Читать книгу: «13.09. Часть 2»

Над озером скрипят уключины

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный

Бессмысленно кривится диск.

…

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

…

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

А. Блок

Преступник не только имеет право на наказание, но может даже требовать его.

Гегель

Дизайнер обложки Ирина Семерикова

Редактор Василий Соколов

Корректор Олег Потапов

© Константин Котлин, 2026

© Ирина Семерикова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0067-6548-1 (т. 2)

ISBN 978-5-0067-6546-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть вторая

Ах, метель такая, просто черт возьми!

Забивает крышу белыми гвоздьми.

Только мне не страшно, и в моей судьбе

Непутевым сердцем я прибит к тебе.

С. Есенин

1

Пока поднимался, в голове не мелькнуло ни единой мысли; разум заливал клокочущий страх. Вот пятый этаж. Шестой. Здесь, кажется, кто-то живет. Здоровался ли я с соседом, знал ли его в лицо? Или выдумал только что его существование… Не помнил, не хотел вспоминать. Восьмой этаж: мусор и плесень. На десятом выбиты стекла; холода нет, окна забиты сгнившими досками, и здесь чуть темнее, чем на других этажах. Одиннадцатый, и тринадцатый…

…Почему же так страшно?

Споткнулся; мышцы забиты усталостью, болью. Присел на ступеньке, стянул перчатки, и тут же сердце стукнулось в ребра и замерло: без обычного блеска кольца, покрытые кровью и грязью, руки казались совершенно чужими. Распахнул пуговицы пальто. Пальцы ткнулись в предмет в складках — жесткий диск. На матовом серебристом металле зияла жирная трещина. Я застонал. Посмотрел вниз под ноги, в темные пролеты, взглянул на окно. Грязь прошедшего ноября застыла пятнами на стекле, отразила бледное небо снаружи. Встал, спрятал жесткий диск обратно в карман, занес над ступенью ногу для шага, побрел вверх. Миновал четырнадцатый этаж, и вдруг стал подниматься бегом, тяжело хватая ртом застоявшийся воздух. Восемь пролетов; в висках били молоты.

— София?

Все залито серым светом. Вытянутый прямоугольник окна, и в правой его части бледно-зеленое пятно — плед. Кресло, а в кресле — фигура. И тишина.

Запер дверь на засов. Взглядом окинул квартирку: пропали осколки стекла и контейнера; снова посмотрел на фигуру.

— Софи… Это я…

Здесь ли она? Стоит за углом, притаилась ли в ванной комнате? Дверь нараспашку, там — влажная темень. Прошел вглубь коридора. Пустота в ванной. Угол: белесый кирпич.

Нахмурился. И вздрогнул от голоса, звенящего счастьем:

— Здравствуй!

Я не узнал ее. Это была София, ее копия, но это была не она. София из другой жизни, совершенно забытая мной ипостась; кто-то листал каталог и от скуки, для смеха ткнул пальцем в страницу.

Приблизился. Вытянул руку, чувствуя на кончиках пальцев тяжесть ее подбородка.

— Что с тобой сделали?..

Она улыбнулась, довольная, проурчала:

— Мы играли. Нравится?

Не ответил, провел по щеке большим пальцем от уголка губ к высокой скуле линию, вдруг отпрянул. Антрацитовых волос до лопаток больше не было. Вместо плавно струящихся локонов как-то по-мальчишески коротко, наискось, полностью остриженная там, где багровела от раны кожа, волновалась черная грива, закрывая собой шею сзади до правого плеча. Ассиметричная вуаль покрывала прелестную головку, открывая левое ухо, и в мочке его чернела серьга. Сощурился: это была моя серьга — украшение, подаренное Софией давным-давно, черненое серебро с античным узором-меандром. Прокол был выполнен грубо. На мертвой коже застыло подобие сукровицы по рваным краям ранки.

Не надевал серьгу с тех пор, как устроился на гребаный склад. Такие штуки там не понимали и не любили. Кажется, что и отверстие в мочке моего левого уха давно уже заросло.

— Какого черта?..

Губы накрашены черным. Веки в пепельном контуре. Стройное тело укутано в рубашку с короткими рукавами, красно-черную, в клетку, застегнутую на все пуговицы, туго обтягивающую литые бедра и грудь; на точеных ногах пестрели белые в крупную сетку гетры до согнутых сейчас колен. Ногти на пальцах рук и ног вызывающе чернели от лака. Кто-то придал «Сиберфамму» образ бунтующего подростка. Я ухватился за кончик гетры, потянул прочь, оголяя икру, щиколотку и ступню — без всякой цели; может, желая убедиться в реальности предмета гардероба, а может, подчиняясь какому-то глубинному, необъяснимому сейчас порыву. Завертел головой, ожидая, что вот-вот появится тот, кто объяснит наконец, для чего было нужно совершать этот акт вандализма.

Копия шевельнулась, рубашка на ней пошла складками, и я обомлел, увидев, что под рубашкой черным пятном пульсирует кружевное белье, что на правом предплечье багровым иероглифом застыли пять темных букв: ШЛЮХА…

— София! — громко позвал я, прекрасно понимая, что меня не услышат сквозь бетонные плиты. Сжал в кулаке гетру.

— Я здесь, — сказала она, наклоняя голову набок. Сережка блеснула серебристым узором. Надпись пульсировала багровым; кто-то вырезал ее чем-то острым, безжалостно взрыл мертвую плоть. Осознавать значение короткого слова было невыносимо; я повязал предплечье белой сеткой — копия улыбнулась мне. Я хотел что-то сказать, и в этот момент самый край солнца, наконец, вспорол низкое небо. Тени легли на лица, исказили черты.

Постукивал пальцами по карману пальто. Четыре пролета вверх — этого мало, слишком мало, чтобы собраться с мыслями, успокоиться, осознать хоть что-то. Зазвенела связка ключей в руках, придавая моменту самый обычный, самый тривиальный смысл: я вернулся домой и вот-вот войду внутрь.

Выдохнул. Дважды провернул ключ в замке. Ладони покрылись холодным потом. Толкнул дверь и вошел в полумрак коридора.

— Софи?..

Ублюдочный запах все еще здесь, как такое возможно?!

Выдохнул снова. Голова закружилась.

Темный угол — там пусто, ни единого пятнышка. Пыль в лучах солнца. Закрытая спальня.

— Софи, это я!..

Почему так гулко звучат шаги?

Кухня пуста, залита светом. Низко гудит холодильник. Пам! — падает капля из крана.

Ванна пуста. В полумраке спряталось эхо от влажности.

Дверь цвета слоновой кости, краска у нижней петли облуплена. Сбитый порожек, упершийся в старый линолеум.

Спальня пуста.

…пуста.

Рухнул на край кровати. Сделал глубокий вдох и почувствовал запах сладости. Встал, сдернул рывком покрывало. Смятые подушки, пара длинных черных волос, широкое одеяло; пустая кровать. Замотал головой, шаря по комнате взглядом: шкаф, две гитары, два стула и стол, задернутое шторой окно. Никого. Я один — стою в верхней одежде над всклокоченной мною постелью. Неслышно дышу ее запахом.

— София, София, Софи… — зашептал тихо, уставившись в одну точку. — Что происходит, Софи?..

Одернул тяжелую штору, пуская в комнату солнце. Взметнулась веселая пыль. Распахнул окно: мороз хлынул внутрь, сметая сладкую пряность. Бледное утро мерцало, переливалось ртутным сиянием. Натужно и шумно дышал черный холм. Погребенное подо льдом озеро дрожало за кладбищем в мареве, и дальний берег его был усеян высокими стройными соснами. Купола церкви укрылись среди черных деревьев. Раздалось лошадиное ржание: нелепой диковинкой замерла расписная нарядная тройка на разбитом холодном шоссе. Ни возницы, ни пассажира.

Глотнул обжигающий воздух и прокричал ее имя. Ощутил привкус крови во рту. Стая ворон поднялась над крестами, криво прошла над холмом, вновь оседая на ветках, вновь заполняя живой массой черные гнезда. Равнодушно взмывала в низкое небо заводская труба вдалеке.

Рама сомкнулась, луч солнца скользнул по стеклу. Отвернулся от внешнего мира, пошел прочь от окна, увидел вдруг свою тень. Она падала на пол коридора, заключенная в прямоугольник, лежала на холодном линолеуме и ждала неизвестно чего. Поморщился, сделал шаг, целя ногой в черную голову. Тень дернулась и пропала. Я посмотрел в дальний угол, в сторону входной двери. На вешалке одиноко висело пальто Николаса ван Люста. Ни дафлкота цвета маренго, ни ботильонов у стенки.

София исчезла.

Методично обошел квартиру еще раз. Никакого послания, ни намека — совсем ничего. Взял телефонную трубку, услышал монотонный сигнал. Кнопка повтора — вдавил ее в хлипкий корпус. Прозвучала мелодия из двенадцати нот. Щелкнуло:

— Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже. Абонент…

Бросил трубку на рычаг. Во рту пересохло. Чей это номер? Кому София звонила?

Снова нажал кнопку повтора. Первая нота. Вторая. Черт, слишком быстро!..

— Абонент недоступен…

Перевел набор в тональный режим. Что за звук? От единицы вниз, не то, нет, не то! Вот оно, «плюс». Вторая нота — семерка.

— Пожалуйста, перезвоните позже…

Семь, три девятки… Следующая цифра — четверка. Потом, конечно же, двойка; твою мать!..

Зачем ей звонить мертвецу?

Я затравленно озирался. Из кухни бил солнечный свет, освещая тот самый угол. Снова снял трубку, снова набрал его номер.

— Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Не в сети? Выключен? Где вообще может быть телефон мертвеца?..

Застыл. Увидел на стене кляксу. Как в бреду положил трубку и подошел к вешалке. Нежная ткань, терпкий запах. Два кармана снаружи и два внутри: пусто. Стоп. Нагрудный карман, под которым когда-то стучало его сердце. Здесь что-то маленькое, темно-синее: флешка. Нахмурился, вызывая в памяти беседу на берегу Охты.

…«Да ты сам почитай, у меня тут все характеристики, все инструкции и гарантии!..»

Документация на гиноида?

Ничего больше. Только этот флеш-накопитель. Сунул его в карман джинсов, и тут же ударил телефонный звонок, и стена задрожала, и линолеум на полу будто вспух. Медленно, боясь вспугнуть само это явление — звонок телефона, — я прокрался обратно и горячими пальцами обхватил серый пластик. Не дыша, закрыв мембраны ладонью, приставил трубку к правому уху и услышал скрежет помех — будто наждачкой ожесточенно терли туда-сюда по стеклу. Что-то пыталось пробиться ко мне сквозь высокочастотный шум. И вдруг различил голос: обычный мужской голос, каких в мире миллиард миллиардов, немного гнусавый и гулкий, и он говорил, но только вот обращался совсем не ко мне — и кто-то ему отвечал:

— …давешняя бабенка названивает. Ох, я вчера от ее голоса сам не свой был, а руки-то, как назло, в машинном масле, хер отмывал часа два потом. Мы точно глушилку поставили? Назойливая она какая-то; она да тот старикан. Невозможно работать!

— Поставили сразу, как начали, обижаешь. А ты зачем ей ответил?

— Не отвечал я. Голосовую почту врубил, чтоб не переживали.

— Ну да, это ты правильно. А на старичка тоже передернул?

— Да пошел ты!

— А чего? Бабенке той, наверное, лет сто, бывают такие старушки: им уже помирать, а голосок, как у целки. Ты прошивку добьешь сегодня?

— Как только — так сразу. Мне еще коленвал у «Ауруса» щупать, я ж за двоих: твой в запое опять, говнюк мелкий. Говорил ведь ему, важный день будет, так нет же, паскудник!

— Ты моего брата не тронь. Он парень рукастый. А чего там наш друг, таксисты по нему не звонили?

Что-то упало, лязгая. Раздался вздох.

— Давай, круши-ломай, чего уж там!..

— Ой, завали. Так чего — звонили, нет? Отличный же кандидат, даром что мужичок. Кожа гладенькая, молодая. Генераторы пашут, но долго ждать — сам ведь знаешь.

Глаза мои перестали моргать. Струйки холодного пота медленно стекали по ребрам. Сердце колотилось в груди, и в шее вместо горла был один мерзкий сгусток грязной пульсирующей каши.

— Да непростой он, мутный. Ярик его пробивает. Когда все поймет, тогда и таксисты подъедут.

— Ой, ну как маленькие — пальчики лазером, а глазки уже и так сами гулять пошли, первый раз, что ли; простой-непростой. Звонки отследили?

— Старичок серьезный, из Суоранды¹, звонит постоянно и лает, а бабенка всего разик вчера, чего париться?

Кто-то присвистнул.

— Суоранда? Тогда пускай Яр не отлынивает. Проблем нам не надо.

— Вот — опять долбит, ну как тут, сука, работать?

— Это же исходящий, дурень! Хер отмыл, а ручонки…

Треснуло, повисло странное, долгое до жути безмолвие. Отчетливо слышал лишь собственное сердцебиение.

— Блядь! Обрывай!

Щелкнуло хлестко, грохнуло. Протяжный монотонный гудок выедал тишину. Я медленно сполз спиной вниз по стене, не выпуская трубку. Уронил голову на грудь, широко распахнув веки. Сжал крепко предмет в руке.

…Николас. Они о нем говорили сейчас.

За окнами ударил одинокий колокольный раскат. Звуковая волна растворилась среди высоток, поглощая в себе гвалт сотен птиц. Я поднялся. Подхватил с вешалки кашемировое пальто, перекинул его через локоть и вышел прочь из квартиры. Трубка осталась свисать на витом проводе.

Я как будто уже и забыл о косой этой стрижке, о нелепом наряде, о кровавом клейме под тряпицей. Увидел фигуру в горчичном кресле и устремился прямиком к ней, чтобы накинуть на узкие плечи ненавистное пальто — по какой-то иррациональной причине я не мог принять этот образ, воссозданный ею самой.

Неживые глаза заблестели, фокусируя на мне взгляд.

— Ты вернулся.

— София, та девушка, — произнес я негромко, чувствуя дрожь в уголках рта. — Когда ты видела ее в последний раз?

Что-то вспыхнуло на мгновение в глубине черных зрачков. Кончики тонких пальцев еле заметно вздрогнули.

— Девятнадцать часов семь минут назад, — бесстрастно уведомила «Сиберфамм».

Вчерашние три часа дня. Прошло два часа, как мы ушли вместе с панком. Она позвонила ван Люсту, оставила мертвецу сообщение. Одела гиноида… Нет, надругалась над ним! Оделась сама и… Что же произошло?

Отчетливо услышал дыхание — вздымалась грудь под пальто. В грязно-розовой мочке тускло блеснула серьга. На правом предплечье сквозь сетку багровела рваная надпись. Услышал вдруг ее голос:

— Эпидермис твоего лица поврежден. Рекомендуется хролгексидиновый…

— Заткнись! — рявкнул я; в голосе смешалась тоска и отчаяние, опустошенность, злость на себя за то, что ни черта не знаю, не вижу и не понимаю. Затрясся от осознания: эпидермис — внешний слой кожи, а кожа гладенькая, молодая, даром что мужичок…

Рваным движением стянул с себя пальто, пихнул — как украл — флеш-накопитель к жесткому диску в карман, накрыл дешевым полиэстером спинку горчичного кресла; сквозь бежевый хлопковый свитер пробрался вдруг влажный холод. Почувствовал взгляд: она смотрит. Ничуть не задетая грубостью, светилась будто бы изнутри, ожидая чего-то — кроткая и счастливая. Полные губы, вымазанные черным, застыли, опустив уголки, и они тоже ждали. Ждали и тонкие руки, и стройные ноги, и укрытые его пальто плечи, живот и все остальное… Ждали меня. Она поедала глазами. Хотела — грязного, избитого, злого.

Шумно сглотнул. Отвернулся. Это бред. Фантазия уставшего мозга. Да пошла она к черту!..

Импульсивно вдруг сдернул с нее кашемир, скомкал, бросил под балконную дверь на осколки. Осторожно, как драгоценность, положил ей на плечи дешевый полиэстер.

Ритуал ревности был повторен.

Я вонял страхом, пах сумасшествием. Между ребер тянула боль. И безумно, до одурения, хотелось есть. Тело брало свое, извечное, равнодушное — вынь да положь, и пусть хоть Луна упадет на Землю. В желудке тянуло от пустоты, резало в диафрагме там, куда угодил сапожищем ражий детина. Пальцы в грязи, бурых подтеках; на безымянном — бледная тонкая полоса. Сжал кулаки: ободранные костяшки налились темно-розовым. Тело разрезано пополам чуть выше пупка багровым подобием шрама. Он тянется неровной линией по животу, бокам и спине. Под напором горячей воды шрам распухает, горит. Горят темно-синие пятна под ребрами. Ноги дрожат, норовя подкоситься. Подставляю лицо потоку воды, отзываются жжением ссадины и царапины. Вода шумит, валит пар. Запотевшее зеркало скрывает в себе не отражение, но будто другую, потаенную реальность. Напор слабеет, меняет характер. Тепло, и вдруг — ледяная протока, плевки талой воды. Это дом решил поиграться со мной. Но я стою, как стоял. Лишь спина прямее и тверже. Лейка шипит, плюется, слабеет, превращается в струйку только что мощный поток. Но вот и она исчезает.

На сегодня до вечера все. С легким паром.

Ставлю ступни на холодную плитку. Провожу ладонью по зеркалу — узкая полоса этой реальности. Видно только глаза. Цвет радужки не различить; я и сам позабыл их оттенок — кажется, болотная серость. И рядом с глазами — ртутная надпись, проявившаяся на запотевшем стекле: «Прости»…

Пальцы сжались, давя желтоватый мякиш. Пар поднимался над сизой тарелкой; не чувствовал вкуса, забыл, что готовил. Стена кухни маячила совсем рядом и одновременно нигде. Тихонько звякнула ложка. Голод требовал пищи. Остатки еды исчезали во мне; я не запомнил, что брал в холодильнике, что осталось на полках, есть ли вообще еще в доме припасы.

…У кого она просит прощения? У меня? У ван Люста? А может, сама у себя?

Обжегся. Что это, лук? Мерзкий запах. Заплесневел или уже и был таковым, зараженный этой пепельной новой жизнью. И я не заметил, нарезал и бросил в бурлящий бульон, испортил суть пищи.

Проглотил. Выдержал спазм отвращения. Надо поесть. Подумаешь, плесень…

…Ушла. В три часа дня, вчера. А что, если она еще здесь, в этой многоэтажке, в одном из соседних домов, в такой же пустой квартире, укрылась там от безумия, спряталась, затаилась?

Я вскочил.

Это возможно?!

Нет, нет, нет. Погоди. Зачем это ей? Она не такая. София не прячется, она действует, пробует, ищет; живет.

Ощутил вдруг: жутко хочется выпить.

В навесном шкафчике — «Неро д'Авола»; суррогат, мутная жижа цвета перебродившей крови. В бутылке чуть больше четверти, и еще одна не почата. Налил в стакан. Не чувствуя вкуса, опрокинул в себя половину — багровая струйка потекла из уголка рта. Утер ладонью, налил еще. Уставился в одну точку.

…Но почему я уперся в эти вчерашние три часа? Может, она покинула дом лишь недавно. Провела здесь день, вечер и ночь, и утром что-то случилось.

…Ягодные тона, привкус свежей земли. Это зависит от почвы, от года, от количества солнечных дней и осадков — так говорила сестра. Однажды она привезла со стажировки пару бутылок орегонского «Пино нуара» из долины Уилламетт². Урожай хорошего года — так она тогда нам сказала. Я уже был старшеклассником, и мне разрешили попробовать — всего лишь один глоток. Этот вкус, глубокий и терпкий, густой, показался мне прихотью взрослых, неясно отчего причмокивающих губами и с наслаждением щурящихся. Аромат ежевики, лакрицы, черт знает чего еще; испортившийся сок. Сейчас же я чувствовал чью-то как будто бы рвоту. И невыразимую горечь.

…Суррогат. Мимикрия. Подделка.

Долгим глотком прикончил остатки. Вкус стал совсем нестерпимым. В голове зашумела тяжесть. Рот забило невидимой плесенью.

…Она скоро вернется — как и всегда. Разве ей нельзя выйти из дома? Она взрослая девочка…

Поставил тарелку в раковину. Собрался захлопнуть дверцу шкафчика — там, в глубине, застыл силуэт. В зеленом стекле корчился серый призрак с провалами черных глазниц. Отпрянул прочь. Мелькнула стена. Имена, лица и голоса перемешались в гудящей моей голове, посыпались вдруг отовсюду в сознание. Дернулся в ярком свете угол коридора; я перекрыл собой лучи солнца. Реальность собралась перед глазами. До болезненной рези выкрутила четкость и явила грузную фигуру: Бушлат. Насилующий. Оскопленный. Добитый. Сгорбленный в промерзлой земле.

Как он заставил ее это сделать?

…Как я заставил?

Сделалось страшно. Обронил стакан на столешницу; прозрачное полое тело откатилось к стене. Багровые капли лениво дрожали на дне, слившись в единый узор безнадеги. Эту кляксу расщепил солнечный свет.

…Где-то внизу подо мной… Где-то одна без меня… В этом холодном городе, для чего-то вдруг разлученные…

Развернулся и выхватил из шкафа бутылку. Громыхнул вилками-ложками, различая в кухонной мелочи штопор. Срезал с горлышка этикетку, впился острием в пробку. Глухо, с сопротивлением та вышла из чернеющей зелени. Густо пахнуло землей.

…Она скоро придет. Улыбнется мне, и я расскажу ей тихонько какую-нибудь ерунду. Она потреплет по голове, смешливо сощурится. И я вновь буду счастлив — с ней.

Стакан до краев принял в себя струйку насыщенно-алой жижи. И тут же выпита половина. Отвратительно. Жжение в горле, боль в ребрах. На нёбе склизкая пленка. И тут же, без паузы, еще половина. Мерзко. Инь и Ян. Скрутились в спазме на дне желудка.

Я осознал вдруг простую мысль: София ушла…

Ушла.