Читать книгу: «Мистер Совершенство»

Предупреждение

Эта книга является художественным произведением. Все персонажи, события, организации и обстоятельства вымышлены. Любые совпадения с реально существующими людьми, компаниями, местами или событиями случайны.

Глава 1. Секретарь дьявола

Mitski — Working for the Knife

Автобус закрыл двери у меня перед носом.

Я успела увидеть собственное отражение в стекле: растрёпанная брюнетка в очках, с двумя стаканами латте в картонной подставке, тяжёлой сумкой на плече и чехлом с образцами материалов, который сползал к локтю. Водитель посмотрел прямо на меня, но не дрогнул. Автобус отъехал от остановки и скрылся за перекрёстком, оставив после себя запах выхлопных газов и ощущение, что Нью-Йорк сегодня решил проверить, насколько сильно мне нужна эта работа.

До двух оставалось восемнадцать минут.

Офис находился в двенадцати кварталах. В другой день я прошла бы это расстояние быстрым шагом, ругаясь на каблуки и людей, которые любят внезапно останавливаться посреди тротуара. Сегодня у меня были два горячих кофе, папки со сметами и приказ доставить всё в кабинет Адама Вандербильта до того, как он отправится на встречу.

Бежать в семисантиметровых лодочках было можно. Добежать целой — уже менее вероятно.

— Чёрт.

Я поставила кофе на крышу припаркованной машины, поправила очки и подняла руку, высматривая свободное такси. Первое прошло мимо с пассажиром, второе перестроилось в соседний ряд, третье проигнорировало меня с таким достоинством, будто за рулём сидел сам мэр.

Телефон завибрировал в сумке.

От одного этого звука у меня сжался желудок. За пять лет я выработала реакцию, достойную хорошо обученной служебной собаки: любой звонок после часа дня мог означать изменение маршрута, перенос встречи, внезапный обед с инвесторами или вопрос, почему документ, о существовании которого мне сообщили три минуты назад, ещё не лежит на столе у начальника.

Я вытащила телефон, придерживая локтем чехол.

Письмо прислал отдел закупок. Не Адам.

Облегчение продлилось недолго. В два он должен был выйти из офиса, а перед этим получить кофе, обновлённую презентацию и документы по строительному проекту. Презентацию я отправила час назад, автомобиль ждала у служебного входа, бумаги находились у меня. Оставалось решить проблему с расстоянием и привычкой Адама считать опоздание личным оскорблением.

— Эй! Брюнетка с кофе!

Я обернулась. Жёлтое такси остановилось во втором ряду, а водитель махал мне через открытое окно.

— Вы едете или собираетесь провести здесь остаток дня?

— Еду.

Я подхватила вещи и бросилась к машине. Сзади сразу загудели. Водитель ответил кому-то короткой фразой, из которой я разобрала только последнее слово, открыл двери и дождался, пока я втиснусь на заднее сиденье.

— Вандербильт-тауэр, Шестая авеню. Мне нужно быть там через семнадцать минут.

Мужчина посмотрел на меня в зеркало. Ему было около сорока пяти, на приборной панели лежали тёмные очки, а рядом с фотографией двух улыбающихся девочек висела карточка с именем Эдди Браун.

— Через семнадцать минут я могу доставить вас туда живой. Гарантировать хорошее настроение начальника не берусь.

— Жизнь важнее. Пока что.

Эдди усмехнулся и втиснул машину в поток.

Я осторожно поставила кофе рядом и проверила сообщения. Адам молчал. С ним это никогда не означало ничего определённого. Он мог быть доволен тем, что всё идёт по плану, или уже обнаружить проблему и ждать, когда я сама пойму, где ошиблась.

За годы работы я научилась читать его настроение по обращениям.

Когда он писал «Дакота», речь шла о привычном поручении. «Мисс Вудсен» предупреждало, что ему что-то не понравилось. Сообщение «Зайдите.» с точкой в конце означало, что ближайшие полчаса лучше не планировать ничего приятного.

— Никогда не понимал, зачем таким худеньким девушкам дают такие тяжёлые сумки, — заметил Эдди, обгоняя фургон службы доставки. — Вы там документы носите или кирпичи?

— Сегодня и то и другое. Здесь сметы, образцы камня и часть моей воли к жизни.

— Начальник заставляет?

— Думаю, он нанял меня именно из-за способности переносить вес, который не входит в должностные обязанности.

Эдди рассмеялся, а я отвернулась к окну. Нью-Йорк мелькал за стеклом знакомыми витринами, строительными лесами и людьми, которые шли куда-то с выражением полной уверенности, будто им одним было известно, зачем весь город каждое утро просыпается и начинает толкаться в метро.

За последние трое суток я спала часов десять. Вчера Адам решил переделать презентацию для инвесторов. Позавчера обнаружил расхождение в смете жилого комплекса. В воскресенье мы четыре часа обсуждали расположение лифтов в здании, которое ещё не получило разрешения на строительство.

Он понимал время только в пределах собственного календаря. Знал продолжительность любого перелёта, помнил сроки каждой сделки и мог по минутам рассчитать совещание. При этом выходные, праздники и поздний вечер считал удобными обозначениями для рабочих часов, когда остальные люди почему-то хуже отвечали на звонки.

В «Дьявол носит Prada» героиня хотя бы быстро поняла, что её начальница способна превратить заказ кофе в вопрос жизни и смерти. Я потратила несколько месяцев на попытки убедить себя, что Адам просто требовательный руководитель. На пятом году пришлось признать: Миранда Пристли рядом с ним иногда выглядела человеком, уважавшим личные границы.

— Приехали.

Такси остановилось перед стеклянной башней. До двух оставалось пять минут.

Я протянула Эдди двадцать долларов, прижала подставку с кофе к груди и открыла дверь.

— Девушка, сдача.

— Оставьте себе. Вы только что спасли мне работу.

— Надеюсь, ваш начальник это оценит.

— Он считает благодарность неэффективным управленческим инструментом.

Я услышала его смех уже за спиной и поспешила к вращающимся дверям.

В холле толпились вернувшиеся с обеда сотрудники. У стойки регистрации стояли посетители, курьеры ждали пропуска, кто-то разговаривал по телефону посреди прохода. Я двигалась между ними, приподняв кофе и придерживая сумку плечом.

— Простите. Можно пройти? Спасибо.

Люди расступались медленно. Чехол с образцами задел мужчину в синем костюме, и я успела извиниться, прежде чем он возмутился. Охранник у турникетов увидел меня и заранее приложил свою карту.

— Снова спасаете компанию, мисс Вудсен?

— Рэй, я пока пытаюсь спасти два латте.

Он открыл проход, и я направилась к лифтам. Кнопка вызова уже горела, но я всё равно нажала её ещё раз. Логики в этом не было, только слабая надежда, что техника распознает отчаяние и начнёт работать быстрее.

До двух оставалось три минуты.

Один лифт стоял на шестом этаже, второй поднимался, третий спускался с двадцать пятого. Я переводила взгляд с табло на часы, пока двери крайней кабины наконец не открылись.

Внутрь зашли ещё четыре человека. Я нажала кнопку двадцатого этажа и встала у панели, закрывая её собой. Женщина с папкой потянулась к кнопке двенадцатого, но увидела мои руки, кофе и выражение лица, после чего молча отступила. Мужчина у двери посмотрел на цифру двадцать, затем на меня и понимающе кивнул.

В этом здании все знали, кто занимал верхние офисные этажи.

Двери открылись за несколько секунд до двух.

Я вышла первой и прошла через приёмную. За стеклянной стеной моего кабинета горел монитор, на столе мигал рабочий телефон. Останавливаться было нельзя. Я дошла до двери Адама, постучала два раза и вошла.

Он стоял у окна спиной ко мне и разговаривал по телефону.

Высокий, широкоплечий, в тёмно-сером костюме, сидевшем без единой лишней складки. Белая рубашка выглядела свежей, хотя рабочий день начался семь часов назад. Тёмные волосы были аккуратно уложены, часы на запястье стоили больше моей годовой аренды, а голос оставался ровным и холодным.

Адам Вандербильт был до смешного красив. Эта подробность только ухудшала его характер, потому что люди слишком долго прощали ему то, за что менее привлекательного мужчину давно перестали бы приглашать на ужины.

Он взглянул на меня и указал на стол.

Я поставила рядом с ноутбуком кофе, разложила документы и прислонила чехол к тумбе. Следующий жест был направлен на окна. Я взяла пульт и опустила жалюзи, чтобы солнце не отражалось в мониторе.

Адам забрал первый стакан, сделал глоток и показал на кресло.

Я достала планшет и открыла расписание. Разговор продолжался ещё минуту. Судя по смыслу, поставщик пытался объяснить задержку, а Адам давал ему возможность услышать собственные оправдания со стороны.

— В договоре указан срок до пятницы, — сказал он наконец. — Если оборудование не будет доставлено, мы применим штрафные условия и передадим заказ другой компании. Письменный отчёт жду в понедельник. Постарайтесь обойтись без рассказа о непредвиденных обстоятельствах: они не отменяют вашу ответственность.

Он завершил звонок и сел за стол.

— Отмените мои встречи до субботы. Завтра я лечу в Ванкувер.

Я подняла глаза. На ближайшие четыре дня были назначены переговоры с архитекторами, обед с представителями банка, совет директоров и вечерний приём. Перенести всё было сложно, но эта новость содержала один приятный момент: он уезжал без предупреждения, а значит, мог оставить меня в Нью-Йорке.

— Вам нужен самый ранний рейс завтра и возвращение в субботу вечером?

— Да. Последний обратный рейс. Вы остаётесь здесь и передаёте мне итоговое расписание до конца дня.

Свободные четыре дня исчезли, не успев оформиться в полноценную надежду, но отсутствие Адама в городе всё равно обещало редкую возможность закончить работу до полуночи.

Я внесла пометки в календарь.

— Хорошо. Свяжусь с участниками встреч, подготовлю документы и предупрежу водителя.

— Пока меня не будет, возьмите строительную площадку на Пятьдесят седьмой.

Я перестала писать.

— Этим занимается Боб Харрис.

— Больше не занимается. Сегодня утром я его уволил, поэтому свяжитесь с Мартином, запросите текущую документацию и получайте фотографии объекта каждый вечер. Отчёт присылайте мне до девяти.

Адам говорил об увольнении руководителя проекта так, будто сменил поставщика бумаги. Я знала Боба четыре года. Он работал хорошо, хотя иногда слишком верил в собственную безнаказанность.

— Мне нужно знать причину, чтобы принять его дела и понять, что говорить команде.

— Скажите, что он нарушил внутренние правила компании и больше здесь не работает. Подробности не нужны, но вам, вероятно, придётся узнать их сейчас: он привёл в кабинет двух женщин и занялся с ними сексом вместо подготовки отчёта.

Я посмотрела на него, пытаясь определить, шутит ли он. Адам не шутил о работе. Вообще он шутил настолько редко, что большинство сотрудников принимали это за слух.

— В кабинете?

— Именно это вас удивило?

— Меня удивляет весь набор решений, который привёл взрослого человека к такому финалу рабочего дня.

Адам откинулся на спинку кресла.

— Его решения меня больше не касаются. Проект касается. Вы сможете принять дела сегодня?

— Я поговорю с Мартином, заберу доступы и разберусь с отчётами. Если Боб не успел закрыть документы по подрядчикам, мне понадобится помощь юридического отдела.

— Получите всё, что потребуется. В понедельник я хочу видеть нормальный ход работ.

Я закрыла календарь и встала.

— Тогда я отправлю вам билеты и обновлённое расписание. Второй латте лучше выпить до половины четвёртого, иначе он остынет.

— Принесёте новый.

В его голосе не было ни тени юмора.

— Разумеется.

Я вышла и закрыла дверь. Только в своём кабинете смогла опустить сумку на пол и сесть на диван. Ступни болели, спина ныла под лопаткой, а чехол с образцами хотелось выбросить из окна вместе со сметой.

Я сняла очки и прижала пальцы к переносице. Четыре относительно спокойных дня просуществовали в моей голове меньше минуты. Теперь вместо них у меня появилась строительная площадка, увольнение Боба и ежедневные отчёты для человека, способного обнаружить разницу в оттенке бетона на фотографии, сделанной в сумерках.

Телефон зазвонил.

На экране появилось имя отца.

Я отклонила вызов.

Мы не разговаривали несколько недель. Обычно после этого он звонил вечером, делал вид, что интересуется моей жизнью, а затем начинал объяснять, почему я должна прилететь в Лос-Анджелес. В прошлый раз поводом стал дедушкин «серьёзный приступ», который оказался скачком давления после слишком долгой партии в гольф.

Телефон зазвонил снова.

Я перевернула его экраном вниз, но отец тут же набрал в третий раз. Такая настойчивость раздражала, хотя в ней уже чувствовалось что-то неприятное.

— Что случилось?

Я включила громкую связь и положила телефон рядом.

Отец не стал тратить время на приветствие.

— Дедушка умирает. Он в больнице, и врачи говорят, что состояние тяжёлое.

Я закрыла глаза. В его голосе было напряжение, но моя семья умела устраивать драму из любого визита к врачу.

— Папа, мы уже проходили это. Я не могу каждый раз бросать работу, когда дедушке становится скучно и он решает собрать всех вокруг кровати.

— Я понимаю, почему ты мне не веришь, но сейчас я не пытаюсь заманить тебя домой. Открой видеосвязь, сама всё увидишь.

Экран переключился.

Сначала в кадре появился потолок больничной палаты, затем лицо отца. Он выглядел старше, чем во время нашего последнего разговора. Под глазами залегли тени, рубашка была расстёгнута у воротника. Отец молча развернул телефон.

Дедушка лежал на высокой кровати. К его груди тянулись провода, возле изголовья мерцал монитор, под носом проходила кислородная трубка. Серое лицо осунулось, руки поверх одеяла выглядели непривычно тонкими. У окна сидела мама и не отрывала взгляда от пола.

Я выпрямилась. Усталость исчезла, оставив после себя холодную ясность.

— Когда это произошло?

— Ночью. Его привезли на скорой, результаты обследования получили только утром. Сердце ослабло, врачи пока не дают прогнозов. Он приходит в сознание и спрашивает о тебе, поэтому я хочу, чтобы ты прилетела как можно скорее.

Отец говорил спокойно, но пальцы у него дрожали. Он не умел показывать страх, поэтому держался за факты и врачебные формулировки.

— Почему вы не позвонили ночью?

— Мы не знали, насколько всё серьёзно. Я не хотел снова поднять тебя по тревоге, чтобы потом услышать, что мы манипулируем тобой. Сейчас я говорю прямо: дедушке плохо, и тебе стоит приехать.

Я смотрела на экран и пыталась совместить лежащего на кровати человека с тем мужчиной, который ещё несколько месяцев назад спорил со мной о работе, браке и будущем. Дедушка всегда занимал слишком много места в любой комнате. Теперь больничная кровать казалась шире его самого.

— Я возьму первый рейс завтра утром.

— Я пришлю машину в аэропорт.

— Не нужно. Я доберусь сама. Скажи маме, что я позвоню после посадки, а дедушке… Скажи, что я еду.

Я завершила разговор и ещё некоторое время сидела с телефоном в руке.

Пять лет назад я уехала из Лос-Анджелеса, построив новую жизнь вокруг расстояния. Нью-Йорк помогал не возвращаться к прежним разговорам, а работа у Адама заполняла каждый час, который можно было потратить на сомнения. Мне казалось, что достаточно долго жить подальше от семьи — и однажды их планы перестанут иметь ко мне отношение.

Дедушка лежал в больнице, и вся эта уверенность потеряла смысл.

Я вернулась за стол, надела очки и открыла расписание. Сначала забронировала Адаму утренний рейс в Ванкувер и место на последнем рейсе в субботу. Отправила данные водителю, службе безопасности и сотрудникам канадского офиса. После этого открыла собственный маршрут.

Нью-Йорк — Лос-Анджелес. Вылет в шесть сорок утра.

Я выбрала место у окна и оплатила билет. Через стеклянную стену был виден кабинет Адама. Он сидел за столом, просматривал документы и уже открыл второй латте. Возможно, разговор с ним займёт две минуты. Возможно, он решит, что семья должна подстраивать болезни под график его секретаря.

Я распечатала его маршрут, взяла планшет и подошла к двери.

— Войдите.

Адам не поднял головы, когда я положила билеты перед ним.

— Завтра машина заберёт вас в пять пятнадцать. В Ванкувере вас встретят, расписание на месте уже подготовлено. Обратный рейс прибывает в Нью-Йорк в субботу в одиннадцать сорок вечера. Из-за переноса переговоров с банком вам потребуется созвониться с ними в пятницу утром, я добавила это в календарь.

— Хорошо.

Он перелистнул страницу, но я осталась стоять. Через несколько секунд Адам заметил это и посмотрел на меня.

— Есть ещё что-то?

— Завтра утром мне нужно улететь в Лос-Анджелес. Моего дедушку госпитализировали, и врачи считают его состояние тяжёлым. Я хочу взять два дня, передать дела Синтии и вернуться в четверг вечером. Стройку буду контролировать удалённо, если на объекте не произойдёт ничего, требующего личного присутствия.

Я произнесла всё сразу, чтобы он не успел превратить просьбу в допрос.

Адам снял очки, которые надевал только для работы с мелким текстом, и положил их на стол.

— Речь о дедушке, который уже несколько раз оказывался при смерти?

— Да. Только сейчас он действительно находится в больнице, подключён к аппаратуре и выглядит так, что мне не хочется спорить с врачами. Я понимаю, что момент неудобный, но решение уже приняла.

Он несколько секунд смотрел на меня. Обычно в такие моменты я могла понять, что происходит у него в голове: оценка рисков, поиск замены, раздражение из-за нарушенного плана. Сейчас лицо оставалось закрытым.

— Возьмите два дня. Если потребуется третий, предупредите заранее. Синтия получит доступ к вашему календарю и переписке, а отчёты по стройке может собирать Мартин. Вам достаточно просматривать их вечером и пересылать мне итог.

Я не сразу ответила. В его исполнении это было щедрым предложением, хотя любой нормальный руководитель произнёс бы ещё что-нибудь о здоровье дедушки.

— Спасибо. Я передам Синтии все контакты и останусь на связи.

— Останетесь на связи только по срочным вопросам. Если сотрудники не способны прожить два дня без вас, значит, вы неправильно выстроили работу.

В другой ситуации я нашла бы в этой фразе повод для раздражения. Сейчас она неожиданно сняла часть напряжения.

— Её зовут Синтия, кстати. Не Синди. Она работает здесь третий год.

— Если справится, я запомню.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Возможно, мне показалось.

Я уже взялась за дверную ручку, когда Адам окликнул меня.

— Дакота.

Я обернулась.

— Надеюсь, с вашим дедушкой всё будет в порядке.

Он сказал это без привычной деловой сухости, после чего снова открыл документ, не оставив пространства для ответа.

Я вернулась в кабинет и закрыла дверь. На экране уже появились сообщения от Синтии, Мартина и отдела строительства. Рядом с клавиатурой лежал билет в Лос-Анджелес.

На следующее утро мне предстояло вернуться домой, которого я пять лет избегала. Я ещё не знала, что этот перелёт окончательно разрушит жизнь, выстроенную мной в Нью-Йорке, и заставит Адама Вандербильта впервые столкнуться с ситуацией, которую нельзя исправить новым расписанием.

Глава 2. Лос-Анджелес, будь со мной помягче

Lana Del Rey — Ride

Утром машина ждала у дома Адама ровно в пять пятнадцать.

Я приехала на десять минут раньше, потому что опоздать к нему дважды за сутки означало бы поставить под сомнение все пять лет безупречной службы. Водитель уже открыл багажник, но я всё равно проверила, на месте ли чемодан, портфель с документами и тёмный чехол с костюмом для субботнего ужина. Адам мог купить новую рубашку в любом городе мира, однако исчезновение заранее выбранного галстука воспринимал как сбой в системе.

Он вышел из дома без пальто, хотя утро было прохладным. На нём был тёмный костюм, поверх которого он накинул лёгкое кашемировое пальто уже возле машины. В одной руке Адам держал телефон, другой застёгивал часы, одновременно слушая голосовое сообщение. Я открыла перед ним заднюю дверь, дождалась, пока он сядет, и устроилась с другой стороны.

Внутри пахло кожей и свежим кофе. Моего стакана в подстаканнике не было: я не успела позавтракать и решила, что переживу дорогу без кофеина. Судя по тому, как дрожали пальцы, организм придерживался другого мнения.

Машина тронулась.

Несколько минут Адам отвечал на сообщения, не обращая на меня внимания. За окнами Нью-Йорк ещё не проснулся окончательно. Владельцы кафе поднимали металлические ставни, по тротуарам спешили люди в спортивной одежде, а мусоровоз перегородил половину улицы, заставив водителя свернуть.

Я открыла планшет и ещё раз проверила расписание.

— В Ванкувере вас встретит представитель местного офиса. Первое совещание начнётся в половине двенадцатого, после него запланирован обед с архитектором. Все документы отправлены на защищённую почту, бумажные копии лежат в портфеле. В пятницу утром вам нужно созвониться с банком, а совет директоров перенесён на понедельник.

Адам закончил печатать сообщение и посмотрел на меня.

— У вас два дня, Дакота. В четверг вечером вы возвращаетесь в Нью-Йорк. Мне не хотелось бы узнать в пятницу утром, что вы решили задержаться в Лос-Анджелесе ещё на неделю.

— Я купила обратный билет. Если состояние дедушки не ухудшится, вернусь вовремя.

— Вы говорили это и в прошлый раз.

Я закрыла планшет. Мне не хотелось обсуждать семью до восхода солнца, но Адам никогда не считал время суток причиной отказаться от неудобного разговора.

— В прошлый раз дедушка действительно проходил обследование. Я не знала, что к моменту моего прилёта он уже выпишется и отправится играть в гольф.

— Насколько я помню, это четвёртый случай за два года, когда ваша семья сообщает, что он умирает.

— Третий. Во время второго звонка речь шла о возможной операции, а не о смерти.

— Рад, что вы ведёте статистику.

— Приходится. Иначе можно окончательно запутаться в том, какая семейная катастрофа считается настоящей.

Адам отвернулся к окну, но разговор не закончил.

— Если выяснится, что вы снова улетели из-за очередного спектакля, я буду недоволен.

— Вы обычно недовольны, поэтому мне трудно оценить масштаб угрозы.

Он медленно повернул голову.

Это была опасная реплика. За последние сутки я спала меньше четырёх часов, ещё не выпила кофе и слишком хорошо помнила дедушкино лицо на экране. В нормальном состоянии я остановилась бы раньше.

Несколько секунд Адам смотрел на меня, после чего произнёс:

— Если вы солгали, вас уволят.

Вот теперь масштаб стал понятен.

Я поправила очки и заставила себя ответить ровно:

— Я не лгу. Дедушка лежит в больнице, подключён к аппаратуре, а врачи говорят, что сердце стало слабее. Даже моя семья не способна организовать такую постановку ради двух дней моего времени.

Сказав это, я сама вспомнила несколько эпизодов, заставлявших усомниться в последней фразе. Дедушка однажды пригласил меня на «последний семейный ужин перед операцией», хотя вмешательство оказалось плановым и состоялось только через три месяца. Отец отправлял билеты без предупреждения, а мама умела начать разговор с вопроса о здоровье и через пять минут перейти к моему возвращению в Лос-Анджелес.

Однако вчера всё выглядело иначе.

Серое лицо дедушки, кислородная трубка и дрожавшие руки отца не были частью привычной семейной игры.

— Тогда почему вы говорите об этом так, будто сами не уверены? — спросил Адам.

— Потому что раньше они уже преувеличивали, и теперь мне приходится одновременно бояться за дедушку и думать, не заманивают ли меня домой. Это не самое приятное состояние.

Он ничего не ответил.

Я снова открыла календарь, давая понять, что обсуждение окончено. Ещё вчера Адам неожиданно разрешил мне не отвлекаться на работу без необходимости, но сейчас снова превратился в руководителя, который видел в любой непредсказуемой ситуации потенциальную угрозу расписанию.

Он был таким всегда.

Адаму исполнилось тридцать, и последние девять лет он работал с одержимостью человека, который боялся, что стоит остановиться, как всё созданное им исчезнет. За это время небольшая девелоперская компания превратилась в корпорацию с проектами в нескольких странах, а его фамилия оказалась в списках людей, чьё состояние журналисты пересчитывали после каждой крупной сделки.

Обычно люди, заработав первый миллиард, покупали яхту, остров или хотя бы учились уходить из офиса до полуночи. Адам приобрёл ещё две компании и начал проводить совещания по воскресеньям.

На первой неделе работы у него я плакала в туалете. На второй искала вакансии. К концу первого месяца научилась заранее заказывать еду, носить в офисе запасную одежду и никогда не спрашивать, понадобится ли мне задержаться вечером. Ответ всегда был положительным.

Пять лет спустя я знала о нём больше, чем большинство женщин, с которыми он встречался.

Я помнила, какой кофе он пьёт после бессонной ночи и когда боль в старой травме плеча начинает портить ему настроение. Знала, что перед важными переговорами он снимает часы и кладёт их справа от ноутбука, а после разговора с дедушкой почти всегда отменяет ужин. Могла определить по тому, как он закрывает папку, собирается ли кто-то лишиться должности.

При этом я понятия не имела, что Адам делает, когда не работает. Впрочем, вероятно, он тоже этого не знал.

Иногда в его жизни появлялись женщины. Красивые, известные, безупречно одетые. Их фотографии попадали в светскую хронику, после чего в приёмную начинали звонить журналисты. Ни одна не задерживалась надолго. Через несколько недель имя исчезало из расписания, а присланные подарки отправлялись обратно.

У меня не было даже таких коротких историй.

Последнее свидание состоялось около полутора лет назад. Мужчина ушёл после того, как Адам позвонил мне трижды за ужин, а на четвёртый раз потребовал немедленно найти ошибку в договоре. Я прочитала документ прямо за столиком ресторана. Когда подняла голову, напротив лежали деньги за счёт и записка с пожеланием удачи.

Он был прав. Удача мне требовалась.

— Что вы улыбаетесь? — спросил Адам.

Я не заметила, что выражение лица изменилось.

— Вспомнила человека, который однажды попытался со мной встречаться.

— Почему это смешно?

— Потому что вы мне позвонили четыре раза во время нашего первого свидания.

Адам нахмурился, словно пытался найти событие в собственной памяти.

— По какому поводу?

— Ошибка в договоре с подрядчиком.

— Значит, звонок был необходим.

— Все четыре?

— Очевидно, вы не сразу нашли ошибку.

Я посмотрела на него поверх очков. Он снова занялся телефоном, даже не пытаясь понять, почему человек мог счесть подобное поведение ненормальным.

В такие моменты мне казалось, что Адам не живёт среди людей, а изучает нас как плохо организованную систему. В его мире отношения существовали только до тех пор, пока не мешали работе. Мои, судя по всему, не выдержали даже первого ужина.

Машина свернула к аэропорту. Отдельный вход терминала бизнес-авиации был почти пуст, возле стеклянных дверей уже ждали сотрудники компании. Один из них подошёл к багажнику, второй открыл перед Адамом дверь.

Я вышла следом и передала сотруднику чехол с костюмом.

— Документы находятся в боковом отделении портфеля. Водитель в Ванкувере знает адрес отеля и маршрут до офиса. Я буду на связи после посадки в Лос-Анджелесе.

Адам взял у меня планшет, на котором был открыт его маршрут.

— Через сколько у вас рейс?

— Через два часа. Пассажирский терминал в соседнем здании, водитель меня отвезёт.

Я ожидала короткого кивка и уже приготовилась пожелать ему хорошего полёта, но он задержался.

— Позвоните, когда увидите дедушку.

— Зачем?

— Чтобы я понимал, когда вы сможете вернуться.

Вот теперь всё встало на свои места.

— Конечно.

Адам направился к терминалу. Я посмотрела ему вслед и всё же произнесла:

— Хорошего полёта, мистер Вандербильт.

Он поднял руку, не оборачиваясь. Возможно, это означало благодарность. Возможно, он просто отвечал на слова сотрудника рядом.

Водитель поставил мой чемодан обратно в багажник и отвёз меня к обычному терминалу, где не было персонального сопровождения, тишины и кофе в фарфоровых чашках. Здесь стояли очереди, плакали дети, а люди пытались одновременно снять обувь, достать ноутбук и не потерять посадочный талон.

В этом мире я чувствовала себя спокойнее.

Я прошла регистрацию, сдала чемодан и после досмотра нашла нужный выход. До посадки оставалось сорок минут. В ближайшем кафе выстроилась очередь, но без кофе я рисковала заснуть ещё до самолёта, поэтому купила огромный американо и шоколадный батончик.

На экране телефона высветилось имя младшего брата.

— Ты уже летишь? — спросил Кэмерон, когда я ответила.

На заднем плане слышались шаги и приглушённые голоса. Похоже, он находился в больничном коридоре.

— Посадка скоро. Как дедушка?

Брат помолчал. Кэмерон редко подбирал слова, а потому его задержка сразу напугала.

— Врач был утром. Он сказал, что сердце становится слабее и лечение почти не помогает. Не знаю, сколько ему осталось, но папа впервые не преувеличивает.

Я провела пальцем по картонной крышке стакана.

— Он в сознании?

— Сейчас спит. Ночью спрашивал, приедешь ли ты. Потом сказал, что должен сообщить нам что-то важное.

От этих слов тревога смешалась с раздражением.

Дедушка не мог просто заболеть. Даже находясь в больнице, он готовил семейное объявление, после которого остальные должны были изменить планы.

— Уверена, я уже знаю, о чём пойдёт речь.

— Насчёт компании?

— Насчёт компании, семьи, моего отсутствия и твоего будущего. Он найдёт способ объединить всё в одну речь.

Кэмерон тяжело выдохнул.

— Я не хочу, чтобы ты снова брала всё на себя. Ты и так уехала из-за того, что они решили распределить нашу жизнь заранее.

— Я уехала не только поэтому.

— Но в основном поэтому. Если дедушка снова будет давить, я могу согласиться на их условия.

Я выпрямилась на стуле.

— Нет. Ты закончишь учёбу и выберешь то, чем хочешь заниматься. Мы уже обсуждали это.

— Ты пять лет работаешь секретарём человека, который не даёт тебе спать. Не уверен, что твой способ выглядит намного свободнее.

Эта реплика попала точнее, чем мне хотелось.

Я отломила кусочек шоколада и положила его в рот, выигрывая время.

— Моя работа — мой выбор. Я сама прошла собеседование, сама сняла квартиру и научилась жить без фамилии Эштон. Разница есть.

— Если ты так любишь эту жизнь, зачем постоянно говоришь так, будто хочешь кого-нибудь убить?

— Потому что мой начальник иногда заслуживает лёгкого покушения. Это не означает, что я хочу вернуться домой и занять место, выбранное для меня ещё до рождения.

Кэмерон тихо рассмеялся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Давай сначала выслушаем дедушку. Только не соглашайся на всё сразу из-за того, что он болен.

— Я ничего не обещаю. Увижу его и решу, что делать дальше. Ты тоже пока не принимай никаких решений.

По громкой связи объявили начало посадки.

— Мне пора. Я позвоню, когда прилечу.

— Тебя встретят.

— Я просила папу не присылать машину.

— Ты же его знаешь.

Именно поэтому я уже догадывалась, что просьбу проигнорируют.

Мы попрощались. Я выбросила стакан, убрала телефон в сумку и присоединилась к очереди.

Соседний пассажир почти сразу надел наушники, а женщина у прохода открыла ноутбук и начала печатать с такой скоростью, будто продолжала работать прямо во время взлёта.

Я могла бы последовать её примеру. В почте уже лежали сообщения от Мартина, юридического отдела и Синтии. Требовалось проверить документы по стройке, подтвердить перенос переговоров и составить памятку на время моего отсутствия.

Вместо этого я пристегнулась, прислонилась головой к стенке и закрыла глаза.

В кино героини после шестичасового перелёта выходили из самолёта с идеальными волосами и лёгкой задумчивостью во взгляде. Я проснулась только потому, что бортпроводница осторожно коснулась моего плеча. В салоне уже горел яркий свет, багажные полки были открыты, а остальные пассажиры успели уйти.

— Мисс, мы прилетели.

Я моргнула, пытаясь вспомнить, где нахожусь.

— Давно?

— Посадка произошла около десяти минут назад. Мы не хотели вас будить раньше, но скоро начнётся подготовка к следующему рейсу.

— Простите.

На щеке остался след от стены, во рту пересохло, а волосы наверняка выглядели так, будто самолёт пережил турбулентность только в районе моего кресла.

Я собрала сумку и вышла в пустой рукав. Телефон включился не сразу, а потом разом показал десятки уведомлений. Среди них были сообщения от Синтии, Мартина и неизвестного номера из Ванкувера. Адам не писал.

Это должно было радовать. Вместо этого я проверила экран ещё раз.

За багажом пришлось ждать почти двадцать минут. Чемоданы медленно появлялись на ленте, пока вокруг меня встречались семьи, обнимались пары и спорили водители. Я сняла очки, протёрла их краем рубашки и увидела свой чемодан только со второго круга.

Когда автоматические двери открылись, тёплый воздух Лос-Анджелеса ударил в лицо.

Город пах солнцем, горячим асфальтом и дорогим парфюмом женщины, прошедшей рядом. После прохладного нью-йоркского утра всё казалось слишком ярким.

Я успела сделать несколько шагов, прежде чем заметила трёх мужчин в тёмных костюмах.

Они стояли возле колонны и смотрели прямо на меня.

— Мисс Эштон, — произнёс один из них, подходя ближе.

Я остановилась.

Имя прозвучало слишком громко. Неподалёку обернулась женщина, державшая ребёнка за руку.

— Не называйте меня так здесь.

Мужчина не изменился в лице.

— Прошу прощения, мисс Вудсен. Господин Эштон поручил нам встретить вас и доставить в больницу.

В любой другой ситуации трое мужчин в костюмах у выхода из аэропорта могли означать похищение или начало серии «Наследников». В моей жизни это означало, что отец снова решил: его взрослая дочь не способна самостоятельно дойти до машины.

Один из охранников забрал чемодан, второй взял сумку, хотя я не просила. Третий открыл передо мной дверь чёрного автомобиля.

— Я вполне могу нести собственные вещи.

— У нас распоряжение помочь вам.

— Разумеется.

Я села на заднее сиденье. Двое охранников устроились по сторонам, оставив ровно столько места, чтобы я могла дышать, но не сбежать на светофоре.

— Это обязательно? — спросила я, переводя взгляд с одного на другого.

Тот, что сидел справа, ответил с профессиональным спокойствием:

— Господин Эштон усилил охрану после госпитализации вашего дедушки.

— От кого вы защищаете меня сейчас? От водителя?

Никто не улыбнулся.

Я откинулась на спинку и посмотрела в окно. Пальмы, широкие дороги и низкие здания всегда казались мне декорациями после Нью-Йорка. Там город не позволял расслабиться, но хотя бы не пытался сделать вид, что жизнь может быть лёгкой. Лос-Анджелес улыбался солнцем, скрывая за воротами домов семейные войны и разговоры о наследстве.

— Мы едем домой или в больницу?

— Сразу в больницу, мисс Эштон.

Я посмотрела на охранника.

— Ещё раз назовёте меня так до того, как мы окажемся за закрытыми дверями, и я выйду из машины.

— Простите. Мисс Вудсен.

Он произнёс чужую фамилию без выражения, но в салоне всё равно стало теснее.

Я достала телефон и позвонила Кэмерону.

— Я прилетела. Мы едем в больницу. Ты где?

— У дедушки. Родители тоже здесь. Он проснулся, но врач не разрешает долго разговаривать.

— Хорошо. Буду примерно через час.

— Ты одна?

Я посмотрела на мужчин по сторонам.

— Папа прислал маленькую делегацию. Полагаю, он боялся, что я выйду из аэропорта, увижу Лос-Анджелес и немедленно куплю обратный билет.

— Ты бы могла.

— Всё ещё могу.

Кэмерон рассмеялся, и от этого мне стало немного легче.

— Просто приезжай. Разберёмся вместе.

Я завершила звонок и убрала телефон.

Машина влилась в поток. За окном мелькали знакомые названия улиц, рекламные щиты и силуэты холмов в дымке. Я пять лет убеждала себя, что Нью-Йорк стал моим домом. Там находились моя квартира, работа и жизнь, которую я построила без помощи семьи.

Но стоило оказаться здесь, как тело вспомнило дорогу раньше меня.

Я знала, после какого поворота откроется вид на центр, где водитель обычно перестраивался и сколько минут оставалось до больницы. Вместе с этим возвращалось ощущение, что все мои решения были временными, а Лос-Анджелес просто ждал, пока я устану убегать.

Телефон завибрировал.

На экране появилось сообщение от Адама.

Приземлились?

Я смотрела на одно слово дольше, чем требовалось.

Он мог спрашивать из-за работы. Вероятнее всего, именно из-за неё и спрашивал. И всё же сообщение пришло раньше писем от сотрудников, раньше требований по строительной площадке и раньше напоминания о его собственном расписании.

Да. Еду в больницу.

Ответ появился почти сразу.

Сообщите, когда всё выясните.

Ни пожелания удачи, ни вопроса о дедушке. Обычный Адам Вандербильт, способный превратить даже человеческое участие в деловое поручение.

Почему-то это успокоило сильнее, чем могло бы успокоить любое сочувствие.

Я выключила экран и снова посмотрела на город.

Каждый мой приезд заканчивался скандалом. Мы спорили с отцом, дедушка требовал вернуться в семейную компанию, мама пыталась усадить меня за стол и убедить, что всё можно решить спокойно. Через несколько дней я уезжала, чувствуя одновременно вину и облегчение.

Сейчас обратный билет лежал в электронной почте, однако впервые я не была уверена, что смогу им воспользоваться.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к подголовнику.

— Лос-Анджелес, — тихо произнесла я, — пожалуйста, хотя бы в этот раз будь со мной помягче.

Охранник слева покосился на меня, но благоразумно ничего не спросил.

Глава 3. Возвращайся домой

Conan Gray — Family Line

Через автоматические двери больницы я вошла в сопровождении трёх мужчин в тёмных костюмах.

Один нёс мой чемодан, второй — сумку, третий шёл сзади и время от времени касался пальцами наушника. На нас оборачивались посетители, медсёстры и люди в очереди у регистратуры. Я старалась не смотреть по сторонам и держалась так, будто подобные процессии сопровождали меня всю жизнь.

Когда-то так и было.

До Нью-Йорка мне не разрешали одной ездить в аэропорт, появляться на публичных мероприятиях или выходить из дома, если отец считал обстановку небезопасной. Безопасность в понимании семьи Эштон была понятием гибким. Иногда она означала реальную угрозу, иногда — присутствие фотографов, а иногда дедушка просто не хотел, чтобы его внучка пользовалась такси.

Пять лет я ездила в метро, сама носила продукты из магазина и возвращалась домой после полуночи без телохранителей. Теперь хватило одного перелёта, чтобы снова превратиться в мисс Эштон, за которой передвигалась небольшая группа охраны.

— Дальше я справлюсь, — сказала я возле лифтов. — Оставьте вещи в машине и можете ехать.

Мужчина, державший чемодан, покачал головой.

— Ваш отец распорядился проводить вас до палаты.

— Он также наверняка распорядился, чтобы вы не выпускали меня из виду и докладывали, сколько раз я сходила за кофе.

Ни один из них не улыбнулся.

Я поправила очки и нажала кнопку вызова лифта. Спорить было бесполезно. Эти люди получали зарплату не за способность сочувствовать моему желанию остаться в одиночестве.

Частное отделение находилось на верхнем этаже. Здесь не было обычной больничной суеты, пластиковых стульев вдоль стен и родственников, которые спали, положив голову на сложенные руки. В коридоре стояли мягкие кресла, пахло кофе и дорогим антисептиком, а двери палат больше напоминали входы в гостиничные номера.

Кэмерон сидел возле одной из них, ссутулившись над телефоном.

Он поднял голову, и я едва узнала младшего брата. Обычно Кэмерон выглядел так, будто только что вышел с университетской вечеринки и собирался отправиться на следующую. Сегодня на нём были вчерашние джинсы и мятая толстовка, волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени.

— Камилла.

Он встал, и я обняла его раньше, чем успела что-нибудь сказать.

Кэмерон прижал меня крепче. За последние годы мы виделись редко, но с ним мне никогда не приходилось объяснять, почему я уехала. Он был единственным человеком в семье, который не считал мою жизнь в Нью-Йорке затянувшимся подростковым бунтом.

— Как он? — спросила я, отстранившись.

— Проснулся около часа назад. Врач разрешил зайти, только постарайся его не волновать. После разговора с папой давление поднялось, и медсестра выгнала всех в коридор.

— О чём они говорили?

Кэмерон убрал телефон в карман.

— О компании. О совете директоров. О том, что мы оба ведём себя безответственно. Обычный семейный разговор, только теперь с кардиомонитором на заднем плане.

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Он знает, что я приехала?

— Я сказал ему, когда твой самолёт приземлился. После этого он несколько раз спрашивал время.

Охранники остановились неподалёку. Один поставил мой чемодан у стены.

— Можете подождать внизу, — снова сказала я. — Я не собираюсь сбегать через пожарную лестницу.

— Мы останемся здесь, мисс Эштон.

Фамилия прозвучала в больничном коридоре так естественно, будто Дакоты Вудсен никогда не существовало.

Я сняла пальто и передала его Кэмерону. Руки неожиданно задрожали. В самолёте и машине я могла думать о работе, семейных манипуляциях и предстоящем разговоре. Теперь между мной и дедушкой оставалась только дверь.

Кэмерон положил ладонь мне на плечо.

— Ты готова?

— Нет.

Он кивнул.

— Я тоже не был.

Мы вошли вместе.

Палата оказалась просторной, с диваном возле окна и отдельной зоной для посетителей. За стеклом лежал залитый солнцем Лос-Анджелес, но шторы были наполовину закрыты. Работал только телевизор без звука. На экране ведущие утреннего шоу смеялись над чем-то, что не имело никакого отношения к людям в этой комнате.

Мама сидела в кресле у окна. Увидев меня, она поднялась, но не подошла. Отец стоял возле шкафа, скрестив руки на груди. Он выглядел так же, как на видеосвязи: уставшим, небритым и непривычно растерянным.

Дедушка лежал на кровати.

Вчера экран телефона сгладил большую часть деталей. Вживую всё выглядело хуже. Его кожа стала серой, губы пересохли, а под больничной рубашкой проступали ключицы. К груди крепились электроды, в вену уходила прозрачная трубка капельницы. Рядом с кроватью тихо работал монитор.

Мне всегда казалось, что дедушка физически не способен выглядеть слабым. Даже после операции на колене он командовал медсёстрами, требовал принести документы и проводил телефонные совещания, пока врач не отобрал у него мобильный. Он входил в комнату так, что остальные невольно выпрямлялись.

Теперь он почти терялся на широкой кровати.

Дедушка открыл глаза.

— Камилла.

Он произнёс моё имя тихо, но в нём было больше тепла, чем во всех сообщениях, которые я получила от семьи за последние месяцы.

Я подошла и осторожно взяла его за руку.

— Привет, дедушка.

— Я ждал тебя.

Мне хотелось ответить спокойно, однако голос подвёл. Я опустила голову и прижалась губами к его пальцам. Они были холодными.

— Прости, что не прилетела раньше.

— Ты здесь. Этого достаточно.

Дедушка попытался улыбнуться. У него получилось, но слабость в этом движении окончательно разрушила моё самообладание. Слёзы потекли прежде, чем я успела отвернуться.

— Не надо, — прошептал он. — Я пока ещё не умер.

— Даже сейчас ты не можешь перестать шутить?

— Сейчас особенно нельзя. Иначе вы все начнёте смотреть на меня так, будто уже выбираете музыку для похорон.

Я вытерла щёки ладонью и взглянула на монитор. Цифры ничего мне не говорили, но само их присутствие пугало.

— Мы найдём другого врача. Есть клиники в Нью-Йорке, Германии, Швейцарии. Можно собрать консилиум, пересмотреть лечение и провести дополнительные обследования. Ты не обязан оставаться здесь только потому, что один специалист решил, будто больше ничего нельзя сделать.

— Камилла, со мной работают хорошие врачи.

— Хорошие врачи тоже ошибаются.

— Они не ошибаются.

Он сказал это без раздражения. Спокойно, как говорил о финансовом отчёте, в котором уже проверил каждую цифру.

Я посмотрела на отца, ожидая, что он возразит, но тот отвёл глаза. Мама снова села в кресло.

— Что именно они сказали? — спросила я.

Дедушка сжал мои пальцы.

— Сердце слабеет. Лечение помогает всё меньше. Они дают мне несколько месяцев, но никто не знает точно. Может быть, три. Может быть, четыре.

— Это невозможно.

— В моём возрасте возможно почти всё неприятное.

— Ты не выглядел больным, когда я приезжала в последний раз.

— Потому что тогда мне было лучше.

— Ты играл в гольф.

— Очень плохо играл.

Я отвернулась к окну, пытаясь справиться с дыханием. Город за стеклом продолжал жить. По дороге двигались машины, над зданиями висел привычный солнечный смог. В такой день люди должны были сидеть на террасах, выбирать ресторан для ужина и жаловаться на пробки, а не обсуждать оставшиеся месяцы жизни.

Дедушка погладил меня по руке.

— Посмотри на меня.

Я заставила себя повернуться.

— Мне нужно с тобой поговорить, пока у меня достаточно сил и вы все не решили, что способны управлять моей жизнью лучше меня.

— Мы можем поговорить позже. Тебе нужно отдохнуть.

— Позже — это роскошь, которой у меня может не быть. Сядь.

Кэмерон подвинул кресло ближе к кровати. Я села, всё ещё удерживая дедушкину руку.

Он посмотрел на остальных.

— Я хочу, чтобы все это услышали. Я не собираюсь повторять одно и то же каждому по отдельности.

В другой семье после таких слов начали бы обсуждать завещание. Если бы это была серия «Наследников», в коридоре уже стояли бы юристы, а дети тайком звонили членам совета директоров. У нас дедушка решил начать с моей личной жизни.

— Перед смертью я хочу увидеть тебя замужем, — сказал он.

Я решила, что ослышалась.

— Что?

— Ты прекрасно поняла.

— Нет, дедушка. Я не поняла, каким образом мы перешли от состояния твоего сердца к моей свадьбе.

— Очень простым. У меня осталось мало времени, и я хочу знать, что ты не одна.

Я посмотрела на Кэмерона. Он стоял возле дивана с таким выражением лица, будто заранее знал, чем закончится разговор, но надеялся, что дедушка передумает.

— Я не одна. У меня есть семья, работа и друзья.

— У тебя есть начальник, который звонит тебе ночью, квартира, где ты почти не бываешь, и несколько друзей, которых я никогда не видел. Это не жизнь, Камилла.

— Это моя жизнь.

— Которую ты построила, чтобы не возвращаться домой.

Я отпустила его руку.

Слова попали слишком точно, поэтому первой реакцией стало раздражение.

— Даже если ты прав, брак не исправит мою жизнь. Тем более брак с человеком, которого я не выбрала.

Дедушка перевёл дыхание. Мама поднялась, собираясь позвать медсестру, но он остановил её жестом.

— Когда я был молод, у меня был друг. Джозеф Уильямс. Ты встречала его несколько раз.

Я вспомнила пожилого мужчину с густыми седыми бровями, громким смехом и привычкой спорить с дедушкой по любому поводу. Он приезжал в Лос-Анджелес, когда я училась в школе, и каждый раз привозил подарки, которые родители считали слишком дорогими.

— Помню.

— Мы много лет назад договорились, что однажды наши семьи станут ближе. Тогда это казалось шуткой. Потом у него родился внук, у меня появилась ты, и шутка постепенно превратилась в обещание.

— Вы договорились о моей свадьбе, когда я была ребёнком?

— Мы договорились познакомить вас, когда вы вырастете.

— Это не одно и то же.

— Сейчас я хочу, чтобы ты встретилась с его внуком. Его зовут Джейкоб Уильямс. Он образованный, умный и способен нести ответственность за семью.

— Звучит как характеристика кандидата на должность, а не человека, с которым мне предлагают провести жизнь.

— В твоей семье это всегда было связано.

Я поднялась с кресла. Сидеть стало невозможно.

— Я не выйду замуж за незнакомца ради обещания, которое вы дали друг другу несколько десятилетий назад. Я люблю тебя, но это не даёт тебе права решать, с кем мне жить.

— Я не заставляю тебя идти к алтарю завтра. Я прошу встретиться с ним и дать этой возможности шанс.

— Ты лежишь в больнице и говоришь, что тебе осталось несколько месяцев. Это уже не просьба. Это давление, и ты прекрасно это понимаешь.

Отец сделал шаг вперёд.

— Камилла, следи за тоном.

Я повернулась к нему.

— Я пять лет живу самостоятельно. Мне двадцать восемь, а не восемнадцать. Не нужно объяснять, каким тоном я должна отвечать, когда мою жизнь распределяют без моего участия.

— Никто её не распределяет, — сказал дедушка. — Ты сама отказалась от своего места и уехала. Компания всё это время ждала тебя.

— Я не просила её ждать.

— Потому что знала, что она никуда не денется.

В палате стало тихо. Даже Кэмерон не вмешивался.

Дедушка прикрыл глаза, собираясь с силами.

— Ты окончила Гарвард и должна была прийти в семейный бизнес. Вместо этого изменила имя, покрасила волосы и пять лет носила кофе человеку, который даже не знает, кто ты.

Я почувствовала, как напряглись плечи.

— Я не просто носила кофе.

— Я знаю. Ты научилась работать, управлять расписанием, решать проблемы и держать на себе половину его компании. Именно поэтому я хочу, чтобы ты вернулась и заняла своё место здесь. Ты доказала всё, что хотела доказать.

— Не тебе решать, достаточно ли я доказала.

— Тогда скажи, сколько ещё лет тебе понадобится. Пять? Десять? Ты собираешься до сорока жить под чужим именем, чтобы никто не заподозрил, что тебе когда-то помогла семья?

Я посмотрела на маму. Она стояла у окна и сжимала пальцы, но в разговор не вмешивалась. Отец явно соглашался с дедушкой. Кэмерон опустил голову.

Они обсуждали это без меня.

Возможно, вчера. Возможно, задолго до госпитализации.

— Теперь я понимаю, зачем вы позвонили, — сказала я. — Ты действительно болен, но семья решила использовать момент, чтобы вернуть меня домой.

— Это несправедливо.

— Несправедливо лежать здесь и говорить, что последним желанием будет моя свадьба. Ты ставишь меня в положение, где любой отказ превратит меня в неблагодарную внучку.

Дедушка нахмурился.

— Моё желание не ограничивается свадьбой. Я хочу, чтобы ты возглавила «Эштон Групп». Твой отец не сможет делать это вечно, а Кэмерон не хочет заниматься компанией. Ты единственная, кто готов к этой работе.

— Я не готова. Я даже не знаю, чем компания живёт сейчас.

— Узнаешь. У тебя есть опыт.

— Опыт секретаря, которого ты только что унизил.

— Я не унижал тебя. Я сказал, что ты слишком способна, чтобы всю жизнь оставаться в чужой тени.

Я открыла рот, но дедушка вдруг глубоко вдохнул. Его лицо исказилось, пальцы сжали простыню. Монитор рядом с кроватью подал резкий сигнал.

— Папа? — отец мгновенно оказался рядом.

Дедушка попытался что-то сказать, но дыхание стало частым и поверхностным.

Мама нажала кнопку вызова медсестры. Дверь почти сразу открылась, в палату вошли двое сотрудников. Один попросил нас отойти, второй проверил показания монитора и поправил кислородную трубку.

Я осталась возле кровати, не в состоянии двинуться.

— Мисс, вам нужно выйти, — сказала медсестра.

— Я его внучка.

— Сейчас врачам требуется пространство.

Кэмерон взял меня за плечи и вывел в коридор. Дверь закрылась, отрезав нас от дедушки, родителей и звуков аппаратуры.

Несколько секунд я стояла перед ней, прижав ладонь ко рту. Потом повернулась к брату.

— Я довела его.

— Нет.

— Он начал задыхаться после нашего разговора.

— У него больное сердце, Камилла. Это произошло не из-за одной фразы.

— Я могла промолчать.

Кэмерон мягко подтолкнул меня к дивану. Я села, но тело продолжало дрожать.

— Он знал, что ты будешь спорить, — сказал брат. — Дедушка не ожидал, что ты услышишь про незнакомого жениха и радостно спросишь дату свадьбы. Он сам начал этот разговор.

— Если с ним что-нибудь случится…

— Не начинай. Именно на это они и рассчитывают, даже если сами не признаются. Тебе станет страшно, ты почувствуешь вину и согласишься на всё, лишь бы дедушка был доволен.

Я посмотрела на него.

— Ты думаешь, он притворяется?

— Нет. Он действительно тяжело болен. Но болезнь не сделала его другим человеком. Дедушка всегда добивался своего. Раньше у него были деньги, влияние и компания. Теперь добавилось ограниченное время, и он использует его так же, как всё остальное.

Кэмерон говорил без злости. В его голосе слышалась усталость человека, который провёл рядом с семьёй больше времени, чем я.

— Он сказал, что ты не хочешь заниматься компанией.

Брат сел рядом.

— Я не хочу. Папа знает, дедушка знает, ты тоже всегда знала. Мне нравится учиться, я хочу заниматься архитектурой и проектировать здания, а не сидеть на совете директоров и обсуждать квартальные показатели. Но это не значит, что ты должна возвращаться вместо меня.

— Кто-то должен.

— Почему обязательно мы? Компания не развалится без фамилии Эштон во главе.

— Попробуй сказать это дедушке.

— Уже говорил. Он решил, что я просто не повзрослел.

Я провела ладонями по лицу. Очки мешали, и я сняла их.

— Я могу вернуться. Возьму управление на себя, а ты закончишь учёбу и выберешь то, что тебе нужно. Брак при этом не обязателен.

Кэмерон повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты несколько минут назад сказала, что не хочешь возвращаться.

— Я не хочу, чтобы из-за меня тебя заставили отказаться от собственной жизни.

— Тогда не отказывайся от своей вместо меня.

— Моя жизнь сейчас состоит из календаря Адама Вандербильта и строительной площадки, которой меня нагрузили после того, как руководитель решил заняться сексом в кабинете.

Кэмерон моргнул.

— Это метафора?

— К сожалению, нет.

Несмотря на всё, он рассмеялся. Смех быстро затих, но помог мне снова почувствовать землю под ногами.

— Ты любишь свою работу, — сказал брат. — Каждый раз, когда жалуешься на босса, всё равно звучишь так, будто гордишься тем, что справляешься с ним лучше остальных.

— Это похоже на стокгольмский синдром.

— Возможно. Но он твой, а не навязанный семьёй.

Дверь палаты открылась.

Из неё вышел отец.

— С ним всё в порядке. Давление поднялось, врач дал лекарство и попросил оставить его одного. Мама останется внутри.

Я выдохнула. Кэмерон сжал мою руку.

Отец посмотрел на меня.

— Нам нужно поговорить.

— Мы уже разговаривали всей семьёй. Результат впечатляет.

— Не здесь.

Он направился к лифтам, не проверяя, иду ли я следом. Эта привычка раздражала меня с детства. Отец всегда начинал движение с уверенностью, что остальные подстроятся.

Я надела очки и поднялась.

— Подожди здесь, — сказала я Кэмерону.

— Позвони, если он решит продать тебя на аукционе.

— Постараюсь поднять цену.

Отец услышал, но не обернулся.

Мы поднялись на крышу больницы. Здесь была небольшая терраса для пациентов и посетителей, огороженная высоким стеклом. У края стояли скамейки и несколько кадок с растениями. Солнце било в глаза, над городом висела светлая дымка.

Отец остановился возле ограждения.

Я встала рядом, оставив между нами несколько шагов.

— Ты мог сказать всё внизу.

— Не хотел обсуждать семейные дела перед Кэмероном.

— Он часть семьи и один из наследников компании. Странный момент начинать его беречь от семейных дел.

Отец провёл ладонью по лицу.

— Я не собираюсь с тобой ссориться. Мы оба устали, а последние сутки были тяжёлыми. Но дедушка прав в одном: тебе пора вернуться.

— Я прилетела несколько часов назад. Даже чемодан не распаковала, а вы уже распределили моё будущее.

— Мы обсуждаем это не первый год. Ты окончила университет, прошла стажировку и должна была начать работать в компании. Вместо этого исчезла, взяла другое имя и устроилась секретарём. Сначала я думал, что тебе нужен год. Потом два. Прошло пять лет, Камилла.

— За эти пять лет я самостоятельно построила карьеру.

— Ты обеспечивала карьеру другому человеку.

— Я управляла его офисом, участвовала в сделках и координировала проекты, стоимость которых выше годового оборота некоторых компаний. Не называй это просто работой секретаря только потому, что тебе не нравится моя должность.

— Я знаю, насколько ты способна. Именно поэтому не понимаю, зачем ты продолжаешь прятаться.

— Я не прячусь.

— Ты живёшь под чужим именем.

— Потому что фамилия Эштон меняет отношение людей ещё до знакомства. В Нью-Йорке меня наняли не из-за дедушки, не из-за совета директоров и не потому, что отец позвонил нужному человеку. Я получила работу сама.

Отец повернулся ко мне.

— Ты получила её. Доказала, что можешь работать без нашей помощи. Что дальше?

Я не ответила.

Этот вопрос задавал дедушка. Теперь его повторял отец. Хуже всего было то, что я сама думала о нём в последние месяцы.

Должность у Адама давно перестала быть временной. Мне повышали зарплату, расширяли обязанности и доверяли проекты, но на визитке по-прежнему значилось «исполнительный помощник». Я знала компанию лучше многих руководителей и всё равно оставалась человеком, который бронировал билеты и следил за температурой кофе.

— Я ещё не решила, — сказала я.

— У тебя было пять лет.

— Решение не становится проще только потому, что вы устали ждать.

— Дедушка может не дождаться вообще.

Он произнёс это тихо, и раздражение внутри меня уступило место знакомой вине.

Отец опёрся ладонями о стеклянное ограждение.

— Он много ошибался. Давил на тебя, вмешивался в твою жизнь и считал, что знает, чего ты хочешь. Но он любит тебя. Последний год его здоровье ухудшалось быстрее, чем мы говорили. Он откладывал серьёзный разговор, потому что надеялся, что ты вернёшься сама.

— Поэтому теперь решил выдать меня замуж?

— Я не поддерживаю эту часть.

Я посмотрела на него с недоверием.

— Ты только что впервые сказал что-то разумное.

— Не радуйся. Я считаю, что тебе стоит познакомиться с Джейкобом Уильямсом. Наши семьи давно знают друг друга, и он, насколько мне известно, нормальный человек. Но решение о браке должно быть твоим.

— Передай это дедушке.

— Передавал. Он не слушает меня лучше, чем тебя.

Несколько секунд мы молчали. По соседней улице прошла сирена, звук поднялся к крыше и растворился в шуме города.

— Что будет, если я откажусь возвращаться? — спросила я.

— Тогда дедушка начнёт готовить Кэмерона. Он уже поручил юристам изменить структуру управления, чтобы передать ему часть полномочий после окончания учёбы.

— Кэмерон этого не хочет.

— Я знаю. Но компания должна остаться в семье, и дедушка не рассматривает других вариантов.

— А ты?

Отец отвёл взгляд.

— Я управляю ею сейчас, но не буду делать это вечно. Последние годы дались тяжело. Совет ждёт понятного плана преемственности, а я не могу продолжать говорить, что моя дочь однажды передумает.

Впервые в его голосе не было приказа. Только усталость.

Я давно не думала о том, что отец тоже оказался между дедушкой и нами. Он всю жизнь выполнял роль наследника, хотя никогда не говорил, хотел ли её сам.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась ради компании или ради дедушки?

— Ради себя. В Нью-Йорке ты научилась быть независимой, но независимость не обязана означать вечный отказ от всего, что связано с семьёй. Ты можешь вернуться и перестроить компанию под себя. Можешь спорить с советом, менять людей и принимать решения. Здесь у тебя будет собственная власть, а не право идеально организовывать чужую.

— Ты говоришь так, будто я должна быть благодарна за возможность занять место, от которого пыталась уйти.

— Я говорю, что пора перестать считать любой выбор семьи ловушкой.

Он отступил от ограждения.

— Подумай. Но не слишком долго. Дедушке сейчас важно знать, что компания не останется без будущего. Решать тебе или Кэмерону.

Отец направился к двери.

— А брак?

Он остановился.

— Встреться с Джейкобом. Один ужин не разрушит твою жизнь.

— В нашей семье один ужин часто заканчивается заседанием совета и изменением завещания.

— Поэтому и не приходи без адвоката.

Я не сразу поняла, что он пошутил. Отец едва заметно улыбнулся и скрылся за дверью.

Я осталась одна.

Ветер тронул волосы, выбившиеся из хвоста. Я подошла к стеклу и посмотрела на город. Где-то за зданиями находился дом, в котором я выросла. В другой стороне — офис «Эштон Групп», куда меня водили с детства. Дедушка показывал макеты будущих проектов, знакомил с сотрудниками и представлял как человека, который однажды займёт его кабинет.

Он никогда не спрашивал, хочу ли я этого. Я тоже никогда не давала себе честного ответа.

Дверь снова открылась. На террасу вышла мама.

Она медленно подошла ко мне и раскрыла руки. Мне хватило одного взгляда на её лицо, чтобы снова почувствовать себя ребёнком.

Я обняла её и уткнулась лбом в плечо.

— Мам, я не знаю, что делать.

Она погладила меня по спине.

— Я не могу решить за тебя.

— Все остальные прекрасно справляются.

— Поэтому хотя бы один человек должен не давить.

Мы сели на скамейку. Мама взяла меня за руку и некоторое время просто держала её.

— Дедушка всегда считал, что любовь даёт ему право вмешиваться, — сказала она. — Иногда он действительно помогает. Иногда делает только хуже. Сейчас он боится, и страх превращает его в ещё более упрямого человека.

— Ты знала о Джейкобе?

— Знала, что ваши дедушки когда-то говорили о браке. Не думала, что он воспримет это всерьёз через столько лет.

— А отец?

— Он узнал недавно. И нет, мы не планировали загнать тебя в палату и объявить дату свадьбы.

— Только возвращение в компанию.

Мама вздохнула.

— Мы хотим, чтобы ты была рядом. Это правда. Я скучала по тебе все пять лет, но старалась не говорить об этом каждый раз, потому что знала: чем сильнее мы тянем, тем дальше ты уходишь.

Я посмотрела на неё.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что ты должна была пожить своей жизнью. Я только не думала, что ты построишь её так, чтобы в ней не осталось места ни для сна, ни для отношений, ни для самой себя.

— Адам много работает.

— Я говорила не об Адаме.

Я опустила взгляд на наши сцепленные руки.

— Мне нравится моя работа.

— Я верю. Но любовь к работе и страх остановиться иногда выглядят одинаково.

Эта фраза осталась между нами.

Телефон завибрировал в кармане. На экране появилось сообщение от Синтии: она получила доступ к моему календарю и уже разбиралась с перенесёнными встречами. Следом пришёл отчёт со строительной площадки.

Сообщений от Адама не было.

Я почему-то ожидала увидеть его имя.

— Врач разрешит зайти к дедушке позже, — сказала мама. — Он останется в больнице ещё несколько дней. Я думаю, тебе стоит побыть дома хотя бы до конца недели.

— У меня обратный билет на четверг.

— Билеты можно поменять.

— Не для Адама Вандербильта.

— Тогда пусть мистер Вандербильт впервые столкнётся с тем, что мир не подчиняется его расписанию.

Я невольно улыбнулась.

— Ты не знаешь Адама.

— Зато я знаю свою дочь. Если ты решишь остаться, найдёшь способ объяснить это даже ему.

Мама поднялась и протянула мне руку.

— Пойдём. Кэмерон наверняка уже съел всё, что было в автомате, а тебе нужно хотя бы позавтракать.

— Сейчас почти вечер.

— Тем более. Некоторые вещи в твоей жизни не меняются: приезжаешь домой и забываешь поесть.

Мы вернулись в здание.

Перед дверью я ещё раз посмотрела на Лос-Анджелес. Утром этот город казался местом, которое я покинула. Теперь стало ясно, что он никуда меня не отпускал.

Внизу лежал мой чемодан. В телефоне хранился билет обратно в Нью-Йорк. В палате дедушка ждал ответа на вопрос, который задал мне много лет назад, только тогда я была слишком молода, чтобы понять его смысл.

Кем я собиралась стать, когда перестану убегать от имени Камиллы Эштон?

Ответа у меня пока не было.

Но впервые за пять лет я не была уверена, что вернусь в Нью-Йорк в назначенный день.

Глава 4. Заявление об уходе

Arctic Monkeys — Do I Wanna Know ?

Адам Вандербильт

Я вернулся из Ванкувера утром и поехал сразу в офис.

Домой заезжать не имело смысла. В самолёте мне удалось поспать около трёх часов, в машине я просмотрел почту, а костюм всё ещё выглядел достаточно прилично для встречи с руководителями проекта. Душ, завтрак и остальные бытовые церемонии могли подождать. На Пятьдесят седьмой задерживали установку фасадных панелей, банк требовал пересмотреть условия финансирования, а за время моего отсутствия в календаре появилось шесть встреч, которых я не утверждал.

У главного входа меня встретил водитель. Возле турникетов охранник пожелал доброго утра и сообщил, что мисс Вудсен уже приехала.

Я не стал уточнять, почему он счёл это важной информацией.

Последние дни Дакота работала из Лос-Анджелеса. Сначала присылала отчёты поздно вечером по нью-йоркскому времени, потом перестала отвечать на сообщения сразу. Это раздражало сильнее, чем должно было. Я сам разрешил связываться с ней только по срочным вопросам, но сотрудники быстро выяснили, что без её участия даже простые решения занимают вдвое больше времени.

Синтия оказалась компетентной, хотя постоянно уточняла то, что Дакота делала без напоминаний. Она не знала, в каком формате я предпочитаю получать отчёты, бронировала машины с лишним запасом и дважды поставила в расписание обед, не проверив расстояние до следующей встречи. Ничего критичного не произошло, но каждое небольшое отклонение требовало внимания.

Я не любил тратить внимание на то, что должно работать само.

Дакота вернулась в Нью-Йорк накануне вечером. Она написала об этом одной строкой, не сообщив ничего о состоянии дедушки. Я не спрашивал. Семейные обстоятельства сотрудников не входили в мои обязанности, а если бы ей требовалось больше времени, она должна была сказать об этом сама.

Когда лифт открылся на двадцатом этаже, Дакота уже ждала возле приёмной.

На ней был светлый свитер с высоким воротом, тёмная юбка и очки в тонкой оправе. Волосы она собрала не так аккуратно, как обычно, а под глазами оставались тени, которые не скрывал макияж. Возле её стола стоял закрытый картонный ящик.

Я заметил его сразу, но ничего не сказал.

— Доброе утро, мистер Вандербильт.

Она взяла мой портфель у водителя и протянула планшет.

— Отчёт по строительной площадке обновлён. Мартин заменил подрядчика по фасадным панелям и согласовал новый график с юридическим отделом. Задержка составит два рабочих дня, но в общий срок проекта мы укладываемся. В одиннадцать у вас встреча с банком, в час — обед с Джоном Трэвисом. Я запросила подтверждение, но он пока не ответил.

Я просмотрел сводку, пока мы шли к кабинету.

— Перенесите Трэвиса на завтра и поставьте встречу в офисе. Мне не нужен ещё один двухчасовой обед, во время которого он будет жаловаться на рынок и рассказывать о новом поле для гольфа.

— Хорошо. Что заказать вам на ланч?

— Стейк из «Харрисона», картофельное пюре двойной порцией. Кофе через двадцать минут.

Она записала поручения, не поднимая глаз.

Обычно Дакота комментировала мой выбор еды. Напоминала, что я уже заказывал стейк дважды за неделю, предлагала салат или хотя бы убирала дополнительное пюре, пока я не замечал. Сегодня она просто кивнула.

Я открыл дверь кабинета и остановился.

На столе лежал белый конверт.

Его положили точно в центр, поверх папки, которую я собирался прочитать первой. Дакота знала порядок документов на моём столе и никогда не оставляла личные бумаги среди рабочих.

Я снял пальто, передал его ей и подошёл ближе.

На конверте было напечатано моё имя.

— Что это?

Дакота поставила портфель возле кресла.

— Заявление об увольнении.

Я посмотрел на неё, затем снова на конверт.

— Чьё?

Она выдержала короткую паузу.

— Моё.

Несколько секунд я был уверен, что неправильно услышал. За девять лет из компании уходили сотни людей. Одни получали лучшие предложения, другие не выдерживали нагрузки, третьих увольнял я сам. Ни один уход не вызывал у меня вопросов дольше, чем требовалось для выбора замены.

Сейчас мысль о замене не появилась вообще.

Я вскрыл конверт и быстро прочитал заявление. Дакота уведомляла о расторжении договора и просила освободить её от обязательной отработки в связи с семейными обстоятельствами. Последним рабочим днём она указала сегодня.

Я перечитал дату.

— Сядьте.

Она опустилась в кресло напротив стола, сложив руки на коленях. Планшет остался у неё, будто даже во время увольнения она собиралась продолжать записывать мои поручения.

Я положил заявление перед собой.

— Вы рассчитываете уйти сегодня?

— Да.

— Это невозможно.

— Понимаю, что предупреждаю слишком поздно, но я подготовила передачу дел. Синтия получила доступ ко всем календарям, контактам и рабочей переписке. Я составила для неё подробную инструкцию, а до конца недели смогу отвечать на вопросы по телефону.

— Я не спрашивал, какие инструкции вы составили. Я сказал, что уйти сегодня невозможно.

Она поправила очки.

— Мне нужно вернуться в Лос-Анджелес завтра утром.

— Возьмите отпуск. Неделю, две, месяц. Когда состояние дедушки стабилизируется, вернётесь.

— Я не вернусь.

Ответ прозвучал спокойно. Без привычной осторожности, с которой она сообщала мне неприятные новости.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на заявление. В нём не было ничего необычного, но сама бумага казалась ошибкой, которую можно исправить, если найти неверную строку.

— Объясните.

— Я переезжаю в Лос-Анджелес насовсем. Дедушка тяжело болен, и сейчас мне необходимо быть рядом с семьёй.

— Вы можете работать из нашего лос-анджелесского офиса.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я увольняюсь не только из-за его болезни.

Она сжала пальцы, после чего заставила себя расслабить руки. Я заметил это движение. Дакота нервничала, но не сомневалась.

— Тогда назовите настоящую причину.

— Я уже сказала всё, что могу.

— Нет. Вы принесли заявление без предварительного разговора, назначили собственный последний рабочий день и предлагаете мне секретаря, которого я почти не знаю. После пяти лет работы вы обязаны дать более внятное объяснение.

Дакота подняла на меня глаза.

— Я ничего вам не обязана, кроме выполнения условий трудового договора. Да, я нарушаю срок уведомления и готова компенсировать это так, как предусмотрено документами. Но причины моего ухода относятся к личной жизни.

Мне не понравился её тон.

За пять лет она спорила со мной, исправляла ошибки и иногда позволяла себе замечания, которые не решились бы произнести другие сотрудники. Однако всегда оставалась спокойной. Сейчас между нами появилось что-то новое — дистанция, которой раньше не существовало.

— Ваша личная жизнь никогда не мешала работе, — сказал я. — В основном потому, что её у вас не было.

Она моргнула.

Я понял, что фраза прозвучала хуже, чем предполагалось, но возвращаться к ней не стал.

— Именно поэтому мне пора что-то изменить.

— И для этого необходимо немедленно уехать на другой конец страны?

— Да.

— Вы совершили преступление?

Вопрос вырвался раньше, чем я успел оценить его разумность.

Дакота уставилась на меня.

— Что?

— Вас кто-то преследует? Вы задолжали деньги? Возникли проблемы, которые вы не можете решить здесь?

— Нет.

— Тогда почему вы ведёте себя так, будто должны исчезнуть из Нью-Йорка до завтрашнего утра?

Она отвела взгляд к окну. В отражении стекла я видел её лицо, спокойное только снаружи.

— Я выхожу замуж.

В кабинете стало тихо.

За дверью кто-то прошёл по коридору, затем прозвучал телефон в приёмной. Я смотрел на Дакоту и ждал продолжения, которое сделало бы услышанное логичным.

Его не последовало.

— Выходите замуж?

— Да.

— За кого?

— Это не имеет отношения к работе.

— Имеет, если из-за этого вы увольняетесь без предупреждения.

— Моя будущая свадьба не является корпоративным проектом, мистер Вандербильт. Вам не нужно её контролировать.

Слово «свадьба» рядом с Дакотой звучало неправильно. Я никогда не видел её с мужчиной, не замечал в календаре свиданий и не слышал, чтобы она обсуждала отношения с коллегами. Она проводила большую часть времени в офисе, ездила со мной в командировки и отвечала на сообщения в любое время суток.

Я знал её расписание лучше собственного. В нём не было места для жениха.

— Где вы познакомились?

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Вы серьёзно?

— Полностью.

— Я не собираюсь обсуждать это с вами.

— В интернете?

— Какая разница?

— Большая. Если вы познакомились с человеком несколько дней назад, а теперь он требует, чтобы вы переехали и немедленно вышли за него замуж, это похоже на мошенничество.

На её лице появилось выражение, которое я прежде видел только в разговорах с особенно некомпетентными подрядчиками.

— Вы решили, что я встретила мужчину в приложении, поверила нескольким красивым сообщениям и теперь еду в Лос-Анджелес, чтобы отдать ему деньги?

— Это одна из возможных версий.

— А другая?

— Вы сами согласились на брак из-за денег.

Она медленно сняла очки и положила их на колени.

— То есть, по-вашему, я либо наивная идиотка, либо охотница за чужим состоянием?

— Я пытаюсь понять ситуацию.

— Очень своеобразным способом.

— Вы пять лет работали рядом со мной и ни разу не упоминали мужчину, с которым собираетесь связать жизнь. Теперь сообщаете, что завтра уезжаете и больше не вернётесь. Я имею право считать происходящее странным.

— Вы имеете право считать странным только моё увольнение. Всё остальное вас не касается.

Её голос стал холодным.

Впервые за всё время работы Дакота говорила со мной не как сотрудница. Она сидела напротив, смотрела прямо и не пыталась сгладить формулировки. Я должен был напомнить ей о субординации, но вместо этого почувствовал раздражающее любопытство.

Кто мог появиться в её жизни так незаметно? Как она находила время встречаться с ним? Почему ни разу не попросила освободить вечер, не перенесла поездку и не отключила телефон?

— Когда свадьба?

— Я ещё не знаю.

— Вы увольняетесь ради свадьбы, дата которой не назначена?

— Всё сложнее.

— Тогда объясните нормально.

Дакота надела очки и несколько секунд молчала. Похоже, выбирала, какую часть правды может сообщить.

— Дедушка хочет, чтобы я вышла замуж за человека, которого выбрала семья.

Я нахмурился.

— Вы говорите о договорном браке?

— Можно назвать это так.

— В двадцать первом веке?

— Я отреагировала примерно так же.

— И всё равно соглашаетесь?

Она провела большим пальцем по краю планшета.

— Я не сказала, что согласилась. Мне нужно вернуться домой, встретиться с этим человеком и разобраться в ситуации. Дедушка считает свадьбу своим последним желанием, а его состояние действительно тяжёлое. Кроме того, семья ждёт, что я возьму на себя определённые обязанности. Оставаться в Нью-Йорке и делать вид, будто ничего не происходит, больше нельзя.

Я пытался совместить сказанное с женщиной, которую знал.

Дакота не терпела, когда ей указывали, что делать вне работы. Могла часами выполнять мои распоряжения, но раздражалась, если водитель выбирал за неё маршрут. Однажды отказалась от места в бизнес-классе, потому что сотрудник авиакомпании без спроса изменил её билет. Сложно было представить, что она позволит родственникам выбрать мужа.

— Откажитесь.

Она коротко усмехнулась.

— Это ваш совет?

— Очевидный. Вы взрослая женщина и сами обеспечиваете себя. Никто не может заставить вас выйти замуж.

— Формально — не может.

— Тогда вопрос закрыт.

— Для вас всё закрывается в момент, когда принято логичное решение. В семьях так не работает.

— Если семья требует разрушить собственную жизнь ради обещания пожилого человека, её требования можно проигнорировать.

Дакота посмотрела на меня внимательнее.

— Вы даже не знаете, что именно мне придётся разрушить.

Я хотел ответить, что прекрасно знаю её жизнь. Работа, небольшая квартира, редкие встречи с друзьями, поездки, которые почти всегда были связаны с компанией. Её любимое кафе находилось рядом с офисом, химчистка — возле дома, врач — в трёх кварталах от штаб-квартиры. Она не принимала решений, не сверившись с моим расписанием, потому что её время давно совпадало с моим.

Произносить это вслух оказалось неразумно.

— Сколько времени вы уже знали о браке?

— С момента приезда в Лос-Анджелес.

— И сразу решили уволиться?

— Решение связано не только с ним. Мне давно нужно было вернуться домой, просто я всё откладывала.

— Почему?

Она слегка напряглась.

— Потому что мне нравилась работа здесь.

— Нравилась?

— Да.

— Тогда оставайтесь.

Простота решения казалась очевидной. Я мог повысить ей зарплату, дать отпуск, перевести часть обязанностей и предоставить корпоративный самолёт для поездок в Лос-Анджелес. Всё решалось, если определить условия.

Дакота покачала головой.

— Я уже приняла решение.

— Решения можно менять.

— Вы меняете только чужие.

На этот раз я не нашёл, что ответить сразу.

Она поднялась.

— Мне нужно закончить передачу дел. Синтия придёт в десять, я проведу с ней оставшуюся часть дня и оставлю контакты всех ключевых сотрудников. До конца недели буду доступна по телефону, но завтра вечером уезжаю.

— Я не согласовал увольнение.

— Вам не требуется соглашаться. Заявление передано, юридический отдел уже уведомлён.

Дакота развернулась к двери.

— Сядьте.

Она остановилась, но не вернулась в кресло.

— Мы не закончили.

— Вы задали вопросы, на которые я не обязана была отвечать, и получили больше объяснений, чем требовалось. Остальное не изменит моего решения.

— Вы не можете уйти, пока не подготовлена полноценная замена.

— Синтия справится.

— Её зовут Синди?

Дакота закрыла глаза.

— Синтия. Вы работаете с ней три года.

— Значит, у неё было достаточно времени, чтобы научиться.

— Она умеет работать. Просто делает всё не так, как я.

— Именно это и является проблемой.

Её лицо на мгновение смягчилось, но затем она снова стала собранной.

— Через несколько недель вы привыкнете.

— Я не собираюсь привыкать к неэффективной работе.

— Тогда перестройте её под себя. Вы прекрасно умеете это делать с людьми.

Она открыла дверь.

— Дакота.

Она обернулась.

— Если ваш жених окажется мошенником, не ждите, пока станет слишком поздно.

Я произнёс это серьёзно. Она несколько секунд смотрела на меня, после чего тихо выдохнула.

— Спасибо за заботу. Хотя вы умеете выражать её так, что она звучит как оскорбление.

Дверь закрылась.

Я остался один.

На столе лежало заявление. Рядом стоял второй стакан кофе, который она принесла ещё до моего приезда. Крышка была повёрнута отверстием вправо, как всегда. Температура напитка оказалась идеальной.

Я перечитал заявление ещё раз.

Пять лет.

За это время Дакота ни разу не просила повышения сама, не брала отпуск дольше трёх дней и пропустила только одну рабочую неделю из-за воспаления лёгких. Даже тогда она отвечала на письма из больницы, пока я не велел Синтии забрать у неё ноутбук.

Я привык считать её присутствие постоянным.

Она встречала меня утром, сообщала расписание и оставалась до тех пор, пока не заканчивались дела. Знала имена водителей, предпочтения клиентов, годовщины членов совета и пароли от переговорных комнат. В поездках находила рестораны, где кухня оставалась открытой после полуночи. Хранила в кабинете запасные рубашки моего размера и таблетки от головной боли, хотя я никогда не просил.

Всё это можно было поручить другому человеку.

Секретарей на рынке достаточно. Компания получала десятки резюме каждую неделю, а отдел кадров мог организовать собеседования уже сегодня. Я найду кого-нибудь с опытом, дисциплиной и способностью соблюдать расписание. Через месяц новый сотрудник изучит мои требования. Через два — перестанет совершать очевидные ошибки.

Дакота не была незаменимой. Незаменимых людей не существовало.

Я смял заявление и бросил его в корзину. Затем открыл почту и попытался вернуться к отчёту по Ванкуверу. Через несколько минут понял, что читаю один и тот же абзац в третий раз.

За стеклянной стеной Дакота ходила по кабинету с телефоном у уха. Она говорила тихо, но по напряжённой спине было видно: разговор неприятный.

Я не слышал слов, пока она не повысила голос.

— Я уже сказала, что приеду. Нет, я не собираюсь обсуждать это сейчас. Передай дедушке, что соглашусь на встречу, но больше ничего не обещаю.

Она замолчала, слушая ответ, после чего сняла очки.

— Вы не можете назначать свадьбу до того, как я хотя бы увижу этого человека. Это даже для нашей семьи слишком.

Дакота прошла к окну, остановилась и провела ладонью по волосам.

— Кэмерон не должен отказываться от учёбы. Я возьму компанию на себя, если другого выхода нет, но не втягивайте его. И не надо говорить, что всё это ради дедушки. Я уже чувствую себя достаточно виноватой.

Её голос сорвался на последней фразе.

Я отвернулся к монитору.

Разговор не предназначался для меня, и я не должен был слушать. Однако через стекло всё равно видел, как она завершила звонок, несколько секунд смотрела на экран, а затем бросила телефон на диван.

Не на пол, как сделала бы в истерике. Даже в ярости Дакота контролировала себя достаточно, чтобы не разбить дорогую вещь.

Она села рядом, опустила голову и закрыла лицо ладонями.

Я снова посмотрел на заявление в корзине.

В её рассказе оставалось слишком много пробелов. Я не знал, какой компанией она собирается управлять, почему семья могла назначать ей брак и кто такой Кэмерон. За пять лет Дакота почти ничего не говорила о родственниках. Я считал, что они живут обычной жизнью в Лос-Анджелесе и пытаются вернуть дочь домой из-за болезни дедушки.

Теперь всё выглядело иначе.

Можно было вызвать её и потребовать объяснений. Она оставалась моей сотрудницей до конца дня, а услышанный разговор прямо противоречил тому, что она рассказывала о себе раньше.

Я не нажал кнопку связи. Вместо этого достал смятое заявление из корзины, разгладил его ладонью и положил обратно на стол. Документ всё ещё казался ошибкой. Только теперь я впервые допустил, что ошибаться мог не он.

Возможно, за пять лет рядом со мной находилась женщина, о которой я не знал почти ничего. И завтра она собиралась исчезнуть раньше, чем я успею понять почему.

Глава 5. Простопрекрасно

Lorde — Supercut

К четырём часам мой кабинет перестал быть моим.

Сначала исчезли фотографии. Их было всего три: мы с Кэмероном на пляже несколько лет назад, мама возле рождественской ёлки и компания друзей из Нью-Йорка, которых я видела реже, чем сотрудников юридического отдела. Потом я сняла со стены календарь, собрала книги и выбросила засохший суккулент, переживший две командировки, ремонт этажа и мою многолетнюю неспособность вспомнить, когда его поливали в последний раз.

На диване стояли две картонные коробки. В одной лежали личные вещи, в другой — пять лет жизни, которые почему-то удалось уместить между запасной парой туфель, ежедневниками и кружкой с надписью: «Это могло быть письмом».

Кружку подарила Синтия после моего первого года в компании. Тогда она работала в отделе протокола и ещё не знала, что однажды унаследует мой календарь, десятки паролей и необходимость угадывать настроение Адама по тому, как он закрывает дверь кабинета.

Саму Синтию я отпустила час назад. Передача дел заняла большую часть дня. Она записывала каждую деталь, хотя к концу начала смотреть на меня так, будто я объясняла управление атомной станцией.

В каком-то смысле так и было.

— Кофе он пьёт в два, но если встреча заканчивается раньше, закажи к половине второго, — сказала я, открывая очередной файл. — После ночного перелёта латте меняется на двойной эспрессо, если только он не разговаривал с дедушкой. Тогда лучше обычный чёрный кофе и ничего не спрашивать. Перед советом директоров не ставь встречи впритык, он всё равно задержится. Брайан Хаббард никогда не подтверждает обед заранее, поэтому бронируй столик и сразу готовь запасной вариант. Если Адам пишет «зайдите» с точкой, не бери с собой кофе: скорее всего, разговор будет коротким и неприятным.

Синтия оторвалась от блокнота.

— Ты понимаешь, что со стороны всё это выглядит так, будто я ухаживаю за очень богатым и плохо социализированным хищником?

— Он не хищник. Хищники хотя бы спят после еды.

Она рассмеялась, затем быстро стала серьёзной.

— Ты точно решила уйти?

Этот вопрос сегодня задавали все. Сотрудники, знакомые, девушка из отдела кадров, которая принесла документы на подпись. Даже охранник Рэй посмотрел на коробки и спросил, вернусь ли я после отпуска.

Только Адам больше ничего не спросил.

После утреннего разговора он провёл две встречи, созвонился с Ванкувером и трижды потребовал документы, лежавшие у него перед глазами. Мы общались так, будто заявление об увольнении не появлялось на его столе, а к вечеру я собиралась выключить компьютер и вернуться завтра.

— Решила, — ответила я. — Сомневаться поздно. Билет куплен, квартира остаётся до конца месяца, а отец уже сообщил половине Лос-Анджелеса, что блудная дочь наконец вернулась.

— Ты никогда не рассказывала, чем занимается твоя семья.

— И сейчас не начну.

Синтия посмотрела внимательнее, но промолчала. За это я была ей благодарна.

К концу дня она забрала рабочий планшет и последнюю папку. Перед уходом обняла меня, пообещала не дать Адаму умереть от голода и попросила отвечать на сообщения хотя бы первую неделю.

Я согласилась, хотя понимала: если продолжу решать проблемы из Лос-Анджелеса, увольнение превратится в удалённую работу без зарплаты.

Теперь кабинет был пуст.

Через стеклянную стену виднелся офис Адама. Он сидел за столом, наклонившись над документами, и разговаривал по телефону. Пиджак висел на спинке кресла, рукава рубашки были закатаны. На экране отражались строки отчёта.

Я знала эту позу. Через несколько минут он попросит новый кофе, потом забудет о нём, а в восемь решит назначить встречу на утро. Синтия попытается напомнить, что завтра воскресенье, после чего узнает: для Адама это не аргумент.

Мне следовало испытывать облегчение. Вместо него внутри оставалась тяжесть, похожая на начало простуды.

Я выключила компьютер, провела ладонью по столу и взяла верхнюю коробку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Пришлось прижать её к груди и придержать подбородком.

В сериалах про богатых юристов и успешные корпорации увольнение всегда выглядело эффектно. Героиня шла по стеклянному офису с одной аккуратной коробкой, сотрудники провожали её уважительными взглядами, а на заднем плане играла песня о новой жизни.

На деле у меня болела спина, из коробки торчала зарядка, а запасная туфля всё время упиралась в ребро.

Я дошла до двери Адама, поставила коробку на пол и постучала.

— Войдите.

Он не поднял головы. Перед ним лежали бумаги по строительному проекту, справа стоял нетронутый кофе.

— Я закончила передачу дел. Синтия получила все доступы, инструкции и контакты. Отчёт по площадке отправлен на почту, новый график согласован. Если возникнут вопросы, до конца недели мне можно писать на личный номер.

Адам закрыл папку и указал на кресло.

Я села.

Несколько секунд он рассматривал меня так, будто всё ещё пытался обнаружить ошибку в происходящем.

— Я разочарован, Дакота.

Фраза прозвучала спокойно. От этого она задела сильнее.

— Понимаю.

— Не думаю. После пяти лет работы вы решили передать обязанности за несколько часов и исчезнуть. Я рассчитывал, что вы хотя бы проявите уважение к компании, которую называете своим вторым домом.

— Я проявляла его каждый день. Работала по выходным, отменяла планы, летала в командировки с уведомлением за два часа и отвечала на звонки из больницы. Я понимаю, что нарушаю срок предупреждения, но не бросила дела на столе. Синтия подготовлена, документы приведены в порядок, а срочные задачи закрыты.

— Вы сами говорили, что она делает всё не так, как вы.

— Она делает иначе. Это не значит, что хуже.

Адам откинулся на спинку кресла.

— Через неделю она перепутает рейсы, поставит две встречи в разных концах города и закажет мне еду из ресторана, который я не переношу.

— Тогда вы скажете ей, что именно вас не устраивает. Раньше вы прекрасно справлялись с прямой критикой.

Угол его рта едва заметно дёрнулся, но взгляд остался холодным.

— Когда вы улетаете?

— Сегодня вечером. Машина уже едет за мной.

— Вы говорили, что уедете завтра.

— Отец поменял планы. Дедушка хочет, чтобы я вернулась как можно быстрее.

Я не стала объяснять, что семья Эштон воспринимала время примерно так же, как Адам: если решение принято, остальные обязаны немедленно перестроить жизнь.

Он открыл ящик стола и достал плотный конверт.

— Это вам.

Я не сразу взяла его.

— Что там?

— Откройте.

Внутри лежал чек. Сумма заставила меня ещё раз посмотреть на цифры, решив, что я неверно сосчитала нули.

— Это слишком много.

— Вы работали у меня пять лет.

— Зарплату за последний месяц уже перечислили. Компенсацию за отпуск тоже оформляет бухгалтерия.

— Это не зарплата и не компенсация.

Он произнёс это так, будто объяснял очевидное.

— Тогда что?

— Премия. Вы заслужили её. Кроме того, вашему дедушке может понадобиться лечение.

Я подняла глаза.

Адам не знал, что моя семья могла купить клинику вместе с персоналом и зданием. Он видел женщину, которая пять лет снимала небольшую квартиру, ездила на автобусе и сравнивала цены на авиабилеты. Для него этот чек был способом помочь, не произнося ничего личного.

От этого отказаться оказалось труднее.

— Я не могу его принять.

— Можете.

— Мне не нужны ваши деньги.

— Большинство людей не спорят, когда им дают деньги.

Я посмотрела на чек. За всё время работы Адам ни разу не обсуждал со мной личные финансы. Он повышал зарплату, утверждал премии и оплачивал расходы, но никогда не делал подарков без деловой причины.

Я сложила бумагу обратно и закрыла конверт.

— Спасибо. Это щедро.

— Не нужно делать из этого событие.

— Я и не делаю.

— Вы выглядите так, будто сейчас заплачете.

— Я устала.

Это было правдой и удобным объяснением.

Я положила конверт в сумку, заранее зная, что оставлю его здесь. Принять деньги означало продолжить ложь. Камилле Эштон не требовалась помощь с больничными счетами, а Дакота Вудсен через несколько часов переставала существовать.

— Есть что-то ещё? — спросила я.

Адам перевёл взгляд на коробку за дверью.

— Вы действительно забрали всё?

— Остались документы компании. Личные вещи собраны.

— Пять лет поместились в две коробки?

— Я старалась не обживаться.

Он посмотрел на меня так, будто хотел возразить, но передумал.

Я поднялась.

— Спасибо за работу, мистер Вандербильт. Я многому здесь научилась.

— Это звучит как стандартная фраза из письма отдела кадров.

— Вы не любите длинные прощания.

— Я не люблю бессмысленные.

— Тогда всё правильно.

Я дошла до двери и задержалась.

Пять лет я ежедневно входила в этот кабинет. Приносила кофе, меняла расписание, спорила из-за встреч и наблюдала, как Адам строит империю, будто поражение зависело от одной пропущенной ночи в офисе.

Он был невыносимым, властным и неспособным признать, что люди имеют право уставать. В первый год я боялась его. Во второй научилась спорить. К третьему стала понимать раньше, чем он формулировал поручение.

Теперь мне требовалось просто уйти.

— Дакота.

Я обернулась.

Адам сидел за столом, положив ладонь на закрытую папку.

— Если в Лос-Анджелесе возникнут проблемы, позвоните.

— Рабочие?

— Любые.

Мы посмотрели друг на друга через кабинет.

Он первым отвёл взгляд.

— Закройте дверь, когда выйдете.

Разумеется.

Я вышла и подняла коробку. Конверт с чеком лежал сверху, рядом с ежедневниками. Я вернулась к столу, достала его и положила в верхний ящик, где раньше хранила запасные ключи от переговорных комнат.

Адам не должен был узнать. Пусть считает, что помог мне. Иногда людям стоит оставлять их хорошие поступки, даже если практической пользы они не принесли.

Я снова подняла коробку и направилась к лифтам.

Дверь кабинета открылась, когда я уже нажала кнопку вызова.

— Почему вы всё ещё здесь?

Адам стоял в проёме без пиджака. В руках не было ни телефона, ни документов, что для него выглядело непривычно.

— Жду лифт.

— Мне нужен кофе.

Рефлекс сработал раньше мысли. Я поставила коробку на пол и уже повернулась к небольшой кухне, когда Адам перехватил меня за запястье.

Его ладонь была тёплой.

Мы оба посмотрели на его руку.

— Не надо, — сказал он и отпустил меня. — Я сделаю сам.

Это могло стать историческим событием. Адам Вандербильт собирался самостоятельно приготовить кофе. Если бы я задержалась ещё на час, возможно, увидела бы, как он открывает календарь без моей помощи.

— Вы знаете, где лежат капсулы?

— Найду.

— Верхний шкаф справа. Не используйте чёрную упаковку, это без кофеина.

— Дакота.

— Всё. Ухожу.

Двери лифта всё ещё не открывались. Между нами возникла неловкая пауза, которой никогда не случалось раньше. Пока я была его сотрудницей, у любого разговора имелась цель. Теперь работа закончилась, а ничего другого мы строить не умели.

Я посмотрела на него и внезапно поняла: если сейчас просто войду в лифт, это будет последнее воспоминание о пяти годах рядом с Адамом. Он в дверях кабинета, я с коробкой, между нами несколько метров офисного ковра.

Решение оказалось нелепым.

Я подошла и обняла его. Тело Адама мгновенно напряглось. Он не поднял рук и не отстранился, застыв так, будто я нарушила неизвестный протокол безопасности.

Я почувствовала запах его парфюма, ткани рубашки и кофе, который он не допил.

Потом здравый смысл вернулся. Я отступила.

— Простите.

Адам смотрел на меня с редким выражением полного непонимания.

— Что это было?

— Прощание. Люди иногда обнимаются, когда расстаются.

— Мы не расстаёмся.

— Я увольняюсь и уезжаю на другой конец страны. Обычно это считается расставанием.

— Вы были моей сотрудницей.

— Именно.

Почему-то последнее слово прозвучало слишком тихо.

Я поправила очки и снова взялась за коробку.

— Мне действительно нравилась эта работа. Даже когда я ненавидела вас около трёх раз в неделю. Спасибо, что пять лет назад наняли меня без рекомендаций и не задавали лишних вопросов.

— Вы прошли собеседование лучше остальных.

— В вашей системе это почти комплимент.

— Это был факт.

Лифт наконец приехал. Я вошла в кабину, поставила коробку на пол и нажала кнопку первого этажа. Адам остался в коридоре.

Перед тем как двери закрылись, он сделал шаг вперёд, будто собирался что-то сказать.

Не сказал.

Стальные створки сошлись, и я осталась одна. Только тогда поняла, что всё это время задерживала дыхание.

В зеркальной стене отражалась женщина в очках, светлом свитере и тёмной юбке. Та же Дакота Вудсен, которая пять лет назад впервые вошла в это здание, нервничая и надеясь, что никто не спросит о семье.

Я сняла очки и вытерла под ними влажную кожу.

— Отлично, — сказала своему отражению. — Просто прекрасно.

Телефон зазвонил ещё до того, как лифт доехал до холла.

На экране высветилось имя Кэмерона.

— Привет.

— Ты закончила?

— Да. Только что попрощалась с Адамом.

— И как он воспринял увольнение?

— Обвинил меня в безответственности, решил, что будущий жених мошенник, предложил деньги и впервые за пять лет собрался приготовить себе кофе.

Кэмерон рассмеялся.

— Вот последнее уже звучит по-настоящему серьёзно.

— Думаю, компания не переживёт мой уход.

— А ты?

Вопрос заставил меня замолчать.

Двери открылись в холле. Эрик, мой телохранитель и личный помощник, уже ждал возле турникетов. На нём был тёмный костюм, возле уха поблёскивала гарнитура. За пять лет он почти не изменился, только волосы стали короче.

Увидев меня, Эрик подошёл и забрал коробку.

— Я переживу, — ответила я Кэмерону. — Мне просто нужно привыкнуть к тому, что завтра утром никто не позвонит и не спросит, почему машина ещё не подъехала.

— У тебя появится собственный секретарь.

— Не напоминай. Мысль о том, что кто-то будет носить мой кофе, вызывает у меня чувство вины.

Эрик открыл передо мной дверь автомобиля. Вторую коробку уже положили в багажник, рядом с чемоданом.

Я села на заднее сиденье и сняла туфли. Ступни сразу отозвались болью.

— Мы едем в аэропорт? — спросила я Эрика, прикрыв динамик телефона.

— Да, мисс Эштон. По пути можем остановиться на ужин.

— Заедем в «Макдоналдс». Мне нужно что-нибудь жирное и настолько солёное, чтобы перестать чувствовать эмоции.

Эрик передал распоряжение водителю, даже не изменившись в лице.

Кэмерон услышал.

— Будущая глава крупной корпорации празднует возвращение картошкой фри?

— Уважай традиции рабочего класса. Я ещё несколько часов официально Дакота Вудсен.

— Ты действительно собираешься принять компанию?

Я посмотрела в окно. Башня Вандербильта оставалась за спиной. В верхних этажах отражалось вечернее небо, и невозможно было определить, какое окно принадлежало кабинету Адама.

— Да. Если я откажусь, дедушка начнёт давить на тебя. Ты должен закончить учёбу и заниматься архитектурой. Я справлюсь с советом директоров.

— Камилла, тебе не нужно снова жертвовать собой.

— Я не жертвую. Пять лет назад мне было важно доказать, что я могу жить без фамилии Эштон. Я доказала. Возможно, теперь пора использовать всё, чему научилась.

— А брак?

— Это другая проблема.

— Дедушка сказал, что мужчина приедет в Лос-Анджелес завтра.

Я закрыла глаза.

— Прекрасно.

— Ты даже не знаешь его.

— Именно поэтому меня раздражает мысль, что все уже обсуждают свадьбу.

— Может, он окажется нормальным.

— Нормальные мужчины не соглашаются жениться на незнакомой женщине из-за договора между дедушками.

— Ты тоже пока не отказалась.

— Потому что мой дедушка лежит в больнице, отец говорит о преемственности, а мама смотрит на меня так, будто ещё один отъезд разобьёт ей сердце. Это не делает идею разумной.

Кэмерон помолчал.

— Просто встреться с ним. После этого решишь. Если он окажется самовлюблённым придурком, я помогу тебе сбежать со свадьбы.

— Ты опоздаешь. Я сама сбегу раньше.

— Тогда хотя бы оставь мне роль водителя.

Несмотря на усталость, я улыбнулась.

— Договорились. Увидимся дома.

Я завершила звонок.

Машина остановилась возле ресторана с проездом, и Эрик уточнил заказ. Через несколько минут у меня в руках был пакет с картошкой, бургером и шоколадным коктейлем. Ни один диетолог не одобрил бы этот ужин, но после разговора с Адамом мне требовалась еда, не имевшая отношения к высокой кухне и семейным ожиданиям.

Я успела съесть половину картошки, когда Эрик коснулся гарнитуры и выслушал кого-то на другом конце. Выражение его лица осталось спокойным, что ничего не означало. Эрик мог с одинаковым видом сообщить о смене терминала и попытке похищения.

— Мисс Эштон, планы изменились.

Я медленно опустила картошку.

— Насколько?

— Мы летим не в Лос-Анджелес.

— А куда?

— В Лас-Вегас. Ваш дедушка связался с экипажем и распорядился изменить маршрут. Он хочет, чтобы сегодня вечером вы встретились там с человеком, о котором говорил в больнице. После встречи завтра утром вы отправитесь домой.

Я несколько секунд смотрела на него, ожидая, что это шутка.

Эрик не шутил.

— Дедушка изменил маршрут моего самолёта без моего согласия?

— Самолёт принадлежит семье.

— Разумеется.

Я положила картошку обратно в пакет и откинулась на спинку.

Ещё несколько часов назад я работала секретарём Адама Вандербильта, жила под чужим именем и знала, что буду делать завтра утром. Теперь я летела в Лас-Вегас знакомиться с мужчиной, которого семья выбрала мне в мужья.

Жизнь Камиллы Эштон возвращалась быстро. С ней приходили частные самолёты, телохранители и решения, принятые без моего участия.

Я посмотрела на тёмные улицы Нью-Йорка.

— Хорошо. Передай дедушке, что я встречусь с ним. Только встречусь. Если кто-нибудь заказал часовню и свадебного фотографа, самолёт развернётся прямо над Невадой.

— Я передам.

— И ещё, Эрик.

— Да?

— До аэропорта называй меня Дакотой.

Он посмотрел на меня через зеркало.

— Как пожелаете, мисс Вудсен.

Я снова повернулась к окну.

Нью-Йорк оставался городом, где я впервые принадлежала самой себе. Здесь никто не знал, в каком доме я выросла и сколько стоила компания моего дедушки. Для Адама я была женщиной, способной справиться с его расписанием, а не очередной наследницей с подходящей фамилией.

Но Дакота Вудсен закончилась вместе с последним рабочим днём.

Я могла сохранить очки, тёмные волосы и одежду, которая помещалась в обычный чемодан. Могла ещё некоторое время отвечать на старое имя. Это ничего не меняло.

В Лас-Вегас летела Камилла Эштон. И у меня было плохое предчувствие, что обратно она вернётся уже совсем другим человеком.

Глава 6. Встреча

Taylor Swift — Mastermind

В зеркале стояла Камилла Эштон. Я не видела её пять лет.

Тёмная накладка для волос лежала в раскрытом футляре на кровати. Она стоила дороже большинства париков, которые использовали в кино, изготавливалась по индивидуальным меркам и выдерживала ветер, дождь, многочасовые перелёты и нью-йоркское метро. Первые месяцы мне казалось, что все замечают линию у висков. Потом я научилась укладывать волосы, выбирать правильное освещение и перестала вспоминать, что каждое утро надеваю чужую внешность вместе с деловым костюмом.

Под ней мои натуральные волосы сохранили тёплый пшеничный оттенок. Они доходили до лопаток и после нескольких часов у гостиничного стилиста снова выглядели ухоженными, а не пережившими пятилетнее заточение под сеткой и шпильками.

Я провела пальцами по светлым прядям.

На меня смотрела женщина с теми же глазами, теми же скулами и тем же упрямым подбородком. Только теперь её не приняли бы за измученную помощницу, которая бегает по Манхэттену с двумя латте и папкой строительных отчётов.

Очки я оставила. Когда-то они тоже были частью образа Дакоты, но за годы стали моими. Кроме того, без них вывески превращались в расплывчатые пятна, а проводить первую встречу с предполагаемым мужем, щурясь через стол, казалось не лучшим началом семейной жизни.

Я надела свободную блузу цвета слоновой кости, чёрные брюки с высокой посадкой и тонкие золотые серьги, которые мама положила в чемодан ещё в Лос-Анджелесе. Блуза мягко лежала на плечах, брюки закрывали каблуки, а одежда не пыталась убедить окружающих, что я незаметный офисный сотрудник.

Дакота выбирала вещи, в которых можно было провести шестнадцать часов, забежать на стройку, встретить делегацию и уснуть на диване в кабинете.

Камилла одевалась иначе.

Я нанесла помаду, взяла небольшую сумку и ещё раз посмотрела на часы. До ужина оставалось пятнадцать минут.

Телефон лежал экраном вниз. За последние несколько часов дедушка звонил дважды, отец прислал имя ресторана, мама поинтересовалась, хорошо ли я отдохнула, а Кэмерон отправил сообщение:

Если у него золотой зуб, трость или коллекция человеческих голов, уходи сразу.

Я ответила:

Трость допускается, если она медицинская.

Он поставил смеющийся смайлик, а следом написал:

Ты не обязана соглашаться, Камилла. Просто помни об этом.

Именно эту мысль я старалась удержать с момента, когда самолёт приземлился в Лас-Вегасе.

Я не обязана соглашаться.

Я могла спуститься, провести за ужином час, вежливо выслушать Джейкоба Уильямса и утром улететь домой. Встреча не была помолвкой. Разговор не означал согласия. Даже дедушка не мог превратить ужин в юридический контракт, хотя наверняка уже уточнил у адвокатов, насколько близко может к этому подобраться.

Я вышла в коридор.

Эрик ждал у лифта. Он окинул меня быстрым профессиональным взглядом, но на долю секунды в его лице появилось удивление.

— Что? — спросила я.

— Ничего, мисс Эштон.

Двери лифта открылись. Мы вошли в кабину, отделанную тёмным деревом и матовым металлом. Эрик нажал кнопку ресторана и занял привычное место возле панели.

— Ты будешь стоять у двери всё время?

— У меня забронирован столик в общем зале. Другой сотрудник останется в коридоре возле приватной комнаты.

— Семейное свидание под охраной. Романтика ещё никогда не выглядела настолько естественно.

— Господин Эштон просил обеспечить вам спокойствие.

— Господин Эштон несколько часов назад изменил маршрут самолёта, пока лежал в больнице. У нас разные представления о спокойствии.

Эрик ничего не ответил. Работа рядом с нашей семьёй научила его не участвовать в спорах, в которых победитель всё равно определялся размером состояния и степенью упрямства.

Лифт медленно спускался.

За стеклянной стеной кабины открывался вид на город. Ночная полоса Лас-Вегаса сияла так, будто электричество здесь не оплачивали по счётчику. Свет стекал по фасадам отелей, рекламы сменяли друг друга, внизу двигались машины, а над всем этим висело сухое чёрное небо пустыни.

Я бывала здесь много раз. С родителями, друзьями из университета, один раз с Кэмероном, когда ему исполнился двадцать один и он решил, что обязан проиграть деньги в казино хотя бы из уважения к традиции.

Сегодня город воспринимался иначе.

В фильмах встреча с незнакомым женихом обычно происходила в старом семейном поместье, где за ужином сидели строгие родители, а героиня тайком пила шампанское и строила план побега. Мне достался Лас-Вегас: казино под окнами, частный зал ресторана и дедушка, управлявший происходящим по телефону из больничной палаты.

Семья Эштон всегда умела обновлять классику.

В холле было людно. Женщины в вечерних платьях фотографировались возле цветочной инсталляции, мужчина в белом пиджаке громко говорил по телефону, мимо нас прошла компания, уже начавшая отмечать что-то важное. Из казино доносилась музыка и равномерный звон автоматов.

Сотрудница ресторана встретила меня у входа.

— Добрый вечер. На какое имя забронирован стол?

— Эштон.

Она сверилась с планшетом и сразу изменилась в лице. Улыбка стала внимательнее, движения — быстрее.

— Господин Уильямс уже ожидает вас. Я провожу.

Эрик остался в общем зале. Второй охранник стоял у неприметной двери в конце коридора, делая вид, что рассматривает картину.

Сотрудница открыла передо мной приватный кабинет. Мужчина поднялся из-за стола.

Первое, что я почувствовала, — облегчение.

У него не было ни золотого зуба, ни трости, ни заметной коллекции человеческих голов. Он выглядел примерно моим ровесником, возможно, на пару лет старше. Высокий, с тёмно-русыми волосами, уложенными назад, голубыми глазами и аккуратной щетиной. На нём был тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука и часы, которые выбирал человек, знающий цену хорошим вещам, но не желающий сообщать её через всю комнату.

Он улыбнулся.

— Камилла Эштон?

— Да.

Мужчина обошёл стол и протянул руку.

— Джейкоб Уильямс. Рад наконец с вами познакомиться. И простите, что попросил встретиться здесь. У меня несколько деловых встреч в городе, а в Лос-Анджелес я смогу прилететь только через неделю.

Рукопожатие было уверенным, но не демонстративным. Он отодвинул для меня кресло и подождал, пока я сяду.

Пока всё выглядело настолько нормально, что это настораживало.

— Ничего страшного. Я всё равно оказалась в Лас-Вегасе, хотя узнала об этом уже по дороге в аэропорт.

— Ваш дедушка изменил маршрут?

— Он считает согласование переоценённой процедурой.

Джейкоб рассмеялся и сел напротив.

— Мой дед придерживается того же мнения. Возможно, в их поколении слово «нет» воспринималось как приглашение повторить распоряжение громче.

— В моей семье так работает до сих пор.

На столе стояла вода и бутылка вина. Официант появился почти сразу, предложил меню и перечислил блюда вечера. Я выбрала стейк, Джейкоб заказал рыбу. После его ухода между нами возникла короткая пауза.

Мы рассматривали друг друга. Не с романтическим интересом. Скорее оценивали, насколько сложным окажется следующий час.

— Полагаю, вы знаете, зачем нас здесь собрали, — сказал он.

— Дедушка успел сообщить мне это в больничной палате. Подача была эффектной.

— Мне рассказали по телефону. Мой дед начал с того, что пора перестать вести себя как безответственный холостяк, а закончил датами, в которые ему удобно присутствовать на свадьбе.

— Они уже обсуждают даты?

— Надеюсь, теоретически.

Я взяла стакан воды.

— Надеяться в нашей ситуации довольно смело.

— Согласен. Поэтому предлагаю сразу прояснить главное: я не собираюсь принуждать вас к браку и не считаю обещание наших дедушек обязательным для исполнения.

Напряжение в плечах немного ослабло.

— Хорошее начало.

— Вы ожидали другого?

— Я не знала, чего ожидать. Дедушка описал вас так, будто представлял кандидата в совет директоров: образование, семья, компания и безупречная репутация. Обычно после подобных характеристик выясняется, что человек коллекционирует оружие или разговаривает только о налогах.

Джейкоб улыбнулся.

— О налогах я могу говорить минут десять. Потом начинаю скучать.

— Тогда шанс ещё есть.

Разговор шёл легче, чем я предполагала. Возможно, потому что он тоже не выбирал эту ситуацию. Нас усадили друг напротив друга два пожилых человека, решивших, что общая стоимость семейных активов компенсирует отсутствие взаимных чувств.

— Ваш дед сказал, что последние пять лет вы работали в Нью-Йорке, — продолжил Джейкоб. — Чем занимались?

Вопрос казался простым, но я не знала, сколько правды можно сообщить.

— Работала исполнительным помощником в девелоперской компании.

Он поднял брови.

— Семья Эштон позволила наследнице пять лет работать помощником?

— Не позволила. Я уехала и сообщила о решении, когда всё уже устроила.

— Теперь понимаю, почему ваш дед так настойчиво хочет вернуть вас домой.

— Он уверен, что самостоятельность была кратким этапом, который затянулся из-за моего упрямства.

— А вы?

Я посмотрела на бокал, медленно поворачивая его за ножку.

— Сначала мне хотелось доказать, что я могу чего-то добиться без фамилии. Потом работа стала привычной. Возможно, слишком привычной.

— Вам нравилось?

— Да.

Ответ прозвучал быстрее, чем я ожидала.

Мне нравилось справляться с задачами, которые другим казались невозможными. Нравилось знать компанию изнутри, видеть, как из чертежей появлялись здания, и понимать Адама раньше, чем он заканчивал фразу. Мне не нравились ночные звонки, сорванные выходные и его уверенность в том, что человеческому организму достаточно кофе.

Но если отделить Адама от работы было невозможно, то и пять лет рядом с ним нельзя было назвать ошибкой.

— Почему тогда ушли? — спросил Джейкоб.

— Дедушка тяжело болен. Семья ждёт, что я возьму управление компанией. Если я останусь в Нью-Йорке, давление перенесут на младшего брата, а он хочет заниматься архитектурой и ещё учится.

— Получается, вы возвращаетесь ради него?

— Не только. Рано или поздно мне всё равно пришлось бы решить, чего я хочу дальше. Дедушка просто не оставил возможности откладывать.

Официант принёс закуски и наполнил бокалы. Несколько минут мы говорили о еде, городе и его поездке. Джейкоб рассказал, что живёт в Торонто и управляет частью семейного бизнеса. Он окончил Стэнфорд, много путешествовал по работе и держал дома золотистого ретривера по имени Майло.

Информация была безупречной. Слишком безупречной.

Передо мной сидел красивый, образованный и обеспеченный мужчина, который не пытался продемонстрировать власть, не перебивал и не проверял телефон каждые тридцать секунд. По сравнению с Адамом он выглядел результатом лабораторной попытки создать человека, способного ужинать без параллельной видеоконференции.

И всё же я ничего не чувствовала.

Ни раздражения, ни притяжения, ни желания узнать его ближе. Разговор был приятным, но ровным. Мы могли провести вместе ещё два часа, и я бы не устала. При этом мысль о повторной встрече не вызывала особого интереса.

Наверное, именно так проходили собеседования с хорошими кандидатами, которым всё равно не собирались предлагать должность.

— Можно задать прямой вопрос? — произнесла я, когда официант поставил перед нами основные блюда.

— Думаю, в нашей ситуации непрямые займут слишком много времени.

— Вы хотите этого брака?

Джейкоб отложил нож.

— До сегодняшнего вечера я был уверен, что нет. Сам принцип кажется устаревшим, а вступать в брак ради обещания, данного до нашего рождения, нелепо. Сейчас я не изменил мнение о браке, но не против узнать вас лучше.

— Это вежливая формулировка.

— Честная. Вы мне нравитесь, Камилла. Я не собираюсь притворяться влюблённым после двадцати минут разговора, но ожидал, что вечер окажется намного хуже.

— Я тоже.

— Ваш дед описывал вас как сложного человека.

Я подняла глаза.

— Именно так и сказал?

— Он использовал слово «независимая». Мой дед перевёл его как «упрямая».

— Ваш дедушка мне уже нравится.

— Не торопитесь. Он тоже считает, что мы должны пожениться.

Я попробовала стейк. Он был хорошим, но от разговора аппетит так и не появился.

— Допустим, мы продолжим встречаться, — сказала я. — Что дальше? Вы живёте в Торонто, я возвращаюсь в Лос-Анджелес и должна войти в управление компанией. Ни один из нас не собирается бросать работу.

— Семья Уильямс давно рассматривает перенос части бизнеса в Калифорнию.

Я перестала жевать.

— Разумеется.

— Вы не знали?

— Нет. Но теперь понимаю, почему дедушка не считает расстояние проблемой. Они предусмотрели больше, чем сообщили нам.

Джейкоб помрачнел.

— Мне тоже не нравятся решения, принятые за моей спиной. Однако перенос обсуждается несколько лет и не связан только с возможным браком.

— Успокаивает слово «только».

Он усмехнулся.

— Предлагаю не строить планы за один вечер. Я буду приезжать в Лос-Анджелес по работе и смогу навещать вас. Мы узнаем друг друга без обещаний, дат и участия дедушек. Если через несколько недель поймём, что между нами ничего нет, скажем об этом вместе.

— Вы правда думаете, что они спокойно примут отказ?

— Нет. Но вдвоём спорить легче.

Это прозвучало разумно. Возможно, слишком разумно для человека, который должен был стать моим романтическим кошмаром.

— Хорошо, — сказала я. — Мы можем встретиться ещё раз. Без обсуждения свадьбы и без семейной аудитории.

— Согласен.

— И если вы решите отказаться, скажите прямо. Не исчезайте и не заставляйте дедушку сообщать мне об этом за завтраком.

— То же условие действует для вас.

Мы пожали руки через стол. Жест получился почти деловым, и оба это заметили.

Джейкоб рассмеялся первым.

— Думаю, наши дедушки рассчитывали на более романтическое начало.

— Им следовало познакомить нас в восемнадцать. Тогда мы хотя бы могли напиться и принять несколько плохих решений.

— Сейчас ещё не поздно.

— Я приехала с тремя охранниками. Они доложат дедушке, сколько бокалов я выпила и во сколько вернулась в номер.

— У вас действительно три охранника?

— Два на этаже и один в ресторане.

— Я пришёл один.

— Значит, ваша семья доверяет вам больше.

— Или меньше ценит.

Я улыбнулась.

За остаток ужина он рассказал о Торонто, работе и поездках. Я говорила о Нью-Йорке, избегая имени Адама и названия компании. Не потому, что боялась разоблачения. Просто не хотела впускать начальника в эту комнату даже через разговор.

Он и без того занимал слишком много места в моей голове.

Когда официант принёс десертное меню, я отказалась. Джейкоб проводил меня до лифта, но не попытался прикоснуться или договориться о точной дате следующей встречи.

— Спасибо за вечер, Камилла. Я напишу, когда буду планировать поездку в Лос-Анджелес.

— Хорошо. И передайте дедушке, что мы не обсуждали дату свадьбы.

— Он всё равно спросит.

— Тогда соврите.

— Вы начинаете мне нравиться ещё больше.

Двери лифта закрылись.

Я поднялась в номер одна. Эрик остался в холле, убедившись, что этаж свободен.

Войдя, я сняла туфли и прошла босиком к окну. Лас-Вегас продолжал сиять, не замечая, что где-то высоко над казино только что состоялось первое собеседование на должность моего мужа.

Телефон зазвонил.

Дедушка.

Я посмотрела на экран и ненадолго задумалась, не оставить ли звонок без ответа. Он набрал снова.

— Ты следишь за мной через камеры? — спросила я вместо приветствия.

— Как всё прошло?

Голос оставался слабым, но настроение у него явно улучшилось.

— Ты должен отдыхать, а не проводить послевечерние допросы.

— Камилла, не мучай больного человека. Он тебе понравился?

Я села на край кровати.

— Джейкоб оказался вежливым и нормальным. Мы поужинали, поговорили и договорились встретиться ещё раз. На этом всё.

— Я знал, что вы поладите.

— Мы не поладили. Мы не возненавидели друг друга. Между этими состояниями есть большое пространство.

— Он сказал, что приедет к тебе в Лос-Анджелес?

Я нахмурилась.

— Вы уже успели поговорить?

— Нет. Я просто знаю Джейкоба.

— Ты не знаешь, что он сказал. Не превращай один ужин в объявление о помолвке.

Дедушка проигнорировал предупреждение.

— Через два дня мы с тобой летим в Торонто. Джозеф устраивает благотворительный приём в поддержку онкологических пациентов. Он пригласил нашу семью, и тебе будет полезно познакомиться с окружением Уильямсов.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Обычно это слово означает отказ. Я не собираюсь лететь через половину континента, чтобы неожиданно появиться на мероприятии мужчины, с которым только что познакомилась. Джейкоб даже не упомянул приём.

— Потому что не знал, что ты свободна.

— Я не свободна. Я должна начать работу в компании и разобраться с делами.

— Официально ты приступаешь на следующей неделе. До этого времени твой отец подготовит документы, а ты можешь провести два дня со мной.

Он использовал болезнь осторожно. Не говорил о последних месяцах, не напоминал о больничной палате. Просто произнёс «со мной», прекрасно понимая, что этого достаточно.

— Тебе нельзя летать.

— Врач разрешил короткий перелёт при условии, что со мной будет медсестра. Джозеф прислал самолёт.

— Конечно, прислал.

— Камилла, я не собираюсь провести оставшееся время в спальне, наблюдая, как вы все ходите вокруг меня с трагическими лицами. Я хочу увидеть друга и побывать на мероприятии, которое мы поддерживаем много лет.

Я подошла к окну.

Внизу растянулась вереница красных огней. Я могла отказаться. Вернуться в Лос-Анджелес, войти в офис «Эштон Групп» и заняться жизнью, ради которой только что оставила Нью-Йорк.

Но дедушка говорил живее, чем вчера. Перспектива поездки явно радовала его. Я не знала, сколько подобных дней у нас ещё будет.

— Хорошо, — сказала я. — Я полечу с тобой, но не ради Джейкоба. И ты не будешь устраивать нам свидание перед гостями.

— Разумеется.

Слишком быстро.

— Дедушка.

— Что?

— Я узнаю, если ты что-то задумал.

— Я лежу в больнице. Откуда у меня силы на заговоры?

— Ты изменил маршрут самолёта, нашёл мне жениха и организовал поездку в Торонто, не покидая палаты.

Он тихо рассмеялся.

— Значит, здоровье не настолько плохое, как ты думаешь.

— Это не смешно.

— Немного смешно.

Я закрыла глаза.

— Когда вылет?

— Послезавтра вечером. Подробности пришлёт отец. Отдохни, Камилла.

— И ты.

— Я очень рад, что ты вернулась.

Он завершил звонок прежде, чем я успела ответить. Я ещё некоторое время держала телефон возле уха.

Фраза задела сильнее, чем разговор о браке.

Я вернулась. Пока только физически. Мои вещи летели в Лос-Анджелес, моё настоящее имя снова стояло в гостиничной брони, а в соседней комнате лежала тёмная накладка, которую завтра можно было убрать в шкаф.

Но часть меня оставалась в Нью-Йорке.

В стеклянном кабинете на двадцатом этаже, где Адам, вероятно, уже обнаружил, что Синтия не знает, какой кофе заказывать после девяти вечера.

Я открыла переписку. Сообщений от него не было.

Последнее рабочее письмо пришло утром: короткое подтверждение получения отчёта. Ни вопроса, добралась ли я, ни замечания о передаче дел. Я больше не была его сотрудницей, и Адам относился к этому буквально.

Так было правильно. Я сама ушла.

Я сняла очки и положила их на тумбу. В зеркале напротив отражалась светловолосая женщина в дорогой одежде, остановившаяся в номере, который стоил больше месячной аренды Дакоты.

Камилла Эштон возвращалась быстро.

У неё уже был кабинет, компания, предполагаемый жених и поездка в Торонто, которую согласовали без её участия. Оставалось понять, было ли в этой новой жизни место для её собственного решения.

Я подошла к кровати и закрыла футляр с тёмными волосами.

Завтра утром Дакота исчезнет окончательно. По крайней мере, именно это я себе сказала.

Глава 7. Успокойся

Florence + The Machine — King

К офису «Эштон Групп» я приехала в половине девятого утра, хотя отец несколько раз повторил, что сегодня меня никто не ждёт к определённому времени.

За пять лет рядом с Адамом я разучилась понимать подобные формулировки. Если встреча не была назначена, это означало, что её могли назначить в любую минуту. Если рабочий день официально начинался в девять, к девяти уже требовалось прочитать почту, проверить календарь и решить первую проблему. Я вышла из дома раньше, чем успела позавтракать, взяла кофе по дороге и приехала в деловой квартал с привычным ощущением, что опаздываю, хотя часы утверждали обратное.

Здание принадлежало семье с конца девяностых. Светлый камень, тёмные окна и фамилия над входом, которую невозможно было не заметить. В детстве я приезжала сюда после школы, сидела в кабинете дедушки и рисовала на оборотах старых отчётов, пока он заканчивал совещания. Тогда офис казался огромным. Здесь было слишком много дверей, взрослых людей и разговоров, смысл которых я не понимала.

Теперь здание выглядело меньше. Возможно, за пять лет нью-йоркские башни испортили мне восприятие масштаба. Возможно, я просто перестала быть ребёнком, который смотрит на всё снизу вверх.

У главного входа меня уже ждали.

— Доброе утро, мисс Эштон.

Молодая женщина в светло-сером костюме протянула руку. У неё были короткие тёмные волосы, внимательные карие глаза и планшет, прижатый к груди. Она выглядела собранной, но в движениях чувствовалось напряжение человека, которому заранее объяснили важность встречи.

— Тиффани Брукс. Ваш персональный помощник. Можно Тифф.

Я пожала её руку.

— Камилла. Без «мисс Эштон», если рядом нет совета директоров, журналистов или моего дедушки.

Тиффани улыбнулась осторожнее, чем требовалось.

— Ваш отец предупреждал, что вы предпочитаете меньше формальностей.

— Отец много чего обо мне предупреждал?

— Только то, что вы давно не работали в семейной компании и сегодня хотите спокойно осмотреться.

Слово «спокойно» в устах человека, нанятого моей семьёй, всегда вызывало подозрения.

Мы прошли через турникеты. Охранник поприветствовал меня по имени, хотя я не помнила его. Возле лифтов несколько сотрудников обернулись, а одна женщина прервала разговор, проводив меня взглядом до закрытия дверей.

Новости распространялись быстро.

Вернулась Камилла Эштон. Блудная наследница закончила эксперимент с самостоятельной жизнью и приехала занимать приготовленное для неё место.

Оставалось понять, сколько людей уже знали о предполагаемом браке.

— Ваш официальный первый день назначен на понедельник, — сказала Тиффани, пока лифт поднимался. — Сегодня я покажу этажи, познакомлю вас с руководителями подразделений и передам материалы, которые стоит просмотреть до заседания совета. На вторую половину дня ничего не поставлено, потому что вечером вы вылетаете в Торонто.

Она говорила уверенно, но слишком быстро. Я узнала этот темп. Таким голосом новые помощники обычно зачитывали Адаму расписание в первую неделю, пока не понимали, что он запоминает услышанное с одного раза.

— Остановись, — попросила я. — Тебе не нужно выдавать весь день за тридцать секунд. Я успею услышать расписание до понедельника.

Тиффани замолчала.

— Простите. Я волнуюсь.

— Из-за меня?

— Из-за должности. Господин Эштон сказал, что вам нужен человек, способный помочь с переходом в руководство. Я три года работала в аппарате совета, знаю структуру компании и руководителей, но раньше не была персональным помощником члена семьи.

— Тогда у нас обеих первый день.

Лифт остановился.

Кабинет находился на предпоследнем этаже, напротив отцовского. Он не принадлежал никому до моего возвращения, но семья успела подготовить его так, будто решение было принято месяцы назад.

Стеклянные стены, светлое дерево и большой стол, на котором не лежало ни одной лишней вещи. Возле окна стояла небольшая переговорная группа. На полках появились книги по управлению, архитектуре и истории компании. В углу поставили кофемашину.

Я прошла внутрь и остановилась у окна.

С высоты открывался вид на центр Лос-Анджелеса. Город растягивался далеко за зданиями, бледный под утренним солнцем. После плотного Манхэттена расстояния здесь казались непривычными. Между домами оставалось место, дороги расходились широкими линиями, а жизнь требовала автомобиля даже для поездки за кофе.

— Вам нравится? — спросила Тиффани.

— Слишком уж всё гладко.

Она не поняла.

— Что именно?

— Я приехала два дня назад, а у меня уже есть кабинет, помощник и материалы к совету. Никто даже не спросил, согласна ли я работать здесь.

Тиффани опустила планшет.

— Я могу выйти.

— Нет, дело не в тебе.

Я поставила кофе на стол и провела пальцами по гладкой поверхности. У Адама рабочее пространство выглядело иначе. Тёмное дерево, папки в строго определённом порядке и экран, который никогда не гас. Там всё подчинялось человеку, занимавшему кабинет.

Здесь кабинет пока принадлежал фамилии. Мне предстояло заполнить его собой.

— Расскажи, чем ты занималась раньше, — попросила я.

Тиффани села напротив и заметно расслабилась. Последние три года она готовила материалы для совета, координировала заседания, работала с юридическим отделом и вела календарь моего отца во время отсутствия его основного помощника. У неё была степень по бизнес-администрированию и редкая способность говорить о сложных процессах без желания доказать собственную значимость.

Через десять минут я поняла, почему выбрали именно её.

— Кто принимал решение о твоём назначении?

— Ваш отец предложил кандидатуру. Господин Эштон-старший одобрил.

— Дедушка проводит кадровые назначения из больничной палаты?

— Насколько я понимаю, он участвовал по видеосвязи.

Разумеется.

Человек, которому врачи советовали отдых, успевал организовывать мою свадьбу, менять маршрут самолёта и подбирать помощников. Если бы дедушка решил руководить собственной реанимацией, персонал обнаружил бы новый график возле поста медсестёр.

— Хорошо. Показывай компанию.

Следующие несколько часов прошли в коридорах, переговорных и кабинетах людей, часть которых я помнила с детства.

Одни искренне радовались моему возвращению. Другие улыбались с профессиональной вежливостью, за которой читался вопрос: насколько надолго наследница задержится на этот раз? Несколько руководителей сразу начали говорить о текущих проектах, проверяя, способна ли я понять их без подготовки.

Я понимала.

Пять лет возле Адама дали мне больше, чем семья предполагала. Я умела читать отчёты, замечать расхождения в сроках и слышать момент, когда руководитель пытался спрятать проблему за длинным объяснением. Дедушка считал, что я носила кофе. Он не знал, сколько решений принималось между заказом латте и очередной поездкой на стройку.

На двенадцатом этаже руководитель девелоперского направления показывал макет жилого комплекса, который планировали построить возле побережья. Проект выглядел эффектно, но транспортная схема вызывала вопросы.

— Здесь один выезд на основную дорогу? — спросила я.

— Сейчас да, но город рассматривает расширение.

— Когда?

Мужчина посмотрел на коллегу.

— Точных сроков пока нет.

— Тогда вы продаёте квартиры, рассчитывая на решение, которого ещё не существует. Если расширение не согласуют до начала строительства, жители будут выезжать через узкую улицу, а местный совет получит десятки жалоб. Этот риск внесён в финансовую модель?

Он перелистнул материалы.

— Мы обсуждали его на раннем этапе.

— Обсуждение не является расчётом. Пришлите мне документы и переписку с городом до понедельника.

Тишина продержалась недолго. Руководитель кивнул, а Тиффани внесла поручение в планшет.

Когда мы вышли в коридор, она посмотрела на меня с новым выражением.

— Что?

— Ничего. Просто теперь понимаю, почему ваш дедушка так хотел, чтобы вы вернулись.

— Не говори ему. Он станет невыносимым.

— Судя по рассказам, поздно.

Я рассмеялась.

К обеду голова была переполнена именами, цифрами и проектами. При этом впервые после увольнения я почувствовала не только растерянность.

Работа здесь могла стать настоящей. Не семейной обязанностью и не подаренной должностью, а чем-то, что я сумею изменить под себя. Возможность пугала меньше, чем два дня назад. Возможно, отец был прав: Нью-Йорк доказал, что я способна работать без фамилии Эштон. Возвращение не обязано отменять этот опыт.

Оно могло стать следующим шагом. Только мне всё ещё не нравилось, что направление выбрали без меня.

В кабинете отца дверь была приоткрыта. Он сидел за столом в очках и просматривал бумаги. Увидев меня, снял их и отложил ручку.

— Как прошла экскурсия?

— У комплекса возле побережья проблема с транспортной схемой.

Отец улыбнулся.

— Доброе утро и тебе.

— Сейчас уже почти час.

— Ты всё ещё живёшь по нью-йоркскому времени?

— Я пять лет жила по времени Адама. Там не существовало часовых поясов, только срочные задачи.

Отец указал на кресло.

— Садись. Хочешь кофе?

— Американо со льдом.

Он нажал кнопку связи и попросил своего помощника принести два напитка. Я заметила это движение и испытала странное чувство. Ещё неделю назад кофе заказывала я. Теперь кто-то делал это для меня, и от перемены ролей стало неловко.

— Тиффани тебе подходит? — спросил отец.

— Да. Она знает компанию, умеет слушать и пока не ненавидит меня. Хорошее начало.

— Ты ей понравилась.

— Она уже успела доложить?

— Я видел её в коридоре. Она выглядела спокойнее, чем утром.

— Значит, ты напугал её заранее.

Отец вздохнул и откинулся на спинку.

— Я хотел, чтобы она понимала ответственность. Ты возвращаешься после долгого отсутствия, совет будет присматриваться к каждому решению. Особенно в первые месяцы.

— Официально я ещё не начала работать, а они уже присматриваются.

— Так было бы в любом случае. Ты внучка основателя и предполагаемая преемница. Люди захотят понять, пришла ли ты руководить или исполнять желание больного дедушки.

Формулировка была неприятной, но точной.

— Я сама пока хочу это понять.

— Сегодня ты выглядела так, будто уже понимаешь.

— Один вопрос о выезде из жилого комплекса не делает меня руководителем.

— Нет. Но ты заметила то, что пропустили несколько человек с многолетним опытом.

Я отвела взгляд к окну. Похвала отца всегда ставила меня в тупик. В детстве она почти неизбежно сопровождалась новыми ожиданиями.

— Камилла, — продолжил он, — я рад, что ты здесь. Не только из-за компании. Твоя мама вчера впервые за долгое время нормально спала.

— Я ещё могу улететь.

— Знаю. Поэтому стараюсь не сказать ничего, что заставит тебя немедленно заказать билет.

Помощник принёс кофе. Я поблагодарила его и дождалась, пока дверь закроется.

— Дедушка сегодня лучше?

— Врач отпустит его из больницы на несколько часов перед вылетом. В Торонто его будет сопровождать кардиолог и медсестра. После мероприятия он останется в отеле и вернётся домой следующим вечером.

— Мне всё ещё кажется безумием тащить человека с тяжёлым сердечным заболеванием через континент ради благотворительного приёма.

— Я говорил то же самое. Он ответил, что имеет право сам распорядиться оставшимся временем.

Возразить было трудно.

Я сделала глоток кофе.

— Ты знал, что семья Уильямс собирается переносить часть бизнеса в Лос-Анджелес?

— Обсуждения идут несколько лет. Пока ничего окончательно не решено.

— Дедушка сообщил об этом после того, как я спросила, где должна жить после свадьбы. Удобное совпадение.

Отец снял очки.

— Как прошла встреча с Джейкобом?

— Нормально. Он вежливый, образованный и не выглядит человеком, который держит бывших жён в подвале.

— Высокая оценка.

— Я стараюсь не завышать ожидания.

— Он тебе понравился?

Второй человек за два дня задал этот вопрос так, будто ответ уже должен был существовать.

— Я знаю его меньше двух часов. Он оказался приятным собеседником. Этого достаточно для второго ужина, но недостаточно для брака.

— Никто не требует ответа сейчас.

Я посмотрела на отца.

— Дедушка требует.

— Дедушка торопится, потому что боится не успеть. Это не означает, что ты обязана жить в его темпе.

— Забавно слышать это от семьи, которая успела подготовить кабинет до моего возвращения.

Отец принял укол без возражений.

— Мы надеялись.

— Вы планировали.

— Хорошо. Планировали. Но дверь остаётся открытой в обе стороны.

Я не была уверена, что совет директоров, дедушка и мама согласятся с этой метафорой.

Отец посмотрел на часы.

— Во сколько вылет?

— В семь. До аэропорта нужно выехать около пяти. Я хочу заехать в торговый центр и купить платье для приёма. В моём чемодане нет ничего подходящего для дневного мероприятия в саду.

— Тиффани может организовать стилиста.

— Я умею покупать платье без консультации штаба.

— Разумеется. Просто предложил.

Я допила кофе и поднялась.

— В понедельник хочу получить документы по всем активным девелоперским проектам, структуру подразделений и последние протоколы совета. Не краткую версию, а всё.

Отец улыбнулся шире.

— Передам Тиффани.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто дедушка только что выиграл спор.

— Я рад, что тебе интересно.

— Интерес не равен капитуляции.

— Запомню.

Я вышла, пока он не успел добавить что-нибудь о предназначении.

Поездка в торговый центр заняла сорок минут. Тиффани предлагала поехать со мной, но я отправила её собирать документы и попросила привезти чемодан прямо в аэропорт. После нескольких дней, когда рядом постоянно находились родственники, охранники или сотрудники, мне хотелось провести хотя бы час без свидетелей.

Эрик остался неподалёку. Он не следовал за мной по магазинам, но появлялся в поле зрения каждый раз, когда я меняла этаж. Семейная версия свободы имела ограниченный радиус.

Платье я искала почти три часа.

Первое было слишком нарядным. Второе делало меня похожей на жену политика, пришедшую открывать детское крыло больницы. Третье продавец назвала «непринуждённым», хотя его следовало застёгивать с помощью двух человек и молитвы.

В другой жизни Дакота заказала бы одежду онлайн между встречами и вернула половину вечером. Камилла стояла перед зеркалом в примерочной, пока консультант приносила новые варианты и уверяла, что каждый подчёркивает мою природную элегантность.

В «Сексе в большом городе» такие сцены сопровождались шампанским, подругами и разговором о мужчинах. У меня был телохранитель возле входа, сообщения от Тиффани и дедушка, который каждые сорок минут интересовался, готова ли я к вылету.

В итоге я остановилась на платье цвета пыльной розы — с открытой линией плеч, широким поясом на талии и юбкой, уходившей ниже колена мягкими складками. В нём было именно то, что требовалось для такого вечера: спокойная элегантность, хороший вкус и ни намёка на желание превратить благотворительный приём в брачную демонстрацию.

Главное достоинство.

Когда я вышла из магазина, телефон показал шесть пропущенных сообщений.

Три от дедушки. Два от Тиффани. Одно от Кэмерона:

Ты ещё не сбежала?

Я ответила:

Сначала посмотрю Торонто. Вдруг там красиво.

Он прислал фотографию канадского снега, хотя на дворе было тепло.

К аэропорту мы подъехали позже, чем планировалось. Сотрудники авиакомпании уже ждали у отдельного входа. Тиффани передала мой чемодан, папку с рабочими материалами и зарядное устройство, которое я оставила в кабинете.

— Я отправила документы на планшет и разложила бумажные копии по проектам. В понедельник в девять у вас встреча с руководителями подразделений, в одиннадцать — разговор с юридическим отделом, после обеда — подготовка к совету.

— Хорошо. На выходных не отвечай на письма, если ничего не горит.

Она растерялась.

— Мне сказали оставаться на связи.

— Я тоже пять лет оставалась на связи. В итоге умею спать по три часа и вздрагиваю от уведомлений. Компания переживёт два дня без нас.

— А если ваш отец позвонит?

— Ответь. Он пока не Адам Вандербильт.

Тиффани улыбнулась.

Я обняла её на прощание и пошла в зал ожидания.

Дедушка сидел за столиком у окна и ел грибной суп. Рядом стояла медсестра, кардиолог разговаривал по телефону, а охрана занимала соседний стол. После больничной палаты дедушка выглядел лучше: на нём был тёмный пиджак, волосы уложены, цвет лица стал живее. Только движения оставались медленными, а возле кресла стояла небольшая медицинская сумка.

— Где ты была? — спросил он, когда я села напротив. — Мы должны вылетать через сорок минут.

— Покупала платье. Ты решил устроить встречу в саду, не проверив содержимое моего шкафа.

— Это благотворительный приём, а не встреча.

— Конечно. Совершенно случайное мероприятие, где будет мужчина, которого ты выбрал мне в мужья.

Дедушка сделал вид, что внимательно изучает суп.

К нам подошёл официант. Я заказала суши, чизкейк и бокал белого вина. Медсестра посмотрела на дедушку, затем на вино, но решила, что отвечает только за одного пациента.

— Как прошёл день в компании? — спросил он.

— Полезно. У проекта возле побережья есть проблемы с транспортной схемой, отдел девелопмента обещал прислать документы.

На лице дедушки появилось удовлетворение, которое он даже не пытался скрыть.

— Я всегда говорил, что ты увидишь то, что другие пропускают.

— Ты также говорил, что работа помощником — пустая трата времени.

— Я говорил, что ты способна на большее.

— Очень удобная корректировка формулировки.

Он отложил ложку.

— Тебе понравился кабинет?

— Он слишком безличный.

— Изменишь.

— Ты выбирал Тиффани?

— Одобрил. Она умная и не боится сложной работы.

— Ты проводил собеседование из больницы?

— У меня было свободное утро.

Я посмотрела на него, но спорить не стала. Врач предупреждал избегать волнения, а попытка лишить дедушку управления компанией могла стать самым коротким путём к новому приступу.

Официант принёс вино. Я сделала глоток и открыла папку, которую передала Тиффани, но дедушка сразу постучал пальцами по столу.

— Мы летим отдыхать.

— Мы летим на благотворительный приём, после которого ты наверняка организуешь семейный разговор о моей свадьбе.

— Никакого разговора не будет, если вы с Джейкобом сами всё решите.

— Мы познакомились два дня назад.

— Иногда этого достаточно.

— Для чего? Чтобы выбрать человека, рядом с которым сядешь за столом? Да. Чтобы решить, с кем проживёшь остаток жизни? Сомневаюсь.

Дедушка откинулся на спинку кресла. Медсестра сразу посмотрела в нашу сторону, но он поднял руку, показывая, что всё нормально.

— Камилла, ты слишком много анализируешь. Любые отношения начинаются с незнакомого человека. Вы встречаетесь, разговариваете и узнаёте друг друга. В вашем случае семьи хотя бы заранее знают, что никто не скрывает долгов, преступлений и тайных детей.

Я подумала о пяти годах под чужим именем.

— Семьи иногда не знают даже самых простых вещей.

— О чём ты?

— Ни о чём.

Он прищурился, но я перевела разговор.

— Допустим, всё получится. Где, по твоему плану, мы должны жить? Джейкоб работает в Торонто, я начинаю в Лос-Анджелесе. Или ты ожидаешь, что я вернусь в компанию и сразу передам её кому-то другому ради переезда?

Дедушка улыбнулся так, будто ждал этого вопроса.

— Уильямсы давно хотят перенести штаб-квартиру американского направления в Калифорнию. Джозеф рассматривает Лос-Анджелес. Джейкоб будет проводить здесь большую часть времени.

— Вы предусмотрели всё.

— Мы думали о будущем компаний.

— И случайно встроили в него наш брак.

— Не вижу противоречия.

Я закрыла папку.

— Иногда мне кажется, что ты воспринимаешь людей как активы, которые можно объединить на выгодных условиях.

— Иногда люди сами усложняют то, что может принести им счастье.

— Ты даже не спросил, что делает счастливой меня.

— Ты сама этого не знаешь.

Фраза разозлила меня именно потому, что в ней была доля правды.

Я знала, чего не хотела: возвращаться по приказу, выходить замуж из чувства вины, жить по чужому расписанию. Сказать, чего хотела вместо этого, оказалось сложнее. Работа у Адама давала цель, но давно забирала всё остальное. Семья предлагала власть, дом и место, которое всегда принадлежало мне. Вместе с этим шли обязательства, от которых я когда-то сбежала.

— Даже если я не знаю, это не означает, что ответ можешь выбрать ты.

Дедушка кивнул.

— Согласен.

Я посмотрела на него с подозрением.

— Так просто?

— Я не говорю, что перестану помогать. Только признаю, что последнее слово должно быть твоим.

— Ты изменил маршрут моего самолёта и назначил поездку в Торонто.

— Последнее слово всё ещё твоё. Ты могла отказаться.

— Ты лежал в больнице и говорил, что хочешь провести время со мной.

— Хороший аргумент не перестаёт быть аргументом только потому, что действует.

Я покачала головой.

— Ты невозможный человек.

— Ты унаследовала это от меня.

Официант принёс еду. Несколько минут мы ели молча. Дедушка выглядел довольным, а я пыталась не замечать, что каждые несколько вдохов он делал паузу.

— Ты говорил, что вы с бабушкой тоже познакомились через семьи, — вспомнила я. — Но она рассказывала другую историю. Вы встретились на приёме, потом ты месяц присылал цветы, а она отказывалась соглашаться на свидание.

— Всё верно.

— Где здесь договорной брак?

— Наши родители познакомили нас, рассчитывая на союз семей.

— Бабушка никогда об этом не упоминала.

— Потому что не хотела признавать, что родители однажды оказались правы.

— Или потому что сейчас ты переписываешь историю, чтобы убедить меня.

Дедушка поднял ложку.

— Я слишком стар, чтобы выдумывать такие сложные схемы.

— Ты организовал межконтинентальное сватовство из палаты.

Он улыбнулся.

— Значит, не слишком стар.

Я посмотрела на него и не удержалась от смеха. Напряжение немного ослабло.

Дедушка протянул руку через стол, и я накрыла её своей.

— Не сердись, Камилла. Я действительно хочу, чтобы ты была счастлива. Возможно, действую неправильно, но времени учиться новым методам у меня мало.

— Не говори так.

— Правда никуда не исчезает, если её не произносить.

Я сильнее сжала его пальцы.

— Тогда дай мне время. Не объявляй о помолвке, не выбирай дату и не договаривайся с Джозефом за нас. Я познакомлюсь с Джейкобом, но решение приму сама.

— Хорошо.

— И перестань отвечать так быстро. Я сразу думаю, что ты врёшь.

— Я не вру. Просто уверен, что всё сложится.

— Откуда?

Дедушка посмотрел на меня с почти мальчишеской хитростью.

— Иногда старики знают больше, чем говорят.

Ответ мне не понравился.

Сотрудник авиакомпании подошёл сообщить, что самолёт готов. Дедушка медленно поднялся, опираясь на мою руку. Врач встал рядом, медсестра взяла сумку.

Мы направились к выходу.

За стеклом темнело. Огни взлётной полосы тянулись вдоль поля, самолёты двигались к терминалам, и голос диспетчера звучал из динамиков. Через несколько часов мы окажемся в Торонто, где Джейкоб должен был увидеть меня на семейном мероприятии, о котором почему-то не счёл нужным упомянуть.

Возможно, он просто не ожидал моего приезда. Возможно, дедушка снова вмешался без его согласия.

Я повторяла себе, что это обычная поездка, благотворительный приём и ещё одна возможность узнать человека, которого мне представили в Лас-Вегасе.

Тем не менее уверенность дедушки не давала покоя.

Он шёл рядом, слишком довольный человеком, который якобы согласился ничего не устраивать. А я давно знала: когда мужчина, привыкший управлять всем вокруг, просит успокоиться, лучше заранее проверить, какую часть правды он от тебя скрыл.