозяина…

9.

Хоросеф был не против, и через четыре дня я, в сопровождении Зенона, отправился в Пушон. Чуть поодаль, в стороне он дороги, незаметной тенью за нами следовал Жука, которого я попросил помочь мне с конем.

В вечер прощания я крепко обнимал Марци и Серпулию, наказав Фелетине соколиным глазом смотреть за ними и не отпускать Серпулию на свидания, дабы не случилось беды. Всю дорогу стояли передо мною глаза, полные слез и мольбы, и я шел, сознавая, что только от меня теперь зависят две молодые жизни.

Дорога в Пушон заняла целый день и оказалась очень утомительной. Зенонар был скучным и нудным собеседником, весь день он объяснял мне, как следует себя вести с молодой женой, чтобы не стать подкаблучником, как он.

По обе стороны дороги тянулись поля саракозы и заросли кустарника. Я часто оглядывался, боясь, что Жука отстанет или передумает идти со мной, несмотря на то, что он выпросил у меня несколько монет за услуги в счет выручки. Сзади я тащил за собою тележку, груженую холофолью – это был дар Хоросефа, продав камень, я должен был купить невесте подарки, но под камнем аккуратно свернутой лежала бесценная шкура серебряного зверя, трофей, с которым я с удовольствием, вопреки всем уверениям Фелетины, расставался. Эта шкура была плодом смертельной борьбы со страхом, моего отчаяния и невозможности вернуться домой, я хотел ее продать и не мучить себя воспоминаниями о том кошмарном дне.

С нетерпением ждал я того мгновения, когда увижу цивилизованную часть своего нового мира, людей, живущих городской жизнью. И как я был разочарован, когда увидел те же серые постройки с узкими окнами, улицы, мощеные холофолью и не одной живой души. Я горько рассмеялся – да, город сильно отличался от деревни! Зенон странно покосился на меня и спросил:

– Чему ты смеешься?

– И это – город? – не переставая истерично посмеиваться спросил я.

– Пушон – один из образцовых городов Нового Мира.

Я не стал распространяться глупцу, что я думаю об этом, и мы поспешили в гостиницу.

Вместе с хозяином, седеющим уже толстяком, на шее которого болталась привязанная за кожаный шнурок кружка, мы поднялись на второй этаж в небольшую комнатку с двумя кроватями и окном, выходящим на улицу. Зенон расплатился за комнату и хранение холофоли в местном сарае, и мы остались вдвоем, не считая тихую ночь, которая врывалась в распахнутое окно.

Зенон затворил ставни и начал раздеваться.

– Ложитесь спать, Андрэ, завтра мы пойдем на рынок, – сказал он, стягивая портянки.

– Я немного погуляю по городу.

– В такое время? – удивился Зенон.

Я молча кивнул и, натянув кафтан, отправился на поиски Жуки.

Ночь выдалась мрачной, луны не было, звезды затянула серая пасмурная мгла; кое-где мелькал еще свет в окнах домов, но большая их часть уже погрузилась в снотворную тьму.

Выйдя, я пошел прямо, вглядываясь во все закоулки; я не представлял, где искать Жуку, но безумец, как всегда нашел меня сам.

– Господин, – тихонько окликнул он меня из-за угла ближайшего домика.

Заметив бродягу, я поспешил к нему.

– Я уж думал, не найду тебя, – запыхавшись от волнения произнес я. – Где ты был?

– Я нашел одного коня, господин. Торговец берет шкуру и доплачивает пятьдесят империалов, больше никто не даст, да и на такой странный обмен мало кто пойдет. Идите и принесите товар. Я буду ждать вас здесь.

Радуясь про себя, я поспешил обратно. Зенон тихо посапывал в подушку, я взял ключи от сарая и вышел.

Со шкурой под мышкой я мчался по ночным улицам, стараясь не проглядеть Жуку: все дома, как назло, были близнецово похожи; но, как и в первый раз, Жука окликнул меня сам.

– Идемте, господин, – сказал он, заворачивая за угол. – Торговец уже ждет.

Пройдя несколько кварталов, мы оказались перед небольшим мрачного вида зданием, на вывеске которого красовался кубок, из окон лился свет, веселенькая музыка и пьяный смех. Человек пятнадцать сидели за длинным деревянным столом. Пол был усеян стеклом разбитых бутылок, черепками кувшинов и обглоданными костями, кое-где из-под стола торчали чьи-то ноги. Счастливые лица выпивох свидетельствовали, что они люди, а не затырканные рабы.

Жука провел меня во внутренние покои, где стоял густой одуряющий запах какого-то курения.

– Мос Леперен, я привел продавца, – негромко крикнул он во тьму.

На зов из-за плотной занавеси вышел толстый, роскошно одетый человек лет сорока; его черные глаза внимательно оглядели меня, – и он произнес:

– Доброй луны вам.

– Здравствуй на века, Мос Леперен, – ответил я, как учил меня Жука.

– Покажи товар, Андрэ, – промолвил он, указывая рукой на стол.

Я развернул шкуру и расстелил ее на столе. Глаза Леперена зажглись восхищением, когда он провел рукой по пушистому меху.

– Это самая прекрасная вещь, что я видел в жизни. Удивительно! Ты и впрямь великий охотник, Андрэ, я буду говорить это каждому, кто залюбуется шкурой. Но отчего ты не отрезал серебряный коготь? – спросил он, указывая на лапу.

– Для чего? – удивился я.

Леперен посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Андрэ не из наших краев, он пришел с севера, и не знает порядков, царящих в этой стране, – ответил за меня Жука, стараясь сгладить неприятное впечатление от моего вопроса.

– С севера? – удивился Мос. – Уж не демон ли ты, господин?

– Многие так считают, – ответил я, – настолько многие, что я сам скоро так буду считать.

Леперен разразился звонким добрым смехом.

– Шутник! – воскликнул он. – Охотник, убивший стоящую дичь, обычно обрезает у животного коготь и носит его на шее, в знак своей силы. Подай мне нож и шнурок, Жука.

Мос ловко обрезал коготь и, привязав его к кожаному ремешку, одел мне на шею.

– Вот так-то лучше, – с удовольствием оглядел он меня и похлопал по плечу. – Желаешь ли ты осмотреть коня? Жука видел и нашел его отличным.

Я ничего не понимал в лошадях, поэтому решил довериться мнению прожженного бродяги.

– Отлично! – Мос явно был доволен моим доверием. – Вот твои пятьдесят империалов, один к одному, можешь пересчитать.

Это я считал не лишним, но все опасения были напрасными, торговец был честен.

– Ну что же, я предлагаю отметить сделку, – с нетерпением сказал Жука, жадно поглядывая в сторону орущих выпивох.

– Будь, по-твоему, – рассмеялся Леперен. – Я угощаю.

В ту ночь хлипсбе рекой лилось в наши глотки, я даже не помню, сколько выпил, но этого было вполне достаточно, чтобы утром проснуться под столом от весьма болезненных пинков Жуки.

– Эй, господин, вставай, – зло тряс он меня за плечо. – Ты спишь и не думаешь, что солнце уже взошло, а вместе с ним проснулся и Зенон. Зенон не увидел тебя в постели, Зенон собирался спуститься в сарай, но не нашел ключей, Зенон наверняка идет сюда.

Я открыл глаза и уставился на Жуку: лицо его выражало беспокойство и злое презрение, в руках он держал мешок с деньгами.

– Если ты не умеешь пить, господин, так и не берись, иначе можешь потерять все свое имущество. Ах, – он потряс мешком над моим ухом. – Если бы не старый Жука, ты никогда бы не услышал этого божественного звона, кстати, я вытащил пять империалов, согласись, это достойная плата за мои труды.

– А, Жука, – миролюбиво промурлыкал я, потягиваясь, у меня не было желания бранить его за самоуправство. – Мы вчера с Мосом отмечали окончание моей холостяцкой жизни. Что за человек, этот Мос! Кстати, где он?

– Где? Где? – Жука презрительно плюнул на пол. – Уехал с рассветом в свои владения в Липпитокии, должен же он похвалиться перед родней таким богатым приобретением.

– Он мировой мужик, – сказал я, вставая с пола и отряхиваясь, – мировой на все времена. А где конь, Жука?

– В конюшне, вот ключ, – и Жука потряс ключом у моего носа.

– Если у тебя больше нет дел в Пушоне, Жука, садись на коня и скачи объездным путем в Сарку, постарайся по дороге никому не показаться на глаза. Спрячешь коня в зеленой пещере, помнишь, той, которая возле озера. Пока меня не будет, корми его как следует. Вот тебе пять империалов, – я отсчитал деньги и подал Жуке, – надеюсь, этого хватит, купишь корма для коня, остальное возьми себе. Поезжай.

Жука довольно потряс деньгами и, поцеловав мне руку, вылетел из кабака; я вылетел вслед за ним, бродяга был прав, Зенон наверняка уже встал и разыскивает меня.

Зенон в тревоге метался перед гостиницей, не находя себе места, и сразу же накинулся на меня с заслуженными упреками, а почувствовав исходящий от меня запах перегара, разошелся не на шутку. Выслушав все его оскорбления и угрозы рассказать о моем поведении Хоросефу, я молча открыл сарай, вытащил тележку, и мы поплелись на базар.

Холофоль оказался популярным товаром, и уже к обеду мы распродали все. Перекусив теплыми лепешками, купленными у лоточника, мы отправились бродить по базару, выискивая подарки для невесты. Внимание мое остановилось на паре изящных серег из самоцветов и куске ярко-алой шерсти, мягкой и нежной на ощупь.

На следующее утро мы отправились в обратный путь, Зенон обиженно молчал, да я и не нуждался в его обществе, погруженный в нелегкие думы, я с удовольствием рассматривал однотипный, но все же не лишенный очарования пейзаж.

В Сарку мы добрались только поздней ночью, семья Хоросефа уже мирно почивала, и я не стал их будить. Спрятав деньги под лохмотья в углу комнаты, я сам погрузился в блаженный сон…

В день перед свадьбой я проснулся лишь к обеду. Хоросеф, терпеливо дожидавшийся моего пробуждения, приветствовал меня такими словами:

– Доброго дня тебе, младший брат, да станут твои будущие дети сильными воинами и прекрасными девушками. Как удачно ты продал холофоль в Пушоне, и хорошие ли подарки ты преподнесешь невесте в день свадьбы?

– Спасибо, Хоросеф, – просто ответил я, не поддавшись на его куртуазию, – я привез своей невесте прекрасные дары, думаю, она останется довольна щедростью жениха.

Хоросеф улыбнулся в усы и повел меня к Донджи, который должен был рассказать о свадебном ритуале, чтобы я выглядел достойно и соответствовал общественному положению. Старый хрыч и Хоросеф продержали меня до полуночи, объясняя ритуал и ведя подготовку к свадьбе, так что я не успел ни словом перекинуться с Марци, Фелетиной, а Серпулию по традиции мне вообще нельзя было видеть; и поэтому я никак не мог унять беспокойство: мало ли что они натворят!

В час ночи все началось: по традиции эту ночь со мной должен был провести мой отец: он помогает жениху готовить брачное ложе, но у меня не было отца, и его решил заменить Хоросеф. С невиданным упорством он хотел заставить меня выбросить из комнаты хлам, но я не сдался: ведь там под тряпьем лежали деньги!

Расстелив посреди комнаты соломенные половички, он накрыл их мехами и белоснежной простыней. В головах уложил скатки и разбросил мягчайшее пуховое одеяло. Оглядев творение своих рук, он остался недоволен и вышел из комнаты. Я хотел, было, последовать за ним, надеясь удрать к Марци или хотя бы к Фелетине, но умник запер дверь. Вернулся он примерно через час с полной корзиною цветов и, поставив ее передо мной, заставил ощипывать лепестки. Мне хотелось и плакать и смеяться одновременно: жених перед свадьбой щиплет ромашки, как мило! Когда работа была окончена, Хоросеф разбросал лепестки по всей комнате, особенно обильно посыпав ими новоиспеченную кровать.

Серый рассвет постучал в окно, застав нас с Хоросефом дремлющими у двери, и вместе с рассветом в дом к нам ворвалась музыка в виде компании веселых парней, Марци среди них не оказалось.

Спохватившись, мы начали одеваться. Хоросеф натянул на меня белоснежную рубашку, роскошные бархатные штаны и шитый блестяшками кафтан, а на голову нахлобучил венчальный колпак. В спешке я чуть было не забыл дары. Когда облачение закончилось, мы отправились на свадьбу.

Свадебный поезд двинулся по деревне, мы заходили в каждый дом, предлагали чарку хлипсбе и приглашали на свадьбу всех желающих, включая женщин и детей. Это было утомительная и нудная процедура. Когда мы вошли в дом Марцибуса, я тщетно пытался говорить громко, Марци так и не появился посмотреть на своего друга, а чарку выпил его выживший из ума дед.

Лишь к обеду, весь взмокший, свадебный поезд подошел к дому невесты (Серпулия жила на втором этаже хоросефских хором). Сопревшие, усталые нарядные гости с кислыми минами, хмурый жених, неудачно пытающийся изобразить улыбку, музыканты, вконец удудевшиеся в сопелки и измозолившие пальцы о свои побрякушки, – все мы подтащились к заветному порогу, но котором с тревогой на лице стояла Фелетина. Она умоляюще взглянула на меня, и я ответил ей ободряющим взглядом.

Хозяйка широко улыбнулась и пригласила гостей войти. Толпа с радостью ворвалась в прохладный дом и расселась на специально расставленные лавки.

Серпулия сидела у окна в резном кресле, в одеянии невесты она была неотразимо хороша. Но она была бледна, на лице застыла маска отчаяния и отрешенности, глаза, всегда такие веселые, были полны слез.

Фелетина подошла к невесте и шепнула ей на ухо пару слов. Серпулия встрепенулась и удивленно взглянула на меня.

– Жених пришел за невестой! – громко гаркнул Хоросеф, да так, что я от неожиданности вздрогнул.

Гости закричали и затопали ногами.

– Пусть жених возложит дары! – опять гаркнул он и подтолкнул меня вперед. Полученного толчка хватило, чтобы я удачно долетел до Серпулии и вовремя успел затормозить, не сбив невесту.

– Пусть! – опять зашумела толпа…

Когда с нудной церемонией возложения даров было покончено, мы отправились на главную площадь. Там уже все было готово: усыпанная цветами, она походила на сладкий праздничный торт, даже столб казней был обвит раскрашенной гирляндой.

Донджи в белом ритуальном наряде приветливо помахал нам рукой, и мы подкатили к нему. Старик сделал знак, и два помощника поднесли ему жаровню с раскаленными углями и брачное клеймо. Он попросил нас подать ему правые руки и выжег на наших предплечьях брачные знаки. Это было весьма болезненно, я с трудом сдержался, а Серпулия застонала и покачнулась. Слезы покатились из ее глаз, когда Донджи начал читать молитвы своему изуверскому богу. Серпулия тихонько всхлипывала, кто-то в толпе, расчувствовавшись, громко высморкался. Минут десять бормотал Донджи и, когда, наконец, закончил, толпа экзальтированно закричала:

– Да здравствует муж и жена! Добрых им детей! Богатой жизни! – и, подхватив нас, понесла к дому Хоросефа.

Свадебный стол ломился от жареного мяса, фруктов, разнообразных яств, кувшинов с хлипсбе. От желающих праздновать мою свадьбу не было отбоя, и пришлось накрыть добавочные столы прямо под открытым небом. Обрадованные гости начали рассаживаться и поднимать кубки за здравие жениха и невесты, только жених и невеста были печальны и хмуры. Ставя передо мной блюдо с мясом, Фелетина шепнула мне на ухо:

– Сегодня после полуночи Жука ждет вас у озера, – и исчезла в суматохе толпы.

Во время свадебного торжества я несколько раз пытался сообщить Серпулии радостную новость, но каждый раз, когда я наклонялся к ее уху, возбужденные гости требовали поцелуев. Девушка стойко сносила мои прикосновения, не выказывая особого отвращения.

Чем дольше длилась гулянка, тем тревожнее я поглядывал в окно: солнце уже село, а луна поднималась все выше и выше. Наконец, Хоросеф встал:

– Гости! Братья! Не пора ли жениху и невесте вкусить брачного ложа, не пора ли им стать мужем и женой?! – крикнул он.

– Пора! Пора! – раздались в зале нестройные возгласы.

Я поднялся из-за стола и подал руку дрожащей Серпулии. Миновав зал под громкие одобряющие возгласы, я устало втолкнул ее в комнату и в изнеможении сел на кровать. Смеясь, я похлопал по подушке.

– Ну что, невестушка, иди ко мне.

Серпулия побледнела и закачалась, не подхвати я ее, она упала бы на пол.

– Что ты, милая! – успокаивал я ее. – Я шучу, дурочка!

Она громко разрыдалась и крепко обняла меня.

– Ну-ну, успокойся. И нечего лить слезы, погоди еще чуть-чуть, скоро вы с Марци сядете на коня и будете далеко отсюда, – с горечью добавил я.

Не переставая всхлипывать, Серпулия упала на пол и обняла мои колени.

– О, мой господин! – воскликнула она, прижимаясь ко мне щекою.

Безуспешно пытался я оторвать ее от себя, никакие уговоры не помогали.

– Послушай, Серпулия! – рявкнул я. – Ты жена мне или нет?!

– Не жена – невеста! – победно сказала она.

– Слушай тогда приказ: прекрати это самоистязание немедленно!

Она послушно поднялась с колен. Я метнулся в угол и начал сосредоточенно рыться в вещах, подыскивая что-нибудь из одежды, что могло бы ей быть впору.

– Раздевайся! – сказал я ей через плечо.

– Не могу, – тихо ответила она.

– Почему?

– Платье расстегивается сзади. В брачную ночь его снимает жених.

– Черт побери! – ругнулся я, комкая в руках рубашку. – Ладно, помогу так и быть.

Мелкие шнурочки бежали от шейного выреза до самого низа. Раздевать невесту оказалось делом трудоемким, и возбуждающим.

Я с трудом сдерживался, чтобы не перецеловать каждый миллиметр бархатной кожи Серпулии, которая открывалась мне с каждым разом все больше и больше. Поистине, у меня слишком долго не было женщины!

Дойдя до середины, я понял, что под платьем у девушки вообще ничего нет.

– Послушай, Серпулия, – заикаясь от возбуждения сказал я, – дальше-то ты, поди, сама справишься.

– Нет, платье слишком узко, – полушепотом ответила она.

Я лишь застонал в ответ: за что мне эта пытка?

– Тебе плохо? – спросила она.

О! если бы только она знала, насколько мне было плохо, то не стояла бы так безмятежно передо мной полуголой. Скрипя зубами, я продолжил работу. Дойдя до конца, я был уже совершенно возбужден, тело изнывало от желания, и лишь воля удерживала от ошибки.

– А теперь одевайся, – проговорил я севшим голосом. – Вот одежда.

Отвернувшись, я взял мешок с деньгами и, отсчитав десять империалов, ссыпал их в узелок. На первое время, пока влюбленные не доберутся до Города Семи Сосен, на это можно будет хоть как-то прожить.

– Я оделась.

Я оглянулся и увидел миленького мальчика, одежда на девушке висела, как на пугале, а в волосах все еще путались розовые цветочки. Я невольно рассмеялся, видя, как она кокетливо надула губки.

– А теперь пойдем. Где ждет тебя Марци?

– На нашем месте, на берегу.

– Надо поторопиться, – встревожился я.

Легко подняв Серпулию на руки, я вытолкнул ее в окно, заложил дверь на засов, а затем выпрыгнул сам.

Холодный пронизывающий ветер задувал даже под мой теплый плащ: я снял его и накинул на плечи девушке.

– Подул капучка, он принесет бурю, – тревожно сообщила она, поглядывая на клубящиеся тучи.

– Вы должны успеть.

Взявшись за руки, мы крадучись пробирались по полуосвещенным переулкам: деревня не спала, люди отмечали нашу свадьбу.

Благополучно добравшись до места, я внимательно вгляделся в темноту: река мирно катила свои волны, но Марцибуса нигде не было видно.

– Где же Марци? – недоуменно спросил я, оглядывая окрестности.

– Не знаю, мы договаривались встретиться здесь, – пожала плечами Серпулия.

Я подошел поближе, и чуть было не споткнулся о неподвижное тело.

– Марци! – горестно возопила Серпулия, бросаясь к нему. – Андрэ! Андрэ! Он съел ядовитые ягоды дерева касар.

Я и сам понял это, увидев полупустую миску, стоявшую в стороне. Я наклонился над парнем – он дышал.

– Ты знаешь, Серпулия, он и нам предусмотрительно оставил. Отойди-ка, – сказал я, грубо оттолкнув ее.

Я засунул ему пальцы в рот, Марцибус закашлялся, и содержимое его желудка оказалось на земле, среди остатков обеда золотились смертоносные ягодки.

– Серпулия! – воскликнул я. – Яд еще не успел всосаться, быть может, мы спасем его, скорее неси воды.

Высыпав из миски остатки ягод, девушка метнулась к реке. Когда она прибежала обратно с полной чашкой воды, я разжал рот Марци, и она осторожно вылила воду ему в горло. Марци закашлялся и его снова стошнило. Я сбился со счету, сколько раз Серпулия бегала к реке, пока Марцибус наконец-то не открыл глаза. Девушка радостно вскрикнула и крепко обняла его.

– Кто это? – еле внятно пробормотал он. – Кто ты в образе любимой, так крепко прижимаешь меня к груди, уж не дух ли ее явился, чтобы проводить меня в зеленые луга, где я смогу мечтать о своей любимой?

– Это и есть твоя любимая, придурок, – зло огрызнулся я, чувствуя себя полным идиотом, надо же столько стараний, и все чуть не сорвалось.

– Андрэ? Серпулия? – удивленно прошептал Марци, протягивая руки.

Я пожал его холодную ладонь.

– Вставай, Марци-Марцибус, – сказал я. – Конь уже грызет удила и бьет копытом землю, дальние края и дорогие вина ждут тебя. Вставай, иначе твоя жена передумает и уйдет с женихом.

– Ах, я не могу, – грустно вымолвил он. – Страшная слабость сковала мои члены. Я не могу.

– Это от яда, милый, – ласково сказала Серпулия, перебирая его вьющиеся волосы. – Что же делать, Андрэ?

– Что делать? Что делать! Почему все требуют ответа на этот вопрос, я бы и сам не прочь узнать, – сердито проворчал я, поднимая Марци на руки. – Живой или мертвый ты отправишься в Город Семи Сосен.

И мы двинулись к озеру.

Жука сидел на пеньке и угрюмо ковырял прутиком в зубах. Рядом на привязи пасся красавец-конь, неподалеку под деревом лежал мешок корма. При нашем появлении Жука встал и удивленно воззрился на странную троицу.

– Только не говори мне, что поумнел, решил убить пацана и сбежать со своей женой.

– Шутишь? – засмеялся я. – Но судьба опять преподносит тебе возможность неплохо заработать.

Я опустил Марци на землю и посадил, прислонив к дереву.

– Парень додумался попробовать яду, благо вкус ему не понравился, и он не успел съесть все, отделается недомоганием и желудочными коликами. Но как видишь, наездник из него теперь никудышный. Я заплачу тебе еще пять империалов, если ты проводишь эту парочку до тех пор, пока Марци не оклемается. Не останавливайтесь без надобности, чем дальше вы отъедите сегодня ночью, тем будет лучше для всех. Конечно, это опасно, но стоит пяти империалов.

– Черт с тобой, – проворчал Жука, – и черт с твоими деньгами. Я отвезу этих малышей, но при условии, что ты исполнишь мое предсмертное желание.

– Эх, Жука, – рассмеялся я. – Не думаю, что мне придется, но все равно согласен.

Бродяга поднял Марци и взвалил его на коня. Серпулия всхлипнула и кинулась мне на шею, горячие поцелуи обжигали мое лицо и губы.

– Я никогда, никогда не забуду все, что ты сделал для меня. Ты научил любить, ты открыл клетку и выпустил меня на свободу. Я никогда не забуду своего мужа, никогда! Если вдруг придет надобность, я пожертвую ради тебя жизнью.

Она легко вскочила в седло позади Жуки и ухватилась за его пояс. Бродяга дал коню шпоры, и он тронулся с места.

Не успели они отъехать и десяти метров, как я вспомнил о деньгах и криком остановил их.

– Вот, возьми, Серпулия, – сказал я, протягивая ей узелок. – Этого вам хватит на первое время.

Серпулия еще раз обняла меня, а Марци протянул мне руку со словами:

– До встречи в Городе Семи Сосен…

В подавленном настроении вернулся я в деревню. На душе было грустно: все, кто был мне близок, кто был другом, – уехали, покинули, оставив меня разбираться с разъяренным Хоросефом. Но я ошибался – последний друг в неописуемой тревоге метался перед домом. Это была Фелетина, несмотря на поздний час и непогоду, она ждала меня с вестями.

– Андрэ! – тихонько окликнула она меня.

– Фелетина, – прошептал я, заключая ее в объятия, и этим сказав все, – милая Фелетина.

– Они уехали, скажи, что они уехали! – взмолилась она.

– Да, они уже далеко, все в порядке, – бодро ответил я.

– Бедная девочка! Что мы натворили! – вздохнула она.

Первые капли дождя гулко ударили по крыше и забарабанили по стене. Последние гости, напуганные дождем, со смехом врассыпную кинулись по домам. Мы с Фелетиной, боясь быть увиденными, поглубже забились в тень, рискуя вымокнуть.

– Фелетина, где ты? – услышал я знакомый голос.

– Это мой муж, – прошептала она. – До завтра. Да поможет тебе, Бог.

Фелетина на прощание сжала мою руку и вышла в свет факелов.

– Я здесь, дорогой, я иду к тебе, любимый…

Забравшись в окно, я устало лег на белоснежное ложе, усыпанное лепестками цветов, даже не потрудившись раздеться. Все опостылело мне.

Слушая, как гудит и свирепствует за стенами буря, я и не пытался усмирить бури в своем сердце, горько было мне и одиноко. Все, что случилось со мною, казалось лишь сном, мимолетным видением, а та, прошлая жизнь была скрыта за пеленою дождя, окутавшего деревню, за стеною леса. Я остался один. Мысленно я воскрешал образ женщины, которой так и не смог сказать то, главное, что рвалось с моих губ в миг расставания, что смогла выразить Серпулия всего в нескольких словах, я душою тянулся к ней, и рука моя тянулась к ней, но не было здесь другого тела, и не было другой души…

10.

День проходил за днем, ночи сменялись днями, дни – ночами; за чередой пролетающих часов я забыл о себе или, может быть, просто сделал вид, что забыл – делать вид стало моим основным занятием.

На следующее утро после свадьбы я сделал вид, что потерял свою жену. Я, делая вид, а заодно и спасая свою шкуру, яростно требовал от онемевшего и взбешенного Хоросефа вернуть мне мою жену. Делая вид, я рьяно бросился на ее поиски вместе с Сафуном и большинством мужского населения деревни. Напуская на себя не менее умный вид, я «выловил» из реки ее свадебный наряд и флакон из-под драгоценного яда Хоросефа. Все с горечью признали меня почетным вдовцом. Все, кроме Донджи. Он ни капли не поверил в эту историю. Я понял это, когда сообщил о пропаже жены: по лицу его пробежала тень ярости, зрачки зло сузились; и он дольше всех настаивал на поисках пропавшей невесты, даже когда я выудил из реки ее платье.

Я всякими неприличными словами ругал свою неверную невесту (а исчезновение Марци сразу дало ответы на многие вопросы), в мыслях воздавая хвалу Господу за то, что он затмил мозги Хоросефа обидой на Серпулию и лишил его способности рассуждать здраво. Все эти дни я ходил с угрюмым лицом, и в этом случае хотя бы не нужно было делать вид – мне и в самом деле было очень худо, одному среди врагов и равнодушных; только Фелетина, как прежде, заботилась обо мне, вернее о том, как я спал и хорошо ли ел. Я не мог понять, куда девалась та удивительная искренняя Фелетина, которая помогала мне устраивать бегство Серпулии.

Через месяц вернулся Жука, усталый, оборванный, но как всегда, невозмутимый. Он удачно проводил парочку до большой реки Луры, пака Марци не обрел способность сидеть в седле и заботиться о девушке. Обратный путь Жуке пришлось проделать пешком, но, по его словам, это даже лучше – немного прогулялся.

И как-то быстро забылась эта история с женитьбой, будто и не было ничего. Люди не напоминали, что когда-то у меня была невеста и жена, хотя поначалу и одаривали жалостливыми и насмешливыми взглядами. Никто больше не пытался принудить меня к женитьбе: брачное клеймо надежно оберегало меня от свадебных планов.

А день проходил за днем, часы жизни цедили песок за пределами моего бытия, я мог только следить за падением песчинок, с тоской ожидая, когда же невидимая рука перевернет часы. Прошло лето с буйной зеленью, за ним пришла осень с великолепным цветением и созреванием, пронеслась на холодных ветрах и грозовых тучах зима с ураганами и ледяными дождями, а я все следил за сменою дней с видом стороннего наблюдателя. Я делал вид.

Почти год я прожил среди хотов в деревне Сарка. Пару раз Хоросеф отправлял меня с Зеноном и другими торговцами в Пушон – продавать холофоль и закупать на вырученные деньги разные необходимые всем товары. Это было великое разнообразие в моей жизни, я мог пройтись по городу, потолкаться на базаре среди людей, услышать последние новости. Я чувствовал себя свободным человеком, а не рабом жестокого хозяина; в эти дни мне хотелось под покровом ночи уйти по длинной прямой дороге, которая вела на север, споить Зенона и его товарищей, запереть их в комнате, и идти пока… пока меня не поймают.

Как прав был Жука: нужно мне было сесть на купленного коня и умчаться в Город Семи Сосен со своей женой, это было бы правильное решение. Но я не мог так поступить. Тогда у меня еще была совесть (а может быть, уже была). Да и куда было мне идти?! Что ждало меня в Городе Семи Сосен?! Хоты Сарки были мне ближе и понятнее неизвестности, кто знает, не изловил бы меня какой-нибудь богач по подозрению в повстанческих намерениях или демонизме? Об этом я могу рассуждать вечно, но не стану, времени у меня осталось мало, а я и так потратил его немало, подробно описывая первое время моего пребывания в Империи. Всего через пару дней я узнаю, что ждет меня: радость освобождения или темные воды небытия.

Но об этом после. Я не хочу забегать вперед и путать ход своих мыслей, они и так перемешаны у меня в голове.

Так вот. Большую часть дня осенью я проводил на поле, занимаясь сбором урожая, но теперь я был не простым работником, а «бригадиром». Под моим началом находился десяток ребят – пацанов еще, и я должен был не только работать сам, но и контролировать их. И вообще, теперь я был крутым парнем, воином, я мог не брить бороду и носить при себе оружие. Я и старался не расставаться с оружием, опасаясь подвоха со стороны Хоросефа или Донджи.

Когда сбор урожая подошел к концу, мы свезли собранное в деревню, поделили и затарили в амбары, а излишек, несмотря на неурожай, продали в соседнюю деревню, где урожай был еще хуже. Приехавшие торговцы были хмуры и подозрительны, тем не менее, скучный торг закончился веселой попойкой.

Зима была временем безделья. Серые тучи, свинцовое небо, немыслимые ураганы, которые вырывали с корнем столетние сосны, будто бы вторили моему настроению. Как любил я гулять после бури по мокрому лесу, сжимаясь от холода и кутаясь в теплый меховой плащ. Бури будили в моей душе другие бури. Я садился на замшелый ствол сосны и с тоскою вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть то, что скрыто от меня за плотным занавесом мироздания. Как часто думал я в те тревожные минуты, что там, в другом мире меня, возможно, ищут, обо мне вспоминают и оплакивают исчезновение, там терзаются, может быть, во сто крат сильнее. О! время! Как я проклинал тебя за постоянство и отвратительную тупизну, с которой ты, не сворачивая, несешься вперед. В те минуты я с ужасом помышлял о самоубийстве, которое решило бы все проблемы и освободило бы от плена мыслей, терзавших меня раскаленными клещами. Я больше не думал о том, чтобы пойти в полнолуние на то злосчастное место в лесу, где потерял себя, я просто знал, что его не существует, и все это было лишь плодом расшатанных нервов и воспаленного рассудка.

Когда наступили длинные и холодные зимние сутки, Жука, видя мою тоску и желая отвлечь от депрессии, увлек меня рыбалкой. Часами я просиживал у реки или на озере с удочкой, все же это было лучше, чем бестолково бродить по округе, как неприкаянному. Рыбалка прекрасно занимала ставшее свободным время и, учитывая, что у меня неплохо получалось, теперь на обед у нас была рыба. В сравнении с нашей обычной пищей, состоящей из мяса катонов и саракозы, свежая рыба была настоящим лакомством. К тому же теперь у нас был редкостный и драгоценный хлеб (хоты платили налоги зерном, поэтому хлеб был дорог), и дичь, которую я бил самодельным луком.

Освободившиеся от мелких забот будни Хоросеф посвящал хлипсбе и охоте. Вино он пил в немереных количествах, мне обычно не предлагая. Как следует накачавшись, он уходил в лес и бродил там, так же, видимо, пытаясь разогнать тоску. Время от времени мы ходили охотиться на катонов (я больше не допускал досадных промахов, да и Хоросеф не делал мне подлянок), ставили силки на мелких пушных зверей, мясо которых было несъедобно, но вот шкурка вполне подходила для шитья теплых одежд и прочих нужд. Однажды мы даже отправились с ночевкой на Желтую реку – ловили гарпуном стопоров – огромных рыб, кожа которых шла на изготовление сапог, это был дешевый материал, а натуральная кожа на таких окраинах Мира ценилась на вес золота.

На охоте Хоросеф держал себя весело и по-дружески, будто ничего между нами и не было. Он обучал меня приемам охоты, и я был ему за это благодарен. Мне кажется, именно тогда я стал охотником, хозяин зверя разил без промаха, и глаз у меня стал столь же наметан, как и рука. Я думаю, Хоросеф был не против держать дома человека, который доставлял к обеду свежую дичь и рыбу.

Мы мало говорили с ним, вернее, почти не разговаривали холодной зимой. Хоросеф предпочитал компанию Донджи или одного из сельских богачей, я – Жуки или свою собственную. Проводив Марци, я лишился друга, а заводить другого мне не хотелось, да я и не смог сойтись больше ни с кем, слишком уж ограничены и забиты были жители села. Хоросеф не проявлял ко мне открытой ненависти, но по тому, как уговаривала меня Фелетина не злить хозяина, я понимал, что затаенная злоба, как мыльный пузырь, растет и ширится день ото дня, и я надеялся, что лопнет. Порой, когда отчаяние захлестывало, я сам лез на рожон, и до сих пор удивляюсь, сколько терпения нужно было иметь вспыльчивому Хоросефу, чтобы выносить меня. Он сдерживал себя, я это видел, может быть, он помнил, как я оставил ему жизнь в нашей первой схватке, как он поклялся мне в вечной верности, может быть, общественное осуждение удерживало его от убийства младшего брата. Я не знаю. Но поистине удивительно, как такой взрывной человек сдерживал свой пыл, какие муки он, должно быть, переносил.

Весь этот почти год отношение ко мне людей было ровным – меня боялись. Видимо, Фелетина растрезвонила по всей деревне, что я пришел с севера. По верованиям и хотов, и имперцев, на Северном мысе обитает племя полубогов-полулюдей, которые могут делать то, что никогда не сможет нормальный человек. По их воле дорогу в поселения стерегут каменные чудовища (я видел их гораздо позже – это просто скалы, из которых природа и климат сделали причудливые образы), убивающие каждого, кто пытается пересечь огненную реку – границу их владений. Огненная река широка, и вместо воды по руслу движется пламя. Из этой дивной страны человек может принести аммонин – волшебный камень, придающий силу и защищающий от магических воздействий. Единственные желанные гости в этой стране – демоны. Они могут беспрепятственно проходить мимо каменных чудовищ и набирать сколько угодно аммонина.

Моя удивительная внешность, белые волосы наводили на мысль, что я демон. Если я еще не отмечал, все жители Империи были темноволосы и смуглолицы, исключая очень редких седых стариков. Я в одиночку, всего лишь с кинжалом, справился с серебряным зверем, я задавал ненормальные вопросы, и моя невеста таинственным образом исчезла в первую брачную ночь, оставив на память подвенечное платье. Меня боялись. Эти суеверия нравились мне – никто не приставал с ненужными вопросами и предложениями, – но и были опасны, мало ли что могло взбрести в голову фанатичным хотам, мало ли в каком природном или личном бедствии меня могли обвинить. Пару раз ко мне подходили с просьбой наслать на ненавистного соседа и его семью порчу, на что я грозил глупцам, что расскажу об этом Донджи.

Донджи ненавидел меня сильнее всех. О, с какой немыслимой радостью принес бы он меня в жертву своему поганому божку. Зимою, кстати говоря, случилась еще одна казнь: какой-то изголодавшийся бедняк залез в амбар к Зенону, а тот разбуженный шорохом неосторожного вора, поймал его. Бедняка жестоко наказали единственно возможным способом – казнили. Он так и не успел перед гибелью съесть ни крошки…

Проходя по улицам, я старался держаться подальше от жилища Донджи, но, как бы я не пытался избежать неприятной встречи, старик обязательно подкарауливал меня в каком-нибудь переулке. Он явно не мог отказать себе в удовольствии помучить меня как следует. Выловив на улице, он чуть ли не силком затаскивал меня в свою халупу, до отказа забитую различными ритуальными приспособлениями. Он наливал мне кубок хлипсбе и начинал проповедовать свою чертову религию. Он искренне верил, что его бог – лучший на свете судия, что он велик, и, когда, он, Донджи, покинет этот мир, Светлоокий обязательно поставит его править над хотами возле своего трона. У старика явно ехала крыша от мании величия, и, когда он красочно словописал картины ужасных бедствий, которые он будет насылать на проклятых имперцев, глаза его горели безумным огнем, а щека нервно дергалась в тике.

Я старался убедительно поддакивать ему, тогда он обещал, что возьмет меня с собой, вернее не так, он подарит Светлоокому душу новообращенного демона, которую прихватит с собой в зеленые луга. Иногда я, доведенный до бешенства его кровавыми намеками, начинал спорить, и это доставляло ему не меньшее удовольствие.

Я боялся Донджи, я опасался Хоросефа: эти двое таили на меня злобу и страсть, первый страсть ненависти, второй – зависти; жители деревни относились ко мне с подозрением, и в каждом я видел врага. Я жил в обстановке постоянного напряжения, жил в ожидании предательского удара сзади или ночи кошмара, которую обещал мне Донджи. Я научился оглядываться и закрывать на ночь дверь спальни на ключ, я старался не расставаться с оружием. Это был мыльный пузырь, и я кожей чувствовал, что он вот-вот лопнет.

Все эти месяцы я донимал Жуку, упрашивая его покинуть деревню и бежать в Город Семи Сосен, но бродяга отказывался, говоря, что еще не время, что я сам виноват – организовал побег Серпулии, нужно подождать, пока не улягутся разговоры о том случае, чтобы не возбудить подозрений, и прочую ерунду. Теперь, с высоты прожитых лет, я понимаю, что бродяга, так же, как и я, просто не хотел оставлять обжитое место, где ему давали приют, а все его обещания свободы были лишь данью буйному прошлому.

И все же Жука был для меня отдушиной в этом мире тревог. Он не позволял мне забывать, что я человек и мужчина, он оберегал от неправильных поступков и поспешных выводов, он хранил меня от бед, но делал это ради своих повстанческих идей. Он основательно накачивал меня изменническими разговорами, и мне нравилось слушать его болтовню, она волновала, она давала возможность отвлечься от горестных мыслей. Я слушал бредовые рассказы Жуки о хитрых проделках бестии Шанкор, о смелых операциях повстанцев, слушал о зверствах людей набожника и мучениях людей, о несправедливости и горе, я слушал о геройствах Жуки. Рассказы эти волновали меня, будоражили кровь захватывающие приключения, душой и сердцем в те минуты я был с Жукой, но стоило мне вернуться в уютный мирок Хоросефа – все сказанное начинало казаться сказкой.

Зимою мы с Жукой сидели на берегу с удочками, и несчастный так мерз, что мне пришлось пожертвовать ему свой теплый плащ и выпросить у Фелетины другой. Надо отдать ей должное – она не стала дознаваться, куда я его дел. Мы ловили рыбу, жарили ее на углях, болтали о повстанцах, мелочах, которые составляли нашу жизнь, спорили о религии и политике, обсуждали последние, потрясающие страну новости, принесенные торговцами холофолью. Жука сокрушался, что ничего не слышно о повстанцах, я радовался – не желая возобновлять подозрения к своей личности.

Иногда мы просто бродили с ним по лесу или грелись в зеленой пещере, вспоминали бурные события моей свадьбы. Ожог на руке давно зажил, но остался шрам-клеймо. Жука говорил, что по нему все могут знать, что я женат, и женат по хотскому обычаю и, если я когда-нибудь соберусь в Город Семи Сосен, то для моего же блага будет лучше не показывать никому эту отметину.

– В жизни все может быть, – говаривал Жука, – и никогда не знаешь точно, что может, а что имеет быть.

Он был фаталист, и у него не было религии.

Всю зиму задували ураганы. Они ломали деревья, они приносили дожди и снег, засыпавший улицы деревни. Ураганы заставляли людей жаться от холода к печкам и терять способность активно жить. Всю зиму свинцовые тучи бороздили небесный свод, задевая вершины сосен. Я жил эту зиму, как в бреду отчаяния, бросаясь из одной крайности в другую. Я и представить не мог, что меня ждет и как это близко.

Все проходит. Прошла и зима с ее бурями. А весною, с ее нежным теплом все и началось.

11.

То утро было поистине дивным. Яркие весенние лучики бороздили отогретую дыханием весны землю, на которой уже красовались цветы. Каких только цветов не было в округе: мелкие и яркие, большие, с ладошку и крупнее, роскошные, божественно пахнущие, излюбленные аэродромы блестящих веселых насекомых, голодных и жаждущих приложить уста к медовым кувшинам в ласковой сердцевине цветка.

Да, то утро было прекрасным. Весна, я думаю, знала, что делает.

Позавтракав накануне выловленной мною рыбой, я вышел на улицу – погреться на солнышке и прогуляться к реке: это был мой обычный моцион. Дойдя до площади, я с удивлением заметил толпу людей, окруживших Хоросефа. Лицо хозяина было мрачнее тучи. Люди были злы и что-то возбужденно кричали.

Заинтересованный таким не ко времени сборищем, я подошел ближе.

– Сколько можно?! В прошлом году был неурожай! В этом добавочный налог! – зло крикнул один из богачей.

– Мне ничего не остается на посев! – испуганно заявил оборванец.

Одновременно послышалось еще несколько возмущенных фраз.

– Тише вы! – нетерпеливо оборвал их Хоросеф. – Мне и самому нечем платить добавочный налог.

– Да что теперь с голоду помирать! – возмутился Зенон. – Я уже заплатил набожнику дань, он не имеет права обирать меня до последней крошки.

– А у меня и на посев не хватает, – негромко возмутился все тот же оборванец. – Мне есть нечего, а тут этот налог…

Мне не нужно было долго объяснять, все ждали этого: урожаи в центральной части страны были плохи, и набожник наверняка не собрал много дани, поэтому он решил обложить дальние провинции добавочным налогом. Естественно было предположить, что хоты не могли заплатить его – отдав последние запасы, оставшиеся с зимы, они не только лишались семени на посев, но и рисковали уморить голодом свои семьи. Но они не могли и не заплатить налога, это было чревато большими проблемами, ведь сборщики налогов всегда путешествовали в сопровождении армии.

– Мы должны что-то решить, – заявил Хоросеф. – Но боюсь, что выбирать не приходится.

– Давайте пошлем Беристеру бумагу, – предложил Зенон, – и слезно попросим его уменьшить с нас налог. Сделаем ему богатое подношение. Я берусь отдать лучшие меха, какие имею.

Хоросеф призадумался над словами Зенона.

– Клянусь богом! А это неплохая идея. Если умилостивить главного сборщика, быть может, он не станет заезжать в селение. Надо думать, он не менее человек, чем все другие, хоть о нем и ходят дурные слухи. Не будем им верить. Итак, Зенон дает меха, я достану лучшую холофоль, Махави, ты подаришь крупные самоцветы. Остальные пусть несут, что могут. Завтра мы отправим курьера в Пушон с подарками. Поедет, я думаю, Зенон, он представительный и говорить умеет отлично, а я не могу оставить деревню, долг держит меня возле ее жителей. Решено. Сегодня к вечеру все должно быть готово.

Я чуть было не рассмеялся в лицо Хоросефу. И это великий воин! Испугался поехать лично и отправляет бестолкового тупицу Зенона. И какую глупую отговорку придумал! Я презрительно скривил губы и пошел к реке. Деревня гудела. Бедняги вытаскивали из амбаров запасы и прятали под полами или закапывали в землю, кто на что был горазд. Люди не хотели отдавать то, то с таким трудом сберегли в холодную зиму, то, ради чего все лето ломали спину и уродовали руки. Я понимал их, сочувствовал им и надеялся не меньше их, что Беристер – главный сборщик налогов, примет дар и обойдет своим вниманием Сарку.

На берегу в условленном месте я встретил Жуку. Никто не знал о наших тайных свиданиях, или, по крайней мере, делали вид, что не знают. Он сидел на камне и обшаркивал грязь с ног. Всю зиму бродяга не мылся, но я как-то свыкся уже с немыслимым запахом его грязного тела.

– Привет, Жука, – весело поздоровался я, по обычаю приложив руку к груди.

– Здорово, батька, – развязно ответил он, не прерывая своего занятия.

– Неужели Жука снизошел до мытья своего святейшего тела? – улыбаясь, спросил я.

– Это не повод для шуток, господин, – Жука быстро шмыгнул глазами в мою сторону. – Слышал последние новости?

– Слышал, – ответил я, усаживаясь рядом с ним.

– Не нравится мне настроение Хоросефа и его шайки, – хмуро пробурчал Жука. – Люди возмущены и не хотят платить налог, все виноват Хоросеф, именно он настроил народ против Беристера, а ведь самое лучшее в этой ситуации сидеть тише мыши, выгрести все из амбаров и припрятать получше, где-нибудь в лесу. А они такую бучу подняли – вопли и плач стоят по всей округе. Одним словом – дураки.

– Эх, Жука, – посетовал я. – Хоросеф с Зеноном задумали послать Беристеру подарок и упросить его объехать деревню стороной. Зенон будет гонцом, везущим подарок.

– Я же говорю – идиоты, – Жука рассмеялся. – Да Зенон при виде главного сборщика обмочится у него на глазах. Могли бы придумать что поумнее, ведь это, наоборот, привлечет Беристера в Сарку, он не дурак и сразу поймет, что если эти «бедняки» смогли собрать такой подарок, то в деревне наверняка найдется, чем поживиться еще. Эти придурки никогда не имели дела с главным сборщиком и не знают его сволочной нрав.

– Надо сказать об этом Хоросефу, – встревожился я.

– И не вздумай, – предостерег меня Жука. – Хочешь неприятностей? Желаю тебе не высовываться и не привлекать внимание, а то попадешь в дерьмо, еще хуже, чем сейчас ты барахтаешься. Ты же знаешь, что когда приходит беда, Светлоокий требует жертв.

– Знаю, – рассмеялся я, – старик Донджи просветил меня на этот счет. Но мне кажется, что я слишком жирная птичка для него.

– Эх, сколько тебе повторять, Андрэ! Донджи очень умен. Он первый подаст идею принести в жертву демона.

– В жертву?! Человеческие жертвоприношения?!

– А ты думал! – Жука поболтал ногами в воде, окончательно смывая грязь. – Я тебе об этом и говорю – не высовывайся, не показывайся на глаза Хоросефу и его шайке, не наводи их на худые мысли. Это опасно. Кабы я знал, что все так обернется, давно бы уже увез тебя отсюда.

– Может быть, бежим, воспользовавшись суматохой? – загораясь, спросил я.

– Нет, нельзя, тогда тебе точно конец, поверь мне. Ждать, Андрэ, нужно уметь ждать, нужно затаить искру, чтобы потом в нужный момент, она вспыхнула костром восстания, заполыхала ярким пламенем надежды. Ты должен научиться ждать, ты слишком нетерпелив и не умеешь извлекать выгоду из своего нынешнего положения. Вот, посмотри на меня, я сидел и ждал тебя на берегу, и я нашел выгоду – помыл ноги. Так и ты – зря отпустил Серпулию, сейчас был бы надежно прикрыт семейными узами и получал бы по ночам удовольствие. А то поди, так-то, никого не трахать в твоем возрасте трудновато. Оттого у тебя и характер несдержанный.

– Я не мог так поступить, ты же знаешь, – ответил я. – Я сделал это по велению совести, а она у меня еще есть, и я не демон, – в довершение всего сказал я.

– Ну да, рассказывай басни…

Мы проговорили с Жукой до самого обеда и, договорившись, прийти вечером за объедками к Фелетине, бродяга пошел вдоль реки к омуту поймать пару рыбешек себе на обед.

Хоросеф, к моему удивлению, на обед не явился, а Фелетина была так расстроена, что на вопросы мои не отвечала. Обед прошел в тревожном молчании. Я понимал ее состояние, но забота о своей шкуре была мне дороже ее слез. И слова Жуки не шли у меня из головы.

Хоросеф появился только вечером, усталый, злой и очень расстроенный. Он посмотрел на меня тяжелым раздраженным взглядом и сказал:

– Сегодня, брат, нам не придется сомкнуть глаз. Хоть Зенон уже и вышел в путь с подарками, я думаю, есть смысл припрятать наше добро подальше.

Хоросеф выломал несколько досок пола, открыв небольшой, но сухой и чистый подвал. Всю ночь мы сгружали саракозу и зерно на тележку и ссыпали в него. Когда амбары наполовину опустели, подполье было набито почти до краев. Теперь пришла очередь драгоценностей Фелетины, роскошных меховых одежд Хоросефа и с особым тщанием поверх всего была уложена шкура серебряного зверя, матово отсвечивающая в мерцающем пламене свечей. После чего, уже перед самым рассветом, Хоросеф забил доски на место и, потоптавшись, проверил, все ли в порядке.

– Настали, настали дурные времена, – проговорил он басом, устало садясь на лавку. – Все в моей деревне идет не так, как раньше. Народ распоясался и не слушает больше никого, женщины стали распутны и решают все сами, люди набожника не дают прохода мирным хотам. Мир, куда катишься ты?! – возопил он, потрясая кулаками. – Бог велик, и с небес видит все, он видит: я сделал, что мог для блага своего народа, но глупые люди, они не понимают этого, они хотят сами все решать. Невежды! Мир, куда катишься ты?!

Признаюсь, в тот миг я понимал Хоросефа лучше всех. Так неподдельна была его горечь и забота о своих людях, что я, забыв о разделяющей нас неприязни, искренне посочувствовал ему. В этом была катастрофа его жизни – он занимался не своим делом, он был воином, он был охотником и никудышным правителем.

– Знаешь, Хоросеф, – сказал я, поддавшись минутному порыву, – не выйдет ничего из этой затеи с подарком, вы только покажете волку путь в овчарню.

– Я знаю, не миновать беды, – понуро повесив голову, ответил он. – Сегодня Донджи разложил гадание – выпала кровь! Да падет эта кровь на головы поработителям нашим! – воскликнул он, сжимая кулаки. – Сейчас Донджи умоляет Светлоокого защитить нас и принять жертву во славу великой и всемогущей правды.

– Жертва! – рассмеялся я, сразу вспомнив слова Жуки.

Я вскочил и вперил в Хоросефа горящий яростью взгляд.

– И этой жертвой, конечно, буду я?!

Хоросеф потрясенно смотрел на меня, и в его глазах я видел правду, ни за что не поверил бы я, стань он все отрицать, но он молчал, а это лишь подтверждало слова Жуки.

– Эх, Хоросеф, – с горечью сказал я. – Ты похож на большого слепого котенка. Вы все оказались в порочном круге, и не выбраться вам из него, так и подохните в этой деревне вместе со своим чертовым божком, которого, на самом деле не существует, спроси Донджи, если не веришь. Скоро ваше осиное гнездо разворошат, как жаль, что я не доживу до этого момента! Но имей в виду, я не отдам жизнь без борьбы, – на этих словах я вытащил из ножен хозяина зверя. – Я буду бороться, Хоросеф, и прихвачу с собой тебя и придурка Донджи! Я стану карающим оружием небес

Я с ненавистью смотрел, как покрывается лицо Хоросефа мертвенной бледностью, которая мгновенно сменилась багровой яростью. Он с трудом сдерживался, чтоб не наброситься на меня с кулаками, в таком состоянии Хоросеф был способен на все.

– Глупец! – страшно засмеялся он. – Глупец! Неужели ты думаешь, что победитель серебряного зверя боится смерти?! Нет! Ты глуп, – сказал он, внезапно успокоившись. – Я не видел большего дурака. Да, Андрэ, младший брат, Донджи собирался принести тебя в жертву, памятуя о древних обрядах наших предков, но разве я дам в обиду своего брата, неужели я подлый пес, трус?! Нет! Я воин и честный человек. Завтра, – он тяжело посмотрел в окно, – нет, сегодня решится все, и все, что может измениться, изменится, – он прищурил глаза. – Разве я не клялся тебе в верности, разве я не брал в свидетели небо, что стану тебе братом и рабом?

Я рассмеялся, но уже не знаю чему.

– Что ж, я глупец, но не настолько, чтобы не заметить твоей ненависти ко мне, Хоросеф, твоих попыток избавиться от клятвы через мою гибель. Не стоит считать меня слепцом, я не хуже твоего разбираюсь в людях. Перестань прикидываться, сегодня мы говорим начистоту. Я сказал тебе то, что думаю, почему же ты пытаешься меня обмануть?

– Ты хочешь правды? Хорошо, – сказал он, вставая. – Хорошо. А дело в том, что ты чертов повстанец, это ты, а не я, все время виляешь и врешь. Зачем пришел в мою деревню? Зачем ты принес в нее беду? Я ненавижу тебя за это, ненавижу за ту клятву, что дал тебе. Видит Бог! Я хочу, чтоб ты исчез с лица земли навеки. Ты демон, Андрэ! Я знаю это: твоя внешность, слова, поступки, – все говорит о твоей греховности. Я даже рад, что Донджи предложил принести тебя в жертву. Но не бойся, – он зло сверкнул глазами, – не бойся, я не отдам тебя старику. Пусть Беристер решит, кто ты есть на самом деле! Если я не прав, что ж, я поклонюсь тебе и стану навечно твоим рабом, как и обещал. Если истина будет на моей стороне, ты окажешься там, где твое место – на столбе.

Хоросеф шумно дышал, могучая грудь его тяжело вздымалась под белой рубашкой, со лба скатывались крупные бисерины пота. Я был не в лучшем состоянии: меня буквально колотило от нахлынувшей ярости и страха перед наступившим днем. Это была ловушка, и мне не выбраться из нее, все кончено, надо было не слушать Жуку и бежать из деревни.

– Теперь иди к себе и постарайся уснуть, – сурово сказал Хоросеф, указывая на дверь. – Можешь помолиться о своей пропащей душе, скоро она предстанет перед гневом Светлоокого, и не вздумай бежать, окна забиты, двери закрыты, под окном и на входе стоят сторожа, они будут караулить тебя до прибытия Беристера, или, если Беристер примет дар, до его ухода.

Я бросился к двери, но на выходе дорогу мне преградили два здоровых парня и один из них ловко сбил меня с ног увесистой дубинкой.

Бежать было некуда, глупец Хоросеф! – куда я мог бежать от себя. Нехорошо рассмеявшись, я поднялся и, прихрамывая, ушел в свою комнату, и в лихорадке бросился на ложе. Что ж, думал я, возможно, смерть освободит меня, главное, чтоб она была быстрой и не мучительной, в любом случае у меня есть оружие, я судорожно сжал рукоятку хозяина зверя, и я всегда могу умереть быстро или умертвить врага. Сжимая в руке кинжал, я впал в забытье…

Рассвет был туманным и предвещал дождь, лучи солнца не прорезали тьму комнаты, но густой туман проникал во все щели и приносил холодную влагу. Я поежился и открыл глаза. Ну что же, утром, при дневном свете все не казалось столь ужасным, как ночью, даже надежда легонечко царапалась в сердце, разве меня покинет удача, разве бог оставит в трудную минуту. Столько раз жизнь висела на волоске, но разве я мертв?! Так будет и на этот раз, я найду выход, у меня есть Жука, а впрочем, будь что будет!

Фелетина принесла мне завтрак только к обеду. Глаза ее были красны от слез, лицо перекошено страхом, а руки предательски дрожали. Она поставила передо мной миску с мясом и разразилась слезами.

– Ах, Андрэ, – причитала она. – Мы погибли, погибли, все погибли.

– Ты только что это поняла, милая? – несколько грубовато ответил я, набивая рот мясом. – Давай хоть поедим перед смертью как следует.

– Как ты можешь так говорить! – воскликнула она, – так говорить, не зная, что произошло.

– Мне теперь все равно, что происходит в вашей чертовой деревне. Как сказал бы Марци, скоро я буду петь с девушками в зеленых лугах, а вы здесь можете подавиться своей религией и обычаями. Прости, Фелетина, – мягко сказал я, беря ее за руку. – Не слушай меня, милая. Я зол, и я не хочу умирать. Все, кто приговорен к смерти, такие злые, уж ты мне поверь. Но я не боюсь, нет, нет, – говорил я, чувствуя, как предательски дрожит мой голос. – Я же воин, воин не боится смерти, лишь бы она была быстрой и безболезненной. Помоги мне бежать! Я не так уж много натворил, и не сделал ровным счетом ничего, за что бы мог понести наказание. Я не повстанец, ты же знаешь, и вовсе не демон. Смерть невинного – плохая штука, – грустно закончил я.

Фелетина все это время, не отрываясь, смотрела на меня полубезумными глазами, крепко сжимая мою руку, как бы ища защиты и покровительства.

– Нет-нет, – прошептала она. – Ведь ты ничего не знаешь. Беристер прислал ответ.

– Да?! – заволновался я. – И что он сказал?

– О! это ужасно, – опять зарыдала она, но подавив слезы, продолжила. – Он прислал голову Зенона, а на его лбу вырезал «сдача», – и она залилась слезами.

– Черный юмор у этого парня, – скорее для себя сказал я. – Да, Фелетина, ты права, теперь вам всем стоит ждать расправы. Но я бы на твоем месте не стал ждать, я взял бы вещи и ушел в лес, покуда этот юморист не уберется, куда подальше. Это хороший совет, милая, лучше бы тебе ему последовать.

– Он придет сюда с псами-хотами, и они вырежут всю деревню, – проревела она. – Я не могу уйти, и никто не может уйти, хоты не трусы, и никогда не бегут от врага.

– Не трусы? – рассмеялся я. – Бояться трусости – самая большая трусость, Фелетина, и полнейшее безумие. Лучше быть живым трусом, чем мертвым героем, потому что мертвые герои никому не нужны, им не надевают на головы лавровые венки. Зенон – герой, но что стало с его головой, ее отделили от тела и украсили кровавой надписью, дай бог, если это было сделано после смерти. Лучше бы он был живым трусом, и отправил твоего мужа к Беристеру. Где сейчас Хоросеф? Припрятывает вещички или помогает Донджи в его намерениях стервятника?

– Как… как ты можешь! – гордо воскликнула Фелетина. – О, я сразу знала, что ты отплатишь за мою доброту ненавистью!

Она вырвала свою руку из моей и отбежала к двери.

– Беги, беги, Фелетина, я желаю тебе убежать дальше от этих стен, потому что здесь живет подлость и кровожадность. Беги, забудь все клятвы, что ты дала Хоросефу, он не стоит ни одной!

Фелетина смерила меня презрительным взглядом и, не сказав ничего, вышла из комнаты, заперев за собой дверь.

Я выглянул в щель забитых ставен: улица была пуста, на чурбачке пристроился страж; он сидел напряженно и испуганно озирался по сторонам.

– Эй, друг, – тихо окликнул я его.

Караульный вздрогнул так, будто ему под лопатку всадили иглу, и затравленно оглянулся на меня.

– Эй, друг, – повторил я. – Иди домой, спасай свою семью, ведь у тебя есть семья – я кивнул на его отметины на руках. – Спасайся сам, скоро здесь будут люди набожника, а они не пощадят никого, ты же знаешь. Чего тебе сторожить меня, я не преступник и не сделал тебе зла.

Страж заткнул уши и отвернулся, сделав рукою магический знак, защищающий от демонов. Я сплюнул и вернулся на кровать: все верно, мне ни за что не уговорить этого идиота покинуть пост, он будет сидеть здесь до тех пор, пока Беристер не снимет с него голову. Я мог бы выломать ставни и убить парня, но пока я буду ломать, он раскричится на всю округу, и на подмогу прибегут те двое, что караулят у двери.

Весь день никто не приходил ко мне, даже Хоросеф, хотя я ждал его, чтобы узнать свою судьбу и убить. Страх и злость перемешались во мне, я не находил себе места, и не мог ни о чем думать.

К вечеру раздались стенания, это был заунывный плач отчаяния и боли, к нему присоединился горестный вопль и стук копыт.

«Пришли», – подумал я, выглядывая в щель окна.

Мой сторож вскочил с чурбачка и стал тревожно вглядываться в темную уже улицу, которая, как прежде была пуста. Где-то вдалеке слышались крики, ржание лошадей и проклятия.

– Наверное, они на площади, – произнес я, снова испугав караульного. – Ты бы сходил, посмотрел, что там творится, я дам тебе за это империал.

Я достал из мешка монетку и показал ее парню, но тот лишь презрительно отвернулся. Что ж, глупость его была неподкупна.

Время тянулось немыслимо долго. Стало совсем темно, лишь где-то далеко виднелись вспышки факелов.

В волнении я не мог усидеть на месте и с кинжалом в руках метался по комнате. Я уже пробовал ломать двери и ставни, но и то и другое было надежно заперто.

Я остановился и прислушался – возле самого дома раздавались приглушенные голоса, в дверь постучали, но никто не открыл, тогда «гости» начали выламывать ее. Я догадывался, что это не Хоросеф пришел домой и даже не Донджи решил навестить его. Я молился, чтобы Фелетины не было дома. Наконец, дверь поддалась, и пришельцы вошли. По голосам их было трое или четверо.

Войдя, они тут же начали громить все, что попадалось им под руки, я слышал, как упал массивный деревянный стол, и в этом грохоте потерялись все звуки.

– Эти сволочи прячут добро в подвалах, ломай пол, – сказал один из пришедших, и тут же раздался треск досок. – Посмотри, что там.

Дверь в мою комнату сотряслась и прогнулась от удара, в панике я кинулся в угол и с головой зарылся в тряпье, моля бога помочь мне. Дверь, наконец, поддалась, и при свете факела, который пришедший держал в руках, я смог рассмотреть его. Это был невысокий коренастый мужичок, бородатый, одетый в какую-то меховую хламиду. В правой руке он держал большой меч, в левой – факел. Он поводил факелом вокруг себя и прокричал своим товарищам:

– Здесь нет никого! И ничего! Одно тряпье, видимо, это ихняя гостевая, пол здесь земляной и прятать негде.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Через выломанную дверь я видел, как еще двое, весьма похожие на своего товарища, вытаскивали из подвала все, что мы с Хоросефом с таким трудом туда уложили. Свою работу они пересыпали солеными шуточками и солдатскими байками, и я догадался, что это и есть псы-хоты, а серая меховая хламида не что иное, как собачьи шкуры.

Долго, бесконечно долго, лежал я, сжимая в руке хозяина зверя, готовый в любую минуту броситься на защиту своей жизни, хотя и не в силах пошевелиться от сковывающего меня страха перед лохматыми захватчиками.

Но вот все затихло, последний звук ушел из пустых комнат. Я остался один. Я высунул голову и вытянул шею, стараясь увидеть как можно больше, – но ни шороха, ни движения. Я вылез из тряпья и первым делом глянул в щель между ставнями. Неясная тень метнулась от окна к дверям, и я подумал, что это, верно, мой караульный или кто-нибудь из «гостей». Постояв, не шевелясь, еще несколько минут, я тихонько двинулся к общей комнате.

Невероятный разгром поразил меня до крайности, стол был опрокинут, шкуры зверей сорваны со стен, пол выломан, то тут, то там валялись корешки саракозы и рассыпанное зерно. Тут взгляд мой наткнулся на окровавленную руку, торчащую из-под перевернутого стола; до боли была знакома мне эта рука, столь безжизненно лежащая теперь. Со стоном отчаяния я бросился к столу и попытался его поднять, поистине только отчаяние способно перевернуть мир! Громада сдвинулась и открыла моему взору окровавленное тело Фелетины. Кинжал с богато инкрустированной ручкой торчал из ее живота, грудь резко и тяжело вздымалась, глаза были безжизненны и смотрели в воздух. С болью склонился я над нею, почувствовав, что она умирает, и я ничем не могу помочь ей, и тут острое лезвие тонкого клинка крепко уперлось в мое горло. Я замер.

– Не шевелись, иноземец, – прокаркал ненавистный голос Донджи. – Не шевелись, иначе я выпущу твою кровь, как псы-хоты выпустили кровь прекрасной Фелетины. Во имя своего бога, не шевелись!

Я замер. Любое движение головой или рукой – и Донджи зарежет меня, как ягненка. Он тихонько толкнул меня в спину и сказал:

– Иди к выходу, Андрэ.

Мы вышли из дома. Не отнимая ножа, Донджи одной рукой ловко связал мои руки за спиной, и мы пошли дальше, к халупе старика.

Донджи втолкнул меня в домик и, усадив на стул, привязал к нему, не отнимая кинжала от моей шеи. Холодный пот катился градом по лбу, выедая глаза, мне не нужно было объяснять, что старик собирается сделать со мной.

– Ну вот, мы и вместе, – прошамкал он, перебирая какие-то штуки на столе. – Мы теперь всегда будем вместе, и вместе отправимся к трону Светлоокого.

– Оставь, Донджи, – простонал я, пытаясь распутать веревки у себя за спиной. – Спасай свою шкуру, старик. Эти псы перебьют всех, и уж точно прихватят тебя с собой. Беги, старик!

– О нет, Андрэ! Пока воины Беристера опустошают подвалы деревни, мы будем уже далеко отсюда. Мы отправимся в путь прямо сейчас, вот только я приготовлю все необходимое и прочту молитву.

Он вытащил из-под скатерки остро отточенный кривой кинжал и любовно потер его пальцами.

– Я долго ждал этого момента, посмотри, – он приблизил нож к моим глазам так, что я смог разглядеть изображение скелета на его ручке. – Я берег его для тебя. Это священный нож, с его помощью уходят к трону Светлоокого. Мы отправимся с тобою вместе. Когда окажешься над деревней, не торопись уходить, подожди меня, я сразу же последую за тобой. Ты можешь заблудиться в потоках неба и потерять дорогу к Светлоокому, по пути тебя могут уничтожить демоны.

Крупная дрожь сотрясала мое тело: старик не шутил, он и впрямь сейчас зарежет меня!

– Я не смогу прийти к твоему богу Донджи, потому что его не существует, понимаешь ты?! – отчаянно вскричал я, дергая руками в попытке вырваться из пут.

Донджи засмеялся и достал с верхней полки ароматную свечу, зажег ее и сыпнул в пламя щепотку какого-то порошка. Пламя вмиг взвилось и приняло образ лица Светлоокого. Этот фокус я уже видел. Донджи встал на колени и начал водить кинжалом по пламени.

Я подумал, что это начало конца. Сейчас он прокалит кинжал и вонзит его мне в сердце. «Господи!» – взмолился я, – «я с честью выдержал бой с животным, дай мне достойно погибнуть под ножом человека и выдержать последнюю схватку с моим страхом!» Ничего уже не соображая, я рвался из пут с остервенением человека, которому нечего терять, кроме жизни. Ее-то я терять и не хотел.

Донджи повысил голос, обращаясь ко мне:

– Светлоокий ждет тебя, он принимает в жертву демона и обещал выслать навстречу провожатых, так что можешь не ждать меня, они безопасно доставят тебя к богу.

Я издевательски засмеялся, конечно, он сейчас зарежет меня и смоется.

– Небеса выбрали тебя, Андрэ, они мечтают получить твою душу. Ты должен быть благодарен мне за то, что я помог тебе отправиться к трону Светлоокого. Замолви за меня словечко перед ним, демон.

– Ты отправишься в ад, старая гнида, и клянусь богом, я помогу тебе в этом! – в бессильной ярости воскликнул я.

– Ну-ну, зачем же так, милый Андрэ, не будем спорить на прощание.

Донджи развернулся и, направляя нож мне в сердце, раскачиваясь из стороны в сторону, начал причитать:

– О Великий Бог, единый и всемогущий, дарую тебе в жертву душу этого демона. Пусть будут года твои в расцвете, и бодрые замыслы не покидают твою светлую голову, пусть солнце сияет так же, как голова этого демона. Прими дар, о, Светлоокий!

Донджи подошел ближе и размахнулся ножом. Все, конец! – подумал я, инстинктивно подтягивая ноги к животу. Свободные ноги. Ярость желания жить исказила мое лицо так же, как ярость желания убить лицо старика. Как пружину выпрямив ноги, я из всех силы ударил Донджи в грудь.

Старик охнул и, покачнувшись, упал, при падении рассек себе висок об угол стола. Сморщенное тельце его задергалось и замерло на полу в причудливой фигуре.

Я не верил глазам: старик мертв, я убил старика! Я свободен и он не может убить меня, Донджи отправился в ад, и я собственноножно помог ему в этом, как и обещал. Но я был спутан, я был буквально прикован умелыми узлами к злосчастному стулу. Мой верный хозяин зверя покоился в ножнах. Яростные попытки освободить руки или достать кинжал терпели фиаско, а где-то неподалеку раздавались властные мужские голоса. Тут-то я заметил священный изогнутый нож, который валялся рядом с поверженным Донджи. Осторожно подскакал я на своем троне поближе к телу и начал потихоньку раскачиваться, просчитывая расстояние падения, чтобы не повторить ошибку старика и не налететь на острый угол стола. Наконец, стул упал, и я мягко приземлился на недвижного Донджи как раз рядом с заветным ножом; я осторожно подполз к нему и взял левой рукой, потому что она была не так сильно затянута, как правая, и еще не совсем онемела. Кое-как я начал пилить крепкие, на совесть пропитанные веревки, а пугающие голоса раздавались все ближе и ближе, Донджи верно рассчитал, пришельцы нашли бы нас мертвыми, или, что вернее, меня одного. Но время всегда было моим врагом и не давало мне передышки. Наконец, веревка поддалась под остро отточенным ножом, и мои руки оказались на свободе. Не с меньшим трудом, превозмогая боль от врезавшихся пут, я разрезал веревки, приковавшие меня к стулу. И вот я был свободен!

Я подошел к двери, но тут же в страхе отшатнулся: двое прошли по улице, их одеяния не оставляли сомнений относительно принадлежности к захватчикам. Когда грузные шаги стихли в темноте, я осторожно вышел на улицу. У меня в голове созрел план: сначала я пойду к дому Хоросефа, посмотрю, жива ли еще Фелетина, если она жива и рана ее не столь смертельна, как показалось мне в начале, я заберу ее и уйду в лес. В любом случае ее нужно спасти от надругательства, по деревне уже разносились безумные вопли женщин, к тому же не мешало забрать деньги, спрятанные в тряпье. Вторым шагом мне нужно было разыскать Жуку и третьим бежать из деревни.

Я вытащил кинжал и стал тихонько пробираться по темным улицам, еще не подвергнувшаяся разорению окраина деревни в смертельном страхе сидела в темноте. На другой половине уже царила смерть. И первый ее страж попался мне на мощеной холофолью дорожке – в неестественной позе, откинув руку, на ней лежал мертвый мужчина, я подошел ближе и увидел, что это полоумный дед Марци, горло его было перерезано, и голова лежала в луже крови. Меня передернуло и затошнило.

– Всем велено сидеть по домам, чего ты шляешься, хот? – пророкотал мне в спину густой бас. В оцепенении рассматривая смерть, я не заметил, как подошел один из псов.

– Я… я… я… – заикался я, онемев от неожиданности и пораженный грозным видом воина.

– Ты, ты, ты сейчас распрощаешься со своей никчемной жизнью, – прорычал он, вынимая меч.

Но не успел пес и замахнуться, как я, движимый страхом смерти, молниеносно вытащил из-за пояса хозяина зверя и со всего размаху всадил его в живот воина. Он издал нечленораздельный вопль боли и попытался нанести мне удар мечом, но я, быстро вытащив клинок, вовремя успел отскочить в сторону: тяжелый меч разрубил бы меня пополам. Не помня себя, в отчаянии гибели, я полоснул клинком по горлу пса. Горячая кровь фонтаном брызнула мне на щеку, и воин, забулькав, рухнул на землю. Дрожащими руками, отчаянно матерясь, я размазал кровь по щеке и обтер о траву клинок. Шок мой тяжело представить тому, кто никогда не убивал человека; и не надо, видит Бог, не надо.

– Прекрасный удар, господин, – услышал я приглушенный голос и, развернувшись приготовился поразить еще одного противника.

– Черт, Жука! – выругался я сквозь зубы, увидев бродягу, потому как это был именно он.

– Совершенно верно, это я, даже согласен с прозвищем «черт», оно мне идет, – как ни в чем не бывало, сказал он.

– Если ты все видел, то мог бы и помочь по старой дружбе, – рассердился я.

– Нет, Андрэ, такому прекрасному воину я не помощник, да и оружия у меня нет. Если не возражаешь, я присвою меч этого пса, – сказал он, указывая на поверженного хота.

– Бери, если поднимешь, – усмехнулся я.

Жука отстегнул ножны и с легкостью, подкинув в воздух, всадил в них меч. Пристегивая ножны, он счастливо и загадочно улыбался.

– Вот теперь, – прошептал он, – я чувствую себя человеком, что за мужчина без оружия?! Эх, бывало, я такое вытворял с мечом!

– Жука, – я затравленно оглянулся, – пора сматываться отсюда, где один, там и другой, – сказал я, указывая на мертвого хота. – Пошли.

– Куда? – удивился он.

– В дом Хоросефа, – сказал я, вспомнив о Фелетине.

– Зачем?

– Нужно забрать деньги и помочь Фелетине, она ранена в живот, или, – я на минуту задумался, – или вынести ее тело.

– Если она ранена в живот, господин, – небрежно сказал Жука, – то спасать ее бесполезно, все равно умрет, а вот денежки прибрать стоит, они могут пригодиться, если их, конечно, еще не оприходовали псы.

– Нет, они вскрыли полы и выгребли весь урожай Хоросефа, но мою комнату не тронули.

Мы нырнули в тень, стараясь избегать открытых участков. Псы вовсю хозяйничали в деревне – то тут, то там виднелся мелькающий свет факелов, раздавалось ржание лошадей, горестные крики – живые свидетели беды, по дорожке пробегали бестелесные тени, жавшиеся к домам. Мы отчаянно петляли: увидев мохнатую фигуру, тут же поворачивали в другой переулок, но столкновения избежать не удалось – с Хоросефом. Очередной раз повернув, я почувствовал, как чья-то сильная рука выдернула меня за угол дома.

– Андрэ, Андрэ, – горячо зашептал мне на ухо Хоросеф, – как ты бежал? Псы побывали в моем доме?

– Они не только побывали там, – скривился я, – но и разворотили все, и убили твою жену.

– О, Светлоокий, – в отчаянии прошептал он. – Я отомщу, я убью всех этих мерзавцев и упьюсь их кровью…

– Можешь не продолжать, – перебил я его, – я все понял, но что ты сделаешь один против десятков мастерски владеющих оружием чудовищ?

– Я буду убивать столько, сколько хватит сил, пока не повергнут меня. Но ты, ведь ты поможешь мне?

– Зачем мне помогать тебе, Хоросеф? Я не убийца, и не собираюсь им становиться, – солгал я. – Лучше поспеши в лес, пока до тебя не добрались.

– Я не трус, – глаза Хоросефа грозно блеснули в темноте.

– Нет, ты трус, – возразил я. – Ты скрываешься по подворотням, вместо того, чтобы дать достойный отпор.

– Да, ты прав, – буркнул Хоросеф. – Я не побоюсь ни одного животного или человека. Но эти люди, они посланники набожника… Я последний трус, но у меня еще осталось мужество, чтобы отомстить за смерть жены. Почему она не послушалась меня и не ушла в лес с остальными женщинами?.. Ты поможешь мне?

– Нет, Хоросеф, я ничем не могу тебе помочь. Твоя жена была смелой. Она не издала ни звука, пока ее убивали. Я не знал, что она осталась дома, и не смог ей помочь. Если ты хочешь забрать ее тело, пойдем со мной.

Мы легко догнали Жуку, который встревожившись, вернулся назад в поисках меня. Он недружелюбно посмотрел на Хоросефа, но промолчал.

Спокойно дойти до дома мы не смогли, дорогу нам преградили двое захватчиков; не раздумывая ни минуты, Хоросеф вынул меч и ловко уложил обоих, не дав им даже опомниться. Я ничему не удивлялся, я уже не мог.

Дом Хоросефа был погружен во тьму и тишину, грабители передвинулись к западному краю деревни. Искореженная дверь была распахнута. Хоросеф знаком остановил нас, а сам, крадучись, вошел. Через минуту он появился, держа в руках зажженный факел.

В доме все было так же, как я его оставил, подчиняясь насилию Донджи, отодранные доски и перевернутый стол являли собой печальные следы набега.

Хоросеф передал мне факел и пал на колени перед холодным уже телом Фелетины. Слезы катились по его заросшему лицу, он нежно сжал ее руки и что-то бессвязно забормотал:

– Холодные… холодные… не согреть.

Не в силах вынести этого зрелища, я сунул факел Жуке и вошел в свою комнату. Деньги были на месте – под кучей тряпья в углу. Я сунул мешок за пояс и, брезгливо посмотрев на свое жилище, вернулся к спутникам.

Жука понуро присел на обломок лавки и подпер щеку рукою. Хоросеф поднялся с колен и зло прошептал, срывающимся от горя и бешенства голосом:

– Да буду прокляты негодяи, что воюют с женщинами и детьми. Не будет мне отныне покоя, пока не будет отомщена моя жена, не будет мне покоя и смерти.

Он взял шкуру какого-то зверя и нежно укрыл недвижимое тело.

– Да будет тебе тепло в зеленых лугах, любовь моя. Жди меня, скоро мы будем вместе навеки.

Прикрыв то, что раньше называлось дверью, мы отправились на охоту. Жука принял это с горячим энтузиазмом, я же дал себе слово держаться от бойни как можно дальше. Мы остановились у дома Махави, еще не тронутого захватчиками. Хоросеф тихонько постучал и прошептал в щелку:

– Махави, открой, это я, Хоросеф.

В комнатах послышался шорох, и дверь робко приоткрылась.

– Кто с тобой и что тебе нужно? – спросил Махави дрожащим голосом.

– Здесь Андрэ и бродяга. Мы собираем сопротивление, хватит терпеть насилие и грабежи. Они насилуют женщин и убивают невинных, Махави. Бери меч и выходи.

Дверь открылась, и мы увидели здоровяка Махави с обнаженным мечом в руках.

– Но ведь это бунт, Хоросеф. Если мы выступим с оружием в руках, они перебьют нас всех без жалости, – сказал он. – Псы хозяйничают уже везде, многие ранены, кто сопротивлялся – погибли, половина бежала в лес, но я с тобой, сердцем и рукой.

Он закрыл дверь и присоединился к нам.

– Где твоя семья, Махави? – спросил я.

– Они ушли в лес с остальными. Может быть, там им удастся спастись от захватчиков.

Первый дом, на который мы напали, просто кишел псами, и творилось там нечто невообразимое, настолько поразившее меня, что я встал столбом, не в силах пошевелиться. Хоросеф и два других товарища, не теряя ни минуты, ураганом напали на хотов. Резня была ужасной. Я бы так и простоял, не шевелясь, если бы один из псов не напал на меня. Пыл и возбуждение битвы захватили меня полностью. Я, ничего не соображая, махал подобранным мечом налево и направо. Мы победили. Шесть псов мертвыми валялись на полу. У Махави была неопасная рана руки, что его, по-видимому, особо не заботило.

Таким же манером мы обошли еще пару дворов. Я уже не был Андрэ, я был мстителем, я упивался битвой, я ненавидел людей, выставлявших против меня смертоносные острия мечей. Я не умел биться мечом, но мое бешеное махание им из стороны в сторону и отсутствие тактики наносило не меньше вреда, чем умелые выпады Жуки. Ярость и восторг от собственной силы захватили меня. Это была радость воина.

Потом погиб Махави, он упал, насмерть пораженный в сердце, вслед за ним упал его убийца с перерезанным Хоросефом горлом.

В деревне случился переполох. Не успели мы выйти из дома, как навстречу нам вышел небольшой отряд вооруженных псов. Заняв круговую оборону, мы защищались до тех пор, пока большинство не полегло на землю, а остальные пустились в бегство. К нам тогда присоединилось пятеро мужчин, привлеченных звуками битвы. Мы бились весь остаток ночи, отражая атаки неприятеля, теряя и вновь обретая союзников. Руки гудели от тяжелого напряжения, но адреналин плескался в голове.

Последняя схватка произошла перед самым рассветом, небо уже слегка серело. Хоросеф, тяжело раненый в грудь, умирал у меня на руках. Я не мог сдержать волнения и крепко сжимал его руку, не верилось, что этот богатырь умирает, и нет возможности спасти его.

– Мой младший брат, – прошептал он, закатывая глаза. – Заверши все, заверши. Теперь это твоя деревня, ты ее хозяин. Властвуй. Я ухожу к своей жене, – он перевел дыхание, которое стало тяжелым и редким, и слегка улыбнулся.

– Ты смелый воин, – тихо сказал я.

Хоросеф что-то чуть слышно прошептал, и взгляд его как-то вдруг стал стеклянным.

Я уткнулся ему в грудь, не услышал стука сердца и опустил его на землю. Вот и все. Он был человек, он не хотел мне зла, он был мне братом. Я понял это тогда.

– Вперед! – вскричал я, поднимая меч. – Зададим этим гадам жару.

Не ожидая даже моего приказа, импровизированный отряд влетел в переулок и столкнулся с шедшим на подмогу большим отрядом псов.

– Да сколько же их? – с яростью проговорил я.

– Слишком много, – Жука закрыл Хоросефу глаза. – Слишком много, мы погибнем все, а они уйдут с вашим добром.

– Огонь! – с остервенением крикнул я. – Жука, огонь! Что не лечит лекарство, то лечит железо, что не лечит железо, то лечит огонь. Дай мне факел, – я вырвал из его рук факел и, смеясь, поджег деревянную развалюху. Веселые язычки зализали дерево и помчались вверх, быстро размножаясь.

Как сумасшедший, я помчался к следующему дому и так же поджег его. За ним последовал следующий, и еще и еще.

Верный Жука, не отстававший ни на шаг и не раз спасавший меня в этой битве, крикнул:

– Что ты делаешь, Андрэ, ты же спалишь деревню дотла!

– Да, Жука, да! Пусть горит все. Это моя деревня, я завершу дело Хоросефа. Нам никогда не победить псов. Если эта проклятая деревня не достанется Хоросефу, так пусть не достается никому. Они не уйдут с награбленным. Я все сожгу! – проорал я, поджигая следующий домик.

Жука схватил палку, поджег ее и стал расселять огонь по округе. Скоро нашими стараниями запылало пол деревни, огонь быстро перекинулся и на другую ее половину. Битва окончилась, часть моих воинов бежало к реке, а псы в бессильной ярости метались, стараясь спасти наворованное. Но огонь был слишком силен, а все их старания напрасны. Выполнив свою ужасную миссию, мы с Жукой, обнажив мечи, кинулись на беспокойно метавшихся псов, подкрепив начавший падать боевой дух оставшегося отряда. Эйфория разрушения охватила меня. Я не чувствовал тяжести меча, голова была ясна, а взгляд остер, как меч. Плечом к плечу сражались мы, пока они не побежали, побежали в полной панике. Я, ликуя, заорал во все горло, не заметив, что верный бродяга лежит на земле, а рука его сжимает рукоятку кинжала, торчащего из живота. Он тихонько позвал меня, я, оглянувшись, рухнул перед ним на колени.

– Жука! Жука! – в ужасе и отчаянии вскричал я, видя, как бледность заливает его лицо.

– Рана в живот смертельна, я же говорил, – засмеялся он.

– Глупости, Жука,– простонал я, – ты не умрешь.

– Умру, умру, – прохрипел он. – Похоже, я выполнил свои дела в этом мире, пора мне отправляться в другой. Я не верил в его существование, но надеюсь, что попаду в зеленые луга, в которых всегда тепло, я так замерз, так холодно.

Я стянул плащ и укрыл его.

– Помнишь, – сказал он, ослабевшим вдруг голосом, – помнишь, ты обещал исполнить мое предсмертное желание?

– Глупости, Жука, – повторил я, – ты не умрешь.

– Я хочу, чтобы ты отправился в Город Семи Сосен. Там, на Базарной улице, в доме с розовыми ставнями, живет хот Пике. Ты придешь к нему и скажешь, что я прислал тебя, скажешь, что я был прав. Ты повстанец, Андрэ, и я хочу, чтобы страна очистилась от мрази, хочу с небес видеть свободную Империю. Вот и все мое маленькое желание. Правда же, оно до смешного маленькое. Я ведь не прошу тебя принести мне воды, хотя ужасно хочу пить. Ты поклялся, – совсем жалобно сказал он и протянул мне маленький амулет на потертом ремешке.

– Да-да, Жука, я все сделаю, но ты не умрешь, не умрешь, – сказал, беря его предсмертный подарок.

– Ты прав, – лицо его стало светлым, морщины разгладились. – Я не умру, я просто уйду в зеленые луга. Дай мне руку.

Он ухватился за меня и испустил последнее дыхание.

С воплем отчаяния обнял я его, пытался делать искусственное дыхание, но слишком много крови вытекло из его немощного тела, казалось, она была повсюду…

Серенький рассвет опустился на сгоревшую почти дотла деревню. Среди обугленных развалин я видел пришедших из леса, разыскивающих погибших родных, чтобы похоронить их по обычаю. Я все еще не отрывался от тела Жуки, когда столпившиеся в кучу, жители подошли ко мне.

Один из них сказал:

– Хозяин, мы все, что остались после набега живыми, мы можем отстроить новую деревню. Правь нами.

Я криво усмехнулся.

– Вы можете отстроить новую деревню, но править вами я не буду. Прячьтесь в лесу, пока воины Беристера не покинут ваши края. Похороните бродягу. Я ухожу. Желаю удачи.

Я опустил Жуку на землю и, не оборачиваясь, пошел из деревни на пушонскую дорогу. Уходя, псы бросили повозки и запряженных в них лошадей. Кое-как я выпряг одну из них и, сев верхом, отправился в сторону, противоположную восходу.

Я уходил в Город Семи Сосен, опустошенный. Душа моя была похожа на сгоревшую деревню, которую я так легко оставил. Мне было все равно, куда идти и что делать. Все. Кончено. Что-то выгорело во мне в ту ночь, и я был рад этому.

Если бы кто-нибудь встретился мне тем ранним утром на дороге, он увидел бы почерневшего от дыма, заляпанного кровью, в разодранной одежде молодого человека с глубокой складкой морщин на лбу и неестественно радостной улыбкой.

Я уходил в Город Семи Сосен…

часть третья «Шанкор»

1.

Я ушел в Город Семи Сосен. Сбылась моя мечта освободиться из плена хотов, Хоросефа и его деревни, я стал свободен от всего, кроме памяти, но быть пленником памяти оказалось самым тяжелым испытанием из всех пережитых мною. О Мир! Единственным утешением стало созерцание Мира, я убеждал себя, что хочу жить в нем, что это мой Мир, созданный для меня, и я больше никому бы не позволил управлять моей судьбою, но как оказалось, и это было лишь иллюзией.

Чувства умерли во мне, вернее, перешли на новую, более высокую ступень существования – сон души, я спокойно воспринимал все окружающее, радуясь красивому и испытывая отвращение к чудовищному, но это было будто за стеклом, где-то не во мне. Что случилось? Я сломался.

Но я ушел в Город Семи Сосен. Я не хочу вспоминать о своем пути, так как уже забыл его, потратив для этого слишком много сил и высыпав немало пепла забвения. Не нужно говорить о том, что смыло набежавшей волной, разве умно искать в океане потерянную ракушку? То, что невозможно понять, лучше забыть, то, что приносит лишь страдания, стоит закопать поглубже в землю, то, что мучит, лучше оставить там, откуда бежишь, и тем, кого стремишься покинуть. Вот все, что я понял.

Ошибкою было бы думать, что я радовался прибытию в Великий Город, в этот центр моего дурного мира; нет, я со страхом подъезжал к нему, боясь даже думать о том, что ждет меня за его стенами. Как оказалось, я был прав.

Нет-нет, я не жалею ни о чем, я все научился принимать, я стал мудр, но об этом позже.

Я подъехал к Городу месяц спустя после печальных событий, ознаменовавших кончину Сарки, горьковатый дымок расправы все еще чувствовался на губах, но я уже ловил ртом неизведанный аромат новизны.

Тот день, как я помню, был удивительно жарок. Солнце палило нещадно, раскаленный воздух змеился под копытами моего истомленного жаждой и усталого коня. Я и сам очень утомился, но во что бы то ни стало, решил в тот день достигнуть Города Семи Сосен, который, по словам встречных, должен был мне открыться через два часа пути. Можно представить, с каким нетерпением я ждал встречи с местом, к которому проделал такой долгий и нелегкий путь, и когда, наконец, увидел, то поразился его немыслимой красотой.

Въехав на очередной холм, я с изумлением разглядывал долину большой реки Митты, на берегах которой и раскинулся великолепный город. Сколько хватало глаз – громоздились дома, храмы, дворцы, пятнами лежали площади, тоненькими змейками извивались дороги, и сосны, вокруг были сосны. Они росли среди города небольшими парковыми рощицами, окружали большие дома, стройными рядами выстроились вдоль улиц. Это было красиво. Город был зеленым и казался волшебным причудливым лесом, творения человека переплетались с творениями природы.

Крыши роскошных дворцов слепили глаза, отливая солнечной медью, поблескивали глаза на верхушках хотских храмов, переливались, поглощая или отражая свет мощеные холофолью улицы. Река, перебороздившая город, была усыпана островками, соединенными с берегом мостами, воды Митты были усеяны крохотными лодчонками и крупными корабликами. Город жил.

Я спустился с холма и оказался на широкой оживленной, крытой дешевой холофолью, дороге. Пешие пилигримы, оборванные, с измученными глазами, спешили в Город, надеясь прокормиться ремеслом или вступить в армию; спешили в Город отряды конных военных – бравых вояк в собачьих хламидах или строгих зеленых кафтанах, красивых, смелых, с мечами наголо, пиками и руганью освобождая себе проезд от пеших; проходили мимо богато груженые повозки, верхом заваленные товарами, тканями, продуктами, лесом, углем; тащились и пустые повозки, их хозяева надеялись прикупить чего по надобности в Великом Городе, и многие прочие большим потоком вливались к стенам Города.

Поток из Города был не меньшим, та же пестрая толпа, только бедняков было мало, в основном торговцы и военные. Они вели себя очень шумно, ни в какую не хотели уступать дорогу, и я стал свидетелем столкновения начальника отряда военных с богатым торговцем. Схватившись на ножах, они оба погибли – вояка от руки торговца, торговец – отряда, причем последний был просто зверски растоптан копытами и ограблен. Зеваки образовали огромную пробку, и мне пришлось свернуть с дороги, чтобы объехать захваченную зрелищем толпу.

Я представлял собой не менее увлекательное зрелище: волосы отрасли и спускались до плеч, борода, усы делали меня похожим на старика, а глубокая морщина меж бровей лишь усиливала впечатление белых-седых волос. Одет я был по-простому – кожаные штаны, рубаха и теплый изодранный плащ с капюшоном, который я не побрезговал снять с убитого разбойниками неудачливого путника, так было теплее. Вся одежда была грязной, вонючей, и вид мой неприятно контрастировал с лощеным конем воинов Беристера в богато украшенной сбруе. Но никто и не пытался указать мне на столь нелепое соответствие и обвинить в краже – к седлу был приторочен массивный меч, а на поясе из змеиной кожи болтался хозяин зверя. Вооруженный человек был авторитетом в тех краях, и мало кто отважился бы напасть на воина, предпочитая убивать беззащитных.

Тем не менее, подъезжая к городу, я почел за лучшее убрать меч и выпустить рубаху, прикрыв кинжал. Я спешился и вел коня под уздцы, чтобы избежать вопросов со стороны военных, в руках которых был закон.

Въезжал (вернее, входил) я в западные ворота, здесь поток народа был меньше, и досмотр проходил быстрее. Хмурый стражник, облаченный в плотную кожаную броню, очень страдал от жары, тоненькие струйки пота стекали из-под шапки, но он не решался скинуть обмундирование, поглядывая на начальника стражи, сидевшего неподалеку под навесом и потягивающего холодное хлипсбе. Стражник неприязненно посмотрел на меня и велел скинуть с коня попону и показать свои вещи. Поинтересовавшись, чей конь и куда я его веду, он был вполне удовлетворен ответом, что это имущество одного воина, погибшего в стычке, и мне велено доставить его вдове и сироте-сыну.

– Что за подлецы посмели поднять руку на подданного набожника, да еще и воина Беристера? – не скрывая презрения, спросил начальник стражи, привлеченный интересным рассказом.

– Хоты, – коротко ответил я. – Глупые хоты взбунтовались, за что поплатились жизнью и имуществом, но погибло и несколько наших воинов, в их числе оказался и мой хозяин. Они понесли заслуженное наказание за жестокость, – добавил я, имея в виду псов.

– Дурак, – просто сказал начальник, и я проехал в город.

Город очаровал меня. Западный район был самым тихим. Здесь жили зажиточные ремесленники и люди средней руки. Аккуратно покрашенные домики стояли ровными рядами, под окнами стояли лавочки, на которых вечерами сидели уставшие мастеровые и члены их семей и любовались на росшие вдоль улицы сосны. Это были не простенькие строения хотов, каждое здание несло отпечаток индивидуальности, заботы и умелого подхода к строительству жилища.

На ближайшем постоялом дворе цены были высоки, но я так устал, что предложил вместо платы своего коня, кормить мне его все равно было нечем, к тому же сильное животное привлекало к себе, а соответственно и ко мне, слишком много внимания.

Хозяин таверны не стал интересоваться, откуда у меня боевой конь и принял его, дав взамен разрешение занимать маленькую комнатку в левом флигеле ровно месяц. Меня это устраивало, к тому же комната была чистой, еде сносной, прислуга невороватой, а район спокойным. О таком можно было только мечтать.

Вручив грязную одежду кривой длинноногой служанке, я велел принести воды, и с наслаждением смыл с себя месячную дорожную пыль. Бриться я не стал, меня вполне устраивало, что окружающие принимали меня за старика. Лучше быть пожилым, чем демоном, так хотя бы не нужно каждую минуту бояться быть убитым.

Кривая служанка сначала как-то заигрывала со мной, надеясь, видимо, на долю ласки, но увидев мою заклейменную руку, сразу сникла и не терла уже старательно мне спину. Она была достаточно заботлива, стирала мои вещи, убирала в комнате и раз в неделю приносила горячую воду, чтобы я мог помыться. Ни хозяин, ни соседи не докучали мне, когда я спускался в обеденный зал перекусить чего-нибудь. Только заезжие, принимая меня за почтенного старца, вели со мной разговоры о жизни, бесед о политике я избегал, как огня, и на все вопросы давал уклончивые ответы. Молчание делало меня еще более мудрым в глазах окружающих, и мне, в двадцать четыре года, люди уважительно уступали место за обеденным столом.

В первые недели я имел привычку спать до обеда, затем спускался, обедал и отправлялся бродить по городу до самого вечера. Спрятав лицо в капюшон, я с кривой ухмылкой и безразличным интересом наблюдал за жизнью людей.

Я полюбил этот Город. Я полюбил бродить по его улицам, мощеным холофолью, по набережным, глядя, как мутная вода набегает на камень мостовой. Я ходил мимо домов ремесленников в западном районе. Сапожники, портные, кузнецы, цирюльники и пекари трудились день за днем, обеспечивая свои семьи хлебом, фруктами и мясом, а по праздникам еще и сластями. Я смотрел на разнообразные храмы: фанатично хотские и умеренно имперские, высокие и низкие, украшенные магическими письменами и просто выкрашенные в один цвет, с возвышающимися глазами и плоскими крышами. Толпы ищущих спасения оббивали пороги этих храмов, надеясь, что Бог поможет им пережить следующий день, и еще, и еще, и так до самой смерти, после которой они обязательно попадут в рай за многодневное поклонение.

Иногда я забредал в бедные районы. Полуразвалившиеся халупы, улицы возле которых были завалены помоями, битком были набиты нищими больными и озлобленными людьми, ищущими утешение в пьянстве, воровстве, разврате и попрошайничестве. Опасно было ходить по таким местам, но здесь любили стариков и не обижали их – мало кто доживал до седин.

Порою я заходил в грязный кабак и пил, стараясь, как многие другие, заглушить вином память и безысходность будущего, которого у меня не было. Истина в вине, но только она, нет и там спасения, и не верьте тем, кто говорит обратное, они попросту никогда не болели душой, если такая болезнь на самом деле существует.

Вдоволь наглядевшись на нищету и порок, я шел на главную улицу – Фе, вдоль которой выстроились роскошные дворцы, утопающие в зелени сосен и великолепии цветов. За витыми решетками оград возвышались каменные громады зданий, колоннады, полированные холофольные стены, позолоченные карнизы, лепные балконы, устланные сверкающими коврами, на которых солнечными деньками нежились прекрасные женщины. Они посылали ничего не обещающие взгляды бравым воякам, всадникам, аристократам или просто прохожим, осмелившимся залюбоваться недостижимой красотой.

А на площадях и возле храмов толпились оборванные нищие, они протягивали грязные руки, умоляя о милосердии, но мало кто снисходил до него. Одна нищенка протянула ко мне ладонь и сказала ослабевшим от голода голосом:

– Милосердия прошу, отец.

На что я ответил, вручая ей купленную горбушку:

– Нет милосердия, нет справедливости, проси хлеба.

Бродя по улицам, проникаясь духом города, я начинал понимать Жуку, когда тот в восхищении описывал мне его. Да, здесь было разрешено все, что не запрещено, если ты умеешь договориться и если у тебя есть несколько звонких монет в кармане. Даже самые оборванные нищие здесь были горды, как принцы, и самый последний отщепенец, если только бог не обидел его умом, мог подняться до вершин богатства и знатности.

Чем больше я смотрел на свой Мир, тем больше находил сходства, одинаковости с миром прошлым и уже не моим. Разве в реальном времени цивилизации все не так?! Все так же, похоже, принципы мироустройства везде одинаковы, и выше человеческой природы человеку не прыгнуть. Но этот мир был более оголен, более конкретен. Зачем я не стал сумасшедшим или не попал в загробный мир, чтобы хоть немного поверить в иллюзию справедливости и существования божьего царства!

Через две недели беспечного шатания по улицам золотого города я понял, что скоро останусь без средств к существованию, а месяц вот-вот подойдет к концу: нужно было вносить плату за жилье и харчи, либо съезжать с постоялого двора. Где бы я еще нашел такую хорошую комнату? И естественно, в один прекрасный день я обратился к самому знакомому мне человеку – хозяину таверны с просьбой помочь найти работу или хотя бы подсказать, как это можно сделать.

Хозяин сквасился так, словно проглотил добрый лимон, но все-таки посоветовал мне пойти на рынок – там всегда требовались работники, и можно было за сходную плату устроиться грузчиком, хотя вряд ли кто примет на работу старика, может быть какой-нибудь торговец позволит мне убирать в его лавке и раскладывать товары. На что еще мог сгодиться старик!

Я последовал его совету, потому как, несмотря на всю свою злость, он был толковым человеком.

Центральный базар был таким, какого я никогда в жизни не видал, и все же он был похож на все остальные базары. Его дух чувствовался за два квартала: шум, немыслимое сплетение ароматов, толпы делового и праздного народа, поток повозок, пустых и груженых.

Базар был разделен по секториям. С одной стороны торговали оружием: смертоносные клинки слепили глаза блеском в потоке яркого солнечного света; в основном мужчины составляли толпу любопытствующих и пришедших за покупками. Это были военные или просто заботящиеся о безопасности. Меня не особенно интересовал этот угол, оружие у меня было, а вот продавать его никто не взял седовласого старца.

Потом я забрел на распродажу тканей, шкур и мехов. Неловко было чувствовать себя среди пестрой толпы женщин, составлявших основу покупательниц и продавцов. Нечего было мне делать и на торговле скотом – я не разбирался в этом.

Купив пару булочек в ряду хлебопеков, я уныло поплелся дальше: определенно, никто не обращал внимания на просьбы принять меня на работу. Люди подозрительно косились на мои седины и весьма вежливо отказывали, никто не хотел связываться со старикашкой, который, судя по всему, вот-вот откинет копыта.

Таким образом, я дошел до конца базарной площади. Вдоль узких проходов тянулись ряды торговцев – не внушающих доверие личностей с острыми или мутными бегающими глазами. Здесь торговал всякий сброд всем, чем только можно торговать за весьма сходную цену. Это были старые, ненужные либо ворованные вещи, наличие которых вызвало бы очень разумные подозрения, вздумай ты их продавать в другом месте, но здесь сбыть можно было все.

Я немного потолкался в толпе, но поняв, что и здесь мне ловить нечего, угрюмо поплелся мимо заполненных рядов к выходу с базарной площади. Скопление народа здесь было большим, пройти было сложно из-за наполненных покупками тележек, скота, скарба и бесцеремонности людей, отталкивающих друг друга, в спешке стремясь пройти первыми.

Я не спешил, но оказывая уважение моим сединам, люди любезно уступали мне дорогу. Какая-то толстая баба, еще минуту назад с остервенением поливавшая бранью нерасторопную соседку, с милой улыбкой пододвинулась, давая мне пройти. «Если бы так же они жаждали дать мне работу!» – с отчаянием подумал я.

Вдруг впереди в толпе послушался шум и возмущенные крики, какая-то женщина громко воскликнула, и голос ее покрыл все другие шумы:

– Держи вора!

Толпа заколебалась, и из нее с завидным проворством выскочил оборванный мальчишка-карманник. Оглянувшись на преследовавшую его женщину с палкой, он на всей скорости врезался в меня, и… мы упали. Я тихо стукнулся головой о каменную базарную площадь и почувствовал, что проклятая темнота затягивает в какой-то мозаичный круговорот, все завертелось, завертелось, и я очнулся.

Женщина, которая с дубиной преследовала мальца, стояла передо мной на коленях и брызгала в лицо какой-то приятно пахнущей жидкостью. Толпа сомкнулась вокруг меня плотным кольцом, и на каждом лице было написано сочувствие и жадное любопытство. Здоровяк, стоявший слева от меня, держал за шиворот извивающегося воришку с краюхой хлеба в зубах, которую у него пытались вырвать руки правосудия, при этом пацан, понимая, что терять ему нечего, умудрялся свой трофей жевать.

Женщина ласково улыбнулась и проворковала:

– Вы не ушиблись, дедушка?

Ничего не ответив на этот абсурдный вопрос, я попытался встать, но мир закачался, и я со стоном оперся на услужливо протянутую руку. «Замечательно», – подумал я. – «Не хватало еще получить сотрясение по вине этого пройдохи!»

Женщина бережно провела меня через расступившуюся толпу и усадила на небольшой коврик возле расположенных на невысокой доске краюх хлеба, булок и пирожков. Положив мне на лоб мокрую тряпку, она жалостливо заглядывала мне в глаза и скорбно кивала головой.

Тогда же я впервые увидел стража порядка в действии. Это был тот самый здоровяк, что держал трепыхавшегося мальчишку. Его курчавые волосы больше подошли бы женщине, к тому же они были очень длинными, но борода, усы и мощное телосложение говорили, что он мужчина, на поясе в ножнах болтался меч, а на груди бляха с изображением лошади – знак, отличающий стража порядка. Он поставил перед женщиной неудачливого вора и басом прогудел:

– Этот?

– Этот, – кивнула женщина.

– По-моему, – сказал страж, – он заслуживает хорошей порки.

– Отпустите его, – жалостливо протянула женщина, с состраданием глядя на мальчика, – отпустите, он просто голоден.

Страж крепко встряхнул пацана и спросил:

– Будешь еще воровать? Отвечай!

Мальчишка энергично завертел головой, но его пронзительные вороватые глазки высматривали, что бы еще свиснуть.

– Смотри у меня, если еще раз попадешься, отправишься в Чикидо долбить камень, – прогромыхал смотритель порядка и отпустил пацана.

Он подпрыгнул и скрылся в толпе.

– Имею честь, Милам, – поклонился страж и вслед за мальчишкой растаял в людском море.

– Как мне отблагодарить вас, господин? – обращаясь ко мне, спросила женщина.

– Дайте мне работу, – усмехнулся я.

– Работу? – удивилась она. – Но разве ваши дети недостаточно заботятся о вас, что вам приходится искать работу? Вы можете обратиться к градоправителю, и он заставит их с больше заботой относиться к вашим сединам.

– Ах, Милам, – с горечью проговорил я. – Нет у меня детей. Они все погибли, – соврал я. – И вот теперь некому протянуть мне кусок хлеба и стакан воды, а я слишком горд, чтобы идти побираться. Пусть простит меня Светлоокий, если я не прав.

– О! О! – только и сказала женщина, заливаясь слезами.

– Когда-то, Милам, – продолжал я давить на жалость, – я правил целой деревней, но она сгорела, и нужда погнала меня в Город искать себе пропитание. И вот уже битый день я хожу по базару, и никто не хочет принимать на работу старика, который, возможно, не сегодня-завтра умрет.

– Я, я приму вас на работу, – поддавшись мне, сказала Милам. – Если вам не претит торговля хлебом, вы можете сидеть здесь с рассвета до заката, до пяти ударов и продавать мою выпечку. Это ходовой товар, и выгодно его продавать на выходе с базара голодным людям. Тогда, возможно, если все получится, я смогу больше печь и заботиться о детях. Плата – один империал в день.

– Могу я начать завтра? – спросил я, вдохновленный надеждой.

Милам мило улыбнулась, что означало согласие.

Вот так я и стал торговцем, торговцем хлебом, и ведь это именно то, чего я так хотел в прошлой жизни. Насмешка судьбы!

Вернувшись на постоялый двор, я отблагодарил хозяина за хороший совет. Он сквасился и сказал, что советы ничего не стоят, и я могу не платить.

Удивительная страна!

Я поднялся в свою комнату и проспал весь остаток дня и всю ночь до рассвета. Мне впервые снилась сгоревшая деревня и Хоросеф, яростно размахивающий мечом.

2.

Вот так я и начал трудиться со славу Милам и своего живота, причем последнее интересовало меня гораздо больше.

Кстати, несколько слов о первом. За все то время, что я работал торговцем до встречи с Пике, а это где-то порядка двух месяцев, видел я ее нечасто, раза два-три. Товар приносил и забирал обычно ее старший сын – Хуси, вихрастый, длинный, как жердь, но удивительно сильный. Каждое утро он привозил на тачанке булки и пироги, а вечером забирал непроданное, хотя редко что оставалось – торговля, в самом деле, шла бойко. Мальчишка был неразговорчив, и мне приходилось довольствоваться слухами о Милам, которые с удовольствием пересказывали торговцы. Милам содержала притон, где за весьма невысокую плату можно было прикупить пару девочек на ночь, да и сама хозяйка была не прочь порезвиться. В пользу этого говорило удивительное число ее детей – пятнадцать, подавляющее большинство которых были отпрысками мужского пола. Муж ее был заядлым пьяницей и бабником, так что материальной помощи с его стороны Милам могла не ждать. Прокормить такое количество голодных было делом нелегким, и только торговля, помогала ей содержать свою семью в достатке.

Мнение о ней, таким образом, было двояким: одни презрительно отворачивались, вспоминая, что она содержит притон, другие с состраданием протягивали ей руку; а меня ни в малейшей степени не интересовал род ее занятий, главное – она дала мне работу.

Каждый день, после распродажи, я отсчитывал от выручки ровно один империал, а остальное ссыпал в карман Хуси. Удивительная доверчивость! Никто и не пытался контролировать мою честность.

Работа у меня была адская. Вечный шум был ее обязательным атрибутом. Толпы народа вываливались с площади через ворота, а возле этих ворот я и сидел. Здесь было все: склоки и ссоры, толкотня и ругань, скрипящие повозки и клубы пыли, поднятые копытами проехавшего мимо конного. Иногда кто-нибудь из пестрой толпы останавливался, чтобы купить у меня булку, и обслужить его надо было быстро, иначе на дороге с потрясающей скоростью образовывалась пробка, и очень взрывоопасная пробка; как лава, начинала она кипеть, разнообразные ругательства камнепадом сыпались на головы.

К концу дня я был похож на выжатую тряпку, вернее на истоптанную тряпку, потому как это сравнение первым приходит мне в голову. Весь день мне морально приходилось защищаться от грязных скандалов и физически от грязных ног, в толкучке грозящих раздавить мои пироги и булки и оттоптать руки. Поистине, дорогой ценой доставался мне мой империал! Но самое ужасное случалось, когда кто-нибудь из знати решал проехать именно через южные ворота. Бешеный конный конвой разгонял толпу, не скупясь на пинки и удары мечом, народ буквально лез друг другу на головы. Тогда я быстро сворачивал мешковину с булками и запихивал ее за пазуху, иначе хлеб с моим низким столиком был бы растоптан. Больше всего я боялся этого, ведь тогда мне пришлось бы долго бесплатно работать, а это означало конец удобной жизни.

Я все так же квартировался в трактире, и меня это устраивало, я даже слегка подружился с хозяином, если он знал значение слова «дружить», в чем я очень сомневаюсь. Он был нелюдим и зол, но я старался не обращать внимания на его плохие качества, то есть на него в целом. Соседей я благоразумно избегал: я стал острожен. Считая меня мудрецом, люди приставали ко мне с просьбами дать совет, а я старался не попадаться им на глаза и предпочитал обедать в своей комнате купленным на базаре.

Единственным, в чем я действительно нуждался, была одежда. Я имел очень потрепанный вид и был похож скорее на нищего, чем на торговца. Рубаха моя была штопана-перештопана, а обувь и вовсе перемотана веревкой, дабы подошва не отпадывала при ходьбе. Я мог бы найти комнату подешевле, но в таком случае не был бы уверен в сохранности вещей и жизни, потому что трактирное воровство процветало, а человеческая жизнь ничего не стоила, если конечно, это не жизнь богача или аристократа.

Именно поэтому я продолжал влачить полунищенское существование, предпочитая дорогое, но безопасное жилище.

Иногда я думал: для чего я приехал в Город Семи Сосен. Что я мог найти здесь: смысл жизни? Как я жил в страхе и отчаянии, так и продолжал. Я мечтал вырваться из плена Хоросефа, грозившего мне гибелью, но разве здесь я в большей безопасности от рокового случая, разве здесь я не обречен на постоянную борьбу с естественным отбором? Что я буду делать? Торговать булочками, пока не погибну от руки разъяренного покупателя, нашедшего в хлебе таракана, или под копытами коня. В чем теперь смысл жизни? Как не было его, так и нет. Зачем говорил Жука, что это Город Мечты? Он врал. Это Город Семи Страхов. Хотя страха я уже не ощущал, осталось лишь неприятное ноющее чувство подстерегающей опасности на уровне интуиции; и вот это-то чувство не покидало меня ни днем, ни ночью.

Как хорошо, что после тяжелого дня сон мой был крепок, и не приходилось пол ночи мучиться и терзаться сомнениями. Лишь бредя уныло домой, я иногда раздумывался, и тогда все было ужасно. Я старался не вспоминать последнего трагического дня Сарки, кажется, это был не я. Я не жалел, что покинул сгоревшую Сарку. Как бы я смог жить с теми людьми, которые сначала желали мне смерти, а потом предлагали свои жизни. Старался я не думать и о предсмертном желании Жуки, бродяга был просто одержим идей воскрешения Мира, но я видел этот мир – варварская отсталость, что здесь было воскрешать! Я старался не думать, но думал, и жизнь становилась день ото дня все бледнее и безжизненнее. Я терял вкус к жизни.

Порой черное отчаяние овладевало мной, я вспоминал о маме, Лене, Маринке, Люсе. И тогда я желал смерти, и лишь трусость мешала мне покончить с собой.

Поначалу я пытался разговаривать с соседями по рынку. Слева от меня сидел Навус – бойкий молодой человек, он продавал кованые изделия и делал ключи, справа – Тондорамунотас (имя я долго не мог запомнить), хот, он сбывал дешевые шкурки, и, несмотря на то, что торговля совсем не шла, приходил на рынок каждый день. Я пытался разговаривать с ними, но это было еще мучительнее, чем молчание. Навус либо сыпал пошлостями, либо, не замолкая, объяснял разницу между холодной и горячей ковкой. Тондо, как истинный хот, был молчалив, хоть и не так глуп, как Навус, но вытянуть из него слово было большой проблемой. Поэтому и я предпочитал молчать.

Но однажды произошло следующее. Судьба решила вмешаться.

В то утро Навус не пришел на базар. Я долго и удивленно оглядывал пустое место слева от себя. Неуютно было чувствовать пустоту. Наконец, я решил спросить Тондо:

– Хот Тондо, где же сегодня Навус? Прежде он не пропускал ни одного дня.

– А он не придет, хот Андрэ, – не меняя невозмутимого выражения лица, ответил Тондо. – Он ныне заключен в тюрьму, и сегодня будет казнен.

Я не мог поверить собственным ушам.

– Казнен?! Но что он сделал?

– Отказался изготовить ключи для какого-то богача из Лассаго, который соблазнил его сестру и бросил с приплодом.

Ярость впервые за бледный промежуток жизни буквально затопила меня.

– Да как же… – злобно начал я, но вовремя оборвал поток возмущений, вспомнив, что Тондо не друг, а значит враг. – Как же он отказался?!

– Глупец, – коротко ответил Тондо и опять ушел в себя.

Мне хотелось горько и одновременно язвительно рассмеяться, но меня бы не поняли, ни за что бы ни поняли. Казнить пацана за то, что он не захотел помочь подлецу, бросившему его сестру! Я будто бы вспомнил, в каком мире нахожусь, и с презрительным спокойствием оглядел тощую и тупую толпу дегенератов, стремящихся в ворота, я злобно посмотрел на мерзавца, такого невозмутимого мерзавца Тондо, и захотел домой. Тоска захлестнула меня, и я понуро опустил голову.

Когда я впервые увидел его, то был приятно удивлен: не старый еще, но с жидкой полуседой бородой и плешинкой, спокойный, подтянутый, с мягкими и умными глазами, одетый в длинную серую хламиду, с пачкой рулонной бумаги в руках, – он был похож на колдуна из сказки, а болтавшаяся на груди бляха с изображением Светлоокого (я видел такую же у Донджи) лишь усиливала это впечатление.

– Простите, – сказал он, откашлявшись и приложив руку к груди, – это место не занято? – и он указал на пустующее место Навуса.

– Отныне нет, – пытаясь скрыть интерес к старику и жалость к Навусу, ответил я. – Сегодня бывшего хозяина этого места казнят.

– О! – только и ответил старик и начал раскладывать бумажные свитки.

Эти-то свитки и заинтересовали меня необыкновенно. Я еще ни разу не видел, чтобы на базаре продавали подобный товар.

– Что это? – спросил я, указывая на бумагу.

Старик улыбнулся в бороду и ответил:

– На этих свитках написана Книга Мира!

– Что такое Книга Мира? – спросил я.

– Как?! Вы, отец, не знаете, что такое Книга Мира?! – изумленно воскликнул он, привлекая любопытные взгляды. – Откуда же вы свалились?

Опять я попал впросак, так и не бросив привычку задавать вопросы. Я молчал, безуспешно пытаясь найти ответ, но тут враг пришел мне на помощь.

– Он настоящий хот, не то, что ты, он не читает мерзких имперских книжонок, – презрительно бросил Тондо.

Старик ничего не ответил Тондо и вновь обратился ко мне:

– Как ваше имя, настоящий хот? – несколько насмешливо спросил он.

– Андрэ – мое имя.

– Андрэ? Удивительное имя. Никогда не приходилось слышать. Но оно ведь не хотского происхождения?

– Нет, не хотского, – огрызнулся я.

– Тогда вы не настоящий хот. Настоящие хоты называют детей хотскими именами, а ваши родители выбрали какое-то странное звукосочетание, не имеющее смысла.

– Нормальное имя, – недовольно пробурчал я, мечтая отделаться от навязчивого старикашки.

– Никак не хотел вас обидеть, многоуважаемый Андрэ, – смиренно проговорил он. – Но раз уж мы заговорили об именах… Я ношу настоящее хотское имя, хотя и не считаю себя таковым. Позвольте представиться – Пикетаремал, или Пике, – что означает «провидец».

Меня, как ледяной водой из ушата, обдало, когда я услышал его имя. Пике! Много ли найдется подобных имен? Хотелось спросить, но рисковать я не стал и пошел обходным путем:

– О! очень распространенное имя. В моей деревне было, по меньшей мере, трое с таким именем.

– Трое? Удивительная деревня. Я за всю жизнь не встретил кого-либо, носящего такое же, как у меня имя, – парировал Пике. Меня во второй раз обкатило водой. – Хотел бы я побывать в вашей деревне, – в третий.

– Это невозможно, – ответил вместо меня Тондо, видя, что я ступорозно молчу. – Его деревня сгорела, ее сожгли мерзкие имперцы.

– Не разделяю вашего отношения к ним, – промолвил Пике, бросая на меня удивленные взгляды. – Имперцы ничем не хуже хотов, так же, как и хоты не лучше имперцев.

Тондо расхохотался.

– Ради всего святого, хот Андрэ, не слушайте этого чокнутого, он всему базару прожужжал уши идеями о мире. Имперцы заняли нашу землю, заставили наш народ прозябать в нищете, пусть теперь, когда Император обратил милостивый взор на хотов, имперцы покончатся в бедствиях! Пусть теперь они умоляют нас о милосердии!

Я никогда еще не видел Тондо в таком аффекте и не мог поверить глазам – он весь был праведный гнев.

– Почему я должен торговать этим дерьмом, вместо того, чтобы выращивать зерно на самых плодородных землях, занятых имперцами, почему я должен пресмыкаться перед всяким сбродом, вместо того, чтобы повелевать этими рабами от рождения! И я еще буду помыкать ими, хоты покажут, на что они способны, и кто хозяин. Теперь, когда сила набожника стала могучей, что смогут сделать глупые повстанцы, представляющие собой кучку голодных отрепышей.

Тондо торжествующе засмеялся. Мы с Пике потрясенно взирали на потерявшего весь свой достойный вид и корчившегося от ненависти достопочтенного хота.

Пике отвернулся и принялся раскладывать свитки – работа, прерванная нашей небольшой, но весьма плодотворной беседой. У меня также появились покупатели, а Тондо все сидел с блуждающей по лицу дьявольской улыбкой.

Мне никак не давал покоя вопрос: за что же они так друг друга ненавидят? В чем кроются корни этой удивительной по своей разрушающей силе вражде? Власть у них одна, угнетает всех одинаково, религия одна, культура одна. Так из-за чего?

Так мы за весь день больше не обмолвились ни словом. Только вечером, собирая свитки, Пике вежливо попрощался со мной.

Весь день и весь вечер я был будто ошпаренный. Еще свежо было в памяти воспоминание, как Жука, корчась в предсмертных судорогах боли и испытывая жажду, умолял меня найти хота Пике, живущего на Базарной улице и спасти этот треклятый мир. Я не собирался выполнять его просьбу, потому что она была абсурдна, и я ни в малейшей степени не мог помочь этому не моему миру, к тому же я и сам нуждаюсь в помощи.

Но судьба неведомо и ловко столкнула нас, сбив меня с ног мелким воришкой и освободив место для Пике смертью Навуса. Но ведь так не бывает! Я почему-то боялся, что этот навязчивый, но приятный старичок не придет на следующий день и не займет место слева от меня. Я боялся его, вернее, боялся того прошлого, что было связано с его именем, но он был и интересен мне, ведь, по словам Жуки, Пике единственный стоящий человек из всех хотов, и связан с повстанцами. А знай Тондо то, что известно мне, он, верно, не стал бы раздумывать, как поступить с бедным Пике.

Это чувство превосходства над стариком внушило мне уверенность, и я более твердо зашагал по мощеной холофолью улице к своему жилищу. Я знаю тайну другого человека, тайну, которая может стоить ему, да и мне тоже, жизни!

Все-таки появление Пике в моей жизни было знаком судьбы. Я это понял, но позже.

На следующий день Пике вновь занял пустующее место по левую руку от меня. Он был вежлив и приветливо улыбался мне, ловя мои тревожные взгляды.

Книгу Мира почти никто не покупал, кроме женщин, как верно заметил Тондо – на растопку печей. Иногда, правда, ее покупали странные нищие с выправкой воинов и смелым блеском в глазах. Но это, казалось, нисколько не волновало Пике.

– Зачем же вы продаете свою Книгу Мира, – спросил я, указывая на свитки, – если ее никто не берет?

– Ради идеи, – улыбнулся он. – Я верю, что когда-нибудь один из этих свитков, пусть даже для заворачивания пирожков, купит человек, сумеющий разрешить задачу, над которой бьется наш друг, достопочтенный хот Тондо.

Тондо полоснул Пике глазами и хмуро улыбнулся:

– Лучше бы ты продавал хворост, Пике, но и бумагой неплохо разжечь огонь, только ты не марай ее чернилами, они плохо горят.

– Эх, Тондо, – сказал Пике, укоризненно качая головой, – а вдруг ты купишь свиток и сумеешь помирить хотов и имперцев.

– Никогда я и крошки хлеба не возьму из твоих рук, предатель, – взорвался Тондо.

На этом разговор и окончился.

В следующий раз Пике поведал мне, что такое Книга Мира.

– Давно, о, как давно, жил человек – император То. Он не воевал с хотами, потому что тогда еще не было Мира, но уже были люди, и эти люди жили в согласии с другими людьми, жили по единственно возможным законам справедливости и свободы. Но То не был бессмертным, а люди не были святыми. Некий человек убил То и внес в мир смуту. Одна часть людей, самых сильных, смелых и здоровых, сплотилась и выгнала в болота по ту сторону перевала Чикидо слабых и больных в надежде создать новый прекрасный народ, свободный от зла и пороков. Но люди есть люди! Тогда появился Мир, появилась Империя и Хотия – страна низшей расы. Силой оружия удерживали имперцы хотов на их голодной и неплодородной земле. Глядя на это, лучшие люди возмутились и ушли на север. Они и поныне живут там, прекрасные и бессмертные, но дорога к ним охраняется каменными чудовищами и перекрыта огненной рекой. Как же я хочу побывать там и там обрести мудрость! Но ни То, ни его убийца, даже ни эти лучшие люди написали Книгу Мира, а странствующий мудрец, имя которого утрачено в веках. Он писал о мудрейшем устройстве Мира и человека, он писал о правде и лжи, добре и зле, жизни и смерти. Он записывал все обряды, ритуалы, всю магию и мудрость божественного устройства. Писал то, что видел, и то, что думал, писал историю страны. Он передавал Книгу своим потомкам, а они своим, и каждый счел долгом заполнить хотя бы страницу. В таком виде и дошла она до нас. Сейчас Книга находится в покоях Императора, там ей и место. Пусть он черпает из нее мудрость веков. А у меня есть копия. Когда-то я был Главным Хранителем Книги у Императора, а теперь я переписываю ее на свитки и продаю людям за символическую цену великую мудрость и правду, я бы просто раздавал ее, но тогда никто не поверит, люди ценят только то, что купили, подарки, самое бесценное, они считают безделицей.

– Ты все выдумал, Пике, – сказал Тондо, выслушав его с холодным презрением. – Ты все выдумал и пытаешься обмануть других. Не слушайте его, хот Андрэ. Не дело истинным хотам слушать этого глупца. Хоты не потомки отщепенцев. Недаром же император Ситурак, да будет он благословен в веках, повелел жить хотам и имперцам на одной земле, а нынешний император Дартамур поставил набожником хота! Слава наша еще засияет ярче солнца!

До вечера опять никто не сказал ни слова. Но вот Пике нравился мне все больше и больше.

День ото дня мы становились ближе. В моем лице он нашел безмолвного и внимательного слушателя, я видел в нем интересного и талантливого рассказчика, способного много чего поведать об этой стране, ее истории, обычаях, об этих людях, их интересах и бедах. Он был, как Жука, и я подозревал, что именно у него бродяга научился так красиво говорить и убеждать слушателя. И еще я больше не сомневался в том, что мой Пике и есть тот самый Пике, который живет на Базарной улице.

Другой раз он завел беседу о ненависти и чудовищах, порожденных ею. Мне тогда особенно запомнилась одна фраза, которая впоследствии помогала мне не терять себя.

– Ненависть – это тоже чувство, Тондо, и оно имеет право на жизнь, равное право, что и любовь.

– Что ты говоришь, Пике, – возмутился Тондо. – Ты же сам проповедовал власть и величие любви, а теперь принижаешь ее, ставя на одну ступеньку с ненавистью!

– Нет, Тондо, – грустно ответил Пике. – Я не ставлю их на одну ступеньку, я просто пытаюсь объяснить тебе, что в Мире всегда и у всего должны быть антиподы, это обязательное условие существования чего бы то ни было. Если есть добро, то должно быть и зло, если есть тьма, то должен быть свет, любовь никуда не денется от ненависти; и если есть ты, Тондо, должен быть человек, противоположный тебе.

На что Тондо плюнул и отвернулся.

Но я крепко это запомнил. Если есть Я, то существует и анти-Я, и если я есть в этом мире, то и в том мире, что я оставил, должно существовать хотя бы близкое и никчемное подобие меня, или это я – подобие? Голова шла кругом от этих размышлений, видимо, только Пике и мог разобраться в своей философии. Но мысль эта так крепко засела в моем сознании, что даже сейчас я, думаю о том, что не может быть нарушено равновесие, не может существовать что-то без противоположности.

Но не буду забегать вперед. Времени у меня мало, чтобы прерываться на философию, ведь не для того я взял в руки перо, чтобы учить других мудрости, у каждого она своя и единственно верная. Впрочем, время – единственное, что у меня есть, но и над ним я не властен.

3.

Тот день был ярмарочным. Толпы праздничного люда заполнили площадь, и отбоя от покупателей не было, по крайней мере, у меня из нашей троицы. Пике и Тондо в обычные дни редко что продавали, и надеялись, что хотя бы в день ярмарки сумеют что-нибудь сбыть. Особенно на это рассчитывал Тондо, он даже притащил больше обычного. Пике, как всегда был невозмутим и не разделял всеобщего возбуждения.

Хуси в тот день подвез вдвое больше пирогов и хлеба, но уже к обеду я все распродал и теперь коротал время за тихой беседой с Пике о смысле жизни и смерти.

– Глупо бояться смерти, – говорил он, – глупо и нелепо. Смерть – естественный и единственный конец всего живого.

– Смерти нет, – усмехнулся я, вспомнив, чего знал. – Ничто просто так не исчезает, а если исчезло в одном месте, то обязательно появляется в другом. Закон сохранения массы вещества.

Пике довольно-удивленно посмотрел на меня и улыбнулся.

– А вы мудрец, хот Андрэ, хотел бы я побеседовать с вами за чаркой хлипсбе. Приходите как-нибудь вечерком ко мне, двери моего дома всегда открыты для друзей. Я с удовольствием выслушаю ваши взгляды на жизнь, и мы поспорим о моих. Я живу на Базарной улице в доме с розовыми ставнями. Вы без труда найдете его – во всем Городе Семи Сосен такого больше нет, он строился по моей задумке.

Я уклончиво ответил на приглашение, а сам подумал, что никакой силой, а тем более по доброй воле, не затащить меня туда.

В эту минуту на дальнем конце площади послышался сильный шум разбегающейся толпы, конский топот и крики: «Разойдись!» Торговцы, которые располагались по краям дороги, спешно собирали товар и убегали с пути следования большого, видимо, отряда.

Толпа быстро свернулась, но мы, трое, не успели отодвинуться и оказались у самого края дороги, в опасной, очень опасной близости от скачущих всадников. С первого взгляда можно было понять, что это не обычные конные: лошади были разукрашены парчовыми попонами и хрустальными колокольчиками; всадники все в желтом и зеленом, статные и молодые юноши с мечами наголо очищали дорогу от зазевавшихся торговцев.

Я, расставив руки, прижимал перепуганных Тондо и Пике к живой стене из людей. Когда эта стена подавалась вперед, грозя выбросить нас под копыта, ноги мои напрягались, и только неимоверными физическими усилиями мне удавалось удержаться на месте.

За первым конным отрядом следовала четверка белоснежных лошадей, запряженных в крытую розовым шелком и усыпанную гирляндами белых цветов повозку.

«Кика! Великая Кика!» – раздались в толпе приглушенные возгласы, и возбужденный шепот, как волна, пробежал по толпе, мурашками отдаваясь на спине.

И тут случилась беда – как только разукрашенная повозка и ее конвой миновали нас, из-за поворота показался запоздавший замыкающий отряд, но толпа уже отпустила тормоза и подалась вперед. Я с трудом удержался на ногах, но вот Пике, в силу возраста, упал на мостовую, и тут же четверка копыт прошлась по его спине. Он громко закричал от боли, и я, в самом деле, переживая за старика, кинулся ему на помощь. Как только я оттащил его в сторону, еще четверо всадников промчались вслед за первым.

Пике громко стонал и отпихивал участливые руки, пытающиеся перевернуть его на спину; мы с Тондо осторожно подняли его и отнесли в сторону, подальше от возбужденной толпы окруживших нас людей.

Тондо прошелся пальцами по спине Пике и сказал мне:

– Его нужно отнести домой и вызвать лекаря, кажется, лошадь переломала ему все ребра.

Ничего не ответив, я осторожно поднял Пике на руки и понес с площади, несмотря на худобу, он был тяжел, и мне пришлось несколько раз останавливаться, пока мы не достигли заметного издали дома с розовыми ставнями.

Как можно осторожнее и бережнее я уложил старика на траву и, порывшись в его карманах, достал ключи. Дверь была на удивление массивной, запиралась на несколько замков и при желании способна была выдержать хорошую атаку.

В комнате царила полутьма, я распахнул ставни и затащил недвижимого Пике в дом. Не успел я уложить его на кучу тряпья, символизирующего кровать, вошел Тондо с лекарем – толстым человеком с решительной манерой поведения. Его умные глаза быстро оценили обстановку и тихим проникновенным голосом он велел нам раздеть больного и положить его на твердый пол. Затем, ощупав спину Пике, он достал из сумки флакон темного стекла и, обращаясь ко мне, сказал:

– Будете втирать этот состав ему в спину, пока он не поправится, если кончится, подойдите ко мне, я живу неподалеку, спросите любого, здесь все меня знают. С вас пять империалов.

Сумма, запрошенная лекарем, буквально ошеломила меня, уплатив ее, я оставался без жилья и пропитания.

– Так дорого! – попытался я возразить.

– Это самое дешевое средство, – небрежно пожал он плечами. – Хотите берите, хотите нет, но тогда уплатите три империала за работу.

Скрипя зубами, я достал из-за пояса маленький мешочек и высыпал все его содержимое – четыре с лишним империала. Лекарь презрительно подсчитал, ссыпал деньги в карман и откланялся вместе с Тондо.

Сокрушаясь, я втер в спину Пике чудодейственную мазь и, подложив ему под голову какую-то тряпку, свернутую наподобие подушки, укрыл его теплым одеялом.

Я хмуро оглянулся: внутри дом Пике представлял собой печальное и одновременно трогательное зрелище. Всего-навсего две комнаты принадлежали моему вестнику судьбы, но и те находились в ужасном состоянии, здесь явно не хватало хорошей хозяйской женской руки. В дальней, довольно просторной, комнате располагалась библиотека, там было много свитков: они лежали кучами, высившимися чуть ли не до потолка, пол был усеян листками чистой и исписанной бумаги. Я поднял один и прочел: «Далеко, там, где великая Митта коснется черной волной прозрачных вод Луры, соединившись в брачном танце, там, где наутро четвертого дня месяца Вседозволения неизречимое станет неизбежным, там, где небо породит шепчущий дождь, там разверзнет земля недра свои и явит миру белое…»

«Определенно, галиматья», – подумал я и отшвырнул бумажку. Толстый слой пыли покрывал скудную мебель – шкаф, стул и грубый деревянный стол, тут явно никто давно не жил.

Передняя комната была не менее жалкой, но имела жилой вид. Здесь была и кухня, и спальня и гостиная. В углу стояла маленькая каменная печурка, стол, заваленный грязной посудой, бак с водой. Как я уже сказал, куча тряпья служила постелью, и среди этого убожества красовался небольшой диванчик с очень дорогой на вид розовой обивкой. Рядом с ним стояла высокая подставка для свечей, на которой торчала одна маленькая, до комичности обгорелая свечка.

Я сел на диванчик и задумался над своей унылой участью: я и так задолжал хозяину за комнату, а теперь у меня нет денег ни чтобы выплатить долг, ни чтобы оплатить постой на грядущий месяц. Это было крайне печально, и я надеялся, что Пике, очнувшись, возвратит мне потраченные на него деньги, хотя надеяться на это, похоже, не представлялось возможным: бедность его откровенно бросалась в глаза.

Не заметив, я задремал, а очнулся от дремоты только к вечеру. Пике уже пришел в себя и молча наблюдал за мной сквозь щелку в одеяле.

– Вам уже лучше, хот Пике? – поинтересовался я охрипшим голосом.

– Мне плохо, не так чтобы хорошо, но лучше, чем под копытами коня, – слабым голосом ответил он, пытаясь пошутить – скрыть боль.

Он попытался встать, но застонав, не смог скрыть немощности, и лег обратно.

– Я очень благодарен вам, хот Андрэ, вы рисковали жизнью ради меня. Я многим обязан вам. Кажется, обязан даже жизнью, – легко улыбнулся он.

– Да нет, к чему мне ваша жизнь, а вот пять империалов, что я заплатил за лекарство и лекаря, были бы кстати. Не смотрите на меня укоризненно, Пике, я знаю, что безумие требовать с вас денег, но, кажется, благодаря вашей спине, я останусь без крыши над головой.

Пике разочарованно протянул:

– Вы предельно откровенны, Андрэ. Я все-таки предпочел бы быть обязанным именно жизнью. Если по моей нечаянной вине вы остались без крова, живите у меня, здесь достаточно места для двух стариков. К тому же, – сказал он, поколебавшись, – я живу один, и некому будет ухаживать за мной во время болезни, и ваше пребывание в моем доме может оказаться взаимовыгодным.

– Хорошо, – согласился я, понимая, что другого выхода у меня, в общем-то, нет. – Я, с вашего позволения перенесу вещи и займу соседнюю комнату.

– О нет! – в безумном беспокойстве воскликнул Пике.

– Что нет? – удивился я.

– Вам никак нельзя занимать ту комнату, – тревожно ответил он, делая ударение на слове «ту».

– Почему? Ведь там никто не живет.

– Там и нельзя жить, – не скрывая беспокойства, продолжил он. – Это храм Книги. Это храм Книги Мира. Нельзя там жить и входить без надобности тоже.

Я покачал головой, но не стал выяснять у Пике причину его страха, я слишком устал для этого, а сегодня мне предстояло еще собрать нехитрые пожитки и устроиться на жилье к Пике.

Первым делом я зашел на базар, Хуси уже пританцовывал от нетерпения и раздражения, – не найдя меня на месте, он благоразумно решил подождать.

Я отдал ему часть выручки, попросив остальную часть в долг. Мальчишке было все равно и хотелось только одного – поскорее от меня отвязаться.

Далее, я тихо пробрался в свою комнату в трактире, собрал, стараясь не шуметь свое очень небогатое имущество и, повесив ключ на гвоздик, быстро смылся. Платить хозяину долг мне было нечем, но я нисколько не мучился совестью, так по-воровски сбегая, в конце концов, он не особенно пострадает от моей подлости, а если его уже совсем допечет, всегда сумеет найти меня на рынке и выбить свои кровные.

К полуночи я вернулся, Пике уже спал. Я осторожно, стараясь не разбудить старика, втер в его больную спину мазь, а затем и сам устроился на ночлег.

На следующий день на базаре я стоял один: куда-то подевался Тондо. С того памятного дня я его больше не видел, может быть, он решил, что лучше найти более безопасное место для торговли и не рисковать жизнью ради пары ломаных грошей.

А я продолжал торговать день за днем и, несмотря на уверенность Милам и соседей по рынку, не умирал. Пока Пике лежал без движения, мой мизерный заработок был единственным нашим доходом. На него я покупал пищу и мазь для спины. Болезнь Пике становилась затяжной: к болям в спине и невозможности двигаться добавились лихорадка и мучительный кашель, от которых мне так же пришлось купить микстуру. Помимо этого я привел в божеский вид наше скромное жилище; раздобыв воды и мыла, я навел порядок в передней комнате, в храм Книги меня так и не допускали. После этого я вымылся сам и кое-как вымыл Пике.

Расчесывая свои длинные волосы, я подумал, как похож на тех бесприютных вонючих и оборванных бомжей, которые перебирают мусорки в поисках чего-нибудь съестного. Это было почти смешно, теперь я сам стал таким бомжем.

Однажды в лихорадке Пике, словно вспомнив что-то важное, сказал мне:

– Если однажды в наш дом придет девушка или мужчина с изуродованным лицом нужно впустить их и оказать всяческое содействие.

– Кто-то говорил, что у него нет родственников? – усмехнулся я.

Пике насупился и молчал до самого вечера.

Вообще же самым забавным мне казалось изменение характера Пике: такой серьезный солидный дед оказался просто меркантильным мелочным и беспокойным старикашкой. Жука ошибался, называя его самым достойным человеком. Он требовал, чтобы я был его сиделкой и порядком доводил меня глупыми упреками. Суждения его становились все более склочными и будничными. Он менялся на глазах.

Однажды я попросил его дать мне почитать Книгу Мира. Пике вскинул на меня бесцветные глаза и что-то бессвязно забормотал, а когда я повторил свою просьбу, он сказал:

– Никогда бы не подумал, что вас может интересовать подобная безделица, Андрэ.

Я был неприятно удивлен.

– Вы противоречите себе, хот Пике. Еще совсем недавно вы называли ее величайшей драгоценностью.

– Ну и что, я передумал, – нагло соврал он.

Я ничего не ответил и лег спать. Но уснуть мне не удалось – не давал покоя вопрос: что творится с этим стариком. Пике тоже не спал, он ворочался под теплым одеялом, как я стал замечать, он плохо спал по ночам, хотя прежде отдавлял такого храпака, что дом сотрясался. Эти перемены не могли не тревожить меня, но я был склонен списывать все на затяжную болезнь. Я даже сходил к лекарю и купил сонных капель, но когда я попытался напоить ими Пике, он поднял такой крик, что я бросил все попытки ему помочь.

Когда его патологическая подозрительность достигла предела, и он стал требовать от меня каждодневного отчета, где я был и что делал, я не выдержал и взорвался. Я начал упрекать его в подозрительности и требовал назвать причину такого отношения. Поддавшись натиску, он со вздохом сказал:

– Я, в самом деле, не могу доверять вам, хот Андрэ. У вас внешность старика, но физическая сила, как у молодого парня, у вас мудрые суждения, но в них столько детской наивности, вы мирный хот, но почему-то никогда не расстаетесь с оружием, вы стремитесь проникнуть в мою святую святых – в храм Книги, вы задаете так много проницательных вопросов, в конце концов, вы пытались напоить меня снотворным, уж не хотите ли вы выведать все мои тайны?!

– А вам есть что скрывать? – с затаенным знанием спросил я.

– Нет, конечно! – слишком бурно запротестовал он. – Конечно, нет! Я честный хот, а вот вы, я подозреваю, слуга какого-нибудь артака, или быть может хотер набожника, – почти шепотом добавил он.

– Если вы простой честный хот, то зачем таким большим людям интересоваться вами? – насмешливо спросил я.

– Ну вот, я же говорю, – развел он руками. – Вы задаете вопросы, на которые невозможно вразумительно и отрицательно ответить.

– Нет, хот Пике, не бойтесь, – я взял его за руку, и он внимательно посмотрел на мою нетронутую морщинами ладонь, я тут же отдернул ее. – Я не слуга набожника или кого бы то ни было еще. Если я моложав, и сила есть в моих руках, разве это плохо? Да, я наивен и, видимо, умру таким же доверчивым, как родился, это моя беда, но разве это плохо? Я боец, я всю жизнь был воином, и не могу отказать себе в привычке носить оружие, разве это предосудительно, в конце концов, все ваши обвинения просто смешны! Я вытащил вас из-под копыт коня, я заплатил за лекарство и лекаря, я ухаживаю за вами и кормлю на свою зарплату, а вы отвечаете мне неблагодарными подозрениями в коварстве!

Пике смотрел на меня со стыдом и замешательством, пока я изливал свою естественную обиду; когда поток слов иссяк, он взял меня за руку и промолвил:

– Вы честный человек, Андрэ. Я ошибался.

С этих пор Пике доверял мне безоговорочно. Он снова стал прежним, мы много беседовали, он рассказывал мне о жизни, истории, философии, и это было интересно.

– Мне кажется, теперь, после наших бесед я знаю все, – как-то с улыбкой сказал я.

– Никто ничего не знает, – рассмеялся Пике. – Но раз ты такой умный, скажи, почему люди не могут жить в мире?

– Потому что у них разные цели и потребности, – не задумываясь, ответил я.

– Нет, наоборот, они одинаковы. Если ты и твой соперник, допустим, голодны, а хлеб только один, разве ты будешь любить своего врага? Или попытаешься отнять у него хлеб?

– Но ведь его можно разделить.

– Не все можно разделить, Андрэ, – ты снова ошибся, – сказал Пике. – Жадность и жажда власти правят Миром, а еще бесконечное одиночество человека. Мир бессмысленен в своем начале.

– Но ведь всему должна быть причина, всему должно быть объяснение! – воскликнул я.

– Но не все можно объяснить, – мрачно парировал Пике.

– С вами не договориться, – рассмеялся я. – Вам бы поговорить с одной моей хорошей знакомой, уж она бы положила вас на лопатки! А со мной… Просвещенный Пике всему найдет антипод, ведь он так любит теорию противоположностей.

Пике встрепенулся и спросил:

– Почему вы так назвали меня?

– Просто назвал, – ответил я, вспомнив, что так называл его Жука в наших разговорах. – А что?

– Так называл меня один друг. Где-то он сейчас? – задумчиво произнес хот.

Я вспомнил Жуку, истекающего кровью, и мне захотелось рассказать Пике, как он погиб, но я молчал. Я не должен был себя выдавать.

– Ваш друг? Он был хорошим человеком?

– Да, прекрасным. Он любил меня, как брата. У него были великие помыслы и верная рука. Он был моим любимым учеником, но самым непутевым человеком, и, в конце концов, сошел с ума.

– Возьмите меня в ученики, – серьезно предложил я.

– А не поздновато ли вам учиться, уважаемый хот, – рассмеялся он. – Вам самому впору учить других.

– Но не Светлоокий ли давал наказ учиться всему, пока он не призовет нас к своему трону?

– Верно. У вас удивительные познания в религии.

– Я хорошо учусь, – хмыкнул я, вспомнив Донджи и его длинные проповеди.

С этих пор Пике начал меня обучать в шутку, конечно же, где это видано, чтобы один старик поучал другого! Но постепенно наши шуточные занятия приняли серьезный оборот. Я учился философии – самой бесполезной на свете науке, которая, тем не менее, затягивала, как омут, манила, как прекрасная девушка. Когда мы закончили занятия по философии, Пике уже мог сидеть на диванчике, добираясь туда с моей помощью. Он показал мне свиток о владении боевым мечом, и я под его чутким руководством овладел некоторыми приемами. Мне настолько понравилось, что я не упускал момента позаниматься с мечом или хозяином зверя. Кстати, Пике пришел в настоящий восторг, увидев мой клинок. Он долго вертел его в руках и с восторгом рассматривал, потом заявил, что это хорошее оружие, легкое и разящее точно в цель.

– Подобную вещь могли сделать только старые хоты, – заявил он, возвращая мне кинжал. – Это рука мастера.

– Этот кинжал предназначался лучшему воину, чем я, но этот воин погиб в битве с серебряным зверем. Пролежав много лет в общей куче клинков, он достался мне. Этим кинжалом, – я рассмеялся, – я пытался убить серебряного зверя.

– И как, получилось?

– Нет, но он помог мне избегнуть смерти от змеиного яда и руки человека. Я убил серебряного зверя другим оружием, – не устоял я и похвалился.

– Ты убил серебряного зверя? – удивился Пике.

– Было дело, – со скромной гордостью ответил я, достав из-под одежды висящий на ремешке коготь.

Пике взял его в руки и долго, не отрываясь, смотрел.

– Просто невероятно, сказал он, возвращая мне амулет.

– Правда, мне пришлось продать саму шкуру, чтобы выручить из беды друзей, – поведал я, проклиная свой длинный язык.

– Верно, они были очень дороги тебе, – заметил Пике, как-то странно глядя на меня…

Я подумал, что слишком расслабился и сдружился с Пике, нужно быть осторожнее и не болтать о прошлом.

Но время бежало, время мчалось, оно, не сворачивая, несло меня по судьбе к тому единственному, что я готов был вернуть даже ценой жизни в моем мире.

Время безумно, его просто не существует, ведь у него нет антипода, как сказал бы Пике; я одушевил свое время, я превратил его в антисебя, но и над ним я не властен.

4.

Это случилось примерно через два месяца после того памятного дня, когда Пике попал под копыта лошади, и судьба таким нелепым и странным образом поселила нас под одной крышей. Дивная осень упала на Город, да так и не смогла встать. Мучительная жара сменилась теплым бархатным фонтаном, брызгами вселявшими в сердца тревожную тоску грядущей зимы, и бешенство вселилось в людей, и стали толпы жителей Империи наводнять Город, как рыба идет на нерест, и ожил Город.

Необыкновенное столпотворение было вызвано притоком приезжих, осень была порой сбора и сбыта урожая, осень была порой активной торговли, а с ростом оборота денег росло и культурное бешенство. В кабаках, в притонах отбою не было от посетителей, желающих в вине и женщинах утопить свою грусть и доход. Всю ночь напролет из распахнутых окон неслась залихватская музыка, звуки оргий и пьяные песни. Я больше не посещал подобных заведений и тосковал по вину, так как был весьма ограничен в денежных средствах, да и положение мое, сожительство с благочестивым Пике, который считал меня чуть ли не святым старцем, не позволяло такого поведения. Это тяготило, возможно ли, молодому парню двадцати четырех лет отроду вести жизнь старика: думать, как старик, говорить, как старик и поступать соответственно. Меня начали утомлять сверхразумные разговоры, которые вел Пике, его полет философской мысли, мне хотелось быть собой и не прятаться ни от кого, не играть чужие роли.

Иногда у меня мелькала крамольная мысль – сбрить бороду, постричься и предстать перед Пике в моем естественном виде, я фантазировал, какое у него станет лицо, и что он будет лепетать, да, именно, лепетать, потому что не сможет сказать ничего вразумительного. А потом честно рассказать, кто я, откуда, поведать, что был знаком с Жукой и знаю, кто на самом деле Пике, что я все-все знаю. Тут уж я не сомневался, что старик либо придушит меня ночью, когда я буду спать, либо отравит и скормит собакам. Третьего не дано.

Поэтому мне хотелось напиться.

Осенью в больших дворцах гремели праздники. Знать выкручивала кренделя на все лады – кто лучше, богаче и пышнее. Я, помнится, с черной завистью смотрел на роскошные огни факелов, прислушивался к веселой музыке и женскому смеху. Именно женщины были для меня проблемой. Желание, особенно по ночам, совершенно одолевало меня, и на утро я вставал больной и не выспавшийся. Но женщины не смотрели на дряхлого старичка, даже Пике рядом со мной казался бравым молодцем. Поэтому мне хотелось напиться вдвойне, а еще снять хотя бы шлюху.

Народ стремился загород отдыхать, кто пешком, а кто ехал. Все хотели поймать последнее теплое солнце в райских сосновых кущах. Отчасти именно от этого на базаре творился форменный ад: увеличилось количество проезжающих конных отрядов и знати, стремившихся выехать загород через более свободные в это время года южные ворота, путь к которым из центра лежал через рынок. А еще у меня прибавилось число покупателей в связи с осенним бумом. Хуси привозил теперь булки два раза в день – утром и в обед, но и этого было мало. Если бы он стал возить товар еще и к вечеру, все равно до заката я бы его распродал. Но я устал, я немыслимо устал. И поэтому втройне хотелось напиться, а еще снять женщину, а еще отдохнуть.

Именно поэтому однажды ночью я решился сделать небольшую вылазку, которая и повлекла за собою следующие события.

В тот вечер я особенно тщательно прифрантился – помылся, причесался, вычистил свою нищенскую залатанную одежду (из всего одеяния только кожаные штаны имели божеский вид). Пике долго и внимательно смотрел на мои приготовления и, наконец, не выдержав, спросил, куда это я так принарядился.

– К Милам, – коротко бросил я.

– Зачем к Милам? – удивленно спросил он.

– Нам нужно обговорить дела, – небрежно ответил я, на что Пике не только не рассмеялся, но и ничего не сказал.

На самом деле, я не собирался к Милам, а метил в ближайший кабак, но Пике меня бы не понял, скажи я, что иду провести ночь за выпивкой и любовью.

Денег у меня было мало, поэтому я решил не шиковать, а найти что попроще.

Он заманил меня диким разгулом и уютной обстановкой, этот кабак под названием «Пьяный Стопор». Заведение было небольшое, но вполне приличное, если можно употребить это слово. Посетителей даже для буднего дня было совсем немного: небольшая бесшабашная компания, трое-четверо одиноких пропойц и два стража порядка, решивших после тяжелого трудового дня снять напряжение.

Я сел за столик и тут же, как по мановению волшебной палочки, передо мной вырос хозяин кабака «Пьяный Стопор», сам стопорообразный.

– Чего желаете, уважаемый отец? – елейным голосом спросил он.

– У вас есть женщины? – напрямик спросил я.

– Э-э-э, – непонятно протянул он, а потом добавил. – Что вы имеете в виду?

– То, что сказал.

– Да, конечно, у нас есть женщины, но я не уверен, что они… что вы… – совсем зарапортовался бедняга.

– Сколько стоит? – спросил я, решительно доставая кошелек.

– Если вам нужна красавица, – захихикал хозяин, – одного империала, я думаю, хватит.

Я отсчитал деньги, и хозяин, согласный на все, велел мне подняться наверх – вторая дверь слева к прекрасной Аме, уже зрелой женщине, чтобы удовлетворить аппетиты старика.

Необыкновенно счастливый, я спустился пару часов спустя в общую залу, и расторопный хозяин поднес мне крепкого, но очень мерзкого вина. А это было все равно, впервые за много месяцев меня отпустило, и я был счастлив.

Хозяин, лукаво улыбаясь, сказал:

– Прекрасная Ама по ее личной просьбе готова принять вас в любое время дня и ночи вне очереди. По ее выражению, пусть даже землетрясение разрушит город до основания, она готова.

После первого же кубка мне стало весело и захотелось поговорить, и я, будучи приглашен, с удовольствием подсел к двум стражам порядка. Они были пьяные и забавные; дежурили на Голубой площади и, сдав караул, завалились в ближайший кабак. Оба оказывали мне соответствующее почтение, но, поняв, что я не обычный старик, отбросили формальности. Первый, Фиска, очень быстро скис и оказался под столом; второй, Ардос, оказался чрезвычайно занимательным человеком. Он был типичным бесшабашным весельчаком и прожигателем жизни, но добрый, он пил, как слон и не терял сдержанности языка и ясного рассудка.

Опьянев, я рассказал ему о своей сгоревшей деревне, и он, хоть и был истинным имперцем, искренне пожалел меня, эта жалость проявилась в похлопывании по спине и подливании вина, за которое, кстати говоря, платил мой собутыльник. В конце концов, с непривычки я наклюкался так, что на ногах стоять не мог.

Бедный Ардос, который был еще достаточно трезв, вызвался проводить меня до дома, на что я с радостью согласился, не доверяя своим ногам.

Обнявшись, по тускло освещенным улицам мы добрались до дома с розовыми ставнями. Сквозь щель в оконном проеме мелькал слабый огонек, и, несмотря на то, что был сильно пьян, я удивился, что Пике не спит в столь поздний час. Неужели дожидается меня?

Я потянул дверь, но она оказалась закрыта. «Как странно», – подумал я, – «Пике не спит, но закрылся, или быть может, экономный старик забыл погасить свечу». Я постучал раз, другой, третий. Открывать мне никто не собирался.

– Э-хе-хе, – сказал мой спутник. – Видимо, тебя теперь еще и домой не пустят. Не будешь по ночам гулять. Эй, хозяин! – крикнул он. – Открывай! Именем стажа четвертого отряда Великого Города, открывай!

В доме закопошились, послышалась суматошная беготня. Пике в отчаянии рвал замок, который, как назло не открывался; наконец, дверь отворилась, и в глубине комнаты я увидел бледного Пике, лихорадочно смотрящего на меня. Я никогда не видел старика в подобном состоянии, поэтому не сразу сообразил, что к чему, а когда понял, было уже поздно.

Руки Пике взметнулись над головой, и в ту же минуту Ардос упал с мечом в груди. Не успев даже крикнуть, я глухо рухнул на пол от тяжелого удара по затылку, краем глаза заметив у себя за спиной неясный силуэт. Теряя сознание, я услышал, будто через толстую стену, голос Пике:

– Предатель!

Я очнулся от чего-то мокрого и холодного, лежавшего у меня на лбу; хотел было убрать это что-то, но не смог и пальцем двинуть – руки были крепко связаны за спиной. Я лежал на полу и отчетливо видел бегающие взад-вперед ноги Пике, а с другой стороны подозрительную струйку крови, вытекающую из-под груды тряпок.

Я застонал, отчасти пытаясь привлечь к себе внимание ног, но больше от тупой боли в затылке. Ноги подбежали ко мне, и Пике убрал с моего лба мокрую тряпку.

– А-а, очнулся, собака, – презрительно сказал он.

– Развяжи меня, Пике, ты что сдурел! – еле выдохнул я

– Ну, да, – рассмеялся он, – чтобы ты удрал и привел сюда целую армию своих товарищей. Что ты за человек, Андрэ? Втерся в доверие и предал. Так кто ты?

– Кто? Хотер набожника! – рассвирепел я. – Да будь я хотером набожника, ты давно был бы уже на небесах, идиот. Ты столько раз выдавал себя, что не заметить этого было невозможно. Не я привел стражника, а стражник привел меня, потому что я был пьян и еле держался на ногах.

– Пусть так. Все равно придется тебя убить, – несколько печально сказал он, вынимая из-за пояса кинжал. – Я думал, ты умрешь от удара, но ты оказался живуч.

Пике приставил мне к горлу кинжал, а я в совершенном ужасе заорал:

– Нет, ради светлой памяти Жуки, не делай этого, иначе пожалеешь!

Рука Пике дрогнула, и клинок тупой стороной прошелся по моему плечу. Не давая ему опомниться, я закричал:

– Жука умер у меня на руках, защищая меня, его предсмертным желанием было, чтобы я нашел тебя и рассказал о его гибели. Я не предатель! Этот стражник помог дойти мне из кабака в уважении к моему несуществующему возрасту. Клянусь тебе памятью Жуки, я не лгу! – уже тише сказал я, заметив, что Пике выпустил нож и сел на пол возле меня.

– Что ты сказал? Жука, мой Жука умер? – с отчаянием в голосе спросил он, глядя на меня глазами полными слез.

– Да, – грустно сказал я. – Это случилось, когда псы-хоты напали на деревню. Мы бились, и Жука пал, пронзенный в живот, когда битва уже закончилась и псы-хоты бежали. Он сражался, как лев, плечом к плечу со мной и ради меня. Он хотел, чтобы ты знал это.

– Но почему? – вскричал он, потрясая кулаками. – Почему ты мне раньше этого не рассказал, если это, действительно, правда?

– Я не был уверен в тебе, Жука был повстанцем, и я мог безвинно пострадать, как сейчас, ведь только что ты, чуть не убил его единственного друга и соратника по несчастью.

Пике перевернул меня на живот и разрезал веревки, затем помог подняться и усадил на диван. Голова закружилась, и я схватился за плечо Пике, чтобы не упасть.

Когда я окончательно пришел в себя, Пике оставил меня и подошел к окну, он долго вглядывался в густую предутреннюю темноту, затем встал напротив и заглянул в глаза:

– Так, всю правду, Андрэ, хочу слышать из твоих уст, – сказал он.

Я слабо улыбнулся, и, поняв, что разговора не избежать, решил рассказать всю правду, за некоторыми исключениями, конечно. Я поведал ему о том, как жил год в хотской деревне, рассказал о дружбе с Жукой и бунте против сборщиков налогов. Рассказывая о гибели Жуки, я протянул Пике камушек на кожаном ремешке, тот самый талисман, что дал мне бродяга перед смертью.

Он принял амулет и, покрутив его в руках, вернул.

Пике был невероятно потрясен и не мог сказать ни слова, он лишь покачивал головой, пытливо заглядывая мне в глаза, будто желая прочесть в них истину.

– Дайте мне полчаса, чтобы сбрить бороду, и вы все поймете, – усмехнулся я.

Эти полчаса были мне даны, и не только они, мне были даны также горячая вода, мыло, невесть откуда взявшаяся чистая и добротная одежда и сапоги. Побрившись и переодевшись, я почувствовал себя молодым и сильным.

Пике все это время молча сидел и смотрел за моим преображением, на лице его попеременно мелькало то выражение удивления, то недоверия; и когда я предстал перед ним в своем настоящем виде, соответствующем моему двадцатичетырехлетнему возрасту, Пике потрясенно улыбнулся и развел руками.

– Это… – но слов у него не было. – Это… не может быть.

– Увы, милый Пике, я вынужден скрывать свою внешность под маской старости, потому что все считают меня демоном и норовят изловить.

– А разве это не так? – спросил он.

Я рассмеялся и резко ответил:

– Не так. Я не демон. Только суеверные бабы да женоподобные мужики, боящиеся собственной тени, считают так. Вы же не такой, да, Пике?

– Невероятно, все это невероятно. И я не знаю, как это можно объяснить. Я никогда не видел людей с таким цветом волос. Но совсем непонятно, зачем Жука столько рассказал тебе и зачем отправил тебя сообщить мне о своей гибели, мы давно разошлись в стороны, потому что не сошлись во взглядах. Он не любил меня и надеялся на взаимность, – Пике развел руками.

– Да нет, любил, разве стал бы он так часто упоминать о вас в наших с ним разговорах.

– А ведь упоминать можно и из ненависти, из чувства неприязни, – возразил он.

– Не знаю я ничего, – резко ответил я, мне надоело врать проницательному старику. – Только вот на вас теперь лежит безвинная гибель этого стража порядка, – и я кивнул на него. – Надеюсь, вы уже передумали отправлять меня вслед за ним.

– Я думаю, что мне делать с тобой, – вздохнул Пике. – Ты не причинишь мне вреда, но знаешь слишком много. О чем еще рассказал тебе Жука?

– Да, в общем-то, ни о чем, – очень неуверенно ответил я.

– Ну и ну, неужели он не рассказывал тебе о Шанкор, о планах повстанцев, об их вылазках, а?

– Нет, – твердо ответил я. – О Шанкор я и без него знаю, а все ваши выдумки о новом прекрасном мире меня не интересуют.

– Значит, ты не повстанец, – вздохнул Пике, – и не сочувствуешь нашему делу, ты не имперец, но ты и не хот, потому что, судя по тому, что ты рассказал, хотов ты ненавидишь. Тогда кто же ты, а?

– Я же говорил, не спрашивайте меня об этом, уважаемый Пике, вам не понять, – заметив, что Пике хочет что-то сказать, я остановил его жестом и добавил. – И я не демон. Считайте, что мне все равно, кто из вас победит, а кто проиграет.

Пике молчал, и я понял, что совсем запутал старика, для него существовало лишь два лагеря, он верил, что Мир один и не доверял мне. После продолжительного молчания Пике, наконец, вымолвил слово, и надо отдать ему должное, это было мудрое слово:

– Хорошо. Я принимаю все, как есть. Не обладаешь ли ты какими-нибудь особенными способностями, Андрэ? – спросил он.

– Нет, у меня нет никаких выдающихся способностей, и я не знаю ничего, кроме того, чему вы меня сами научили.

– Но ты убил серебряного зверя, ты имел смелость сражаться против слуг набожника, защищая неприятных тебе людей, ты смог прикидываться стариком и обвел вокруг пальца даже меня, а я очень проницательный человек. Да, ты не демон, ты изгнанный демон, – каро, демон, лишенный силы. Так ведь? – лукаво улыбнулся он.

Я рассмеялся.

– Знаете, Пике, мне нравится эта мысль, – ответил я, – она очень близка к истине, но только в слове «изгнанный».

– Ага! – обрадовался он. – Значит, тебе некуда идти, тебя прогнали свои, а к чужим ты примкнуть не хочешь, об этом говорит хотя бы то, что ты бросил сгоревшую деревню и ее жителей, когда тебя ничего уже не держало рядом с ней. Но зачем бродить одному, неприкаянному, не иметь возможности применить свою силу во благо, не лучше ли помогать тем, кто борется за правое дело? Быть может, это зачтется тебе в будущем, и ты сможешь достичь высот и, как знать, вернуться туда, откуда был изгнан.

Слова Пике были заманчивы, они предлагали мне неплохую перспективу – подохнуть и вернуться домой или к Богу. Но если бы я хотел умереть, то не стал бы противиться всем тем, кто желал мне смерти, а их было много, и я чувствовал, что будет еще больше, если я соглашусь с Пике. Я просто приманивал неприятности. Откажусь я – мне придется уйти, а то и умереть, как лишнему свидетелю, соглашусь – как знать, что будет дальше?

– Ты же дашь мне подумать, а Пике? – спросил я, не надеясь на положительный ответ.

– Нет, Андрэ, времени на раздумья нет. Скоро вернется моя девочка, а для нее нет полуслов.

– Какая девочка? – удивился я.

– Моя внученька, кстати, это она огрела тебя по голове, – хитро улыбнулся он, – видимо, пожалела, раз ты до сих пор жив, она бьет без промаха и наповал, а может, решила, что такого хлипкого старикашку легко свалить, не прикладывая много сил.

– Меня столько били по голове, – усмехнулся я, вспомнив отчаянные драки своей юности, – что она теперь очень крепкая. Что за внучка, тоже из повстанцев?

– Не расспрашивай меня о внучке, – строго ответил Пике. – Для нас это запрет. Женщины, которые помогают нам, не являются темой для обсуждения.

– Но ведь глава вашего восстания женщина?

– Шанкор – не женщина, – рассмеялся он. – Она повелительница. Тот, кто считает ее женщиной, очень дорого платит за свое мнение. Она почти сестра Императору, а это перевешивает все. Такое родство дает ей наибольший авторитет.

Я подошел к окну и посмотрел в ночную тьму: ну какой ответ я жду от безмолвных небес?!

– Так как нам быть, ты согласен? – спросил Пике, не скрывая нетерпения.

– Я не хочу, но у меня нет выхо…

Но договорить я не успел. Услышав, как кто-то скребется в дверь, Пике метнулся к окну и, посмотрев в щель, открыл.

Тоненькая низкорослая женская фигурка проскользнула в комнату, и дверь за ней мягко закрылась.

Увидев меня, женщина резко остановилась и удивленно приподняла свою изогнутую бровь, в то же мгновение я оказался на полу с рассеченной губой, а тяжелый башмак сдавил мне горло. Я попытался оторвать от шеи душившую меня ногу, но бесполезно, складывалось ощущение, что я борюсь против каменного столба.

– Кто это? – строго и тихо спросила женщина.

– Отпусти его, это друг, – ответил Пике.

В то же мгновение нога оторвалась от моей шеи, и я, судорожно глотнув воздуха, скорчился, схватившись за горло.

– Что за друг? – продолжала она допрос.

– А ты не узнаешь? – насмешливо спросил Пике. – Это тот самый дед, которого ты стукнула по голове.

Воцарилось молчание, нарушаемое лишь моим шумным дыханием. Пике внимательно смотрел в окно, девушка на меня, я на девушку, ибо это действительно была девушка, совсем молодая, лет двадцати, низкорослая и тощая. Одета она была по-мужски, да еще и куталась в просторный плащ, будто мерзла. Низко надвинутый капюшон, не мешал рассмотреть ее лицо с правильными, но нисколько не примечательными чертами, исключение составляли только глаза, удивительные, в них было то невероятное, во что никогда не поверишь, не увидев сам, это были притягательнейшие глаза на свете, полыхавшие умным и пронзительным огнем. Оторвавшись от этих магнетических глаз, я понял, что она красива, невероятно, но красота эта холодная, как рассвет над ледяной пустыней.

– Та-ак, так-так, – приглушенно пробормотала она, – если это старик, то он хорошо сохранился для своего возраста. Сколько тебе лет, отвечай, – строго и жестко приказала она.

– Мне двадцать четыре года, а тебе сколько? – дерзко спросил я, оскорбленный ее тоном и поведением.

– Смел, – презрительно сказала она. – Зачем ты привел стража, что ты знаешь?

– Оставь его детка. – Пике, наконец, оторвался от созерцания окна. – Я все тебе объясню. Он друг Жуки, – девушка дернулась и опять впилась в меня взглядом. – Он тоже повстанец, изгнанный демон, ты только что чуть не убила его во второй раз. Не беспокойся, он безобиден.

– Зачем мне безобидный воин? – насмешливо спросила она, – да еще и демон в придачу?

– Зато он умен и проворен, а по части обмана цены ему нет. Но хватит о нем. Что ты намерена делать?

– Сейчас я ухожу, я сделала все, что было нужно в Городе, но перед этим, позволь мне поговорить с тобой.

Пике жестом указал ей на дверь, ведущую в Храм Книги. И она, не колеблясь, отворила ее. Чуть помедлив на пороге, девушка обернулась и сказала, будто кинула подачку:

– Мне двадцать три года.

Дверь закрылась, и Пике с внучкой растворились в темноте.

5.

Вот так я и стал повстанцем. Забавно, всю жизнь был законопослушным гражданином, а тут взял и стал лютым врагом государства. Это политика. Я не понимал, зачем мне это, мне-то оно зачем? Если бы я родился в этом мире, если бы дорогие мне люди жили в нем, тогда еще было бы понятно, почему я рьяно бросился в гущу борьбы за правое дело, как выразился Пике, но ведь я даже не любил этого мира. И, тем не менее, я стал бунтовщиком, и поздно оплакивать, сожалеть и злиться, ни к чему растрачивать силы на душевные бури, проводя время в бесполезных страданиях, ведь его у меня осталось не так много. Всего пара ночей.

В ту памятную ночь мы с Пике затащили тело несчастливого стражника в Храм Книги и, воспользовавшись длинным подземным ходом, дверь в который была замаскирована шкафом со свитками, выволокли его на улицу позади городской стены. Пике оглянулся и сказал скорее для себя:

– Деточка уже ушла, – затем повернулся ко мне и добавил. – Зароем его здесь и по-быстрому, чтобы не привлекать внимание дозорных с башни.

Там мы и закопали Ардоса, под городской стеной. На рассвете мы вернулись в дом и молча завалились спать. Я так устал, что еле передвигал ноги, я был голоден и избит, и я не спал всю ночь, к тому же меня мучило жесточайшее похмелье. Ни о какой торговле больше и речи быть не могло: моя маскировка была нарушена, теперь на рынок ходил Пике, передавая своим людям письменные указания под видом Книги Мира. В деньгах мы больше не нуждались, Пике оказался подпольным миллионером, я больше не питался полузасохшим хлебом и не носил ободранной одежды и обмотанных веревкой сапог, но я и не выходил на улицу днем, только ненадолго ночью. Я жил, как в заточении и ждал чего-то кого-то, в общем, неизвестное.

И дождался.

Однажды ночью в дом постучали. Почему-то я испугался этого еле слышного стука настолько, что затаил дыхание, чувствуя, как трепещет в груди горячее сердце. Пике поднялся и, подойдя к двери, прислушался. Стук повторился. Тогда он отпер дверь и впустил черную массивную фигуру. Я приподнялся на лежанке, кутаясь от холодного ночного воздуха в теплое одеяло. Пике зажег свечу и таинственные тени заплясали на потолке. Незнакомец скинул плащ и, потирая руки, сел на диван рядом со свечой, но так, что лицо его оставалось в тени.

– Что привело тебя в мой дом, Безносый? – спросил Пике, знаком веля мне лежать и не двигаться.

– Поручение от Шанкор уважаемый, – густым басом ответил ночной гость.

– Что поручает мне повелительница?

– Здесь все, – ответил Безносый, подавая Пике свернутый в несколько раз листок бумаги, который он достал из-за пазухи. – Это важно, так важно, что госпожа рискнула связаться с тобой напрямую.

– Что нового? – спросил Пике, принимая из рук громилы бумажку.

– Мы опять проиграли, – с ненавистью ответил он. – Мы опять разбиты и прячемся в Саламанском лесу. Погибло много наших воинов, лучших. Два дня назад ночью большой отряд псов-хотов напал на наш лагерь в Тихом Ущелье, мы вовремя не заметили их и не успели даже взяться за оружие, как большинство было перебито. Шанкор удалось бежать, но возникла одна большая проблема – все здесь, – сказал он, указывая на письмо. – Клянусь, придет день, и мы отомстим!

– Да будет так, – вздохнул Пике.

– Слушай, Пике, покажи своего демона, – вкрадчиво попросил Безносый. – Наши не могут поверить, что ты поймал каро, заставил его служить тебе и вытирать сапоги. Покажи, дай посмеяться.

Но смеяться ему не пришлось. Вне себя от ярости я соскочил с постели и звезданул ему по морде. Безносый упал с диванчика, и с удивлением и болью взирал на меня.

– Это не я, а ты сейчас будешь вытирать мне сапоги, придурок, – прошипел я и пнул громилу, с недоверием ожидая, когда он врежет мне в ответ. Но драться он не стал, а поднявшись с пола, поклонился Пике и молча выскользнул из дома.

Пике давился беззвучным смехом.

– А ты чего хохочешь, тоже захотел? – вспылил я, отпинывая плащ Безносого, который тот в спешке забыл.

– Не сердись, Андрэ, он как все воины прост и исполнителен. И, боюсь, ты произвел на беднягу неизгладимое впечатление, да к тому же создал себе хорошую репутацию, этот дурачок всем разболтает, как его шарахнул по лицу невесть откуда взявшийся демон. А ты хорош, – взгляд старика скользнул по мне, – хоть и строен, но силен, честно говоря, я не ожидал. В общем, это не важно. Надо посмотреть, что пишет Шанкор.

Он развернул листок, испрещенный ровным почерком. С минуту он читал послание, но вдруг рука его задрожала, он вскрикнул и, выронив письмо, сел на диван и зарыдал.

– Погиб! Он погиб! – рыдал он.

Я поднял письмо и пробежал по нему глазами. Вот что оно гласило:

«Отец мой, Пике. Несу тебе с этой запиской скорбную весть: мы разбиты, Галливон попал в Замок Роз, я скрываюсь в Саламанском лесу. Я не осмелилась бы послать в твой дом своего человека, но дело слишком важно и не терпит отлагательств.

Просвещенный Пике, я прошу тебя об одолжении. Во время стычки в Тихом Ущелье мне пришлось позорно и быстро убегать. Письмо, которое я писала сестре Илетте, попало в руки врагов – очередной предатель в наших рядах! Верные люди сообщили мне, что оно находится у некоего человека, проживающего на улице Великого Рассвета в большом сером доме с колоннадой, который пытается продать письмо, содержащее важные для нашего дела сведения, хотеру набожника. Сделка назначена на полночь пятого дня месяца Прощения. Она не должна состояться!!! Письмо не должно попасть в руки Тобакку, а торговец должен быть наказан. Пошли кого-нибудь из своих людей. Нужно успеть.

Шанкор.

И еще Барадурис погиб, прикрывая мое бегство».

Я покрутил письмецо в руках и положил его на подоконник.

– Сожги, – слабым голосом произнес Пике, отрывая от лица старческие руки.

Я поднес бумагу к свече и уничтожил послание, только тогда Пике вздохнул спокойно.

– У меня теперь нет никого для этого дела, – сказал он после продолжительного молчания. – Большинство моих людей занимаются вербовкой в Липпитокии, остальные в силу положения не могут рисковать. – Пике метнул на меня пронзительный взгляд. – Придется тебе выполнить это поручение, раз уж ты с ним ознакомился.

– Мне?! – потрясенно воскликнул я.

– Ничего сложного, такого, с чем бы ты ни справился, в этом деле я не вижу. Всего-то нужно успеть завтра до полуночи украсть письмо и убить торговца. Это самое простое, что я могу тебе поручить.

– Но я не могу.

– Ты должен, – твердо сказал Пике, – во имя нашего дела, и… меня, я не могу подвести Шанкор. Слишком важно письмо, и если оно попадет в руки людей набожника, все наши планы будут раскрыты. Я дам тебе в помощники Маклаку, он проведет разведку, осмотрит дом снаружи, поможет тебе проникнуть в него. Но особо на него не рассчитывай, он простой воин и лучше всего умеет махать мечом, а не мозгами. Дальше действуй по обстановке.

В ту ночь с моей спокойной жизнью было покончено. Я окончательно запутался.

Вечером следующего дня я встретился с Маклакой на углу пересечения улиц Великого Рассвета и Заката. Меня забавляла игра слов: надо же стою на месте, где встречаются рассвет и закат. Маклака – высокий и сильный мужик с длинным носом и ленивым взглядом, – притопывая от нетерпения на месте, спешил поведать мне, что ему удалось узнать: дом неприступная крепость, попасть туда невозможно никак иначе, чем через дверь, охраняемую двумя стражниками, требовавшими от входящих пароль. В доме полно вооруженных людей, и вся эта затея – дело гиблое.

– Значит, нечего и пытаться, – воспрял я духом.

– А как же письмо? – потерянно спросил Маклака. – Мы должны добыть письмо, иначе нам всем конец. Ты, я слышал, демон, а если так, то, возможно, сумеешь как-нибудь проникнуть в дом.

– Черт побери, Маклака! Даже демоны не ходят сквозь стены!

Я устало оглянулся: улица была почти пуста, лишь редкие прохожие мелькали в сгущающихся сумерках. Это натолкнуло меня на одну интересную мысль.

– Маклака, как ты думаешь, хотер придет на встречу один?

– Возможно, – хмыкнул он. – Если ему ни к чему привлекать лишнее внимание.

– А как ты думаешь, справимся мы с ним?

– Что ты задумал?! – поразился Маклака, понимая ход моих мыслей. – Это самоубийство. Если хотер будет подстрахован засадой, нам конец, это плен, пытки и позор.

– Не бей панику, – оборвал я его. – Попытаться стоит. Пошли.

Когда мы достигли означенного в письме дома, я понял, что Маклака был прав, он и в самом деле выглядел, как крепость. На первом этаже не было окон, а расположенные выше имели вид узких бойниц, из которых порой выглядывали весьма воинственного вида мужики. Возле единственной, железной, двери маячила пара стражников. Дождавшись, когда они войдут в дом, мы с Маклакой подобрались ближе и устроились в кустах возле железной решетки забора.

Я оглянулся: неподалеку красовалась небольшая рощица молодых сосенок.

– Иди туда, спрячься. Достань меч и жди. Как только я появлюсь с хотером, будь готов приставить ему меч к горлу, но не убивать.

Я подал ему свой меч. Маклака недовольно посмотрел на меня, забрал оружие и исчез в рощице.

У меня не было четкого плана, его вообще не было, но мне нужно было, во что бы то ни стало, затащить живого хотера в эту рощицу.

Я поплотнее закутался в плащ, натянул поглубже капюшон, выпустив наружу белые пряди волос, и стал ждать полуночи, до которой оставалось совсем немного. Тем временем колесики в моем мозгу вращались с необычайной скоростью. Я должен был придумать, должен, как сказал Маклака, а вот кому я должен, я так и не понимал.

Несмотря на мое напряженное и внимательное состояние, он появился неожиданно, я сразу понял, что это он. Сомнений быть не могло – танцующая походка опытного воина, смело накинутый длинный расшитый плащ из шерсти (он был привилегией богатых людей), не скрывающий все же меча, лицо закрыто черной маской, – в густой темноте он осторожно шел к дому, внимательно осматривая окрестности и ожидая орду повстанцев. Но никого не было, и он осмелел.

Набрав побольше воздуха в легкие, я поднялся и со всех ног побежал на него. Хотер остановился и, обнажив меч, приготовился обороняться от полчищ неприятеля.

– Господин, господин, не убивайте меня! – прокричал я, падая на колени и с отвращением целуя его грязные сапоги.

Оторопев от таких проявлений нежности, хотер безуспешно пытался отпихнуть меня, но я хваткой рака вцепился в его красивый плащ: добыча не должна была ускользнуть.

– Да отстать ты, падаль, – гневно закричал он, пнув меня сапогом, отчего я на несколько шагов отлетел от бедного хотера и зарылся лицом в уличную пыль.

Я на коленях подполз к нему и, схватившись за край его плаща, запричитал:

– Помогите, помогите, господин! Моего сыночка, слугу императорской стражи, убивают. Напали пятеро на одного. Помогите, помогите, смилуйтесь, да наградит вас за это Светлоокий!

– Не лезь, старик, – прорычал он. – Я опаздываю и не могу помочь тебе. Моя жизнь очень дорого стоит, чтобы отдать ее за твоего сына, пусть он будет хоть главой императорской стражи!

– О, господин! – возопил я с неподдельным отчаянием, понимая, что рыбка сейчас сорвется с крючка. – Я сделаю все, что вы прикажете, стану навеки вашим рабом, а сын мой будет вашим слугой, только спасите, спасите его!

– Ладно, черт с тобой, – прорычал он, отпихивая меня. – Где?

– Пойдемте, пойдемте, – пролепетал я, указывая на сосновую рощицу. – За рощей. Пятеро на одного.

Бормоча про себя ругательства, хотер двинулся к роще, я последовал за ним, стараясь держаться у него за спиной. Когда до ближайшего дерева осталось два шага, я тихонечко вытащил из-под плаща хозяина зверя. Все шло как надо, но что делать с этим опасным мечом в руке мастера, воина, который, вздумай хотер сопротивляться, так сильно грозил мне и Маклаке.

Как только слуга набожника шагнул в рощу, расторопное лезвие меча Маклаки уперлось в горло пронырливому хотеру, я почувствовал, как он вздрогнул и напрягся, готовый одним ударом снести наши головы, хоть и потеряв свою. Я слегка ткнул его хозяином зверя в ребра, предполагая, что где-то там, у него под плащом и кожей должно быть сердце, и сказал, подражая героям боевиков:

– Без глупостей. Малейшее движение – и ты дважды мертвец: без головы и сердца. Смелые люди умеют признать поражение, а ты ведь смелый человек, раз готов был сражаться против пятерых головорезов. Смелые люди сохраняют свою жизнь, чтобы потом отмстить.

Меч хотера тихо стукнулся о землю, и я толкнул воина в руки Маклаки.

– Раздень его, – приказал я, снимая с себя одежду.

Проворно натянув его шмотки, которые пришлись мне в пору, я укрыл связанного хотера своим плащом и спросил:

– Смелый воин, как тебя должны были узнать? Назови пароль. Должен же быть пароль?

– Назови пароль, – повторил я, наткнувшись на молчание, и приставил к его горлу острие меча, тоненькая струйка крови засочилась по смуглой коже.

– Набожник – победитель, – захрипел он, извиваясь.

Я убрал меч, затолкал хотеру кляп и, велев Маклаке ни за что не сходить с места до утра, а в случае, если я не вернусь утром, убить хотера и бежать, быстрым шагом направился к дому, я опаздывал.

Сердце замирало от страха, но ощущение собственного могущества буквально захлестывало меня, перебивая страх. Это было то сладкое чувство, что владело мною, когда я дрался плечом к плечу с ныне покойным Жукой, защищая свою деревню.

Я подошел к двери, двое стражников обнажили мечи и решительно потребовали назвать себя.

– Набожник – победитель, – сказал я, с трудом ворочая языком.

Дверь отворили, и оказавшийся за нею стражник почтительно поклонился мне.

– Хозяин ждет вас, – сказал он.

Стражник впустил меня в просторную залу и проводил в покои торговца. Мы долго шли вверх по узким темным коридорам и лестницам, и я, запутавшись в поворотах, угрюмо думал, как выберусь отсюда, если буду раскрыт, а раскрыт я буду, ведь у меня нет денег. Но и у хотера их не было. Что-то тут не так.

Мы вошли в богато обставленные и обильно освещенные покои, и стражник, шедший впереди меня, доложил:

– Ваш гость, господин, – после чего оставил нас одних.

Я потрясенно смотрел на Моса Леперена, сидящего за низеньким, украшенным самоцветами столиком, ибо это был он. Да-да, проказник и кутила, мировой купец Мос Леперен, который когда-то за коня выкупил у меня шкуру серебряного зверя. Да, это был он! Меня он, по-видимому, не узнал, потому что встал и почтительно поклонился, затем жестом предложил сесть подле него.

Собравшись, наконец, с духом, я вошел в ярко освещенную комнату и, отказавшись от чести сидеть рядом с хозяином, подошел к окну и встал боком к Леперену, желая сохранить инкогнито.

– Рад вас видеть, уважаемый, – стараясь изменить голос, ответил я на приветствие.

– Не желаете ли сладостей или вина? – услужливо предложил Мос.

– Нет, благодарю вас. Перейдем лучше к делу.

– Хорошо, – вздохнул он, – к делу, так к делу. Как я уже говорил вашему человеку, у меня есть письмо, которое может вас весьма заинтересовать. Оно написано этой чертовкой Шанкор и адресовано некой Илетте. В нем содержатся такие сведения, которые могут быть очень, крайне полезны господину Тобакку. Но, естественно, это не бесплатно. Оценим его в чисто символическую сумму, связанную с опасностью хранения такого важного документа. Видите, в какую крепость я забрался, – рассмеялся он.

– И? – нетерпеливо спросил я.

– Так вот, цена, запрошенная мною, остается прежней – пять тысяч империалов, я приму и монеты и камни, как вам будет угодно.

– Покажите сначала письмо, – резко сказал я, – и если содержание устроит меня, я выплачу вам затребованную сумму.

Леперен недоверчиво постучал пальцем по столу, но алчность победила, и он, достав из кармана письмо, протянул его мне.

Я развернул бумагу и начал внимательно читать, стараясь запомнить каждое слово.

«Дорогая сестрица, Илетта!

Спешу сообщить тебе последние события и наши планы, сообразуясь с которыми, вы должны будете действовать впредь.

На данный момент разгромленная и рассеянная по стране армия составляет порядка пяти тысяч воинов, еще три должны подойти из Липпитокии, твой благословенный муж обещал мне навербовать еще пятьсот из состава охраны императора. Таким образом, в моих руках появится определенного порядка мощная сила, настоящая армия, готовая проливать кровь за меня и справедливость. Недостаток полководцев я надеюсь сгладить неожиданностью и подрывными действиями наших сторонников во дворце. Моя пятитысячная армия через три месяца соединится с подошедшими наемниками из Липпитокии. Пятьсот императорских стражников под командование твоего храброго мужа будут ожидать нас в Городе Семи Сосен. Общая соединившаяся армия подойдет под покровом ночи к городским стенам у западных ворот. Воины твоего мужа захватят ворота и откроют их. Соединившиеся силы начнут штурм дворца набожника и, если штурм удастся, – в чем я не сомневаюсь, – к утру мы станем хозяевами в Городе и передадим власть Императору

Покорнейше прошу твоего мужа поспешить с вербовкой. Всякое денежное содействие он может получить у Силуса. Где он, тебе известно.

Целую тебя и обнимаю, нареченная сестра.

Шанкор».

Я сложил письмо и взглянул в окно. Это ж надо было так влипнуть. Это, и впрямь, было важное письмо, и если Леперен читал его, а он, конечно же, читал, то придется его убить. А жаль.

– Читали ли вы его? – спросил я.

– Мельком просмотрел, – пролепетал Мос.

– Мельком, – вздохнул я и встревожился, увидев в окно трех людей в черной одежде, подходивших к дому слева. Справа, минуту спустя, подошло еще пятеро. И с каждой минутой людей все прибывало.

– Ну и что? – спросил Леперен, теряя терпение.

Несомненно, это были люди набожника, но почему они собираются штурмовать дом, а видимо, такие у них были намерения, судя по полной оружейной экипировке и обнаженным мечам. Неужели Маклака упустил хотера, и он сообщил, что под его видом в дом проник другой, повстанец. Это было вероятно, не невероятной была та скорость, с какой он добежал до ближайшего поста стражи и собрал немалое количество солдат. Да и не мог он бежать, крепко связанный по рукам и ногам, под зорким глазом опытного в таких делах Маклаки. Значит, нашествие договорено заранее. Но для чего? Денег у хотера не было, значит, он платить не собирался, а вознамерился отобрать письмо у Леперена и убить его. Леперен мог отдать письмо добровольно, но сказать страже, чтобы она не выпускала хотера. И как кстати будет хорошая военизированная охрана, чтобы вывести его и справиться с солидными силами Моса. Но что делать мне?

– Так что, господин, берете? – во второй раз спросил Мос.

– Знаете что, дорогой Мос Леперен, – торговец вздрогнул, услышав свое имя и мой изменившийся голос. – Мы не будем покупать или продавать это письмо. Мы его уничтожим.

Я поднес письмо к огню свечи, и веселый огонь начал быстро слизывать опасные строчки.

– Что?! – в ужасе воскликнул Мос, подскочив на месте при виде того, как я сжигаю его пять тысяч.

– Видите ли, – продолжил я, – ни вам, ни мне не выйти отсюда с этим письмом. Посмотрите-ка в окно.

Мос подлетел к окну и замер, увидев все подбегающих солдат.

– Кто это? – прошептал он.

– Это? Это люди набожника, охрана того хотера, который должен был забрать письмо и убить вас.

– Люди набожника, хотера? Да кто вы такой, черт подери?! – воскликнул он, догадываясь об обмане.

– Я Андрэ, – сказал я, скидывая капюшон.

Мос Леперен с дурацкой улыбкой стоял у окна и ничего не мог понять.

– Должен вам признаться, милый Мос, добрейший мой друг, что я повстанец. Я только что сжег письмо, чтобы оно не досталось ни вам, ни людям набожника. Я, в общем-то, спас это чертово восстание. А сейчас нужно придумать, как спасти наши шкуры, если, конечно, вы дорожите своей. Из этой, как вы правильно сказали, крепости может выйти только хотер набожника, причем я уверен, его люди знают хозяина в лицо. Мы в осаде. Интересно, сколько они будут его ждать?

Мос Леперен кинулся на меня, схватил за шиворот и начал с яростью трясти, затем отпустил и обнял.

– Рад тебя видеть, Андрэ. Считай, что мне безразлично, кто ты, и я помню тебя лишь как прекрасного охотника.

– Я и не ждал иного приема, Мос. Но друг, если мы выберемся, пообещай держать содержание письма в секрете, иначе мне придется убить тебя.

– Я уже забыл о нем, друг, – рассмеялся он, подняв руки. – Но что мы будем делать с этой ордой? Я не могу не открыть воинам Тобакку.

– У меня есть одна идея, но она очень рискованна.

– Все равно, надо отсюда выбираться, пока эти псы не почуяли неладное.

– Нет, Мос, мой план как раз и заключается в том, чтобы эти псы почуяли неладное. Нужно вызвать стычку между твоими и моими людьми, и в разгар битвы улизнуть. Иначе никак. Их слишком много, а ты умудрился забраться в эту бочку.

– Начальника стражи ко мне! – заорал Мос.

Начальник прибежал быстро, на лице у него было написано желание растерзать всех. Всех.

– Что это за люди там, внизу? – спросил Мос.

– Надо спросить у господина хотера, – злобно и насмешливо ответил он.

– Это не мои люди, – холодно ответил я и тут же взвизгнул, подпрыгнув на месте. – Это повстанцы!

Тишина была зловещей.

– Что прикажете? – спросил начальник стражи.

– Уничтожить, – резко приказал Мос. – Уничтожить всех до одного. Эти свиньи не достойны ходить по земле.

И начальник стражи резво побежал организовывать войну.

– Собирайся, Мос, – лихорадочно толкнул я его. – Собирайся во имя Светлоокого. Переоденься, никто не должен догадаться, что это ты. Во время схватки перейдем на сторону людей набожника и, затесавшись в задних рядах, бежим.

Леперен быстро вышел и спустя немного времени, вернулся переодетый в одежду простого воина. Затем мы без шума спустились в нижний зал. Стражники поливали «повстанцев» кипятком, а они, в свою очередь, выламывали дверь. Мы спрятались за внутренней колоннадой и, и когда воины набожника ворвались в залу и завязался неравный, но очень горячий бой, незаметно нырнули в толпу защитников лежащего в роще хотера. Я бестолково махал мечом, стараясь никого не задеть, а Мос порывался воевать по-настоящему, но все же медленно отступал. Вскоре мы оказались в задних рядах и, уже не скрываясь, выбежали на улицу.

Из кустов выскочил воин и пораженно уставился на меня.

– Что с вами случилось, господин? – спросил он. – Прикажете отступать?

– Стража теснит наших, их слишком много, откуда только взялись и все прибывают, я ранен и мой товарищ тоже. Скорее на штурм! – заорал я командирским голосом.

Человек двадцать выскочило из засады и побежало к дому. Мы, усиленно хромая, добежали до сосновой рощи и сели на траву рядом со связанным хотером. Мос действительно был ранен, хотя и не опасно. Пока Маклака перевязывал его, я переоделся в свой неприметный костюм.

На городской башне ударил колокол три часа. Битва еще была в самом разгаре, и, кажется, стражники теснили людей набожника. «Они сильно за это поплатятся», – подумал я, – «даже если останутся живы».

– Ты останешься здесь, – сказал я хотеру. – Я выну кляп, и после того, как мы уйдем, можешь орать в усмерть, пока тебя не найдут.

Маклака почесал длинный нос и весьма резонно заметил:

– Андрэ, не лучше ли прикончить его, и все дела. Не в моих правилах оставлять врагов в живых, если с ними можно разделаться. Ведь этот вонючий пес служит набожнику.

Я призадумался: Маклака был прав, но мне не хотелось убивать людей. Что мне сделал этот хотер? В конце концов, он помог мне выполнить поручение Пике.

– Нет, – ответил я, – будет, как я сказал. Мос уходи. Дальнейшее тебе лучше не знать.

Мос тяжело поднялся с земли, придерживая повязку, и мы обнялись.

– Для великого охотника всегда открыты двери моего дома в Липпитокии, – сказал он.

– Не дай бог нам с тобой увидеться, друг, – сказал я, улыбаясь, и ладный купец, пожав мне руку, скрылся среди деревьев.

– Мос, – крикнул я ему вслед. – Никогда больше не занимайся политикой. Маклака, нам пора.

Под покровом ночи мы окольными путями вернулись в дом с розовыми ставнями.

6.

С этих пор все изменилось. По Городу пронеслась интересная весть: отряд стражников-наемников напал на отряд охраны хотера, при этом последних сильно побили. Оставшихся в живых стражей порядка обвинили в пособничестве повстанцам и, особо не разбираясь, казнили в тот же день. Иногда на улицах вспыхивали стычки между воинами набожника и стражами порядка, оскорбленными в своих верноподданнических чувствах. По Городу поползли слухи об украденном письме и обмане хотера набожника, при чем основные действующие лица наделялись магическими силами. Я, например, вылетел через окно, чем поразил солдат, и они потеряли преимущество, а хотер набожника, прежде чем сдаться, положил около сотни повстанцев.

Изменилось и отношение Пике ко мне, он был восхищен и слышать не хотел, что все произошло само собой, и если бы торговцем не оказался Мос Леперен, я был бы уже мертв. На улицу я почти не выходил, это стало слишком опасно, как неправдоподобен был мой образ в народных слухах, описание моей внешности было у каждого стража порядка.

Тем временем, пока я бездельничал, Пике пребывал в невероятной активности, он куда-то бегал по десять раз на дню, ночью к нам приходили разные, но в основном богатые люди, и я понял: готовится наступление. Откровенно говоря, это была самая дурацкая идея из тех, что я слышал. С восемью тысячами воинов напасть на столь хорошо укрепленный город в надежде на то, что горстка смельчаков, будучи незамеченной охраной, откроет ворота подошедшей незаметно к городским стенам армии. Это же надо – незаметно! Как можно не заметить восемь тысяч человек, топчущихся под стенами. Это бредовый план, и я был уверен, что он провалится. И вообще, все вокруг казались мне полнейшими идиотами, и я в том числе. В последнее время мне думалось, что все происходящее – нелепая галлюцинация, которую я вынужден смотреть, а закончится она тем, что мне снесут башку.

Но Пике не дал мне сидеть и любоваться галлюцинацией.

В ту ночь он пришел очень поздно, и не один. Его сопровождал Маклака. Пике бесцеремонно растолкал меня, велел вставать и одеваться. Это не понравилось мне, очень не понравилось. Когда тебя будят среди ночи – ожидай неприятностей.

– Придется тебе на время уехать из Города, – сказал Пике, подавая мне кувшин с хлипсбе. – В Городе большие беспорядки, в наших рядах объявился предатель, который знает о тебе и обо мне. Мы убили змею, но многое потеряли. Я найду другое укрытие, а ты поедешь в Карна-Утор, отвезешь Шанкор письмо от Илетты. Маклака тебя будет сопровождать, он знает дорогу. Лошади ждут кварталом ниже. Самое главное: письмо ни в коем случае не должно попасть в руки набожника – это грозит гибелью всем. Если вам суждено умереть, пусть оно умрет вместе с вами. По прибытию будешь в распоряжении Шанкор. Она тебя куда-нибудь пристроит, но в Город тебе возвращаться не стоит, можешь лишиться головы. Вот одень это, – и он протянул мне длинноволосый черный парик, украшенный ярким бантом, зеленую юбку (любимую одежду девушек хотского происхождения), расшитый блестящий лиф и кафтан.

Не сразу я понял, что буду путешествовать в обличии женщины, а когда сообразил, то очень развеселился. Вот это шутка!

– Ага! – рассмеялся я, – а Маклака будет моим мужем?

– Это уж как вы договоритесь, – махнул рукой Пике. – Если попадешься, Андрэ, пусть даже самые тяжелые пытки не вырвут у тебя ни слова обо мне и нашем деле. Отказывайся от всего. Да поможет тебе твой Бог.

Переоблачившись в женщину, я с пристрастием оглядел себя в маленькое зеркальце. Девушка из меня вышла, прямо скажем, замечательная: высокая, стройная, с правильными чертами лица и белой кожей, длинные черные волосы, украшенные бантом, спускались до пояса. Но за голенище сапога я заткнул хозяина зверя, а в складках юбки спрятал небольшой меч. Письмо я положил за лиф, ближе к сердцу, подумав, что могу лишиться его уже сегодня ночью, сердца, я имею в виду.

– Да ты красавица! – присвистнул Маклака. – Намучаюсь же я с тобой.

Мы выпили по чарке вина и, распростившись с Пике, отправились в опасное путешествие.

В середине ночи двое пилигримов верхом на лошадях подъехали к западным воротам. Один из них был женщиной.

Стражник на воротах дремал, опираясь на копье, ему явно не улыбалось бодрствовать всю ночь при свете факела на дозорном посту. Я ухмыльнулся и прошептал на ухо Маклаке:

– Смотри, двое молодцов могут взять эти ворота.

– Ну да. Скажи об этом Шанкор.

– Нет, Маклака, взять-то они возьмут, только удержать не смогут.

Позвякивание упряжи разбудило задремавшего стража, и он охрипшим ото сна голосом осведомился, кого несет черт в такое время.

– Я странник. Хот Абразамотерос, – подобострастно ответил Маклака.

– Ты что, странник? Почему выезжаешь ночью? Жди утра, – хмуро ответил страж.

– Не можем мы ехать утром! – тонким голосочком воскликнул я. – Солнце взойдет, и мы не успеем на обряд Луны.

– Тьфу ты! – сплюнул он.

Я слез с коня, танцующей походкой подошел к стражнику, наклонился к нему и прошептал на ухо:

– Не ломайся, красавчик, пропусти бедную женщину и ее недоумка-мужа. Такой славный парень не должен отказывать даме.

– Это ты-то дама?! – хмыкнул он.

– Да, я женщина ничего себе.

– Ничего себе женщина, я не открою ворота, даже если вы попытаетесь меня подкупить. У меня приказ – ночью никого не пропускать, ловим демона. Глупость это все, конечно же, но приказ есть приказ. Покажи-ка свои прелести, красотка, – и рука его потянулась к моей груди.

Я быстро прикинул, что никаких прелестей показать ему не могу, а быть раскрытым в начале пути – что может быть глупее! Я нагнулся, будто для того, чтобы приподнять край юбки и выхватил из-за голенища хозяина зверя. Приставив кинжал к груди нахала, я жарко и кокетливо прошептал ему в губы:

– Сейчас я покажу тебе прелести, распутник. Наверняка твой начальник оценит. Я честная женщина, Светлоокий охраняет достоинство замужней женщины.

– Да что ты, шальная! – воскликнул он, не без страха отталкивая мою руку. – Что за женщины пошли! – ворчал он, открывая ворота.

Миновав единственное наше препятствие, я обернулся и послал стражу воздушный поцелуй.

– Тебе надо было родиться женщиной, – шутливо заметил Маклака.

– Я хорошо знаю женщин, – похвалился я, – у меня их было много.

– Ну, еще бы! С такой-то внешностью!

– Не все женщины покупаются на внешность, – пискляво заметил я.

– Конечно, остальные любят деньги или кое-что другое любят. Женщины безмозглы.

– И Шанкор?

– Хм, – сказал Маклака, – она, конечно, женщина, но о таких персонах говорить я воздержусь.

– Боишься ее?

– Я видел ее однажды, и видел, как толпа нормальных мужиков, сильных воинов почтительно замирает в ее присутствии, и еще я знаю, что мало найдется женщин с ее умением владеть мечом. Впрочем, она все же женщина.

– Кстати, насчет внешности, мне кажется ты прав. Этот красавчик-стражник мне по вкусу, хоть и безмозглый, – рассмеялся я.

Двое пилигримов верхом на лошадях уходили по дороге, мощеной холофолью, прочь от Города Семи Сосен, сквозь ночной туман. Я невольно оглянулся и мысленно попрощался с Городом, к которому уже привык. Суждено ли мне вернуться? Не погибну ли я в пути, на дороге, которая кишит разбойниками и солдатами. Опасен был мой путь, и что ждало меня впереди – встреча с идиоткой Шанкор, которой я почему-то должен служить? Почему бы мне не бросить Маклаку и не уехать куда-нибудь, в Липпитокию к Леперену, начать новую жизнь?

Весь остаток ночи ехали мы и весь день. Погода испортилась, время от времени накрапывал мелкий осенний дождик, доставляя массу неприятностей. Дорога очень утомляла меня. В отличие от Маклаки, я не привык так долго ехать верхом, так что к вечеру чертовски устал и буквально валился с коня.

Остановились мы у первого же постоялого двора, стоило мне попросить. Это был небольшой, но очень популярный постоялый двор, а популярен он был тем, что в округе вообще не было больше мест, где можно переночевать, не считая, конечно, кусты. Небольшое двухэтажное здание из серого камня соседствовало с удобной и обязательной конюшней: только конным было по средствам переночевать под крышей, нищие пешеходы спали под открытым небом.

Мы вверили лошадей конюху, а сами вошли в переполненную людьми и запахами общую залу. Хозяин нашелся сразу – жирный наглый боров (и почему только все хозяева постоялых дворов такие). Увидев империалы в руках моего спутника, он провел нас на второй этаж и выделил вполне удобную, но очень грязную комнатушку. Мы не высказали претензий: получить даже такое жилье в дороге считалось счастьем. Закинув в угол дорожный мешок, я, было, завалился спать, но Маклака предложил спуститься в общую залу и поискать чего-нибудь съестного, чтобы не тратить сухие запасы. Я, естественно, возражать не стал.

Грязные, залитые вином столы, тянулись от края до края залы. Одни путешественники жались к жарко натопленному очагу, другие сидели за столами и либо ели и пили, либо играли в азартные игры.

Мы сели в уголок и попросили бойкую служанку принести еды. Все в зале были мужчинами, поэтому десятки глаз устремились на меня, привлекательную и молодую. Я чувствовал себя очень неловко, и в самом деле, женщиной.

Не успели мы начать трапезу, как снаружи послышалось ржание коней и топот; через несколько минут в комнату ввались человек десять воинов и кривоногий, но довольно симпатичный коротышка, одетый с необыкновенной роскошью. Человек держал себя вызывающе, но, тем не менее, старался находиться рядом со своей блистательной охраной. Командирским голосом он потребовал комнату, и был со всеми почестями препровожден хозяином.

– Ну и хлыщ, – усмехнулся я, жуя какую-то гадость, сдобренную хотской саракозой и стараясь не замечать ее вкуса.

– Артак Дупель, – спокойно ответил Маклака.

– Артак? – удивился я. – Ну надо же. Чего он забыл в этой глуши?

– Ездил, вероятно, разыскивать известную нам особу, – тихим голосом ответил Маклака.

– Для чего?

– Насколько я знаю, она сильно оскорбила его, отказавшись выходить за него замуж. Когда-то у них была большая любовь, а потом она презрела его ради другого. Он, понятно дело, обиделся. Ну а теперь ее деятельность – еще один повод для преследования. Только теперь он ее сделает не невестой, а помойщицей. Эта мразь – один из приближенных набожника. Вот точно: каков хозяин, таков и слуга.

– Да, он мерзок, – подумав сказал я, – я бы тоже за такого не вышла.

Маклака расхохотался и продолжил трапезу.

Но артак вернулся. Он ворвался в залу, принеся относительную тишину и испуганно перекрещивающиеся взгляды. Можно не сомневаться, что многие путешественники, подобно нам, обсуждали прошлые дела Дупеля и Шанкор. Артак решительно оглянулся и, увидев свободное место как раз напротив меня, направился к столу.

Злые колючие глазки изучающе вперились в мое лицо, затем опустились на грудь и руки, вызвав во мне притворный трепет. Видимо, удовлетворившись осмотром, негодяй слащаво улыбнулся, и я заметил на его лице вожделение, признаки которого были понятны мне, как мужчине, но этот гад увидел во мне женщину.

Протянувшись через стол, он схватил мое лицо холеной рукой и смачно поцеловал в губы. Я обалдел, обалдел и Маклака, только Дупель был доволен.

– Сегодня ночью, крошка, ты будешь моей – самодовольно заявил он. – Надеюсь, твой муж не будет возражать, – и он бросил на стол несколько империалов. – Я щедро плачу.

Не в силах ответить ему как положено, мы с Маклакой молча смотрели, как сволочь запихивает в рот куски мяса и пережевывает их. Стряхнув оцепенение, я тоже принялся за еду, теперь она казалась мне еще более отвратительной.

– Жду тебя в своей комнате, крошка. И не вздумайте бежать с моими деньгами, – сказал он и погладил меня по руке.

Когда Дупель ушел, я выскочил из-за стола и подбежал к тазу с водой. Я с отвращением полоскал рот и тер губы, стараясь смыть следы этого поцелуя. Ни в каком наряде нет мне покоя. Неужели у меня такой женоподобный вид, что этот мерзавец принял меня за женщину?

Поднявшись в комнату, я застал Маклаку в спешке собирающим вещи.

– Мы уезжаем, – торопливо сказал он, спихивая свою грязную одежду в мешок.

– Естественно, – как можно беспечнее ответил я, – не могу же я провести ночь и Дупелем. Хотя может быть, он того…

– Сейчас не до смеха, Андрэ, – с тревогой в голосе сказал он. – Скоро этот говнюк придет за тобой, и тогда ты умрешь, потому что не женщина. Мы не можем рисковать, у него слишком много людей.

В зале было полно людей артака, и нам пришлось прыгать в окно, рискуя переломать себе ноги. Падая, я задел правой рукой какую-то деревяшку и поранил предплечье. Кое-как перемотав рану тряпкой, я сел на коня, уже приведенного Маклакой, и мы покинули постоялый двор, так и не успев отдохнуть.

Темные неясные тучи клубились в небе, сквозь неясную туманную пелену проглядывала полная луна. Не успели мы проехать и километра, как начал накрапывать дождь, он неприятно моросил, весьма осложняя нам видимость дороги. По такой погоде, решили мы, Дупель не станет нас преследовать, и поехали тише, чтобы не сбиться с пути.

Немного погодя, мы все же решили свернуть с холофольной дороги, опасаясь преследования, и ехать стало еще труднее. Невольно остановились мы, вглядываясь в густую мокрую темноту.

Маклака привстал на стременах и прислушался, дав мне знак молчать. Я тоже напряг слух: где-то вдалеке, непонятно с какой стороны, раздавался топот конских копыт.

– Вряд ли это Дупель, – прошептал Маклака и попытался определить источник звука. – Не настолько же он дурак, чтобы из-за денег плутать в дожде.

Я тоже начал оглядываться и с тревогой понял, что не представляю, где дорога – настолько размыло землю.

– Маклака! – воскликнул я, забыв об осторожности. – Куда нам ехать?

Повертев головой, Маклака мрачно ответил:

– Не знаю. Предлагаю подождать конный отряд. Скорее всего, это воины, возвращающиеся из провинции. Посмотрим, куда они направляются.

Мы нерешительно озирались, а топот все приближался. Когда очередная вспышка молнии прорезала темноту, я увидел достаточно близко скачущего Дупеля и пятерку его людей.

– Дупель! – прошептал я Маклаке.

– И не один, – мрачно добавил Маклака, вынимая из ножен меч.

Я с удовольствием проделал то же самое, и первый же удар плашмя пришелся по голове артаку. Я отчаянно дрался, перекрикиваясь с Маклакой, чтобы не задеть его в темноте. Это была жестокая битва, не считая сразу же выбывшего из строя Дупеля, пятеро прекрасных бойцов накинулись на нас, – двоих. Маклака был очень умелым и сильным воином, он славно работал мечом, ловко отражая атаки трех мужиков. Другие двое набросились на меня больше из желания повеселиться, но я был уже не тем сопляком, который сражался на руинах Сарки, и я кое-что умел. Узкий лиф и мокрая широченная юбка, путающаяся в ногах, сильно затрудняли движения, поэтому они выходили нелепыми и безобразными.

Грязные ругательства летели в мою сторону, воины были шокированы тем, что простая бабенка так отлично владеет мечом, и не могли понять, как это возможно. Они просто не видели во мне мужчины, пока один из нападающих не воскликнул:

– Да это переодетый мужик!

К концу стычки стало светлеть, дождь почти утих, и когда полностью взошла луна и выглянула из-за туч, она охватила печальную картину смерти. Воины артака были мертвы, Дупель без сознания, но живой, сиротливо лежал в сторонке; это я его оттащил, чтобы он не мешал, еще в середине битвы. Маклака, тяжело дыша и опираясь на меч, придирчиво осматривал трупы, пытаясь увидеть признаки жизни: но все были мертвы.

– Хорошо сработано, – наконец, сказал он. – Ты не ранен?

– Я цел, – ответил я.

– Тогда поехали, – решительно сказал он, убирая меч.

– Погоди, а что делать с Дупелем?

– Как что? Убей его, – удивленно сказал мой спутник.

– У меня другая идея, – усмехнулся я. – Давай возьмем Дупеля с собой, он скоро очухается, преподнесем его Шанкор. Это же «язык», может он чего знает.

– Я свяжу его.

Перекинув бессознательного Дупеля через седло впереди себя, Маклака тронул лошадь, и мы галопом помчались в неизвестном направлении, горя единственным желанием удрать подальше от места бойни, на котором с минуты на минуту могла появиться остальная свита, вероятно, уже хватившаяся артака.

Рассветало, а мы все бродили по размытой дождями глиняной пустыне среди редких кустов. Дупель уже очнулся и отчаянно ругался, барахтаясь в веревках. Не обращая на него ни малейшего внимания, Маклака внимательно всматривался в окружающий пейзаж, стараясь найти нужное нам направление.

Я почти дремал в седле, крепко вцепившись в поводья из страха уснуть и свалиться с лошади. Насквозь промокший, я ежился под леденящей одеждой.

– Да что ты за баба такая! – орал Дупель, пересыпая свою речь матюками и проклятиями. – Что у тебя за мужик? Смог положить пятеро моих людей один!

Я посмеивался про себя, но не решался поведать артаку правду. Ее ему знать было незачем.

В то же время, заплутавший в зарослях кустов, навстречу нам ехал отряд лучников, бродивших в окрестностях в поисках пресловутой Шанкор.

Судьба была нам встретиться.

7.

К обеду я буквально спал в седле, позволяя лошади покорно шагать за конем Маклаки. Дупель тоже утомился и не докучал нам больше своими вполне обоснованными возмущениями, я даже завидовал ему: несмотря на неудобное положение в седле, он хотя бы мог спать, а я должен был следить за тем, чтобы не свалиться в грязь. Две ночи без сна, тяжелая битва и раскисшая дорога превратили меня в выжатый лимон.

Маклака с сосредоточенным видом ехал впереди и, кажется, совсем не устал, а может быть, он лучше умел держать себя в руках.

Пейзаж постепенно менялся, превращаясь в каменную пустыню с нагромождением скал, валунов и редкой жухлой растительностью. Тонкие деревца то там, то тут с трудом пробивались сквозь усыпанную острыми каменными осколками почву. По этой почве лошади шли медленно, то и дело оступаясь – бедные животные были измучены, и им, и нам требовался отдых.

– Маклака! – слабым голосом окликнул я его. – Может быть, сделаем привал, мы уже достаточно далеко отъехали.

Маклака хмуро оглянулся на меня и буркнул:

– Как скажешь.

Мы остановились у подножия большой скалы на маленькой каменистой площадке, нагретой начавшим пробиваться сквозь тучи солнцем. Маклака стащил полусонного Дупеля и отправил коней самостоятельно добывать себе пропитание в пустыне.

Я прислонился к нагретой гладкой поверхности камня и закрыл глаза – мелкие точки заплясали в темноте.

– Ты знаешь, Маклака, – сказал я, устраиваясь поудобнее. – Я, пожалуй, не буду есть. Я посплю.

И я уснул.

Дивный сон привиделся мне: я был дома, по-настоящему дома, но это было странно, я будто бы и не хотел домой. Лена разговаривала со мной о чем-то, Маринка с рассеченной губой грустно стояла рядом. Я хотел спросить, что с нею стряслось, но я спешил, меня не волновало ничего, я очень спешил на поезд. И я проснулся.

Багрово-кровавое солнце касалось краем безжизненной скалы. Дул слабый, но холодный ветерок, но небу ползли обрывки серых прозрачных туч.

Маклака сидел возле костра и поворачивал на вертеле какую-то птицу. Дупель с лицом мрачнее тучи, смотрел на закат.

– Маклака! – окликнул я своего сопровождающего. – Неужели я проспала весь день?

– Да, – безразлично ответил он, не сводя глаз с дичи. – Может быть, мы переночуем здесь, как ты думаешь? Дует капучка. Будет буря. Нехорошо оказаться в такую бурю в пустыне.

– Я не против, – ответил я и подсел к огню.

– А я против, – прогнусавил Дупель. – Я против.

– Будешь много болтать, – рявкнул я, – убью.

Дупель сжался и отвернул лицо.

– Далеко ли еще? – спросил я у Маклаки.

– Два-четыре дня пути. Мы много времени потеряли, блуждая в дожде, – ответил он, снимая птицу с вертела. – И благодаря ему, – он кивнул на Дупеля, – держались вдали от большой дороги. Но теперь мы перейдем эту пустыню и окажемся у леса. Там все будет гораздо проще: пища, свежая вода, да и лошади не будут бить копыта о камни. Да не беспокойся, – улыбнулся он, увидев, как я заозирался, заметив отсутствие лошадей. – Они скоро вернутся. Умные животные приучены самостоятельно отыскивать корм в скалах.

Оторвав у птички ногу, он подал ее мне, не забыл накормить Дупеля, и только потом угостился сам.

Оголодав от странствий, я с большим удовольствием уплетал птичку, каким-то невероятным способом отловленную Маклакой в безжизненной пустыне. Его сила и выносливость откровенно поражали меня и заставляли чувствовать себя слабаком.

Покончив с ужином, мы сжалились над совершенно замерзшим Дупелем и подсадили его к огню. Я закутался в теплый плащ по самые уши, но, тем не менее, жгучие прикосновения капучки оставляли на лице леденящие укусы. Маклака тоже замерз и усиленно швыркал большим носом, даже огненное тепло костра не помогало нам согреться. Несмотря на холод, мне удалось задремать.

Маклака потряс меня за плечо, и я, очнувшись, с удивлением и ужасом взирал на приближающихся к нам из темноты двух лучников, замерзших и злых. Вытащив хозяина зверя, я под одеждой приставил кинжал к тощему животу Дупеля, предупредив его попытки сообщить лучникам, кто он есть.

Лучники, не теряя времени на разговоры подсели к огню. Вслед за ними к костру подошло еще человек восемь замерзших ребят.

Один, выделявшийся особенно надменным выражением лица, будучи, видимо, благородных кровей, узнал в Дупеле аристократа.

– Кто вы? – совсем нелюбезно спросил он.

– Это, милостью набожника, приближенный артака Дупеля господин Хатса, я его жена Адриата, а это мой брат Мак, – пропищал я, предупреждая попытку Дупеля все объяснить. – Мы ехали к родственникам, но заблудились в дожде, а отправляться дальше по такой погоде не отважились. С рассветом намереваемся продолжить наше путешествие.

– Мы тоже заблудились и частью растерялись в этой проклятой пустыне, – со вздохом поведал командир. – И все из-за чертовки Шанкор. Говорят, она бродит где-то поблизости.

Дупель злобно заворчал, а сердце мое заколотилось от плохого предчувствия. Не могу же я всю ночь держать Дупеля под ножом, когда-нибудь я отвлекусь и нам крышка.

– Да-да, разделяю ваши чувства, – стуча зубами от холода, согласился с Дупелем командир. – Эта шлюха уже всем надоела, и что самое неприятное, ее никак невозможно поймать. Теперь, я слышал, она пользуется услугами каро, – где же ее изловить! Связываться с нечистью – себе дороже. Целый месяц мы прочесываем эти скалы, заходили даже в Саламанский лес и Кара-Утор, но все бесполезно – после разгрома в Тихом Ущелье она как в воду канула, ни одного следа мы не обнаружили, и я думаю, это все проделки каро. Эти демоны умеют заговаривать землю: ни следа после этого не найдешь, – лучник придвинулся поближе к огню, видимо, ему доставляло удовольствие жаловаться на неудачи. – Так ведь как я теперь покажусь на глаза начальнику военной охраны, что я ему скажу? Что демоны заколдовали дорогу? Он осмеет меня и разжалует, и тогда мне уже не носить золотых значков. А далеко ли живут ваши родственники, господин? И почему вы путешествуете без охраны? Со стороны артака Дупеля это большая оплошность.

Дупель хотел что-то сказать, но я ткнул его ножом и он передумал.

– Родственники наши, – ответил я за него, – живут совсем недалеко от Города, но мы уже говорили, что заблудились. Теперь все равно немного осталось, скоро будем на месте.

Лучник хмуро посмотрел на меня и откашлялся: вопрос он задал Дупелю, и теперь был слегка взбешен моей бестактностью.

– Ох, уже эти женщины, – наконец, открыл рот Маклака. – А у нашей Адриаты язычок опережает мысли на два шага.

– Будь я ее мужем, язычок быстренько бы укоротил. Лучший способ заставить женщину молчать – найти для ее язычка более приятное занятие.

Хохот лучников и Маклаки оглушил меня, даже Дупель хмыкнул, несмотря на грозящую ему опасность. Пока лучники на все лады прохаживались на мой счет, Дупель набрался храбрости и попытался оттолкнуть мою руку и рвануть к спасителям. Но он не учел, что я не настолько был смущен, чтобы не заметить его маневра, едва ловкое тело артака сделало молниеносное движение в сторону, хозяин зверя не менее быстро впился ему в живот.

– О, черт! – завопил он, содрогнувшись всем телом и обняв меня рукой, чтобы остановить смертоносный клинок, который грозил распороть ему брюхо. Я вытащил нож и Дупель согнулся пополам.

– Что, живот прихватило? – спросил невнимательный воин.

Маклака свирепо глянул на меня и приказал:

– Адриата, иди, помоги своему мужу. Вот, держи, – он кинул мне моток веревки, – и не забудь стреножить лошадей, иначе завтра мы пойдем пешком.

Я помог Дупелю подняться, и мы поковыляли за скалу. Скрывшись с глаз долой, я отбросил малейшую скромность и за шиворот потащил артака в заросли оббитых осенними дождями могучих сакаритов. Это были толстоствольные, но очень мягкие деревья, древесина которых иногда использовалась в хозяйстве.

– Куда ты меня тащишь, ведьма?! Я сейчас закричу, и эти бравые молодцы мигом прикончат тебя и твоего преступного дружка. Ты знаешь, что бывает за похищение такого человека, как я? Ведь я – артак Дупель и у меня полно денег. Мы могли бы с тобой договориться, – гордо заключил он.

– Я в курсе, кто ты, – мягко ответил я, подтаскивая артака к широченному дереву. – Но вся беда в том, что ты не успеешь никого позвать, мы сейчас это мигом устроим, – и прежде, чем Дупель успел крикнуть, я запихал ему в рот носовой платок. Он попытался яростно сопротивляться, но веревка уже обвилась вокруг ствола, и через несколько минут он, как кукла, сидел связанный под деревом и бешено вращал глазами.

– Как жаль! – притворно воскликнул я. – У моего мужа началась лихорадка, он бредит и сильно страдает, мужчина ведь не может на виду у всех бегать постоянно в кустики. Придется ему провести ночь в отдалении, а завтра он будет здоров и способен продолжить путь. Я надеюсь, в этих краях не бродят дикие звери, иначе ему придется худо; да и смотри, как похолодало!

Я взял плащ Дупеля и прикрыл его дрожащее от холода и страха тело.

– Желаю доброй ночи, артак, – откланялся и пошел назад к костру.

Когда я возвращался, начинал накрапывать маленький дождик. Я поглубже завернулся в плащ и постарался унять разбушевавшуюся не на шутку тревогу: попасть в такой переплет! Государственные преступники, похитившие артака Дупеля и убившие его охрану, везущие письмо первостепенной важности (при этой мысли я проверил, на месте ли оно), весело болтают и шутят с командиром лучников, который за наши головы получил бы большое назначение и приличный куш. Видит бог, я не был актером или шутом, и мне стал надоедать этот маскарад, но что поделать, без него я был бы уже мертв. И зачем только я приехал в Город, ведь мог же спокойно жить в собственной деревне и жевать саракозу!

Когда я вернулся, командир и Маклака сидели рядом и, казалось, были очень увлечены беседой. Мое появление заставило их резко замолкнуть. Я подумал, что двое, которые при появлении третьего быстро прерывают разговор, имеют общую тайну, касающуюся третьего.

– Мой муж, – сказал я дрожащим от плохого предчувствия голосом, – приболел. У него кишечные колики. Чтобы не осквернять своим присутствием такое прекрасное общество, он решил уединиться, а меня прислал прислуживать вам.

С этими словами я сел напротив собеседников и принялся ожесточенно забрасывать в огонь хворост.

– Потише, сестрица, – насмешливо произнес Маклака, – так ты уничтожишь весь запас дров, потом сама пойдешь собирать хворост по этим скалам, кишащим диким зверьем.

Начальник грубо расхохотался, его солдатское воображение мигом нарисовало ему картину в страхе бегущей женщины с вязанкой хвороста за плечами, вслед за которой мчится стая хищников.

Разговор, прерванный моим появлением, не возобновился, новоиспеченные друзья перекидывались ничего не значащими фразами, лучники сосредоточенно дремали, завернувшись в теплые меховые накидки, и я тоже решил прикинуться спящим.

Ветер похолодал, все чаще среди капель дождя на плащ плюхались небольшие снежинки. Глаза странно защипало, я снял одну снежинку с плаща, но она мигом растаяла на моем пальце, оставив лишь каплю воды. Снег, ты напомнил мне о родном доме, в ушах стоял мальчишеский хохот, перед глазами мелькали далекие картины прошлого: снеговики, горки, мой любимый Новый Год, ледяная пустыня Арктики, трудовая жизнь. Все это было так давно…

– Адриата, – как сквозь сон услышал я голос Маклаки, – ты бы шла, проведала своего мужа, прихвати еще один плащ, Дупелю наверняка холодно.

Я был не в силах взять протянутый плащ одного из лучников. Как мог такой осторожный Маклака столь нелепо оговориться, он бы еще назвал меня Андрэ. Я взял плащ и быстро глянул на начальника, он спокойно смотрел на нас, ничем не выдавая того, что заметил оговорку моего «братца». Если он что-то заподозрил, то пока я вожусь с Дупелем, он прикончит Маклаку, а по возвращении и меня отправит к праотцам. Нечего и говорить, наши головы через несколько дней предстанут пред довольным взором набожника Тобакку.

Я поплотнее закутался в плащ, – снег разошелся не на шутку, – и нетвердыми шагами зашел за скалу. Бес сомнения дальше меня не пустил. Я упал на живот и по-пластунски подполз к уступу, от которого до Маклаки и командира лучников было всего несколько шагов. Я замер и прислушался: вот кто-то встал и подбросил в костер хворост.

– Он ушел? – раздался почти рядом со мной голос начальника, отчего мурашки поползли меня по спине.

– Да, – ответил Маклака. – Он глуп. Я уже давно заметил, что, несмотря на свою изворотливость и хитрость, он доверчив и верит во все, что ему говорят.

Страшная догадка! Маклака прислушался, уловив чутким ухом неловкое движение, которое я не смог сдержать, услышав, как мои страшные подозрения подтвердились. Я стал потихоньку отползать, понимая, что осторожный «брат» обязательно проверит этот уступ: он не любил рисковать.

– Кто-то возится там, – встревожено сказал он, указывая в мою сторону.

– Брось, – рассмеялся начальник. – Это какой-нибудь дикий зверь, пахас, например. Они часто устраивают логовища в расселинах и ведут себя очень шумно, чем до смерти пугают здешних странников, – он на минуту замолчал, прислушиваясь. – Мое предложение в силе, – продолжил он, – тысячу империалов за голову этого прохвоста, плюс Дупеля в придачу, ну естественно это и цена за твою свободу.

– По рукам, – недовольно ответил Маклака. – Но смотри, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь прознал о моем участии в этом деле. Наши жестоко наказывают предательство.

– При этом у вас полно предателей, – хихикнул командир лучников. – Ладно, теперь мой ход.

Я оторвался от скалы и побежал в рощу сакаритов, как громом пораженный. Маклака предал меня! Задумал ли он это с самого начала или решил сейчас? Какая к черту разница! Мне теперь крышка. Страх и ярость боролись во мне. Я стремился бежать от своих палачей и спрятаться в какой-нибудь расселине в надежде, что они не найдут меня, и мне же хотелось подкрасться с хозяином зверя к Маклаке и лишить его жизни – убить!

Я подбежал к Дупелю и начал с яростью его тормошить. Бедняга от холода и страха ничего не мог понять и лишь жалко стонал, – он сильно замерз.

– Дупель, Дупель, – тормошил я его, – да очнись же, сукин сын!

Он с трудом открыл глаза и ярость при виде меня помогла ему вернуть ясность рассудка. Он был моим единственным козырем, и я не мог бросить его в подарок Маклаке.

– Дупель, Маклака связан с повстанцами, он решил меня убить, а твою голову сдать Шанкор, – нагло соврал я, развязывая его.

Артак что-то нечленораздельно промычал, и я вытащил кляп.

– Что?! – воскликнул он.

– Тише, дурак, – зашептал я, освободив, наконец, его из пут и оставив связанными лишь руки. – Нам надо бежать. В первую очередь нам надо забыть все наши разногласия, чтобы спастись.

– Не проще ли все рассказать лучникам, – недоверчиво спросил он.

– Нет, не проще, эта продажная тварь с ними в сговоре.

Дупеля начала бить крупная дрожь, скорее от страха, чем от холода, но я все же накинул на него плащ.

– Ладно, – наконец, справившись с собой, сказал он. – Я уже забыл все горести, которые ты мне причинила. К тому же я все еще твой пленник.

– По-моему, ты получил по заслугам, – лихорадочно ответил я, – не будешь засматриваться на чужих жен. А дальше – где, в какой стороне Город Семи Сосен?

– Где бы мы ни были, нам на север, – заносчиво ответил он, – ибо Город там.

Он побегал вокруг дерева, определяя стороны света, и очень уверенно показал на север:

– Нам туда.

Чувствуя, что не смогу сказать больше, чем он, я согласился, но прежде сказал:

– Я хочу, артак, чтобы вы забыли о моем существовании, когда мы попадем в Город. Скажете, что на вас напали бандиты и убили вашу охрану. Мне же позвольте исчезнуть, лишние разговоры наведут моего мужа на след, к тому же взять вас в плен было его идеей, как видите, не самой лучшей. Я простая женщина, и не по своей воле стала женой этого висельника, все мой дядя, он насильно отдал меня ему.

– Куда же ты пойдешь, красавица? Оставайся со мной, я никогда не бью наложниц, – слащаво проворковал Дупель.

– Ах, артак, не стоит.

И мы двинулись на север. Снег разошелся и падал сплошной белой пеленой, я боялся, что мы собьемся с пути, но уверенность моего спутника передалась и мне. К тому же снегопад был нам на руку – он заметал наши следы. Связанному Дупелю было трудно идти, а надо было спешить, надо было уйти как можно дальше, пока закадычные друзья не хватились меня, демона, ценой в тысячу империалов.

– Развяжи меня, девчонка, – проговорил, задыхаясь, Дупель, – мы так далеко не уйдем, черт побери!

– Я боюсь, как бы ты не напал на меня, – ответил я, но тут же вспомнил, что у артака нет никакого оружия, и я одним ударом хозяина зверя разрезал его путы.

– Обещаю, что не трону тебя, красавица, – сказал Дупель, потирая затекшие руки. – Я понял твой железный характер, но предпочитаю ласковых любовниц. Не бойся, я человек чести, и сдержу слово.

Я ничего не ответил ему: он не мог меня тронуть уже только потому, что свалится замертво от одного удара моего кулака.

Мы продолжили путь…

Снег все валил и валил. К утру он поутих, и редкие снежинки бороздили затянутый тучами простор неба. Рассвет принес невероятный холод, и Дупель, как истинный джентльмен, отдал мне свой второй плащ. Я не стал ломаться и принял его дар, на чувства артака мне было наплевать, а вот замерз я как следует. Я распустил волосы, чтобы прикрыть уши и спину, второй плащ оказался очень кстати, но вот ноги… ноги замерзли страшно. В порвавшийся сапог набился снег, ведь шли мы по настоящим сугробам. Женщинам, видимо, не полагалось чулок, поэтому ничего, кроме длинных юбок, изрядно уже промокших, не прикрывало моих ног.

Ад царил в душе, отвратительные чувства боролись в ней с остатками моей прежней человечности. И солировала в этом концерте ярость, обжигающая ярость, смешанная с жаждой крови. Если бы не элементарное чувство самосохранения, я вернулся бы той ночью к костру и прирезал Маклаку, столь хладнокровно предавшего меня. Это надо же было так ловко притворяться и ничем не выдать себя. Он сказал, что я доверчив, неужели, я, в самом деле, настолько наивен, что дал обмануть себя, как мальчишку? «Хорошо, письмо на месте», – подумал я и схватился за грудь, – «хотя, к чему оно теперь. Где мне искать Пике?»

Дупель, заметив, как я лихорадочно схватился за грудь, ласково поинтересовался, не болит ли у меня чего.

– У меня болит сердце, мое сердце разбито, – с яростью ответил я, – а еще я мечтаю убить своего муженька. Вот это было бы чудесно, – кровожадно добавил я.

Дупель рассмеялся и ничего больше не сказал.

Как ни странно, к утру я стал испытывать к артаку почти добрые чувства, это, вероятно, оттого, что он один был моим союзником. Но нельзя было забывать об осторожности: Дупель опасен, не стоило верить его словам. Тем не менее, я надеялся, что он сам хочет попасть в Город, а значит, не станет меня водить кругами по стране. Артак, наверняка, не забыл тех обид, что я нанес ему, тех опасностей, которым он по моей вине подвергался, и он, конечно, лелеял какую-нибудь изощренную месть. Я не собирался возвращаться с ним в Город Семи Сосен, твердо решив покинуть его где-нибудь неподалеку от столицы.

Зачем я-то возвращался в Город Семи Сосен? Что и кто ждет меня там? Где я найду Пике? Вернувшись в Город Семи Сосен, я, пользуясь париком, мог бы наняться на какую-нибудь работу, и постепенно начать новую жизнь (жаль, но о жизни в своем мире я уже и не помышлял). Но нет, теперь я не мог! У меня был враг, смертельный враг, которого я считал другом, хладнокровно и с легким сердцем продавший меня за тысячу империалов. Огромная сумма! Теперь у меня появилась цель в жизни, низменная и нелепая цель, самая сильная из известных мне, соперничать с которой может только любовь, – месть. Жажда мести томила меня. Если мой враг помогает слугам набожника, я буду помогать повстанцам. Я найду Пике, Илетту, да хоть саму Шанкор, я стану оточенным орудием мести, и мой, только мой клинок проткнет его гнилое сердце.

Наступил полдень. Солнца не было видно из-за темных туч, но потеплело, и уже к обеду весь снег растаял. Куда подевались волшебные белые скалы, похожие на великанов в царстве снежной королевы, куда делись раскидистые деревья, ветки которых окрасила белая опушка песцового меха, где просторы снега, где зима? Неприглядная картина раскинулась предо мной: сумрачные скалы цвета мокрого гранита громоздились, сколько хватало глаз, одинокие черные деревья, да острые камни под ногами. Во впадинах стояла мутная вода, по оврагам бежали ручьи. Ноги промокли, в сапогах хлюпала вода, а сам я чувствовал неприятное першение в горле, готовое сорваться на кашель.

Идти было трудно, но никто и не намекнул на перекур, оба мы понимали, что чем дальше уйдем от Маклаки, тем целее будут наши шкуры. К тому же у них есть лошади, у нас было только время и снег, занесший следы. Дупель оказался более выносливым, чем я, его тонкие ноги ловко сучили по земле, мои же, постоянно путавшиеся в мокрых юбках, запинались о камни и попадали в лужи.

К вечеру пейзаж начал меняться – почва стала более ровной, сосны попадались все чаще, они были стройны и росли группами, то тут, то там виднелись пышные зеленые кусты, а скалы приобрели какой-то красноватый оттенок.

Возле очередной неприступной великанши Дупель остановился и, прислонившись к ее выщербленной поверхности, горестно разрыдался.

Я остановился и пораженно посмотрел на артака. «Наверное, он устал», – подумал я, и жалость шевельнулась к несчастному.

Я подошел к нему и погладил по плечу. Дупель схватил меня и, скрыв лицо в складках плаща, обильно оросил слезами мою роскошную грудь. Я смутился – этого еще не хватало, и оттолкнул артака.

Кое-как справившись со слезами, он грустно сказал:

– Это Красные Скалы, мы не в Город Семи Сосен идем, а в Саламанский лес. Я неправильно определил направление. Все это время мы шли на юг.

Я приуныл, сил наорать на Дупеля, а тем более как следует его отделать, у меня не было. Я сел прямо на землю.

– Интересно, в какую сторону поедет Маклака с лучниками? – вслух подумал я.

– Наверняка, вернутся в Город, – Дупель сел рядом со мной.

– То есть если мы сейчас повернем обратно, то пойдем следом за ним. Или Маклака попытается добраться до места назначения? – я проклинал себя, занятый сладкими мыслями о мести, доверившись Дупелю и его мнимому знанию родного края, я даже не попытался размышлять логически, и теперь мы потеряли преимущество.

– Какая разница, красавица? – грустно сказал артак, обняв меня за плечи. – Сейчас главное отдохнуть и согреться. Переждем ночь, а утром решим, как быть.

Это были самые умные слова, что я слышал от своего спутника.

Мы обнялись, укрылись плащами, и всю ночь крепко проспали, греясь друг о друга.