Читать книгу: «Все, что я тебе обещала»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Вера Полищук

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анастасия Абалихина

Корректоры: Наталия Шевченко, Мария Москвина

Рецензия: Марина Самойлова

Иллюстрация на обложке: Andreea Dumuta

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2025 by Katy Upperman

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Cover illustration © 2025 by Andreea Dumuta

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

Маме и папе, которые стали прообразами самых замечательных родителей в моих книгах

Благое предсказание

Пролог

Когда моей маме исполнилось семнадцать, она пошла на поводу у друзей и заплатила двадцать долларов гадалке на бродячей ярмарке, чтобы узнать свою судьбу.

Мама оставила друзей на пыльной тропинке под гирляндой электрических лампочек и очутилась в шатре, освещенном свечами. Стены были затянуты коврами с вышитыми созвездиями, а в центре стоял стол, накрытый угольно-черной скатертью, и на ней были разложены кристаллы, карты звездного неба, ракушки и кости. На деревянной подставке тлели благовония с корицей. Мама устроилась напротив гадалки. Та – воплощение всех штампов, в шифоновых шарфах и серебряных побрякушках, – принялась раскладывать свои принадлежности загадочными кучками, перемещая ракушки, кристаллы и кости. Сначала гадалка изучила карты звездного неба, а затем уже перевела внимание на мамину ладонь.

Как-то я спросила маму, было ли ей тогда не по себе.

– Совсем наоборот! – ответила мама. – В шатер я вошла настроенная скептически, но, когда села… Гадалка была не местной и выглядела странновато, но я сразу ощутила спокойствие.

Негромко, с выговором более четким, чем мамин миссисипский, гадалка принялась рассказывать, что прочитала по ракушкам, звездам, кристаллам и маминой ладони.

– Тебе необходимо образование. Старайся и дальше учиться хорошо.

Мама, с ее ненасытной любовью к книгам и почти что фотографической памятью, кивнула.

– Ты ищешь глубокой дружбы, и на друзьях держится вся твоя жизнь, – продолжала гадалка. – Семья для тебя тоже важна. Мать для тебя опора. Пусть вы и не всегда рядом, но душой близки.

Тут глаза гадалки потемнели – зрачки расширились, и она как будто бы погрузилась в транс.

Мама подалась вперед – озадаченная, но заинтригованная.

И вдруг гадалка нанесла ей сокрушительный удар:

– Прежде чем ты съедешь от родителей, отец твой умрет.

Мама намеревалась покинуть родительский дом в следующем году: ее ждал Оле Мисс, он же Миссисипский университет. Сейчас она от потрясения откинулась на спинку стула. Ей хотелось возразить, засыпать гадалку вопросами, ведь папа был крепок как дуб и обладал отменным здоровьем.

И что она делает в этом шатре, когда за пологом бурлит ярмарка? Ей бы веселиться с друзьями. Ей бы встать и уйти – да что там, она должна, должна встать и уйти.

Но гадалка посмотрела на нее так серьезно и проникновенно, что мама не шелохнулась.

Лишь сморгнула слезы, взяла себя в руки и приготовилась слушать дальше.

– Родственную душу ты повстречаешь после смерти отца, – продолжала гадалка. – Вот в ком будешь черпать силы, чтобы идти дальше. Ну а вскорости будет тебе и романтическая любовь. Поначалу он тебе не особенно понравится, но ты будь готова к встрече и откройся ему. – Гадалка протянула руку поверх ракушек и прочего и положила маме на запястье, где бился пульс. По коже у мамы побежали мурашки, ее всю окатило жаром. – Ты от природы заботливая, сердце у тебя любящее. Ты рождена для любви.

Когда мама, вспоминая, доходила до этого места, на глаза у нее всегда наворачивались слезы.

А потом гадалка завела речь обо мне.

– Ребенка ты родишь только одного – девочку с льняными волосами и отцовскими глазами, синими, как море. Она тебе будет самой большой радостью в жизни и пойдет твоей дорогой. А задушевная подруга, про которую я тебе сказала, твое отражение, – она родит суженого для твоей дочки.

На этом гадание закончилось, и мама вышла из шатра.

Снаружи все так же бурлила ярмарка. Звенели колокольчики, мигали неоновые огни. В воздухе, застланном дымом, смешивались запахи хот-догов и пирожков. Мама отыскала друзей, и они принялись упрашивать: расскажи да расскажи, что тебе нагадали.

А она наотрез отказалась говорить.

Она сохранила предсказание в тайне ото всех…

…с трепетом наблюдая, как оно претворяется в жизнь.

Мама – преподавательница. У нее сплоченный круг друзей. С бабушкой они созваниваются каждый день. Папа ее скончался от рака простаты через две недели после того, как мама закончила школу. С Бернадеттой – Берни – мама познакомилась в первый же день в колледже. Они оказались соседками по общежитию и до сих пор клянутся, что жить друг без друга не могут. Месяц спустя на вечеринке студенческого общества какой-то голубоглазый студент уронил арбузную конфету «Джолли Ранчер» в мамин коктейль «Зима». Они станцевали два танца, он объявил, что мама – любовь всей его жизни, а потом его стошнило «пуншем из мусорного ведра»¹ на мамины туфельки марки «Стив Мэдден».

Мама его простила.

Они встречались со студенческих времен, и именно мама приколола ему погоны в тот день, когда он получил офицерский чин. Спустя несколько недель они поженились под благоухающей магнолией. А на свадебном приеме, к большому возмущению бабушки, пили из бумажных стаканчиков все ту же смесь – водку с фруктовым пуншем. Они переехали, пережили командировку и снова переехали. Берни вышла замуж за боевого товарища папы по Корпусу подготовки офицеров запаса – Коннора Бёрна. Вскоре у Берни и Коннора родился сын, здоровенный, почти пять кило веса. В родильном отделении Коннор хлопнулся в обморок прямо на пол, так что пуповину подруге перерезала мама, которая тоже присутствовала на родах.

Беккет Бёрн.

Волосы: рыжие, как ржавчина.

Глаза: зеленые, как армейская форма.

Сердце: отдано мне.

Я родилась через полтора года после Беккета, и если он появился на свет великаном, то я – крошкой. С льняными волосами и синими, как море, глазами. Когда мама впервые взяла меня на руки, она не заплакала – и не потому, что не растрогалась или не обрадовалась.

– А потому, лапочка моя Лия, – говорит мама, заканчивая историю, которую рассказывала много-много раз, – что я о тебе уже знала – со своих семнадцати лет.

Дети военных

Семнадцать лет, Вирджиния

Когда я училась в восьмом классе, папу на год отправили в Афганистан. В одну из бессонных ночей я раскрыла дневник, с которым не расставалась, и кое-что подсчитала. Из тринадцати лет моей жизни папа отсутствовал шесть. Получалось, почти половину моей жизни он был на военной службе где-то далеко, в чужих краях. Каждый раз, когда папу отправляли куда-то, я рыдала в три ручья. И мама тоже. Но вскоре у нас налаживался свой ритм жизни. Мы жили без него. Мы как-то справлялись.

И молились, чтобы и папа тоже справлялся.

Проходило шесть месяцев, восемь, год, и папина командировка заканчивалась. Мы с мамой встречали его плакатами, на которых моим детским почерком, красными и синими буквами было накалякано: «Добро пожаловать домой, папочка!» Папа обнимал меня и шептал: «Я соскучился по тебе, Милли», и от него пахло чужими краями.

Присутствующие утирали слезы и благодарили его за доблестную службу. Папа смущенно улыбался. Он – военный в третьем поколении. Для него это не служба и не работа, а призвание: в жилах его течет патриотизм.

У нас даже есть семейная традиция: когда папа возвращается, мы едем в «Бургер Кинг» и всегда заказываем там двойные гамбургеры и газировку. А потом катим домой – туда, где снимаем очередной дом в очередном военном городке при гарнизоне. Папа закидывает пыльные дорожные сумки в гараж. Принимает горячий душ, выпивает парочку банок крепкого эля, а потом выключается прямо в кресле, измотанный разницей часовых поясов, – и надо дать ему отоспаться.

С родителями я всегда была близка. Думаю, что так оно обстоит у всех детей военных. Мы ведь бродяги, мы все равно что бедуины, которые странствуют, подчиняясь приказам отцовского начальства, и единственная наша константа – это мы сами. Конечно, где бы мы ни жили, я заводила друзей, но, когда думаю о них, вспоминаю лишь о том, как мы веселились, дурачились, коротали время. Это не друзья на всю жизнь.

Исключение – только Бек.

Бек – он тоже был ребенком военнослужащего. Знал, каково это – переезжать каждые несколько лет, снова паковать вещички и прощаться с приятелями. Знал, каково опять оказываться новеньким в школе. Его отца призывали так же часто, как и моего. Бек отрывал колечки от бумажных гирлянд, отсчитывая дни до папиного возвращения². Берни была для него такой же опорой, как для меня – мама.

Бек меня понимал.

Все каникулы с раннего детства я проводила с семьей Бека. Созванивалась с Берни по фейстайму, чтобы обсудить драматические сериалы, которые мы с ней смотрели синхронно. Я ходила на все церемонии повышения Коннора в звании, так же как и на папины. Когда мне было три-четыре-пять (а Беку пять-шесть-семь), наших пап вместе отправили в одну воинскую часть в Форт-Брэгг. Мы жили в одном военном городке. Когда мне было восемь-девять-десять (а Беку десять-одиннадцать-двенадцать), пап снова перевели. Теперь уже в Форт-Льюис. Мы жили на одной улице. Когда мне было четырнадцать (а Беку только-только стукнуло шестнадцать), папу направили в Пентагон. А Коннора перевели в Форт-Белвуар, тоже в Северной Вирджинии.

И мы снова были вместе.

Берни и мама были сами не свои от счастья.

А мы с Беком влюбились друг в друга.

Смена места дислокации

Семнадцать лет, по дороге в Теннесси

Переезд в выпускном классе – это самый кошмарный кошмар многих детей военных.

Но не мой.

Покинуть Вирджинию.

Покинуть Коннора, Берни, близняшек.

Покинуть школу «Роузбелл».

Я жду того июльского дня, когда мы наконец уедем.

Бежать, спастись, исчезнуть.

Вот какие слова крутятся у меня в голове, когда я распихиваю по коробкам свою жизнь. Когда мы выдвигаемся в штат Теннесси. Когда я смотрю на капли летнего дождя – как они наперегонки сбегают по стеклам нашего «эксплорера». Когда заполняю странички своего дневника бессмысленными списками, многословными размышлениями, бессодержательными рисунками. Когда глажу Майора, нашего щенка пойнтера весом тридцать килограммов, – он растянулся рядом со мной на заднем сиденье машины. Когда поглощаю перекусы с заправки, которые родители подсовывают мне, потому что я «стала малоежкой» и «мы за тебя волнуемся, Лия».

Прошло сто девяносто девять дней.

Четыре тысячи семьсот восемьдесят часов, проведенных в попытках жить в мире без Бека.

Как утверждают мама с папой, я сама на себя не похожа.

Какая же тупость – предполагать, что я могу быть прежней.

В пути родители заполняют тишину наигранно веселой болтовней. Заказывают в окошках автокафе молочные коктейли с арахисовым маслом. Растягивают десятичасовую поездку на три дня, потому что «небольшие каникулы пойдут Лии на пользу».

Когда мы уже направляемся к востоку от Ноксвилла, мама оборачивается и грустно смотрит на меня:

– Ох, лапочка. Нам с папой тоже так его не хватает!

Сравнила! Мое горе – со своим. Злюсь.

– Это правда, Милли, – добавляет папа, глядя перед собой на бесконечное шоссе. Мое полное имя, Амелия, все сокращают до Лии, но папе нравится Милли. – Мы с матерью любили паренька как родного. И эта история – просто кошмар.

«Эта история» – надо же, как выразился.

Никто не скажет как есть: Бек умер.

Папа все говорит, говорит:

– Хотел бы я знать, чем тебе помочь… Сделать что-то, чтобы тебе было полегче.

– И Берни, и Коннору, и близняшкам тоже, – добавляет мама.

Смерть не обратить вспять. Она навсегда, ее не отменишь.

Именно так сказал священник на похоронах Бека. Он говорил о том, как Бека любили все, кто его знал, но, когда я смотрела на гроб своего парня, сделанный из красного дерева и буквально утопавший в цветах, и рядом со мной сидели заплаканные родители, а Берни и Коннор рыдали на скамье перед нами, обнимая близняшек-дошколят, которые отчаянно хотели, чтобы их брат вернулся, – было трудно думать о любви.

Утрата – навсегда, ее не отменишь.

Все рыдали в три ручья, и мама с папой, и Берни с Коннором, а у меня слезы уже кончились. Вот прошлым летом, когда я помогала Беку собираться в университет, они моросили. Потом полились ливнем, когда он уехал в Шарлотсвилл, в Университет Содружества Вирджинии – учебное заведение его и моей мечты – тренироваться с командой по легкой атлетике. У меня та осень превратилась в сезон дождей. К ноябрю слезы стали слякотью, ледяной и опасной.

А потом это слово: навсегда.

Постоянная смена дислокации – на военном жаргоне это означает «пакуй свое барахло, и в путь».

Мы направляемся в Форт-Кэмпбелл, где папа будет служить командиром третьей бригадной боевой группы.

Начинаем с чистого листа. Вот что объявляет папа, когда распахивает дверь в наше новое съемное жилище в городе Ривер-Холлоу, штат Теннесси.

Начинаем заново. Так говорит мама, расставляя тарелки по полкам, которые только что застелила специальной пленкой.

«Мне не надо ни того ни другого», – говорю я Беку и прячусь в комнате, в той, которая теперь называется моей и где горной грядой громоздятся коробки.

Папа тут уже побывал. Он успел повесить над столом пробковую доску с коллажем из моей прежней жизни: корешки от билетов, наклейки Университета Содружества Вирджинии, фотографии моих друзей из Вирджинии и из Колорадо-Спрингс, где мы жили до Вирджинии. Фотографии Бека. Увидеть его в цвете, с улыбкой, живого-живого – это все равно что вскрыть едва затянувшуюся рану. И посыпать солью. Густо.

Я тихо, беззвучно закрываю дверь.

И моя скорбь теперь стала именно такой: тихой и беззвучной.

И я сама закрыта, как эта дверь.

Похоже, что навсегда – и это не отменишь.

Так суждено

Пять лет, Северная Каролина

Одно из моих самых ранних воспоминаний разворачивается на фоне городского парка в Спринг-Лейк в Северной Каролине. Я как раз готовилась пойти в детский сад, а значит, Беку вот-вот должно было исполниться семь. Папа с Коннором, тогда еще оба капитаны, были в Ираке, и мама с Берни постоянно искали, чем бы нас занять. В парке, где имелись детский бассейн, площадки со всякими лазилками и зеленые лужайки, нам с Беком не приходилось скучать.

Мы с ним играли в воде – устраивали игрушечные сражения между его коллекционными солдатами Джо³ и моими Барби-русалками с разноцветными волосами, и тут откуда-то возникла парочка его одноклассников.

Бек рванул к ним так поспешно, что вода вспенилась.

Я вылезла из бассейна с куклами в руках и плюхнулась на полотенце между мамой и Берни. Мама снова намазала меня кремом от солнца, а Берни дала мне гроздь винограда, и, пока я ела его, меня распирало от возмущения. Потом меня прорвало, и я выпалила, что Бек гадкий, я его ненавижу и никогда-никогда в жизни больше не буду с ним играть.

Берни отозвалась:

– Иногда он ужасный поганец. Ты делай как велит сердце, девочка моя.

– Вообще-то, я думаю, – рассудила мама, – если ты никогда больше не будешь с ним играть, Бек расстроится.

– Сейчас-то он ни капельки не расстроен, – пробурчала я, глядя на дальний конец бассейна, где Бек со своими приятелями играл в мяч.

– Мальчишки иногда вредничают, – сказала Берни.

– Знаю! – горячо воскликнула я: наконец-то меня поняли. – Бек всегда делает вид, будто меня нет, когда рядом его друзья.

– Но его друг – ты, – подчеркнула Берни. – Ты его самый давний друг. Самый драгоценный.

– Вы больше чем друзья, солнышко, – добавила мама. – Вы – родственные души.

Я насупилась и обхватила свою тощую коленку.

– А что это значит?

Мама протянула руку и поправила прядку, которая выбилась у меня из хвостика.

– Между тобой и Беком есть связь, которая не похожа ни на одну другую. Она навсегда.

Я пристально посмотрела на маму:

– Это как у вас с папой – вы же тоже будете вместе всегда?

– Мы с папой женаты, – объяснила мама. – Кто знает, может, и вы с Беком в один прекрасный день поженитесь.

Я изобразила, будто меня тошнит, и мама с Берни рассмеялись. Но потом мама продолжила:

– А может, вы с ним останетесь друзьями, но лучшими, близкими друзьями, как мы с Берни. Что бы ни случилось, вы – часть жизни друг друга. И так будет всегда.

– Откуда ты знаешь?

– Твоей маме когда-то предсказали будущее, – растолковала Берни, нежно сжав мамину руку. – Она знала, что мы с ней познакомимся и подружимся навсегда. Знала, что влюбится в твоего папу. Знала, что у меня родится сын, а у нее дочь. Знает, что вам с Беком суждено быть вместе. Ну… как Микки-Маусу и его Минни.

– Или Хану и Чубакке, – добавила мама, и я хихикнула.

– Или носкам и ботинкам, – добавила Берни.

– Или кострам и дровам, – не унималась мама.

– Или арахисовому маслу и джему, – улыбнулась я.

Берни дала мне пять, а мама чмокнула в щеку. Мне полегчало настолько, что я смогла взглянуть на Бека. Я смотрела, как он стоит между приятелями и старается поймать мяч в воздухе – они играли в «собачку», – а сама думала о разных неразлучных парах. Пчелы и мед. Барби и Кен. Печенье и молоко. Тротуары и мелки.

Меняясь местами с кем-то из приятелей, Бек глянул на меня. Наши глаза встретились.

– Лия! – крикнул он. – Пошли играть с нами!

Я посмотрела на маму с Берни.

– Только если ты хочешь, – не в первый раз напомнила мне Берни.

– По-моему, ты играешь ловчее и могла бы показать им класс, – добавила мама.

Я прикинулась, будто тщательно обдумываю, как быть, – секунд на пять, а потом вскочила и побежала к мальчишкам, бросив скомканное полотенце на траву.

Негостеприимность

Семнадцать лет, Теннесси

– Милли, – говорит папа, вынув наушники и поставив на паузу очередной подкаст по истории, который слушает на телефоне. – Давай сходим погуляем с Майором.

Вечер перед первым школьным днем. Первым днем выпускного учебного года. Час назад мы поужинали и теперь сидим в гостиной. На экране телевизора состязаются три участника викторины «Джеопарди»⁴. Я переписываю расписание занятий, которое утром получила по электронной почте от школьного консультанта, к себе в дневник – рядом с рисунками линеек, яблок, перьевых ручек. Мама гладит белье и рассеянно бормочет себе под нос ответы на телевикторину – вернее, вопросы к ним. Мысли ее заняты тем, как одеться завтра: у нее первый день работы в начальной школе «Ист-Ривер». Можно подумать, ораве ребятишек есть дело до того, с чем учительница надела легкий хлопковый блейзер – с черными брюками или с юбкой.

– Сейчас принесу поводок. – Я откладываю дневник на кофейный столик.

На улице влажно, воздух так и кишит насекомыми. Август пахнет барбекю и жимолостью. На папе футболка с надписью «Rakkasans»⁵, спортивные шорты и дурацкие шлепанцы, а я накинула поверх майки кардиган и надела джинсовые шорты и потрепанные конверсы.

Мы идем по улице вдоль квартала. Папа держит поводок и молчит, пока мы не доходим до общественной зоны отдыха нашего района – столики для пикников, несколько угольных грилей, детская и баскетбольная площадки на южном берегу водосборного пруда.

Папа толкает меня локтем и интересуется:

– Готова к завтрашнему?

– Если скажу, что не готова, ты мне позволишь прогулять?

Папа лукаво улыбается:

– И не мечтай.

– Тогда в полной боевой готовности.

Он обнимает меня за плечи, как раньше, когда все еще было хорошо.

– Вернемся домой – побудь часик с мамой. Может, поломаете голову над новым пазлом.

Сколько я себя помню, где бы мы ни жили, у нас на отдельном столе в столовой всегда был разложен какой-нибудь пазл. Цветы, пейзажи, коты в шляпах, гамбургеры со всеми ингредиентами, замок Спящей красавицы из Диснейленда – и все это на тысячу кусочков. Обычно мы садимся за пазл втроем, когда назревает семейный совет, или порознь, когда есть настроение, – и так, пока не закончим. А как закончим, покупаем новый пазл из тысячи кусочков и принимаемся за него.

Бессмысленное занятие. В духе Сизифа.

Я со вздохом говорю папе:

– Я устала. Завтра будет насыщенный день.

– Часик-то найди.

– А если я не хочу?

Папа дергает поводок, Майор останавливается. Солнце клонится к горизонту, но еще светло, и я вижу, какое у папы огорченное лицо.

– Что между вами творится?

«Ты не поймешь», – думаю я.

Но отвечаю:

– Ничего.

Папа качает головой:

– Меня годами успокаивало то, что вы с мамой так близки, – особенно успокаивало, когда я был в отъезде. А сейчас вы почти не разговариваете. Не помню, когда ты последний раз ее обнимала.

И я не помню.

– Просто я взрослею. – У меня это выходит так небрежно, что папа хмурит брови. – И больше не нуждаюсь в маме каждую минуту.

– Может, и так, но отношения с близкими людьми нужно поддерживать. А ты с некоторых пор совсем не стараешься.

– Ага, ну да, я была не в себе. – Я скрещиваю руки на груди. Можно подумать, мой отец, кадровый военный, у которого за плечами уже двадцать лет службы, не распозна́ет защитной позы.

Месяца через два после похорон Бека папа вдруг уехал по какому-то загадочному делу.

– У него встреча в Вирджиния-Бич, – объяснила мама, когда я вышла из своей комнаты и спросила, где папа. Мама сидела за кухонной стойкой и составляла план уроков для учителя, который взял ее класс до конца учебного года. – Вернется к ужину.

Я тогда еще удивилась: а что это мама не поехала с папой?

Теперь-то я понимаю: мама не решилась оставить меня одну дома. Я была в депрессии, и вовсе не в романтизированной, как в фильмах или книжках. Я существовала будто под тяжелым шерстяным одеялом: чувства притуплены, мысли как в тумане, эмоции острые и непредсказуемые. Слишком встревожена, чтобы сидеть на месте, слишком взбудоражена, чтобы спать, и злилась я не меньше, чем грустила. Меня внезапно заклинило на том, что я смертна. Я все думала – ведь Бек был таким здоровяком. Сама жизнерадостность. Если у него внезапно остановилось сердце, кто обещает, что мое не засбоит, пока я пытаюсь как-то залечить его, израненное горем?

– Попьешь со мной чайку? – спросила тогда мама, откладывая план уроков.

Я помотала головой, и зря: повело так, что меня качнуло.

Мама забеспокоилась:

– Что ты ела на завтрак?

Я не помнила, чтобы вообще ела, пила воду или делала зарядку. Не помнила, когда последний раз спала дольше двух часов подряд или выходила на дневной свет. Я уже неделями не открывала дневник, не красилась, не разговаривала с Мэйси – школьной подругой. И целую вечность не писала Энди и Анике, подружкам, которые у меня были раньше, в Колорадо-Спрингс. Родители настояли, чтобы я посещала психотерапевта – лучшего в штате специалиста по работе с горем. И сами они очень старались меня поддерживать, хотя тоже горевали. Но мой парень умер, и от меня остался лишь призрак.

– Хлопья, – соврала я.

Мама встала и пошла рыться в буфете.

– Сварю суп.

– Не хочу я суп.

– Тогда сделаю смузи, – объявила мама и извлекла блендер.

Я отстраненно наблюдала, как она режет банан, как вынимает из холодильника кокосовое молоко. Потом мама открыла морозилку и извлекла пакет замороженной клубники – а та покоилась рядом с тремя килограммами крафтового мороженого. Вот тут мама с шумом втянула воздух, захлопнула дверцу морозилки и забыла про клубнику.

Потом медленно повернулась ко мне – понять, успела ли я увидеть злосчастное мороженое, оценить, как я это перенесу.

Мороженое я увидеть успела, и это было непереносимо.

В тот день, когда доставили это мороженое, Бек – который мне его и отправил – перестал существовать.

Я рухнула на пол.

Мама кинулась ко мне. Обняла – и я ей позволила, хотя мы не прикасались друг к другу с того официального объятия, которое полагалось на прощании с Беком.

Мама виновата.

Не в его смерти – нет, не в этом.

А в моем потрясении, в невыносимых мучениях.

Всю мою жизнь мама твердила про родственные души, про то, как мы с Беком будем жить долго и счастливо. Я никогда не сомневалась в своей судьбе. В своем счастливом предназначении. Бек принадлежал мне, а я ему – и как мама вообще посмела убедить меня в том, что мы будем жить долго и счастливо?

Я рыдала на полу кухни.

Когда я наконец взяла себя в руки, мама вместо смузи приготовила домашнее брауни. Мы съели его прямо с противня. Брауни получилось маслянистое и слегка сыроватое – именно такое, как я люблю. Мама вместе со мной ела кусочек за кусочком, а я спрашивала себя: может, когда-нибудь я перестану ставить ей в вину то предсказание двадцатилетней давности?

В тот вечер папа вернулся домой и привез трехмесячного щенка пойнтера с купированным хвостиком, мокрым носом и большими лапами.

Щенка я назвала Майором.

Он был как лучик света в эти темные, мрачные месяцы.

…И вот теперь папа наклоняется и чешет Майору макушку. Пес виляет хвостом. Он такой милый, такой ласковый. У меня есть подозрение, что обо мне папа в последнее время такого сказать не может. От беспокойства морщины у него на лице стали глубже и седина на висках заметнее – песочно-русые волосы уже не скрывают ее. На лбу залегли тревожные складки. Можно подумать, папе мало забот на службе, с мамой, с Коннором и Берни – еще я добавляю ему переживаний.

– Милли, тебе нужно общение, – говорит папа. – Знакомства. Да, жизнь Бека закончилась, и это ужасно, совершенно ужасно, но тебе надо двигаться дальше. Он бы этого хотел. Сама прекрасно знаешь.

Я часто-часто моргаю, чтобы отогнать слезы.

Папа дергает пса за поводок, потом берет меня за руку и мягко тянет за собой. Мы медленно идем дальше, а на улицу спускается вечер.

У папы два основных режима: мирный и боевой. Дома, со мной и с мамой, у него почти всегда включен мирный режим. Папа расслаблен, умеет слушать, умеет смешить. А вот когда начинаются разногласия, или приходит беда, или вот как сейчас – тогда включается боевой режим. Папа собран. Сосредоточен. Никаких соплей.

– Я хочу, чтобы завтра в школе ты постаралась как следует, – говорит он, когда мы подходим к дому.

– Я всегда стараюсь как следует.

Это правда. Еще в начальной школе я была отличницей с доски почета. В прошлом семестре с головой ушла в учебу и впервые получила высший балл.

– Я про общение, – поясняет папа. – Улыбайся. Заводи беседы. Заведи друзей.

– Но это будет как…

Я едва не произношу «как начать с чистого листа», но папе это от меня и нужно – чтобы я начала с чистого листа. Он хочет, чтобы я вылупилась из кокона, в котором прячусь с самого ноября, хочет, чтобы я расправила крылья в этом новом негостеприимном мире.

Он не понимает: для меня начать с чистого листа – все равно что бросить Бека.

– Будет как что? – переспрашивает папа.

– Будет… очень трудно.

– Трудно не означает невозможно. – Он ободряюще толкает меня плечом. – Именно трудности делают нас лучше.

Вот и наш дом. Мама с бокалом вина сидит на крыльце в кресле-качалке – их там два. Видит нас, машет.

Папа улыбается и машет в ответ.

Майор виляет обрубком хвоста.

«Посмотри на мою семью, – говорю я Беку. – Стараются держаться. И им это вполне удается».

Глядя в землю, я отвечаю:

– Постараюсь. Завтра постараюсь завести друзей.

Скорбь

Потрясение: воздушный шар, который проткнули иголкой. Дыхание прерывистое, в глазах туман. Сердце стучит с перебоями.

Отрицание: неразумно, незрело. Сжатые кулаки, стиснутые зубы.

Боль: железный привкус во рту. Рассеченная кожа, сломанные ребра. Хватаешь ртом воздух, цепляешься, умоляешь.

Вина: последний лепесток сорван с цветка. Взгляд в прошлое и сожаление.

Гнев: подожженный динамит. Искрится, палит, прожигает насквозь.

Торг: одно в обмен на другое. Пахнет горечью. На вкус – испорченное.

Депрессия: Темные дождевые тучи, сальные волосы, пустой желудок, одинокие ночи. И так бесконечно.

Восстановление: чистый бинт. Заземлиться. Сделать шажок вперед, потом еще один.

Принятие: недостижимо.

Новенькая

Семнадцать лет, Теннесси

Первый день выпускного года. Первый день в новой школе.

В новом городе и в новом штате.

С тех пор как я пошла в детский сад, мама фотографировала меня на крыльце с грифельной доской в руках, а на ней белым мелом было написано, в какую группу или класс я иду. Эти фотки мама всегда шлет бабушке и Берни, а если папа где-то в отъезде за морями, то и ему. С возрастом традиция эта кажется мне все глупее, но я никогда не жалуюсь: времени-то тратишь всего секунду-другую, и к тому же раньше я всегда искренне любила первый день учебного года.

Сегодня мама приносит на кухню доску, на которой написано: «Выпускной год!»

Я поднимаюсь из-за стола и ставлю в раковину тарелку с крошками от тостов. Папа отбыл на базу несколько минут назад – подтянутый в своей армейской форме и берцах. На прощание чмокнул меня в макушку и сказал: «Удачи, Милли». Сейчас он уже едет в Форт-Кэмпбелл, но мне нравится думать: будь папа тут, он бы за меня вступился, чтобы мама не приставала с этим дурацким фото.

Но она протягивает мне доску:

– Сфоткаешься быстренько?

Сама она выбрала к хлопковому блейзеру черную юбку, а волосы уложила мягкими волнами. После смерти Бека мама брала академический отпуск, чтобы посвящать все время его семье и еще папе и мне. Не завидую я ей: утешать безутешных – задача невыполнимая. Однако пока я, пришибленная горем, кое-как дотягивала вторую половину учебного года, умирая от одиночества и тоски, мне часто тоже хотелось взять отпуск.

Теперь маму приняли на работу в начальную школу по соседству – там она будет учить младшеклассников читать. Такая работа ей идеально подходит, и я не хочу портить маме утро, но вот улыбаться на фото – нетушки.

Встаю, разгладив мини-платье в цветочек, которое бездумно вытащила утром из шкафа, беру рюкзак.

– Я уже опаздываю.

Мама опускает руки с доской, потом идет за мной к выходу. Моя машина – бывшая в употреблении «джетта», недавнее приобретение – стоит рядом с маминым приобретением, новеньким «вольво». Папа довольствуется тем, что повсюду разъезжает на «эксплорере», который я помню со своих тринадцати лет.

Я уже на полпути к свободе, когда мама окликает:

– Солнышко, ну пожалуйста, а?

Не останавливаюсь.

И не желаю маме хорошего дня.

Не оборачиваясь, машу рукой, а потом захлопываю дверцу «джетты».

И только выводя машину с подъездной дорожки, я наконец оглядываюсь. Понурившись, мама все еще стоит на крыльце. Руки повисли, в одной – доска. Мама смахивает слезинку со щеки и провожает меня взглядом.

«Я чудовище», – говорю я Беку.

Он не возражает.

⁂

По дороге к школе «Ист-Ривер» я страшно нервничаю. За семнадцать лет моей жизни это уже шестая школа – для отпрыска военного не то чтобы запредельно много, но одна в новую школу я шла последний раз очень давно – в шестом классе, когда меня перевели в Колорадо-Спрингс. Страшновато входить в незнакомое здание, видеть вокруг сотни незнакомых лиц, привыкать к новым правилам и убеждать новых учителей, что ты чего-то да стоишь. В Северной Каролине у меня был Бек. И в Вашингтоне у меня был Бек. И в Вирджинии у меня был Бек.

А сегодня, в Теннесси… у меня никого нет.

На школьной парковке – полный бардак. Машины стоят с работающими моторами или беспорядочно кружат. Группки людей лавируют между потоками машин, направляясь к зданию школы, – они смахивают на стайки безмозглых голубей. Парковочные места распределены: номер моего – сто тридцать два, правда, разметка на асфальте почти стерлась. Я целую вечность ищу свой сектор. А когда наконец нахожу, вздыхаю с облегчением. Маленькая, но победа.

Выкрутив до упора руль «джетты», я резко поворачиваю влево, чтобы занять сто тридцать второе место, – и ровно в эту секунду девчонка с иссиня-черными волосами и сумкой-почтальонкой через плечо переступает через разметку.

Секунда превращается в вечность: моя машина едет прямо на эту брюнетку, и я успеваю увидеть, как веером разлетаются ее волосы, когда она оборачивается на звук надвигающейся беды. Рот округляется от ужаса. Руки она вскидывает, будто ими можно остановить полторы тонны металла.

Я с чудовищной отчетливостью понимаю: «Сейчас я ее задавлю».

И мигом новая мысль, словно другим голосом, глубоким и отчаянным: «Амелия, тормози, так тебя и этак!»

Я взвизгиваю, жму на педаль.

«Джетта» тормозит.

Девчонка стоит перед самым капотом и тяжело дышит. Мой бампер сантиметрах в четырех от ее коленок.

Мы смотрим друг на друга сквозь лобовое стекло.

Я встаю на парковочное место, потом дрожащими пальцами отстегиваю ремень безопасности. Впопыхах чуть не вываливаюсь из машины носом в асфальт, но удерживаю равновесие.

– Прости! Ты цела? – торопливо спрашиваю я.

Брюнетка опускает руки – звенят золотые браслеты. Смахивает волосы с лица. Вижу, зубы у нее стиснуты, лоб нахмурен. А какая красотка – идеальная, ухоженная, как в рекламе: таким, как я, которые разве что ресницы накрасят или гигиеничкой по губам пройдутся, и в мечтах такой холеной не бывать.

Вид у девчонки злющий.

А потом в один миг – ну вот как снег съезжает с крыши – злость сходит с ее лица. Она торопливо делает шаг, другой мне навстречу.

– Цела. Ты сама-то как?

– В полном порядке. – Я перевожу дух, стараясь унять бешеное сердцебиение. Это же надо было сесть за руль с таким туманом в голове – чуть человека не задавила. Просто чудо, что девчонка не пострадала из-за моей неосторожности. – О боже, прости. Правда, мне так жаль.

И тут она смеется. Представляете? Смеется.

– Не переживай. Тут постоянно такое.

Я хлопаю глазами:

– Что, серьезно?

– На этой парковке всегда дурдом. Ты не первая, кто едва не задавил человека, и не последняя, уж поверь.

Может, она привирает, чтобы мне полегчало? Или стоит надевать шлем, чтобы дотопать от машины до школы и обратно?

– Ты новенькая? – угадывает она.

– Это так заметно?

Она снова смеется – звонко, заливисто.

– Ты в каком классе?

– В выпускном.

– Ух ты, перевели в другую школу в выпускном классе? Вот невезуха-то.

– Не так уж плохо. – Я пожимаю плечами. Очень хочется достать телефон и свериться с расписанием, а потом попросить новую знакомую отвести меня на первый урок – политологии.

– Я тоже в выпускном. – Она показывает на мою машину: мотор я так и не заглушила, а багажник торчит за пределами разметки. – Слушай, ты припаркуйся по-человечески – я отойду в сторонку, как раз до звонка на урок успеем сверить расписание.

Честное слово, хочется просто рухнуть на колени и благодарить ее! Не то что не злится, а помочь готова.

Вчера вечером я твердо пообещала папе, что приложу усилия и постараюсь завести друзей.

– Ага, – отвечаю я, – спасибо, было бы круто. Меня зовут Лия.

– Палома. Не парься. В прошлом году я тоже была новенькой. Так что надо держаться вместе.

Корни

Семнадцать лет, Теннесси

По какому-то удачному совпадению первый урок у нас с Паломой общий. По дороге в класс она рассказывает о классном часе – получасовом интервале между третьим и четвертым уроком.

– По большей части все используют его для учебы или общения, – объясняет Палома, – но встречи клубов – в это же время. Приходи в библиотеку. Познакомлю с девчонками.

Урок обществознания проходит неплохо, потому что Палома садится рядом со мной и мы перешептываемся. Из Калифорнии она переехала в Теннесси – здесь живут ее tio и tia⁶ и целая орава двоюродных братьев и сестер. На Юге ей нравится, но она скучает по Глендейлу и особенно по Лиаму, бойфренду, который там остался.

– Ну то есть иногда мне его не хватает, – уточняет Палома и поднимает глаза к потолку – мол, сама знаешь, как это бы-вает.

Но я не знаю. Потому что я по Беку скучаю непрерывно.

Физика и французский – скукотища. Читаем вслух, хором повторяем правила. Эти два часа я в основном терзаюсь чувством вины – так и вижу перед собой расстроенное мамино лицо и как она стоит с этой грифельной доской, получив отказ, и смотрит мне вслед.

Я усиленно думаю: «Только бы день у мамы сложился удачно».

К тому моменту, как наступает классный час, я уже мечтаю о передышке. Палому я нахожу в библиотеке – кресла с мягкой обивкой повернуты к окнам, из которых открывается красивый вид на южный край кампуса. Вдали виднеется бейсбольная площадка, а поближе – футбольное поле, и вокруг него краснеет беговая дорожка. В общем, все почти как в прежней школе.

На самом краю спортивной территории – площадка для толкания ядра. Я живо вижу там Бека, как он один за другим сильными бросками посылает в воздух металлические шары, легко, будто они весят не больше каштанов. Он всегда корил себя за неудачные броски и отказывался радоваться удачным. Всегда стремился превзойти самого себя, достичь совершенства.

Палома знакомит меня с другими девочками – Софией и Миган. Эти двое – воплощение южного гостеприимства: приветливые улыбки и жизнерадостный щебет. Следующие не-сколько минут они наперебой посвящают меня во все подробности своей жизни. София – младшая из пяти детей сенатора Теннесси и бухгалтерши. Играет в волейбол за школьную команду. Каштановые локоны каскадом спадают ей на спину. Миган – блондинка, как и я, только у нее короткая стрижка пикси с розовыми прядями. У нее две сестры: одна в девятом классе нашей школы, а другая – в пятом классе началки, где теперь преподает моя мама. Миган осиротела пять лет назад – ее мать скончалась от рака груди, так что сестер воспитывает отец и при этом еще ездит на работу в Нэшвилл – в головной офис компании «Бриджстоун». Миган с Софией – или Соф, как постоянно называет ее Палома, – сначала были просто соседками, в четвертом классе стали лучшими подругами, а в десятом – поняли, что их чувства друг к другу гораздо глубже. Разумеется, это вызвало бурю неодобрения со стороны родителей Софии, которые не принимали их отношения.

Когда Палома переехала сюда в прошлом году, она познакомилась с ними на уроках физкультуры в школьном бассейне.

– Пытка, – говорит она.

– Чистейший садизм, – подтверждает Миган.

София разъясняет:

– Палома выдвинула идею, что надо выступить против норматива – заплыва в полтора километра для одиннадцатиклассников, а то ведь было как – не проплывешь, не переведут в выпускной класс⁷.

– Мы устроили во дворе школы демонстрацию с плакатами, – рассказывает Миган. – «Нет воде – быть беде!»

София хихикает и шикает на нее, а потом подхватывает:

– Мы и в соцсетях запустили протест. А Палома еще устроила скандал на заседании школьного совета. В общем, мы подняли волну!

Палома улыбается до ушей и нараспев провозглашает:

– Утопили норматив.

Вот так к девчонкам присоединилась Палома – и вышло трио.

Надеюсь, они не против стать квартетом.

– Лия переехала из Вирджинии, – объясняет Палома подругам. – Мы познакомились сегодня утром на парковке. Она ездит на «джетте» и чуть не раскатала меня в лепешку.

Я корчу гримасу:

– До сих пор в ужасе.

Быстро рассказываю девчонкам про отцовскую армейскую службу и про то, что мама теперь будет преподавать в начальной школе «Ист-Ривер».

– А дом у нас в Гленс. Ну, на ближайшие несколько лет.

Миган и София глядят на меня с жалостью – типичная реакция тех, кто всю жизнь прожил в одном месте. Им кажется, что все время паковать вещи и переезжать – кошмар. Но это вовсе не так. По крайней мере, для меня. У многих неверное представление о том, что значит пустить корни. Можно ведь быть привязанным не только к месту. Иногда корнями становится полученный опыт. И люди тоже.

– Наверное, ты сильно скучаешь по вирджинским друзьям. – Миган берет Софию за руку.

«По каким таким друзьям?» – думаю я.

Когда я перешла в одиннадцатый класс в школе «Роузбелл», Бек уже выпустился. И Уайатт, и Радж, и Стивен, и все его друзья, которые автоматически стали и моими. У меня оставалась Мэйси, девушка Уайатта, – с ней было весело, и ей можно было излить душу, – но со мной приходилось нелегко. Большую часть первого семестра я ныла и жаловалась, как мне одиноко. А во втором семестре, после смерти Бека, погрузилась в пучину скорби. Конечно, все знали, что стряслось. Из окрестных школ созвали психологов, чтобы помочь нам справиться с горем, но меня засосало уже слишком глубоко. Поэтому, стараясь оградить Мэйси от своей боли – и, конечно, чтобы пореже вспоминать о Беке, – я вытолкнула ее за пределы своего непроглядно-мрачного мира. Точно так же, как вытолкнула своих маму и папу и родителей Бека.

Я сказала себе – и продолжала себя убеждать, – что так будет лучше.

– Да, мы на связи, – беззаботно ответила я.

– И тем не менее, – сочувственно произнесла София. Потом лицо ее посветлело. – Вот что, пошли обедать в «Шэгги Дог». Чтобы ударно отметить начало выпускного года.

– Меня и уговаривать не надо, – усмехается Миган.

Палома кивает и говорит мне:

– Тебе обязательно надо пойти. Это пивоварня в центре города. И у них запредельно вкусный хлебный пудинг.

Я задумываюсь. Обедать с родителями, ходить по тонкому льду, наблюдать, как мама с папой так и сяк пытаются расшевелить Горюющую Дочурку, – или пойти обедать с новыми приятельницами, которые, похоже, станут мне отличными подружками?

Я уже собираюсь ответить, когда краем глаза улавливаю движение за одним из библиотечных столов. Мое внимание приковывает незнакомый парень. Худощавый, очень высокий. Прядь темных волос падает ему на лоб. Улыбка кривоватая. Глаза – как осколки черного обсидиана. Они встречаются с моими, и его улыбка становится шире. Это длится достаточно долго, чтобы я отвлеклась от разговора с девочками. Достаточно долго, чтобы в моем сердце что-то шевельнулось.

– Лия, алло? – окликает меня Палома. Черноглазый парень уже уходит – никто, кроме меня, его не заметил. – Так что насчет «Шэгги Дог»? Ты с нами?

Я старательно гашу предательскую искру интереса, которую зажег во мне незнакомец, потом пытаюсь повторить улыбку Паломы:

– Хлебный пудинг решил все.

Живая

Семнадцать лет, Теннесси

Палома водит «хонду-цивик» с наклейкой на заднем стекле – эмблемой Университета Южной Калифорнии. Я выскакиваю за дверь и быстро сажусь на пассажирское сиденье, пока родители не начали задавать вопросы.

– О, «Троянцы»⁸ подъехали! – С этими словами я пристегиваюсь.

Палома трогается с места, и мы едем прочь из Гленс.

– Университет Южной Калифорнии – единственное место, куда я подаю документы. Родители никак не успокоятся – твердят, что я рискую и что нельзя складывать все яйца в одну корзину.

– Ну, корзина-то отличная.

Палома улыбается:

– А ты куда будешь подавать?

– В Университет Содружества Вирджинии. Может, в Колледж Вильгельма и Марии. В Оле Мисс, Миссисипский, тоже, потому что его заканчивали мои родители.

– И ни в один – в Теннесси?

– Может, в Университет Остина Пи в Кларксвилле.

– Миган с Соф нацелились на Остина Пи. Естественно, вместе.

– Естественно, – эхом повторяю я нейтральным тоном. А ведь и я строила планы учиться в одном университете с дорогим моему сердцу человеком. Еще в прошлом году мне было даже не представить себе, как это – учиться без Бека. Да мне и до сих пор это себе не представить. – На самом деле я хочу поступить именно в Университет Содружества Вирджинии, – признаюсь я.

Настолько сильно, что рассматриваю вариант досрочного поступления с обязательствами⁹. Мама с папой не хотят, чтобы я поступала в Содружество, но у нас с Беком был свой план. Мы бы учились в Шарлотсвилле – он бы получил диплом инженера-строителя, а я бы специализировалась на развитии детей дошкольного возраста. Потом он бы нашел работу в городском планировании, а я бы стала работать с детьми. И мы были бы вместе, вместе навсегда.

От этого плана я не отступлюсь.

– Слушай, я с удовольствием помогу тебе сравнить университеты, – заявляет Палома. – Мой брат так психовал насчет того, куда пойти учиться, – чуть до нервного срыва себя не довел. Тут вмешалась я как человек трезвомыслящий и предложила ему приложение с диаграммой Венна. Я здорово наловчилась сравнивать плюсы и минусы, вот так и поняла, что хочу учиться в Южно-Калифорнийском.

– А куда собирается пойти Лиам?

Палома хитренько улыбается:

– Туда же.

Подъезжает к аккуратному двухэтажному домику в районе, очень напоминающем наш. Из домика вприпрыжку выбегает София, а за ней Миган. Они устраиваются на заднем сиденье, и мы катим в «Шэгги Дог». Девчонки болтают. Я изо всех сил стараюсь слушать и вставлять реплики, но меня грызет чувство вины, и все мысли снова и снова упорно возвращаются к той неловкой минуте в библиотеке, когда мое сердце затрепыхалось при виде незнакомого парня.

Другого парня. Не Бека.

Когда Палома сворачивает на парковку возле «Шэгги Дог», у меня в кармане джинсовой куртки звонит мобильный. Вытаскиваю его и вижу – на экране высветилось лицо Берни.

Как будто она в курсе!

Отклоняю вызов и кладу телефон на колени.

Палома кружит по парковке, ища свободное место.

– Что, мама звонит?

– Нет, ее лучшая подруга.

Берни звонит с тех пор, как мы с родителями переехали в Ривер-Холлоу, хотя в последние месяцы перед нашим отъездом из Вирджинии я ее толком не видела. После того как Бека не стало, я не могла заставить себя приходить в их дом. А когда его родители приезжали в гости к нам, я пряталась у себя в комнате. Я не смогла бы слушать заразительный смех Берни или фирменные едкие шуточки Коннора или видеть россыпь веснушек на мордашках Норы и Мэй – и при этом не страдать от невыносимой тоски.

– Какая она красотка, – говорит София, заглядывая мне через плечо в телефон. Берни все еще пытается дозвониться.

– Если она подруга твоей мамы, то почему звонит тебе? – интересуется Миган.

Берни наконец капитулирует. Экран телефона гаснет.

– Мы с ее сыном… – начинаю я, но слова цепляются друг за друга, как репейник.

Я уже девять месяцев не произносила имя Бека вслух.

Палома высмотрела свободное местечко и припарковалась, но никто из нас не шелохнулся. Нет, мы сидим в машине перед кирпичным зданием с неоновой вывеской «Шэгги Дог», и все ждут, когда и что я договорю. Общее внимание тяжелым грузом давит мне на плечи – будто на меня взвалили мешки с песком. Пристальные карие глаза Паломы горят любопытством.

Бек шепчет: «Не хорони память обо мне».

– Мы с сыном Берни выросли вместе, – произношу я, потому что хочу по-настоящему подружиться с Паломой, Миган и Софи – девчонки мне искренне нравятся. – Он умер. Внезапно. Двести сорок шесть дней назад.

Когда звучит подобное, всем становится нечем дышать. В машине наступает такая тишина, что я слышу торопливый стук собственного сердца. Может, лучше было ничего не рассказывать им о Беке? Но тут Палома выдыхает, выпускает руль, в который вцепилась, и берет меня за руку.

– Ох, мне так жаль, – говорит она. – Как его звали?

– Бек. Беккет Бёрн.

Она сочувственно улыбается:

– Представляю, как тебе его не хватает.

– Адский, наверное, был год, да? – добавляет Миган.

Я киваю, потому что боюсь заговорить: вдруг голос сорвется или заплачу.

– Но теперь ты здесь, – напоминает София.

– Ага, – подхватывает Миган. – В «Шэгги Дог», где такой хлебный пудинг, что умереть не встать.

София ахает.

У Паломы глаза от ужаса делаются круглые.

– Что? – Миган смотрит на одну, на другую. – Что я такого сказала?

Она напоминает мне Берни своей манерой говорить – уверенно и без колебаний. Она тоже знает, что такое утрата. Поэтому – и я сама, кажется, удивляюсь больше остальных – я смеюсь до икоты, и, господи, какое же это облегчение.

Девчонки тоже хохочут, и у меня теплеет на сердце.

Всего лишь за один день они успели напомнить мне, как хорошо быть частью компании.

Дело решенное

Десять лет, Вашингтон

Летом между пятым и шестым классом, когда наше пребывание на объединенной базе Льюис-Маккорд в штате Вашингтон подходило к концу, я проводила каникулы на улице с Беком.

Бёрны жили через два дома от нас, совсем близко к военной базе. Мы с папой очень любили Вашингтон: величественные вечнозеленые леса, роскошные горнолыжные склоны и холодные каменистые пляжи. Мама считала, что на северо-западном побережье Тихого океана слишком дорого и серо. Она скучала по влажному и душному южному лету, белоснежным пляжам, где лазурные воды Мексиканского залива лижут мягкий песок. Но все-таки рядом была Берни, да и папа последние полгода провел дома, так что мама почти не жаловалась.

Вот только с тех пор, как в июне начались летние каникулы, она чувствовала себя неважно. Я с рассвета до заката играла с Беком – мы строили из досок крепости и трамплины для велосипедов на пустующих участках по соседству, – но, приходя домой, всякий раз видела, что мама лежит на диване, попивает воду с лимоном и отрешенно смотрит очередной документальный фильм. Это было странно.

Если мама не лежала на диване, значит, была в туалете – или боролась с рвотой, или ее уже рвало, или она чистила зубы после очередного приступа тошноты. Она почти ничего не ела, разве что иногда тосты с маслом. Совсем перестала краситься. Я не раз просыпалась среди ночи, разбуженная приглушенными разговорами, которые доносились из родительской спальни. Мама с папой не спорили – они вообще спорили очень редко, – но и радости в их голосах не звучало.

Да, что-то было неладно.

Однажды, когда наконец выдался солнечный день, я играла на улице с Беком и с трудом выдавила:

– Мама умирает.

Он опустил молоток, которым вгонял гвоздь в доску ДСП. Волосы у Бека растрепало ветром, а на конопатой щеке темнело пятно пыли.

– Ты серьезно?

– Мне так кажется. Она все время усталая. Почти не выходит из дома. И ее все время тошнит!

Бек бросил молоток, который стащил из отцовского ящика с инструментами, поудобнее уселся на землю, обхватил коленки руками и прищурился на меня – солнце било ему в глаза. Вот что мне в нем всегда нравилось: Бек играл жестко и строил из себя крутого парня, но, когда обстоятельства того требовали, превращался в чуткого, внимательного мальчика, который отложит молоток, чтобы выслушать, что у тебя там наболело.

– А ведь точно, я твою маму почти не вижу, – рассудил Бек. – Но если бы она заболела, моя бы мне сказала. Ну, если бы она прямо умирала.

Я пожала плечами.

– Может, она не хочет, чтобы ты волновался, – как моя не хочет, чтобы я волновалась.

– А папу своего ты спрашивала?

Я фыркнула:

– Он ведет себя так, будто все отлично. Будто я идиотка, которая в упор не видит, что ее мама больше не встает с дивана.

– Эй, хорош. – И Бек ласково улыбнулся. – Идиоткой тебя можно называть только мне.

– Я просто… – К моему ужасу, у меня из глаз потекли слезы! То, что я сказала дальше, прозвучало сдавленно и жалко: – Просто я за нее беспокоюсь.

Бек похлопал меня по коленке, которую я только вчера ободрала, свалившись с велосипеда.

– Лия, твоя мама здорова. То есть поправится. Ну потому что – а как моя мама будет без нее?

– А я?! Как я буду без нее?

Бек сочувственно вздохнул:

– Она поправится. А если и нет, то у тебя все равно все будет хорошо.

Я шмыгнула носом.

– Ты-то откуда знаешь?

– Оттуда, что у тебя есть я. И что бы ни случилось, я у тебя есть всегда.

⁂

Через несколько дней после того, как я излила Беку душу, меня среди ночи разбудил грохот.

Потом раздался вопль, и я вся похолодела от испуга.

Вскочила и помчалась в комнату родителей. Еще с порога услышала, как папа выругался раз, другой. Постель была пуста и вся разворошена. Но в ванной горел свет, и я молнией метнулась туда. Папа склонился над мамой. Лицо у нее было смертельно бледным, глаза закатились. Она лежала на полу, обмотанная двумя большими махровыми полотенцами. Рядом в стене темнели дырки от крючков, которые папа вырвал, когда сдергивал полотенца. Пижамная футболка у мамы промокла спереди, а пижамные штаны…

Ох, сколько крови, всюду кровь!

Мысли у меня путались, на языке вертелся с десяток вопросов, но я была так напугана, что сумела лишь дрожащим шепотом окликнуть:

– Папа?

Папа глянул на меня стеклянными глазами. На удивление спокойно скомандовал:

– Найди мой мобильник. Позвони Берни. Скажи, чтобы бежала сюда. Срочно. Потом набери девять-один-один и принеси телефон мне.

Я сделала все, как он сказал. Меня колотило от паники, но я все выполняла словно на автопилоте, потому что всем своим существом понимала: сейчас я нужна маме.

Как только диспетчер спасательной службы ответил, я сунула телефон в протянутую папину руку, а потом топталась рядом и слушала, как он описывает, что случилось:

– Женщина, тридцать четыре года… Да, кровотечение… Только последние несколько минут. – Потом вдруг резко: – Не знаю!

Мама застонала, хватаясь за живот. Рот у нее скривился от боли, она зажмурилась. Я наклонилась к ней – и дотронуться было страшно, и отчаянно хотелось как-то успокоить, утешить. Я осторожно положила ладонь ей на лоб – рука соскользнула по мокрой от испарины коже.

А потом…

– Она беременна, – сообщил папа диспетчеру.

Я отшатнулась и отдернула руку.

Перед глазами что-то вспыхнуло, и слово «беременна» сбило меня с ног, как снежная лавина.

Наши с папой взгляды встретились.

Мама ждала ребенка.

– Думаю, недель шестнадцать, – сказал папа диспетчеру. А мне одними губами беззвучно: – Прости.

Внизу хлопнула входная дверь. К нам на второй этаж простучали по лестнице торопливые шаги. На пороге возникла Берни – каштановые волосы наспех завязаны в хвост, щеки горят. Ее взгляд упал на мою маму, беспомощно лежащую на холодной травертиновой плитке.

– Господи, Кэм, – выдохнула Берни.

– Знаю, – ответил папа. – Боже, я знаю. Скорая уже едет.

Берни переключилась с мамы – лучшей подруги, которая лежала в бреду, истекая кровью, – на меня, потому что я скрючилась рядом в позе эмбриона.

– Лия, деточка, пойдем со мной.

– Но как же мама?

– С ней твой папа. Пойдем, встретим врачей.

Я взяла Берни за руку. С трудом спустилась с ней на первый этаж, вышла на крыльцо. Так мы вдвоем и стояли на подъездной дорожке, прислушиваясь, не завизжат ли сирены скорой. Наконец раздалось отдаленное «уи-уи», которое все нарастало, пока скорая с визгом не затормозила у нашего дома.

Дальше все было как в тумане: врачи вбежали в дом, торопливо вынесли маму на носилках. Папа забрался в машину скорой, коротко бросил мне: «Нет, Милли. Остаешься с Берни». Я отчаянно рвалась вперед, пытаясь погнаться за скорой, а Берни удерживала меня.

Я рухнула прямо на асфальт, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Берни тоже расплакалась.

Наконец мы вернулись в дом. Часы на каминной полке показывали три ночи, но, хотя я и вымоталась, сна не было ни в одном глазу. Берни приготовила мне горячее какао, по всем правилам, на плите, с растопленным шоколадом, а потом устроила нам на диване настоящее гнездо из одеял.

Я пила какао.

Берни молча сидела рядом.

Молчание стало невыносимым, и я спросила:

– А мама правда беременна?

Берни кивнула.

– Она не хотела тебе говорить – пока что. У нее были кое-какие осложнения.

– А я думала, мама умирает!

Откуда мне было знать – может, она умрет. Может, уже умерла.

Берни забрала у меня пустую кружку, поставила ее на кофейный столик, взяла мои руки в свои.

– То, что сегодня случилось… Надо подождать, пока твой папа позвонит, но, Лия… мама будет жива и здорова.

Бек всего несколько дней назад говорил то же самое.

И, как бы мне ни хотелось, чтобы оба были правы, откуда им знать наверняка, что мама выживет? И вернется домой?

– У нее же вроде больше не должно быть детей, – сказала я.

– Разве? – Берни подняла брови.

– Ну ведь гадалка так сказала. «Ты родишь одного ребенка». Вот она я. А еще один ребенок… глупости, его быть не может.

Берни переваривала мои слова, а я внимательно наблюдала за ее лицом и увидела, как ей не удалось сдержать снисходительную улыбку. Она смотрела на меня как на наивную глупышку, потому что я доверяла словам ясновидящей, и это было ужас как лицемерно со стороны Берни. Ведь мама безоговорочно верила в предсказание. И Берни тоже верила. Я знала, потому что, сколько я себя помнила, Берни всегда называла своего сына – да, Бека! – моей родственной душой. А теперь, когда предсказание не вписывается в сценарий, оно вдруг стало глупостью?

– Жизнь – непростая штука, – произнесла Берни. – В ней все не так однозначно, как в предсказании гадалки.

Это не ответ! Я недовольно наморщила нос:

– Отлично. Значит, мы с Беком не будем вместе всегда.

Берни засмеялась, и этот смех будто расколдовал меня, снял заклятье, и тревога отступила.

– Ох, Лия. Будь с Беком потому, что ты этого хочешь. А не потому, что какая-то там гадалка напророчила твоей маме, будто вам так суждено. Я всегда буду тебя обожать, что бы ни случилось.

Берни притянула меня к себе и укрыла нас одеялом. Включила телевизор, полистала каналы, наконец остановилась на пилотной серии «Лета наших надежд» – телесериала, который мама ни в какую не разрешала мне смотреть: мол, он слишком взрослый. Но так всегда было: Берни позволяла мне больше, чем мама, точно так же сама мама только посмеивалась, когда Бек макал печенье «Орео» прямо в нашу банку с арахисовым маслом.

– В детстве я нежно любила этот сериал, – сказала Берни, когда Доусон и Джоуи спорили, кому у кого ночевать. – Его и еще «Беверли-Хиллс, 90210». И еще «Нас пятеро» и «Веронику Марс»… Самая что ни на есть подростковая мелодрама. Девочка моя, тебе пора познакомиться с Пейси, Рори Гилмор, Баффи и Тимом Риггинсом. Господи, и обязательно «Техас навсегда». Это просто отпад.

Я захихикала и уснула в объятиях Берни.

⁂

Через некоторое время я проснулась от звонка ее телефона, еще с трудом соображая. Берни тихонько высвободила из-под меня руку и на цыпочках вышла из гостиной. Я крадучись последовала за ней. Берни прошла на кухню, не отнимая мобильник от уха, порылась в буфете в поисках кофе. Содержимое наших кухонных шкафчиков Берни знала так же хорошо, как мама. Берни выбрала капсулу средней обжарки, включила кофемашину, а сама все это время негромко говорила в телефон «да», «нет» и «ох, как печально».

По ее тону я поняла: звонит папа.

И еще я поняла: мама жива и здорова. Иначе Берни бы не стояла на ногах, выбирая кружку, извлекая из холодильника сливки с ореховым вкусом.

Но почему же тогда она сказала «ох, как печально»?

– Лия нормально, – ответила Берни в трубку, расхаживая по кухне, пока варился кофе. – Поспала несколько часов. Я буду здесь – если что, звони.

Папа еще что-то сказал – наверное, «спасибо», потому что Берни согласно хмыкнула – видимо, принимая благодарность.

Я прижала руку к сердцу. Оно колотилось так, будто я не стояла неподвижно, а бежала бегом.

– Скажи Ханне, что я ее люблю, – попросила Берни папу и закончила разговор.

Повернулась и вроде бы совсем не удивилась, что я маячу в дверях. По кухне поплыл аромат кофе, густой и горячий. Мы с Берни молча смотрели друг на друга. Лицо у нее как-то вмиг постарело, будто отяжелело от печали.

– С твоей мамой все хорошо, – наконец сказала Берни.

– Ты так и обещала.

– Я не обещала, я надеялась, – поправила Берни.

– А ребенок?

– Ребенка… больше нет.

Смягченный вариант – вместо «умер». Деликатность подобного рода была совсем не в стиле Берни, и, хотя я была благодарна, что она так меня бережет, мне все-таки было десять, не два года! И после того, что я увидела ночью, всякие туманные выражения меня бесили. Я хотела прямоты – я остро нуждалась в прямоте.

Меня тревожило то, что я не сомневалась: мамина беременность прервется.

Но ведь ребенок был, точно был. И я уже горевала о нем.

Берни придвинулась ближе.

– Лия, я очень тебе сочувствую.

Я кивнула – слов не было. Только чувства. Сложные, противоречивые и такие жгучие, что мне показалось: меня лихорадит. Я обиделась – ведь мне ничего не сказали. Расстроилась – ведь мне не дали ни малейшего шанса полюбить будущего брата или сестренку. А больше всего я злилась на гадалку, ведь вчерашний кошмар приключился оттого, что она когда-то сказала правду.

Маме судьбой было предназначено родить лишь одного ребенка – не двух.

– Мне плохо, – заявила я Берни.

– Лия…

– Пожалуйста, – сказала я и попятилась к лестнице, – я хочу побыть одна.

В комнате я прилегла отдохнуть – так выражается бабушка, – а проще говоря, плюхнулась на кровать и зарыдала в подушку. Видимо, я так измучилась, что сама не заметила, как заснула в слезах, потому что резко проснулась и, открыв глаза, увидела Бека. Он сидел на краешке кровати, и его теплая ладонь лежала у меня на плече.

– Моя мама сказала привести тебя. Она нажарила оладий. Хочет, чтобы ты поела.

– Я не голодная, – ответила я, протирая заспанные глаза.

– Знаю. Но, когда мне паршиво, от еды становится полегче.

Я натянула одеяло до подбородка.

– Да меня при одной мысли о сиропе тошнит!

Бек взял с прикроватного столика магический шар – я получила его в подарок на Рождество года два назад. Это такая игрушка для гадания, она выдает ответ из готового набора. Закрыв глаза, Бек спросил:

– Нужно ли Лии поесть оладушек?

– Бек…

Он посмотрел в шар, потом важно провозгласил:

– «Обязательно».

– Слушай, отстань. Это просто игрушка.

– Игрушка знает, что говорит. А как ты насчет клубники? Я тебе дам к оладьям клубничный джем или нутеллу.

В животе у меня забурчало.

– Нутелла – это неплохо. А ты принесешь мне оладьи прямо сюда? Чтобы я их съела в постели?

Бек кивнул и ласково улыбнулся.

Вот тут-то я и вспомнила, как Берни однажды пошутила: «Ах, Лия, да ты мне практически как невестка». Мама любила говорить: «Беккет Бёрн и Амелия Грэм – не разлей вода, вместе навсегда». А сам Бек совсем недавно, несколько дней назад, сказал: «Я всегда буду с тобой».

Но лишь теперь, когда в самый ужасный день моей жизни он был рядом, и сидел на кровати, и обещал оладьи, и утешал, – лишь теперь я почувствовала, что наши судьбы прочно связаны.

Наш союз был делом решенным.

Я засмотрелась на него, пытаясь уже сейчас, заранее, ощутить любовь, которую когда-нибудь буду испытывать, попробовать ее на вкус, как бесплатный образец в супермаркете, как трейлер к фильму. Мой взгляд остановился на губах Бека, изогнутых в неуверенной улыбке, и я представила свой первый поцелуй – с ним.

«Целоваться с Беком – ну и мысль! Прямо в голове не укладывается», – подумалось мне.

Бек кашлянул:

– Ну, тебе получше?

– Скоро будет получше.

Он встал.

– Тогда я скоро вернусь, ладно?

Я кивнула и проводила его взглядом – такой мальчик-мальчик посреди моей очень девчачьей комнаты.

Бек уже был на пороге, когда я окликнула его. Он замер, оглянулся, уперев руку в бок. В серо-зеленых глазах был немой вопрос, и я вдруг забыла, что хотела сказать.

И смогла лишь растерянно произнести:

– Спасибо.

Он улыбнулся:

– Всегда пожалуйста.

Чутье

Семнадцать лет, Теннесси

Спасибо Паломе, Миган и Софии – первые недели в выпускном классе новой школы проходят неплохо.

Но потом наступает неизбежное, которого я так боялась, – день рождения Бека. Самый тяжкий день за много месяцев. Я намерена сразу после уроков схорониться в постели, однако новые подруги уговаривают меня наведаться в пекарню «Баттеркап Бейкери». Мы заказываем напитки и четыре кекса, щедро украшенных обсыпкой, забираемся в угловую кабинку, и Палома произносит: «С девятнадцатым днем рождения Бека!» Надо же, я вскользь упомянула его день рождения, когда мы с ней только познакомились, – а она запомнила.

…В прошлом году Бек отметил восемнадцатый день рождения в Роузбелле – впервые навестил прежние места после того, как месяц назад перебрался в Шарлотсвилл. Мы с его мамой приготовили праздничный стол – все его любимые блюда: домашние хот-доги, домашнюю пасту с сыром, салат капрезе и торт с ореховым кремом, который Берни пекла только по особым случаям. Обе семьи, его и моя, собрались у них на заднем дворе, а потом мы с Беком провели остаток дня вдвоем.

Мы отправились в конюшни на базе Майер-Хендерсон-Холл, где тайком кормили яблоками лошадей, которых запрягают в катафалки для торжественных похоронных процессий на Арлингтонском кладбище. Прогулялись по Национальной аллее до мемориала Джефферсона и там полюбовались закатом.

…Как мне не хватает Бека и нашей с ним твердой веры в то, что мы всегда будем вместе.

И его семьи мне тоже не хватает. Наших посиделок, угощений, смеха, родства душ.

– Думаю, мне надо позвонить маме Бека или написать, – говорю я подругам, рисуя вилочкой узоры по ореховой глазури на кексе.

– Надо обязательно, – откликается Миган. Она сидит рядом со мной, и я мгновенно замечаю, как Палома бросает ей предостерегающий взгляд. Миган пожимает плечами без тени сожаления. – Я просто к тому, что сегодня его маме наверняка тоже очень хреново.

Сердце у меня сжимается от раскаяния. Берни всегда была мне верной союзницей, этакой запасной мамой, которой можно довериться, когда родная мама не в форме. И вот теперь у Берни самый страшный год в жизни, а я ее бросила!

Наверное, вина отражается у меня на лице, потому что Соф тут же старается сгладить ситуацию:

– Миган вот о чем: когда чутье тебе что-то подсказывает, на то обычно есть причина.

Я смотрю на Палому – ее добрые глаза подведены черным, а ресницы невероятно длинные.

– А ты что думаешь?

Улыбка.

– Что интуиция у тебя работает отменно.

Я откладываю вилку и смущенно признаюсь:

– Я и так еле выдержала сегодняшний день, а позвоню Берни – совсем рассыплюсь. Поэтому и не звоню. Боюсь. Наверное, это самое эгоистичное, что вы слышали?

– Нет, – хором говорят Палома с Соф, а Миган пищит:

– Да! – Но, несмотря на резкость, тут же отодвигает кекс и сжимает мою руку. – Лия, слушай, я на это дерьмо насмотрелась. Ну, когда моя мама умерла, бабушка все время приезжала. Готовила обеды, стирала, убирала в доме, даже ванные мыла. Жутко мешала папе. Жутко его бесила. В первое Рождество без мамы бабушка настояла на том, что сама приготовит праздничный стол. Индейку зажарить – и то папе не позволила. А когда мы сели за стол, папа глянул на пустое мамино место – и все, взорвался. Рявкнул на бабушку, что она лезет не в свое дело, пытается прибрать власть к рукам. Бабушка тоже вспылила, выбежала вон, а мы с папой, сестрами и дедом так и остались за столом. Я думала, дедулю от такой сцены удар хватит, а он сидит себе как ни в чем не бывало и нарезает индейку и объясняет нам: бабушка очень горюет и то, как она пытается заменить маму, – это она тоже так горюет.

– Тут есть своя логика, – замечает Палома.

Миган улыбается, потом смотрит на меня.

– Все переживают потерю по-разному и справляются с ней по-разному. Ты хочешь горевать одна, но, может, маме Бека требуется твоя поддержка. Да, конечно, тебе непросто будет открыть ей душу, но ты представь, какое доброе дело сделаешь!

София тянется к руке подруги через стол, стискивает ее пальцы.

– Какая ты умница!

Миган и правда умница: для Берни проводить время вместе, общаться – это способ выразить любовь. Она умеет слушать, любит поговорить. Ей важно смотреть тебе в глаза и вместе над чем-то смеяться. Бек был такой же.

Наверняка он сейчас ужасно во мне разочарован, потому что я выпихнула его маму из своей жизни.

Ковырнув кекс вилочкой, обвожу подруг взглядом.

– Я могу сделать над собой усилие.

Палома одобрительно улыбается. Соф кивает, ее глаза блестят.

– Еще как можешь, черт побери, – произносит Миган.

Обещание

Семнадцать лет, Теннесси

Когда-то мы с Берни в нашем чате оживленно обменивались сообщениями о мыльных операх, а еще я отписывалась, где мы сейчас с Беком, а Берни напоминала, чтобы он вовремя привез меня домой, до комендантского часа. Но потом целый год в чате были только сообщения от Берни: «привет», «как ты, надеюсь, все хорошо», фотографии Норы и Мэй.

Теперь, осознав, как долго я ей не отвечала, чувствую острую вину.

У меня разбито сердце – или там разбиваться нечему, потому что я бессердечна?

В желудке ворочается недавно съеденный кекс с ореховой глазурью. Я набираюсь храбрости и пишу Берни просто «привет».

И, чтобы не передумать, поспешно нажимаю «отправить».

Время уже позднее, и я не рассчитываю получить ответ, но Берни отвечает мгновенно: «Привет, девочка моя. Я так рада, что ты написала».

У меня перехватывает горло, и, еле дыша, я отматываю наш чат назад – просматриваю десятки фоток близняшек, которые Берни слала мне весь год. Я пропустила целый год и не видела, как они подрастают, и это меня убивает.

«Нора с Мэй так выросли – глазам не верю», – пишу я.

Тут же приходит новое фото – две девчушки в одинаковых летних платьях, румяные, светловолосые. Какое счастье, что у Берни и Коннора есть еще и дочки. Они как два солнышка.

«В детском саду им очень нравится, – пишет Берни. И следующим сообщением: – Как ты?»

Я решаюсь быть честной и откровенной: «Ужасно. А ты?»

«Тоже плохо, – отвечает мама Бека. – Но вот так поговорить – помогает».

Миган была права.

Потрясающе то, что поговорить с Берни, восстановить с ней отношения помогает и мне.

«Мы по тебе соскучились», – пишет Берни.

Я обещала себе сегодня не плакать. День рождения Бека должен быть радостным: раньше всегда так и бывало. Утираю глаза рукавом и пишу: «Что интересного ты сейчас смотришь?»

«Ничего. Подростковые сериалы без тебя как-то не радуют».

Вообще больше ничего не радует.

Я вдруг думаю о парне, которого заметила в библиотеке в первый день учебы. Общих уроков у нас с ним нет, но я уже не раз видела его, иногда с приятелями, иногда одного, – рюкзак на плече, лицо задумчивое. Его бездонные глаза и уверенная походка манят меня – и это волнующе, и в то же время предосудительно.

Но нет, больше ничего не радует.

Я роюсь в ящике письменного стола, перебираю исписанные дневники. Наконец нахожу нужный и открываю на странице, которую заполнила в свой одиннадцатый день рождения.

Марафон Берни и Лии.

Провожу пальцем по списку (лиловыми чернилами): «Моя так называемая жизнь», «Одинокие сердца», «Сплетница» и многое другое – отыскиваю, на чем мы тогда остановились, и пишу Берни: «Я начну смотреть "Огни пятничного вечера", если ты тоже начнешь».

«Договорились, – отвечает она. И тут же: – Я тебя люблю, Лия. Мы все тебя любим. И особенно Бек. Он очень тебя любил».

В этом я никогда не усомнюсь.

Бек каждый день окружал меня любовью – во всем, даже в мелочах, не говоря уже о крупном. Рассматриваю настенную доску над письменным столом, нахожу одну из самых любимых фотографий, сделанную в Рехобот-Бич месяца за два до того, как он уехал в университет. На этом снимке волосы у него взлохматило ветром, а веснушек от солнца прибавилось. Улыбка до ушей. А я стою рядом – в бананово-желтом бикини, с небрежным хвостиком – и хохочу так, что глаз не видно.

Бек смотрит на меня, будто я соткана из звездной пыли.

Телефон снова жужжит.

«Сделай сегодня что-нибудь особенное, – просит Берни. – Для себя. Беку бы это понравилось».

Рядом с теми пляжными фотками приколоты еще две. Обе сняты в Шарлотсвилле, когда я приезжала к Беку в университет на выходные. Одну щелкнула Берни, и снимок вышел четким и ярким: Бек и я в синем и красном, улыбаемся среди тысяч болельщиков на университетском футбольном стадионе. «Иглз» разгромили «Вирджинский технологический институт». А второй снимок сделан в тот же день, но раньше – наше с Беком селфи у него в комнате: все в дымке, словно во сне. Он обнимает меня, мы любуемся друг другом, почти соприкасаясь носами.

Мы в последний раз провели выходные вместе.

В последний раз поужинали вместе. В последний раз поцеловались.

Это были мои лучшие выходные с Беком.

«Обязательно», – отвечаю я Берни.

Досрочное поступление

Последние часы его дня рождения она проводит онлайн, изучая процесс досрочного поступления с обязательствами в Университет Содружества Вирджинии, делая пометки и составляя списки дел, записывая в дневник свои чувства, свои сомнения.

Крайний срок подачи документов – первое ноября, и у нее достаточно времени, чтобы собрать табели и рекомендательные письма, отправить запрос в Управление по делам ветеранов – выяснить у них, может ли она использовать льготы по биллю о правах военнослужащих, которые папа переоформил на нее; и она успеет описать свою работу в волонтерском клубе и в группах поддержки семей военнослужащих и написать эссе о себе. Она уже успела вместе с родителями заполнить заявку на финансовую помощь студенту, и на ее текущем счете есть деньги на регистрационный взнос, так что пока не нужно посвящать их в свои планы. Они знают, что ее интерес к Университету Содружества зародился, когда Бек решил подавать туда документы. До того как они с Беком превратились в «мы», она планировала вернуться на Северо-Западное побережье и учиться там. Она скучала по низкому пасмурному небу и стальным водам залива Пьюджет-Саунд. Еще она искренне верила, что хочет провести семестр за границей – посмотреть какую-нибудь страну, непохожую на ее родину. Но после смерти Бека она определилась. Четыре года в Университете Содружества залечат рану в ее душе. Загвоздка вот в чем: если родители узнают о ее заявке на досрочное поступление с обязательствами (если заявку примут, она обязана поступать), они просто слетят с катушек.

Но все утрясется.

В конце концов они поймут.

Она смотрит на магический шар – вот он, на столе. Тот самый, с которым когда-то играли они с Беком, тот, что помогал им принимать решения – и важные, и пустяковые. Она берет шар и шепчет вопрос, который крутится у нее в голове с тех пор, как она включила ноутбук. Потом слегка встряхивает шар и ждет, пока пузырьки осядут и станет видна надпись внутри. В синем треугольнике – слова «Без сомнения». Итак, решено. Она подаст заявку на досрочное поступление с обязательствами. И ответ получит уже в декабре. Тогда и расскажет родителям о том, что сделала.

365 Дней

Семнадцать лет, Теннесси

Холодным ноябрьским утром я просыпаюсь и понимаю, что внутри у меня зияет черная дыра.

С трудом, через силу принимаю душ. Волосы даже не завязываю – так и спадают на лицо. Надеваю темные джинсы, черный свитер – современный подросток плюс викторианская вдова. И, поскольку я мазохистка, достаю из шкатулки с украшениями свое главное сокровище – кольцо белого золота с двумя камушками, аквамарином и сапфиром. Я перестала носить это кольцо после похорон Бека. Сверкание пары камней заставляет меня как никогда остро почувствовать свое одиночество.

Но сегодня кольцо мне необходимо.

Мама и папа на кухне, тут же и Майор – он уже слопал свой завтрак и сидит перед миской, надеясь на вторую порцию. Когда я прохожу мимо пса, он ласково тычется носом мне в руку. На столе меня ждет горячее какао в термокружке и бумажный пакет с шоколадным круассаном – вон, торчит из пакета. Завтрак лично для меня. На папе флисовая куртка и старенькие кеды «Адидас Самба», которые у него еще со студенческих лет, – значит, он ходил мне за круассаном. Мама отрывается от чая и подходит ко мне. Простирает руки, точно зомби, – ждет, что я ее обниму. Но я уклоняюсь. Ее лицо огорченно морщится, и мне жаль, но я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Мне надо в школу, – оправдываюсь я.

В последние месяц-два мы почти не разговариваем. Я ничего не сказала маме о том, что списывалась с Берни, и о нашем уговоре про «Огни пятничного вечера», хотя уверена: Берни-то поделилась с мамой, что мы вновь на связи. Интересно, мама ревнует? Огорчилась? А, неважно – не буду об этом думать.

С Берни общаться как-то легче.

Папа испепеляет меня недовольным взглядом и обнимает маму.

Она молча плачет.

Майор вдруг тихо, протяжно скулит.

«Это невыносимо», – жалуюсь я Беку.

Снимаю рюкзак с вешалки, беру ключи, достаю куртку. Вот уже рука моя лежит на двери, ведущей в гараж. Мне почти удается сбежать – и тут папа окликает меня по имени.

Не иначе, сейчас изречет какую-нибудь мудрость, начнет проповедовать важные истины. Он у нас любит рассуждать о силе и выдержке. Но нет – папа лишь хмуро говорит:

– Завтрак не забудь.

Я беру термокружку с какао и круассан – и выхожу.

На улице мрак и стужа. Где-то в вышине еще горят отдельными яркими точками самые упрямые звезды, хотя вдалеке занимается рассвет.

Я забираюсь в машину, запускаю мотор, включаю обогрев, после чего иду по подъездной дорожке и швыряю нетронутый завтрак в мусорный бак у края тротуара.

Еда в горло не лезет – не сегодня.

Бодрый, крепкий, Беккет Бёрн так и лучился жизненной силой.

Год назад он умер в одиночестве – его настиг внезапный сердечный приступ.

Нашел Бека сосед по комнате, Джеймс.

Господи, бедняга Джеймс.

Он ворвался в комнату, чтобы поднять Бека с кровати и потащить на ночную гулянку – они сговорились выпить, прежде чем разъедутся по домам на День благодарения. Влетел, выкрикивая что-то веселое, колотя по столам и книжным полкам, вприпрыжку, как дурак.

Обычно Бек всегда откликался на шутки Джеймса.

Но в тот день, двадцать второго ноября, он даже не шелохнулся.

Несколько месяцев спустя Джеймс описал мне тот день в подробностях – я связалась с ним и настояла на этом сама, потому что думала: от рассказа мне полегчает. Меня измучила неизвестность – по крайней мере, тогда я так полагала. А на самом деле меня терзала утрата – абсолютная бессмысленность этой смерти, когда совсем молодой парень в считаные мгновения ушел из жизни.

Утрата и тоска по Беку.

Джеймс согласился и в красках описал мне сцену, которая с тех пор неотступно преследовала меня в кошмарных снах.

Бек лежал на кровати.

С закрытыми глазами.

Одна рука вытянута вдоль тела, другая закинута за голову.

На столе, как всегда, все было разложено в идеальном порядке, свидетельствуя о том, что он намеревался проснуться и жить дальше. Учебники лежали аккуратной стопкой, из них торчали разноцветные клейкие закладки. Бумажник, ключи. Телефон на зарядке. Позже я узнала, что у него на ноутбуке была открыта электронная почта: он только-только получил подтверждение, что его заказ доставлен. Та самая коробка крафтового мороженого, которое он отправил мне в Роузбелл.

– Я подумал, он спит, – задыхаясь от слез, рассказывал Джеймс.

Тогда он пихнул Бека в плечо. Потом затряс изо всех сил. Выбежал в вестибюль и громко, отчаянно позвал дежурного. Позвонил в службу спасения, пока дежурный делал Беку искусственное дыхание. Потом Джеймс блевал в мусорную корзинку, потому что секунды превращались в минуты, минуты – в вечность – и в его груди, как раскаленная лава, бурлила паника.

Но в груди у Бека была полнейшая тишина.

Магнит

Семнадцать лет, Теннесси

Весь день я как в тумане. Хожу по школе, глядя в пол, а во время классного часа вместо того, чтобы пойти в библиотеку, просто сижу в машине на парковке. Поскольку сегодня среда, а потом выходные на День благодарения, то почти на всех уроках мы просто смотрим кино. И, похоже, никто не обращает внимания, что я ушла в себя.

Получаю сообщение от Паломы: «Если захочешь поговорить, я тут. Или если помолчать – я тоже тут».

От Софии: «Мы тебя любим».

От Миган: «Потом будет полегче».

Из Колорадо Энди и Аника шлют мне эмодзи-сердечки в наш чат.

Даже от Мэйси приходит весточка: «Детка, я думаю о тебе».

После уроков я прячусь в туалете – пережидаю массовый исход. Запираюсь в самой дальней от входа кабинке и, прислонившись к двери, набираю сообщение Берни: «Тонны любви тебе, Коннору и близняшкам». Потом убираю мобильник и жду, а из школьного вестибюля доносятся торжествующие вопли.

Когда наконец все затихает, я выхожу в коридор. Ну и картина! Просто как после апокалипсиса. По полу разбросаны бумаги. Кто-то уронил полную банку лимонада да так ее и оставил – перевернутая жестянка в лужице. Под самым потолком бултыхается воздушный шарик.

Мне жалко уборщиков – сколько им придется прибирать весь этот беспорядок.

За спиной у меня раздается негромкий голос и произносит то же самое немного другими словами:

– Бедняги уборщики, они тут застрянут до ночи, выгребая этот свинарник.

Я резко оборачиваюсь. В нескольких шагах от меня стоит парень.

Тот Самый Парень.

– Извини. – Он отступает. – Не хотел тебя напугать.

Месяц за месяцем мы с ним ходили по одним и тем же коридорам, сталкивались десятки раз, но я делала все возможное, чтобы выкинуть его из головы. И все-таки каждый раз при встрече я вспоминала то ощущение, в первый школьный день, в библиотеке. Когда почувствовала, что, быть может, у жизни для меня в запасе есть не только печаль. И, быть может, в отдаленном будущем я еще найду новую родственную душу.

Теперь, стоя гораздо ближе к нему, чем мне случалось раньше, я пользуюсь моментом и внимательно его изучаю. Джинсы, угольно-черная толстовка, рюкзак на плече. Кожа у парня смуглая, чистая, глаза встревоженно блестят. Ого, да у него нос сломан – похоже, не единожды, а раза два.

Я смотрю на него снизу вверх – до чего он длинный! – и у меня по спине бегут мурашки, и я прерывисто дышу, вспоминая тот осенний день, первый день в этой школе. Разглядываю его темные волосы, долговязую фигуру, сломанный нос – прибавляю одно к другому, точно слагаемые в уравнении.

А сумма такая: меня будто рывком выдернули из глубокого сна.

Он подходит ближе, обеспокоенно хмурится:

– Тебе плохо?

Я роняю рюкзак на пол. Сглатываю комок, который откуда-то возник в горле.

– Черт, – встревоженно произносит он. – Тебе явно плохо.

Мне было плохо весь день, и этих слов достаточно, чтобы мгновенно разрушить тот фасад, за которым я пряталась.

Теперь я беззащитна.

Теперь я плачу.

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней. А я по-прежнему в полном раздрае.

Более слабый духом человек развернулся бы и свалил, забыв о чудачке, которая мелодраматично рыдает посреди школьного коридора, так что вот-вот утопит собеседника в слезах.

Но этот человек… он бросает свой рюкзак на пол и заключает эту зареванную чудачку в объятия.

Меня сотрясают рыдания, до спазмов в горле… Несколько секунд я не могу вдохнуть, и мне становится страшно. В объятиях незнакомца я задыхаюсь и захлебываюсь слезами. Мне ужасно, нестерпимо стыдно, но я так давно не теряла самообладания, что теперь, когда я поддалась эмоциям, мне конец.

Далеко не сразу мне удается взять себя в руки.

Попятившись от незнакомца, прикидываю – просто убежать или все-таки объясниться.

Гораздо больше хочется убежать, но тут я нахожу в себе силы взглянуть ему в лицо. И вижу, как на этом лице отражается мое отчаяние. А на его свитере – темные пятна от моих слез. Рюкзак он так и оставил на полу – возможно, решил, что я сейчас опять забьюсь в истерике.

– Полегчало? – тихонько спрашивает он.

Мы стоим почти вплотную, и я чувствую, как от него пахнет мятной жвачкой.

– Не знаю. Вроде да. То есть… – Я вздыхаю глубоко-глубоко. – Нет. Не полегчало вообще ни на сколечко.

На лице его возникает улыбка. И в ней – надежда: «Может, она все-таки не совсем чокнутая?»

– Я тебя уже видел в школе, – говорит он, не сводя с меня взгляда. – Ты ведь новенькая?

Я протираю пальцами под глазами, пытаясь избавиться от предательских следов своего позора. Можно подумать, если я сотру размазавшуюся тушь, парень забудет, как я тут рыдала.

– Я поступила в августе. В выпускной класс.

– Я тоже, – откликается он. – Ты сейчас домой?

Домой… Там мама и папа. И остаток этого дня, и потом непроглядная, непроглядная ночь.

Я неохотно киваю.

Он вскидывает на плечо свой рюкзак и протягивает руку, будто приглашает меня пойти вместе.

Черт – и правда, так и есть.

– Меня зовут Айзея, – сообщает он, пока мы идем через замусоренный вестибюль.

– Лия, – как ни в чем не бывало говорю я, будто не рыдала только что у него в объятиях.

Айзея идет вровень со мной и вдруг без предупреждения останавливается. Я тоже – как примагниченная к нему. Он наклоняется, собирает охапку бумаг с пола, заталкивает в ближайшую мусорную корзину – на переработку. И еще, и еще раз, и вот так мы продвигаемся к выходу. Я делаю, как он, тоже подбираю мусор, потом подпрыгиваю и ловлю одинокий воздушный шарик под потолком: надо же помочь Айзее и уборщикам. Надо сделать доброе дело в противовес этому мрачному дню.

У выхода мы оглядываемся. Теперь вестибюль выглядит так, словно по нему пронесся порыв сильного ветра, но уже не ураган. Айзея протягивает мне сжатый кулак, я легонько стукаю по нему своим, как будто последние десять минут не перевернули мой мир.

Выходим на улицу. Он скрещивает руки на груди – холодно.

– Тебя подбросить?

– Нет, все хорошо.

Он смотрит на меня и серьезно спрашивает:

– Точно?

– Я на машине, – отвечаю я, хотя понимаю, что спрашивает он уже вовсе не о том, нужно ли меня подвозить.

Он останавливается на краю парковки, отбрасывает волосы со лба, и я вижу шрам, бледный, вроде буквы V, чем-то очень притягательный – ему даже идет.

«Со шрамами на коже и на душе…»

Внутри у меня все переворачивается.

– Ладно, Лия, было круто.

У меня земля уходит из-под ног. Я тереблю ключи от машины, изо всех сил стараюсь овладеть собой и мямлю какие-то скомканные слова, надеясь изобразить искреннюю благодарность.

– Спасибо за то… в коридоре. Что ты повел себя так. Я знаю, это было ужасно неловко, то, как я вела себя.

В глазах у него вспыхивают искорки.

– Без понятия, о чем ты.

Я заставляю себя улыбнуться:

– Ты мог бы сделать ситуацию еще более неловкой. Но не сделал. Спасибо.

Лицо его озаряется широкой улыбкой, и каждая клеточка в моем теле оживает. Я вдруг с предельной ясностью вижу Айзею: глаза глубокие, задумчивые, скулы точеные – обзавидуешься – и очень красиво очерченные губы. А его присутствие согревает, как жар костра в холодную ночь. Я окунаюсь в это тепло, я словно все еще у него в объятиях. В животе что-то трепыхается, кончики пальцев покалывает, щеки горят. Господи, может, я заболеваю? Но тут сердце у меня сжимается, и я узнаю это ощущение.

Нас притягивает друг к другу словно магнитом.

Айзея гасит улыбку, и теперь лицо у него загадочное. Его взгляд скользит по моему лицу. Он облизывает нижнюю губу кончиком языка, словно пробуя, что это такое зарождается между нами, и самоконтроль, что удерживал меня на грани разумного, летит к чертям.

В голове туман, тело горит, и я подхожу к Айзее вплотную. От него пахнет зимой: дымом, можжевельником, мятой. Поднимаюсь на цыпочки и целую его. Может, Айзея и удивлен, но не возражает. Совсем наоборот. Наклоняется ко мне, отвечает на поцелуй – я чувствую его дыхание. Закрываю глаза, тону в ощущениях, отдаю и принимаю.

Но, когда кончики его пальцев касаются моего лица, я резко вспоминаю, кто я, через что прошла. А главное – какой сегодня день. Отшатываюсь. Шаг, другой назад.

– Прости, я ужасно виновата, – говорю я Айзее.

«Прости, я ужасно виновата», – говорю я Беку.

Айзея кивает, притрагивается пальцем к губам. Он и ошеломлен, и раззадорен.

Шум приближающейся машины рушит эти чертовы чары. Слава богу! На парковку въезжает серебристый внедорожник «шевроле», за рулем – темнокожая женщина средних лет в бордовом свитере. Она тормозит перед нами, и даже сквозь закрытые окна слышно, как в машине Бейонсе поет «Crazy in Love»¹⁰. Женщина с улыбкой машет Айзее.

Он машет в ответ, потом поворачивается ко мне:

– Это за мной.

– Бейонсе – лучшая, – отвечаю я. Самое идиотское замечание из всех возможных, но с каждой секундой неловкость между нами растет. Так что случайный комментарий в адрес певицы кажется не таким опасным, как признать чудовищно неуместный поцелуй, с которым я сама же к нему и полезла.

Айзея неуверенно улыбается.

– Тебе точно получше?

Я резко говорю:

– Да. Совершенно точно.

Он недоверчиво и, кажется, обиженно кивает:

– Тогда хороших выходных.

– Ага. – Я смотрю, как он открывает дверцу «шевроле». – Счастливого Дня благодарения.

По дороге домой я плачу прямо за рулем, слезы стекают по губам, и их соленый привкус смешивается с мятой на моих губах.

Сбой

Двенадцать лет, Колорадо

Младенец, которого мы потеряли, был мальчиком.

Незадолго до выкидыша мама успела сделать генетический анализ.

У меня до сих пор в голове не укладывается – маленький братик.

Той зимой мы переехали. Я была страшно расстроена. Во-первых, маминым выкидышем, а во-вторых, расставанием с Тихоокеанским побережьем: мне на Северо-Западе очень нравилось. Учеба в школе давалась легко, и я радовалась, что Бек живет совсем рядом. Поэтому теперь единственным, что хоть как-то примиряло меня со сменой места жительства, был переезд Бека и его семьи – его отца в этом же месяце должны были перевести на новое постоянное место службы. Папу перевели в Форт-Карсон в штат Колорадо, а Коннора – в Форт-Джексон в Южной Каролине. Мама с Берни обнялись на тротуаре между нашими домами. Мы с Беком не обнимались – как-то неловко, – но уезжать от него было непривычно. Я чувствовала себя как пазл, в котором не хватает кусочка.

Первый месяц в Колорадо у меня прошел паршиво. Мы с Беком много переписывались и иногда созванивались по видеосвязи, но мне ужасно не хватало наших киномарафонов. И купания в парке Лонг-Лейк. Я скучала по тому, как Бек сиял, обыграв меня в пиклбол¹¹, и как дулся, если я обходила его на лыжах. Целых три года он был моим миром.

С течением времени Колорадо-Спрингс изменил меня – обновил, как программу. Я завела новых друзей. Энди, пианистку с заразительным смехом. Анику, которая мечтала стать сценаристкой и всегда была готова посмотреть со мной сериалы и фильмы. Был даже мальчик, Хейден, звезда футбола, который обучал меня делению дробей, – моя первая настоящая влюбленность.

В седьмом классе я оказалась на уроках естествознания у мисс Бонни. Она родилась и выросла в Австралии и говорила с обворожительным австралийским акцентом. Свою лабораторию мисс Бонни украсила яркими плакатами – коалы на эвкалиптах, бирюзовые воды Большого Барьерного рифа, ржаво-красные скалы Кингс-Каньона – и еще приносила на уроки вкусное австралийское шоколадное печенье «Тим-Там». Я прямо влюбилась в мисс Бонни и в идею съездить в Австралию. Мечтала о том, как поступлю в университет и проведу семестр за границей – в Мельбурне или Сиднее. И хотя до университета было еще учиться и учиться, я все равно поделилась идеей с родителями, а они пришли в восторг – при условии, что я приглашу их погостить подольше. Энди, Аника и Хейден тоже горячо меня поддержали, и я дала себе обещание, что в один прекрасный день ступлю на берег Австралии.

За годы, прожитые в Колорадо-Спрингс, с семьей Бека мы виделись пару раз: на весенних каникулах на Гавайях, где я отметила свой одиннадцатый день рождения, и на зимних выходных в Парк-Сити, где катались на лыжах. Мама с Берни съездили на Кабо-Сан-Лукас – этот отдых для них устроили папа и Коннор, чтобы излечить мою маму от неотвязной меланхолии и отметить радостную новость: Берни и Коннор ожидали близняшек. Той весной, когда мне исполнилось двенадцать, папу забросили в Афганистан, а осенью, когда я пошла в восьмой класс, мама разрешила мне прогулять школу, чтобы мы с ней смогли полететь в Южную Каролину и помочь семье Бёрн с их девочками, которые родились в конце августа.

Пока мы летели в гости, я наконец нашла в себе силы задать вопрос, не дававший мне покоя с тех пор, как Берни позвонила сообщить о своей беременности.

– Мам, тебе грустно оттого, что у Берни родились две здоровые малышки, – ну, после того, что случилось с нашим малышом?

– Иногда, – призналась мама. – Но грусть никогда не заслоняет мою радость за Берни, Коннора и Бека. Я благодарна, что у них все сложилось иначе. А тебя это не печалит?

Я поболтала имбирную газировку в пластиковом стаканчике. На поверхность всплыли крошечные пузырьки.

– Скорее мне завидно. Две сестренки сразу! Да Бек везунчик.

Мама засмеялась:

– Наверное, когда Берни попросит его поменять памперсы, он будет иного мнения.

– Фу! – я наморщила нос. – Но он поможет. Он хороший.

Мама заправила прядку волос мне за ухо.

– Ты ведь хочешь его увидеть?

Я кивнула:

– Конечно. Но я немного волнуюсь. Вдруг все будет по-другому?

– Возможно, милая. Но Бек – это Бек, а ты – это ты, и между вами особая связь. Она навсегда.

Я отпила еще газировки, стараясь успокоиться.

Штука в том, что в предсказание гадалки из маминой юности я всегда верила: не было причин сомневаться. Но в последнее время я обнаружила: мне по-настоящему, всем сердцем хочется, чтобы оно сбылось и мы с Беком были вместе. Хейден мне очень нравился – он был симпатичный, умный, веселый, – но гадалка не предсказывала никакого «долго и счастливо» с футболистом из Колорадо-Спрингс. За последние годы, которые мы с Беком провели врозь, моя вера в то, что я всегда знала, лишь укрепилась: он – мое будущее. Стоило мне даже теоретически представить его с другой девчонкой, и у меня внутри все переворачивалось. А если он завел себе девушку в Южной Каролине? Что, если не пройдет и десяти лет, как Бек позвонит мне и сообщит о своей помолвке? Что, если наступит день, когда мне придется сидеть на свадьбе Бека и смотреть, как он в костюме, сияя улыбкой, клянется в вечной любви кому-то другому, не мне?

Когда мы приземлились, мама взяла напрокат седан и мы покатили в Форт-Джексон, где квартировали Бёрны. Сами мы жили точно в таком же военном городке Форт-Карсон, поэтому среди аккуратных зданий с клумбами гераней и американскими флагами я сразу почувствовала себя как дома. Коннор встретил нас на пороге, баюкая на руках крошечную дочку. Приобнял меня одной рукой, потом чмокнул маму в щеку, а она уже ворковала над малышкой.

– Это Мэй, – гордо объявил счастливый отец.

Со второго этажа спустилась Берни с малышкой Норой на руках. Девочка крепко спала. Берни расплакалась, а потом извинилась за свои слезы:

– У меня гормоны просто бушуют!

Мы разместились в гостиной, и Коннор с Берни вручили нам с мамой по запеленатому младенцу. Мне досталась Нора. От нее шло тепло и запах сирени, а крошечные черты лица показались мне совершенством. Ей исполнилось всего несколько недель, но уже было видно, как она похожа на старшего брата.

Старшего брата, который куда-то пропал без вести.

– А где Бек? – спросила мама.

Коннор и Берни неловко переглянулись.

– Пошел гулять с приятелями, – ответил Коннор.

– Скоро вернется, – добавила Берни. – Мы велели ему быть не позже пяти.

Я глянула на часы над каминной полкой.

Была половина шестого.

⁂

Бек вернулся домой в десять минут седьмого с равнодушным видом – смотреть было противно. Коннор и Берни были в ярости – разговаривали с ним сквозь зубы, но сдерживались и голос не повышали – думаю, чтобы не смущать меня. Однако поздно вечером я вышла на кухню попить водички и на обратном пути в гостевую комнату нечаянно подслушала, как Коннор распекает сына:

– Лия была очень огорчена. Тебе следовало вернуться вовремя.

Ох, какое унижение! Неужели то, что я надеялась на теплый прием, было так очевидно? Я вжалась в стену, но не слушать дальше не могла.

– Да ей плевать, – возразил Бек. – За ужином она мне ни слова не сказала.

– Может, потому, что считает тебя придурком? Слушай, я знаю, эти недели были тяжелыми. Ты на меня обижен, и это нормально, но не вымещай обиду на Лии. Завтра обязательно пригласи ее погулять вместе с твоими друзьями.

– Господи, пап. Ни за что. Ей двенадцать – она совсем мелочь.

Щеки у меня запылали от возмущения. Мне двенадцать с половиной, с по-ло-ви-ной!

От Бека меня отделяли какие-то ничтожные полтора года. Два класса. Когда мы жили в Вашингтоне или плавали с масками на Гавайях или когда я снова и снова обставляла его на лыжном спуске в Юте, эта разница в возрасте его вообще не волновала.

– Лия нам как родная, – сказал Коннор своим особым голосом, не допускающим возражений, – он очень редко пускал в ход этот тон. – И мы с матерью ожидаем, что ты будешь вести себя с ней соответственно. Ясно?

Бек что-то утвердительно буркнул. Я рванула по коридору, чтобы он не застукал меня за подслушиванием, и юркнула в гостевую комнату, где мама уже крепко спала.

Но я почти всю ночь пролежала без сна. Несколько раз слышала, как капризничают близняшки. Дважды Коннор вставал и ходил туда-сюда, укачивая малышек. Один раз Берни пела им «Прекрасную мечтательницу»¹² – этой песней она убаюкивала нас с Беком, когда мы были маленькие и я ночевала на полу у него в комнате, забравшись в спальник с единорогами.

В те времена все было так просто.

Я ворочалась с боку на бок, разбирая по косточкам нашу давнюю дружбу. Неужели Бек обращался со мной по-доброму лишь потому, что этого требовали его родители? Неужели он просто терпел меня, навязанную сестренку, которая на самом деле была лишь обузой?

Может, он все-таки и правда уже успел найти подружку?

На следующее утром за завтраком у Бека хватило нахальства промямлить:

– Слушай, Лия, хочешь попозже поиграть со мной и моими друзьями в алтимат-фрисби¹³?

– Нет, – не раздумывая отрезала я.

Коннор приподнял брови. Берни отставила чашку с кофе и сжала губы. А близняшки, которые лежали тут же в переносной колыбельке, захныкали дуэтом.

– Лия, это же такая веселая игра, – сказала мама тоном, в котором звучало «не позорь меня».

– По-моему, скука.

Коннор посмотрел на сына очень, очень многозначительно.

Бек вздохнул и закатил глаза:

– А нам бы очень пригодился еще один игрок.

Я смерила его не слишком доброжелательным взглядом. Раньше он смотрел на меня с симпатией, а когда куда-то звал, то от души – и отказаться было невозможно. Но сегодня утром он был просто как бесчувственный робот. А потому я, не терзаясь никакими угрызениями совести, мгновенно замкнулась в себе.

– Беккет, мне меньше всего на свете хочется играть во фрисби с тобой и твоими дружками. Кроме того, я наверняка испорчу вам всю игру, ведь я Совсем Мелочь.

Коннор уронил голову в ладони.

Берни поморщилась.

Мама приоткрыла рот.

Я одарила Бека едкой улыбкой, а потом встала и вышла из кухни, оставив свои хлопья размокать в молоке.

⁂

Накануне нашего с мамой отъезда Коннор решительно объявил, что свозит нас с Беком в Ривербэнкс – зоологический сад и парк.

– Малышки проспят почти весь день. Дадим Берни и Ханне побыть вдвоем.

Побыть вдвоем? Да они и так не расставались. Поездка в зоопарк была уловкой, чтобы нам с Беком волей-неволей пришлось общаться. А я с ним не разговаривала уже больше суток – с тех пор, как в гневе вышла из-за стола тогда, за завтраком. И почти все это время строчила Энди и Анике негодующие сообщения о том, каким придурком оказался мой якобы лучший друг.

У входа в зоопарк Коннор купил билеты, потом отыскал скамейку, вынул из рюкзака ноутбук и объявил:

– Ребята, мне нужно кое-что доделать по работе. Идите погуляйте вдвоем. К обеду жду вас здесь.

Я скорчила гримасу. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось бродить по зоопарку с Беком. Но Коннор, закинув ногу на ногу, уже быстро-быстро стучал по клавиатуре – явно был слишком занят, чтобы возиться с нами.

– Ну, пошли, что ли, – буркнул Бек и побрел к вольеру с медведями гризли.

Мы обошли весь зоопарк, посмотрели на горилл, на галапагосских черепах, потом на африканских обитателей: слонов, жирафов, страусов, зебр. Повидали и моих любимцев – коал и валлаби, младших собратьев кенгуру, а уже потом двинулись смотреть львов, тигров и павианов.

– К птицам или к рептилиям? – спросил Бек, заглядывая в карту зоопарка, которую взял на входе.

– Наверное, к рептилиям.

– А я думал, ты выберешь птиц.

– Ты-то кого хочешь посмотреть, птиц?

– Нет, – ответил он. – Но я и рептилий не хочу.

– Ну и не смотри, – огрызнулась я.

Он так и остался стоять с разинутым ртом, а я в гордом одиночестве зашагала в сторону аквариума и террариума.

Когда Бек наконец меня отыскал, я уже насмотрелась на змей, ящериц и черепах так, что глаза бы мои их не видели. Я как раз стояла перед бассейном на пятьдесят пять тысяч галлонов и наблюдала за угрями, акулами и целой радугой рыбок, которые кружили внутри, когда Бек оказался рядом и тихо сказал:

– Прости меня, Лия.

– А чего извиняться? Рептилии мне тоже не нравятся.

– Нет, я про позавчера. Что меня не было дома, когда ты приехала. И что не побежал за тобой, когда ты выскочила из-за стола.

Я не сводила глаз с сине-желтой рыбы, за которой наблюдала все это время.

– Что ж, прости, раз тебе пришлось меня терпеть. Я жалею, что приехала.

– А я рад, что ты приехала.

– Да ладно. Ты обращаешься со мной как с назойливой мухой.

– Никакая ты не муха.

– Я и без тебя знаю, что нет!

Все вокруг обернулись на нас.

Бек подвел меня к ближайшей скамейке. Мы сели, и он сказал:

– Я правда очень виноват.

– Ладно. Прощаю.

Он невесело рассмеялся и покачал головой:

– Ты бы только знала…

После этой загадочно оборванной фразы я задумалась. Накануне вечером Коннор сказал ему: «Я знаю, эти недели были тяжелыми» и еще «Ты на меня обижен».

– Бек, я как раз ни-че-го не знаю. Ты ведь не желаешь разговаривать со мной и даже смотреть на меня.

Он глубоко вздохнул и потер лицо.

– Я злился. И сейчас ужасно злюсь. Но на отца. Не на тебя.

– Почему?

– Потому что недели через две он уезжает.

Сердце у меня упало: хуже новости не придумаешь.

– Куда?

– Его перебрасывают в Афганистан. Всего на полгода, но тем не менее.

Мы, дети военных, – редкое племя, для которого полгода отсутствия отца – это «всего на полгода». Полгода лучше, чем девять месяцев, а девять месяцев лучше, чем целый год, – мы знаем это на своем опыте.

– Почему ты мне не сказал?

Он пожал плечами – с таким пришибленным видом, что у меня в животе образовалась пустота.

– Твой-то папа сейчас здесь. Я подумал, некрасиво будет плакаться. Но у моих – малявки, и из-за них весь дом вверх дном, а отец бац – и уезжает, а мы с мамой разбирайтесь как хотите.

Конечно, все обстояло не так, и Коннор наверняка сам был расстроен, что приходится покинуть семью. Но возражать Беку я не стала: ведь мне были знакомы эти неразумные и неправомерные обиды на отцовские отъезды. Ведь я тоже думала: как папа может уехать на другой край света в поисках приключений, бросив нас с мамой, и считать, что мы без него справимся?

– Твоя мама расстроена?

– Да, но делает вид, будто все в полном порядке. Но сама понимаешь, ей придется очень нелегко. Два младенца, да еще хозяйство, да еще волноваться за папу – и все на ней.

– И на тебе. Ты же будешь с ней рядом.

– Все равно это не то.

От новости про Афганистан моя обида и гнев на Бека рассыпались на мелкие кусочки. Да, он встретил меня отчужденно и сердито. Но теперь, когда я узнала причину, мне хотелось лишь одного – поддержать Бека, как он поддерживал меня каждый раз, когда куда-то перебрасывали и отправляли моего папу. И в первые дни моей учебы. И когда у мамы случился выкидыш. И еще в миллионе других случаев – вроде бы по мелочам, но я вспомнила их все и поняла, как это важно.

Мысленно я вознесла молитву: «Господи, сохрани Коннора живым и здоровым».

А потом придвинулась ближе к Беку, и наши предплечья соприкоснулись. Я склонила голову ему на плечо и сказала то единственное, что сейчас имело смысл:

– Ужасно жаль, что так получается.

Он шевельнулся, будто хотел взять меня за руку, и сердце мое пропустило удар. С Хейденом мы несколько раз держались за руки по дороге из школы, и, когда я уезжала в Южную Каролину, он поцеловал меня на прощание в щеку. Но от мысли о том, что за руку меня возьмет Бек, у меня так помутилось в голове, что рыбки в гигантском аквариуме поплыли будто бы рывками.

Однако Бек лишь слегка сжал мое предплечье и убрал руку. Мы молча сидели рядом и наблюдали, как стайки рыб плавно, слаженно кружат в прозрачной воде.

Они тоже всю жизнь плавают вместе.

Тропа и план

Семнадцать лет, Теннесси

Через несколько дней после второго из худших Дней благодарения в моей жизни родители вытаскивают меня на обед – подозреваю, предстоит Важный Разговор о Будущем.

Я все еще не пришла в себя после того, что случилось в школе в среду: той сцены с плачем, объятиями, поцелуем и снова плачем.

В кого я превратилась? Авантюристка. Обманщица. Ходячая катастрофа.

Прежде чем я набралась храбрости поцеловать Бека, мы были знакомы пятнадцать лет.

Айзею я поцеловала через пятнадцать минут.

Я предлагаю родителям пойти в «Шэгги Дог», потому что хлебный пудинг там и правда феерический. Мы усаживаемся, я беру сдобную булочку из корзинки на столе, намазываю маслом. Родители следуют моему примеру и, улыбаясь, сражаются с тупыми ножами.

– Итак, – говорит папа, когда мы заказали напитки. – Ты уже подумала о своем будущем после школы?

Я пожимаю плечами. Мне и думать-то незачем. Я знаю, что будет после школы.

– Вот какие у меня соображения, – начинает папа, будто я спрашивала его мнение. – Университет Джорджа Мейсона, Вильгельма и Марии – это если ты захочешь вернуться в Вирджинию. Разумеется, Оле Мисс. Остин Пи и Техасский университет – если ты пожелаешь остаться здесь, в Теннесси.

– А как насчет Университета Содружества Вирджинии?

Улыбка с его лица пропадает.

– Милли, ты серьезно?

– Да, серьезно.

Папа в замешательстве смотрит на маму.

– Милая… – начинает она, потом замолкает, смотрит на папу, блуждает взглядом по ресторану. Мы с мамой так отвыкли разговаривать друг с другом, что теперь для меня это все равно что передвигаться по обледеневшему тротуару на шпильках. Наконец мама очень мягко и осторожно говорит: – Ты можешь учиться где угодно. В Вирджинии, в Миссисипи, в Теннесси. Можешь вернуться в Вашингтон, как раньше планировала. А помнишь, как ты загорелась Австралией? Я буду счастлива, если ты снова задумаешься о том, чтобы провести семестр за границей. Но прежде всего мы с папой хотим, чтобы ты обрела счастье. А для этого в Университет Содружества поступать необязательно.

В прошлом году, до… всего, когда я заикалась о Содружестве, родители высмеивали меня. Папа каждый раз повторял: «Ох, бунтарская кровь кипит», а мама подхватывала: «Годы учебы в Оле Мисс были лучшими в нашей жизни». А потом они запевали «Вперед, бунтари» и допевали до самого конца, и даже изображали барабанный бой.

Но после смерти Бека все разговоры о Содружестве они встречали уже не насмешкой, а категорическим протестом.

Впрочем, это неважно. Я знаю, куда лежит мой путь и где мое место. После того поцелуя с Айзеей – господи, у меня до сих пор внутри все сжимается, когда я вспоминаю, как набросилась на него, – я с удвоенной силой цепляюсь за наши с Беком заветные планы на будущее. Я отдам все, лишь бы привести эти планы в исполнение – в память о Беке, – и мне плевать, кто что думает и говорит.

– Я уже подала документы, – объявляю я родителям.

У папы набухают вены на висках. Мама замирает с приоткрытым ртом. Судя по всему, если я сообщу, что это была заявка на досрочное поступление с обязательствами, родители вообще слетят с катушек.

– На досрочное поступление без обязательств¹⁴, – вру я и уверенно расправляю плечи, хотя не чувствую ни капельки уверенности. – Уже оплатила взнос и связалась с Управлением по делам ветеранов, все уладила. Думала, вы будете мной гордиться.

– Будь это все правдой, – произносит папа, – ты бы нам сразу же сообщила. – Хмурит брови, тяжело вздыхает. – Ладно. Ты подала документы. Это не значит, что ты не можешь передумать.

Вот только заявка у меня на поступление с обязательствами.

– Но я не передумаю, – отвечаю я.

Папа снисходительно улыбается.

– Ну ты все-таки разошли документы и в другие места. Тебе нужны варианты.

– Время еще есть, – добавляет мама. – И раз ты уже отправила одну заявку, подать еще несколько будет относительно просто.

– Но мне не нужно время, не нужно подаваться куда-то еще – и другие варианты тоже не нужны.

Родители переглядываются, потом смотрят на меня с жалостью.

Почему они убеждены, будто знают, что для меня лучше?

– Я поступаю в Университет Содружества Вирджинии, – отчеканиваю я. – Или вообще не иду никуда.

Вот тут-то и возвращается наша официантка – честное слово, я ей благодарна до небес, она очень вовремя. Папа, весь напряженный, заказывает чизбургер. Мама – сэндвич с беконом, салатом и помидорами. Я выбираю суп и салат.

– Отвергать другие университеты – какая глупость, – восклицает папа, едва официантка отходит. – Тебе очень понравится в Вильгельме и Марии. И ты прекрасно знаешь, как мы с мамой относимся к Оле Мисс.

Мама кивает:

– Конечно, мы были бы счастливы, если бы ты осталась в Теннесси. В Остине Пи очень хорошая программа педагогического образования. – Она касается моей руки. – Но ты по-прежнему хочешь именно преподавать?

– Разумеется. – И я наизусть цитирую давнее предсказание гадалки: – «Она пойдет твоей дорогой».

Мама заметно огорчается.

– Ох, Лия. Надеюсь, ты пойдешь той дорогой, которую сама выберешь. Ты вольна делать что угодно. Стать кем угодно.

Я качаю головой:

– У меня план – преподавать. И план – поступить в Университет Содружества Вирджинии.

Папа весь каменеет: он переключился в военный режим. Ворчливо говорит:

– Планы имеют свойство меняться.

– Господи, пап, ну неужели ты думаешь, будто мне это неизвестно?

У меня ощущение, что грудная клетка сжимается, сдавливая легкие и стискивая сердце. Я опускаю взгляд, комкаю салфетку на коленях. Ну как же заставить папу – их обоих – понять, что для меня отступиться от плана, от судьбы значит предать Бека!

– Жизнь полна случайностей, жестока и абсолютно несправедлива, – произношу я. – А в прошлом году у меня отняли самую главную часть плана. Разве теперь держаться за то, что осталось, – предосудительно?

– Нет, – отвечает папа. – Но будь благоразумна. В Содружестве тебе делать нечего. Там тебя ждут только горе и ложные обязательства.

Мама стискивает мою руку:

– Мы знаем, тебе не хватает Бека. Знаем, как ты горюешь. Но, поступив в Содружество, ты не вернешь его к жизни.

Как же они достали! Не желают меня услышать!

– Никто не запрещает тебе чувствовать, – говорит папа. – Но упорно двигаться в тупик, вместо того чтобы сменить курс… Не могу на это смотреть!

У меня не осталось ничего – ничего, кроме острого желания орать, пока не раздеру себе горло.

Официантка приносит наш заказ. Пока она расставляет тарелки на столе, мы молчим. Она уходит – мы все еще молчим. К еде тоже приступаем молча.

Суп застревает у меня в горле.

Зелень в салате горчит.

Я откладываю вилку.

– Весь прошлый год я старалась выстоять, – напоминаю я родителям. – Получала хорошие отметки, переехала в новый город, завела друзей. Я держусь. Но вы представления не имеете… – Голос у меня надламывается. Я судорожно выдыхаю, изо всех сил цепляясь за жалкие остатки самообладания. – Вы вообще не представляете, как тяжело мне было потерять Бека! Я просто… мне нужно, чтобы вы мне доверяли.

– А как тебе такой вариант? – У мамы в глазах светится сочувствие. – Если ты подашь документы как минимум еще в два университета и в ближайшие месяцы не будешь принимать решение, и тогда мы с папой поддержим твой окончательный выбор.

Папа говорит:

– Дождись и посмотри, куда тебя примут. Поездим по кампусам – и в Содружество тоже прокатимся. Если, когда ситуация прояснится, ты захочешь именно в Шарлотсвилл, мы тебя поддержим.

Я подавленно киваю, связанная собственной ложью. Если Университет Содружества примет меня по обязывающей программе, уже неважно будет, куда еще я подам документы. Но я готова уступить, чтобы родители от меня отстали.

Папина рука ложится мне на плечо. У него такой голос, будто он вот-вот заплачет:

– Милли, мы хотим для тебя самого лучшего. И всегда хотели.