Читать книгу: «Формула хлорофилла»

Глава

Глава 1. Симфония засухи и ультиматум Свиридова

АКТ I. ИЮЛЬСКОЕ ПЕКЛО И ЛОГИКА ГРИЩЕНКО

Июль в отдельной роте материально-технического обеспечения не просто наступал — он вступал в свои права с жестокостью колониальной администрации.

К одиннадцати часам утра солнце зависало ровно над флагштоком, превращая плац в гигантскую сковороду. Асфальт, уложенный ещё во времена позднего развитого социализма, начинал источать густой, сладостный запах гудрона и раскалённой пыли. Мухи летают неохотно, по траекториям исключительно прямоугольным, словно пытаясь

соответствовать строевой подготовке, а воробьи в тени курилки сидят молча, распустив крылья и потеряв всякий интерес к крошкам от утреннего белого хлеба.

Гвардии прапорщик Василий Петрович Грищенко стоял на крыльце штаба. Сложить руки за спиной ему мешал солидный, нажитый годами безупречной службы живот, поэтому он держал большие пальцы зацепленными за портупею. Прапорщик щурился на плац, и в его глазах читалась глубокая, почти библейская скорбь.

Причиной этой скорби была не жара, не приближающийся обед и даже не то, что чайник в его каптёрке снова протекал по шву.

Причиной был прямоугольник травы размером пять на четыре метра, расположенный аккурат между парадным крыльцом и плакатом с текстом Военной присяги.

В июне этот газон еще пытался бороться. Он выдавал скромные ростки клевера и какую-то дерзкую пырейную зелень, но трехнедельная засуха сломала его оборону. Теперь на месте зелени красовалось нечто, напоминающее кусок засушенной верблюжьей колючки из пустыни Каракумы. Трава не просто пожелтела — она обуглилась до состояния супового концентрата, покрошилась и печально загнулась к растрескавшейся земле.

— Это не газон... — тихо, на одном дыхании произнёс Грищенко, и его пышные, прокуренные усы печально шевельнулись. — Это панимаешь... экологическая катастрофа в масштабах отдельного гарнизона.

Из дверей штаба, мягко скрипнув юфтевыми сапогами, вышел дежурный по части майор Воронов. Он неторопливо поправил повязку на рукаве, посмотрел на солнце, потом на

Грищенко.

— Петрович, ты чего тут завис? Ищешь смысл жизни?

— Я ищу, товарищ майор, где у нас в части спрятана совесть, — сурово ответил Грищенко, не меняя позы. — Вот вы посмотрите. В два часа дня прибывает генерал-майор Зайцев. Он выйдет из машины? Выйдет. Сделает первый шаг? Сделает. И куда упадет его генеральский сокол-взгляд?

Грищенко ткнул носком сапога в сторону выгоревшей плеши.

— Он упадет вот сюда. В этот сплошной гербарий. И что генерал подумает? Он подумает, что у Грищенко в роте не солдаты служат, а саранча прошлась. Что мы тут траву сожрали от голодухи!

— Ну, сожрать не сожрали, а полить могли бы, — заулыбался майор.

— Чем полить?! — Грищенко повернулся к дежурному, искренне возмущенный. — В гидранте напор такой, что вода еле до второго этажа дотекает, да и то по праздникам! А из лейки этот гектар носить — у меня бойцы наводчиками работают или водоносами в Древнем Египте?! Тут подход нужен. Кардинальный.

— Ну-ну. Ты давай, кардинал, думай. До приезда ровно три часа. Если Зайцев увидит эту пустыню — он тебе лично уши на затылке бантиком завяжет.

Майор хмыкнул, поправил фуражку и ушел в глубину прохладного штабного коридора.

Грищенко остался один. Он сделал глубокий вдох, набрал в грудь раскаленного воздуха и гаркнул так, что с крыши штаба сорвалась и улетела в сторону автопарка одинокая ворона:

— Соколо-о-ов!

Из-за угла контрольно-технического пункта мгновенно вынырнула фигура.

Рядовой Михаил Соколов передвигался по территории части особым армейским шагом, который в простонародье назывался «философский дрейф». On не бежал, потому что бегущий боец в мирное время вызывает у начальников тревогу, но и не стоял на месте, дабы не привлекать внимания к своей праздности. В правой руке Соколов держал швабру, опираясь на неё, как странствующий дервиш на посох, а из кармана его кителя выставлялся угол аккуратно сложенного газетного листа с недогаданным кроссвордом.

Соколов был списан в хозяйственную роту три месяца назад из высшего учебного заведения, где успел окончить два курса по специальности «Прикладная математика и системный анализ», прежде чем у него

возникли неразрешимые противоречия с деканатом по поводу посещаемости лекций по истории КПСС.

— Я, товарищ прапорщик! — Соколов остановился в трех шагах от Грищенко, чётко приставил пятку к пятке и слегка наклонил голову.

— Соколов... — Грищенко подошел к нему вплотную, обдал запахом «Беломора» и мятной карамели. — Ты у нас кто по жизни?

— В каком смысле, товарищ прапорщик? — осторожно уточнил Миша.

— В смысле образования. В личной карточке написано: «интеллектуально развит, склонности к побегу не имеет, владеет ЭВМ». Это правда?

— Отчасти. Я программист, товарищ прапорщик.

— Вот! — Грищенко победоносно поднял палец вверх. — Программист. Человек,

умеющий создавать из ничего нечто. Улавливаешь суть?

— Пока с трудом, — честно признался Соколов, перекладывая швабру из левой руки в правую.

Грищенко развернул Соколова за плечо на сорок пять градусов и указал рукой на желтое пятно.

— Смотри. Что ты видишь?

— Объективно? Семья злаковых в состоянии глубокого термического стресса. Судя по цвету — полное отмирание хлорофилла вследствие нарушения гидрологического баланса почвы.

— Ты мне тут зубы не заговаривай! — поморщился Грищенко. — Хлорофилл у него умер... Это не хлорофилл умер, это моя спокойная жизнь доживает последние минуты! Через три часа здесь будет генерал Зайцев. Если он увидит эту сухостойную

плешь, он спросит с меня. А я спрошу с тебя. И повешу на тебя дежурство по роте на все выходные, включая празднование Дня Военно-Морского Флота!

Миша внимательно посмотрел на сухую траву, потом на Грищенко, потом снова на траву.

— Товарищ прапорщик, но ведь засуха — это форс-мажорное обстоятельство. Согласно законам природы...

— Соколов! — перебил его Грищенко, и в его голосе прорезались металлы. — Запомни раз и навсегда: законы природы действуют до забора нашей части! За забором — пожалуйста, пусть хоть мамонты вымирают. А на территории роты действует Устав Внутренней Службы и мои личные указания! Задача предельно простая, как угол планшета.

Грищенко сделал паузу, набрал побольше

воздуха и сформулировал:

— Идешь на склад ГСМ к старшине Свиридову. Берешь ведро зеленой краски. Берешь малярную кисть. Широкую, флейцевую. Возвращаешься сюда. И делаешь мне из этого кладбища растений изумрудный оазис. Чтобы цвет был сочный, как на картинке в журнале «Огонёк»! Чтобы генерал вылез из машины, посмотрел и сказал: «Фух, какая свежесть! Прапорщику Грищенко — объявить благодарность и выдать премию!» Задача понятна?

Миша моргнул. В его математическом мозге вспыхнула короткая цепочка вычислений, упершаяся в абсурдность вводных данных.

— Покрасить... траву?

— Именно! Покрасить!

— Из ведра? Кисточкой?

— А ты чем хотел? Из аэрографа? Или, может, из пипетки по каждому листочку в

отдельности?! — начал закипать Грищенко. — Соколов, не умничай! Выполнять!

Миша четко повернулся через левое плечо, подмышку подтянул швабру и произнес:

— Есть выполнить крашение зеленым пигментом!

— Давай, давай, одна нога здесь, другая там! — крикнул ему вслепую Грищенко, уже поворачиваясь к штабу и вытягивая из пачки очередную папиросу. — И смотри у меня, Свиридову скажи, что я лично приду проверить качество краски! Если даст какую-нибудь дрянь жидкую — я ему автопарк запру на неделю!

Соколов неторопливо пошел по направлению к складам. Солнце продолжало жарить, асфальт продолжал плавиться, а впереди маячил склад ГСМ — обитель старшины Свиридова, человека, чья жадность в отношении хозяйственного

имущества была описана во всех армейских легендах гарнизона.

АКТ II. ЭКСПЕДИЦИЯ НА СКЛАД ГСМ И ВСТРЕЧА СО СВИРИДОВЫМ

Дорога к складам горюче-смазочных материалов пролегала через самую теневую и одновременно самую загадочную часть военного городка. Это был особый микромир, скрытый за пышными зарослями дикой вишни и двухметровым бетонным забором с полустершейся надписью «Береги военное имущество — основа могущества Родины!».

Миша Соколов шел, слегка помахивая шваброй, как пехотинец на марше. В его голове складывался четкий алгоритмический граф происходящего.

Входные данные: выгоревшая трава, отсутствие осадков, приезд высшего command-состава через два часа пятьдесят минут. Желаемый результат на выходе: зеленая плоскость. Метод реализации, предложенный прапорщиком Грищенко: нанесение химического красителя методом прямого контактования.

«С точки зрения системного анализа, — размышлял Миша, перешагивая через трещину в асфальте, из которой упорно пробивался одинокий полынный стебель, — покраска органического объекта акрилом или эмалью — это создание временной полимерной пленки. Пленка перекроет доступ кислорода, разрушит остаточный капиллярный обмен и приведёт к окончательной гибели биомассы. Но поскольку жизненный цикл данного газона и так стремится к нулю, с точки зрения

прапорщика Грищенко это не порча имущества, а его визуальная реструктуризация».

За поворотом показались массивные железные ворота склада ГСМ, окрашенные в традиционный темно-зеленый цвет — тот самый, который сейчас был нужен Мише больше, чем решение гипотезы Римана. Ворота были полуприкрыты. На массивном навесном замке, дужка которого была толщиной с палец взрослого мужчины, висел железный щиток с надписью «ОГНЕОПАСНО».

В тени раскидистого клена, прямо на перевернутом деревянном ящике из-под снарядов ЯМ-200, сидел старшина склада ГСМ старший сержант Свиридов.

Старшина Свиридов был человеком-легендой. Говорили, что он помнил ещё формирование роты в семидесятых годах, а

на складе у него можно было найти всё: от прокладки для карбюратора ГАЗ-66 до парадного кителя образца 1968 года с несогнутыми латунными пуговицами. Единственной проблемой Свиридова была его патологическая, почти священная неспособность отдавать имущество. Для него любая банка краски, любой гвоздь и даже ржавая шайба были родными детьми, вырвать которых из недр склада казалось святотатством.

Свиридов сидел в расстегнутом кителе, выставив солнцу тельняшку, и с чувством глубокого удовлетворения натачивал надфилем старый охотничий нож.

— Смирно-о, — не громко, но так, что Соколов замер на месте, произнес Свиридов, не поднимая глаз от клинка. — Кто разрешил шастать по территории объекта повышенной пожароопасности без противопожарного

инструктажа?

— Рядовой Соколов по поручению гвардии прапорщика Грищенко, — отчеканил Миша, прижимая швабру к бедру.

Свиридов медленно поднял голову. Глаза у него были маленькие, серые, окруженные сеткой лукавых морщинок. On смерил Соколова взглядом от сбитых носков сапог до пилотки, сдвинутой на самый затылок.

— Грищенко... — с наслаждением протянул старшина, откладывая надфиль. — И что же нашему главному тыловому маршалу понадобилось в моих скромных пенатах? Опять солярку для своего личного «Запорожца» выпрашивать пришел? Передай ему: солярка на учете. Каждая капля списана на работу дизель-генератора во время прошлых учений.

— Нет, товарищ старший сержант. Солярка не требуется. Требуется зеленая краска.

Ультрамарин или изумруд, в объеме одного ведра, и флейцевая кисть.

Свиридов замер. Нож в его руке слегка дёрнулся. On прищурился, словно услышал формулу вызова сатаны на латыни.

— Зеленая? Краска? Ведро?! — переспросил он, снижая голос до таинственного шепота. — Соколов, ты в своем уме? Или тебя на солнцепеке контузило?

— Задача поставлена лично прапорщиком Грищенко, — невозмутимо пояснил Миша. — В связи с прибытием комиссии генерал-майор Зайцева необходимо привести газон перед штабом в нормативное состояние.

Свиридов молчал ровно десять секунд. Затем он закинул голову назад и издал звук, похожий на кряканье старого селезня. Это был его фирменный смех.

— Газон! Покрасить! — Свиридов утер слезу тыльной стороной ладони. — Ой, Петрович,

ой, сукин сын! Опять за старое взялся! Он этой херней еще в восемьдесят девятом году в Кабуле занимался, когда комдива ждали! Только тогда они верблюжью колючку из краскопульта хреначили!

Старшина поднялся с ящика, поправил ремень и подошел к Соколову вплотную. От него пахло солидолом, сушеным табаком и солеными огурцами.

— Значит так, бойчина. Пошли. Покажу я тебе твое «ведро зеленой краски».

Они прошли через узкую калитку в глубь склада. Здесь, под темными навесами, царил полумрак и прохлада. Рядами стояли двухсотлитровые бочки с маслом, штабеля деревянных ящиков, аккуратно уложенные автопокрышки и десятки железных банок всех калибров и степеней ржавчины. Свиридов подвел Соколова к дальнему стеллажу, на котором пылились стройные

ряды емкостей с едва различимыми этикетками.

— Смотри, «айтишник», — Свиридов постучал пальцем по пустой металлической полке. — Вот здесь в мае стояла краска эмаль ПФ-115, цвет «зеленая листва». Восемь банок по три килограмма. Идеальная краска. Сохнет за шесть часов, блестит как пасхальное яйцо.

— И где она? — спросил Миша.

— Где-где... В майском ремонте! — рявкнул Свиридов. — Грищенко лично ее всю выгреб! Он ею трибуну на плацу красячил, да так густо, что замполит потом два дня к ней рукавом прилипал! А остатки, две банки, этот усатый демокрит утащил себе на дачу — парник подмидорить! Так что зеленой краски на складе ГСМ нет. От слова «абсолютно». Zero. Как вы там в своих компьютерах говорите?

Миша нахмурился. Алгоритм дал сбой на

базовом шаге — отсутствие необходимых ресурсов.

— Совсем ничего нет? — уточнил он. — Может, есть смежные цвета? Салатовый? Хвойный? Зеленый чай?

— Ты мне тут цветопередачу не устраивай! — Свиридов провел ладонью по стеллажу. — Вот, смотри реальный баланс нашего тылового фонда:

Свиридов стал перебирать банки, с грохотом двигая их по металлу:

— Раз: три банки синей эмали для колесных дисков. Цвет «Балтика». Насыщенный, красивый, но синий как нос у старшины 2-й роты после получки. Семь килограммов.

— Два: полбанки белой фасадной краски. Осталась от побелки столбов. Густая, как сметана, слегка взялась коркой сверху.