Читать книгу: «17:17. Сборник стихотворений»

Ржавчина

Покойные орнаменты и даже стрела А́рно

в стакане с граппой становится безударна,

Прямолинейность платанов равна

времени, как и их кривизна.

Отсюда лишь пыль попадает на небо,

ибо пыль слепа, и движение – это дно,

которое скроет скорейший кельнер, но

и полотно, надетое на руку также нелепо,

как изводить стеарин, когда темно.

И комната, в которой есть окно, –

куда больший случай вершин,

ибо эти платаны от крон ши

отделяет закон

в котором есть всё, окромя окон.

Не скажи и не данность, лучше

Остаться целым, то есть обрести ноль,

Поглотивший Гранд, далее – Гиньоль,

И достигший пределов Фуджи

В окрестностях Ши́нто, как и должно в глуши.

То ри́о иль на Гребном канале,

Где от волны отделяет стена,

Покачиваясь выйдешь на/

Конец, который совершается в начале.

И пиши, наверняка пиши.

Эта тирада не столь длинна,

Как прочее её короче.

И полночь, надетая на Санта Кроче,

Глубже, нежели оригинал во ржи.

Под фонарём пел апостол и хоть потоп –

Не заломит бровей, не поведёт озноб.

Воздух не так речист, только язык горчит,

Только его и влачи пока он не замолчит

Камнем, чертой, шестом в глине этой земли,

Что земля – дождь, по воде ноли.

И огонь не горяч – только всплеск, тишина,

Участь, стена и плач, без коего стена – не стена.

В колбе песок и тот кажется здесь вековым,

Им не разжечь костров, с ним не бывать иным.

Только и есть, что ты – тот, что не помнит себя,

Контур, немой пустырь, на и по ком скорбят.

Дерево – та же страсть, вата, нарывы ума

Пиний, раскрытая пасть

Времени, траурная кайма.

Напоминает часть

Речи утраченного письма,

Недостающей литеры в слове с таким концом,

Что уж и вовсе обратное начинает казаться лицом.

В этих местах от щедрот рвётся последняя связь

С тем, что твой собственный рот шепчет, оборотясь.

Есть карты, коим этот ландшафт воспрещён к показу,

Ибо карта – ничто, если дом называется casa,

Но и вовне частиц, омывающих этот дом,

Каждая porta в итоге встанет в дверной проём.

Мосты затягивают вопли и выдыхают молчание.

В сущности и собственное дыхание

Становится ещё одной дырой в циферблате

К ржавой набережной и далее по течению… Глядя

На то, как приподняты настроения этой девы,

Полушария сами сменяются справа налево.

Так кормчий омывает ладонь, веслом поднимая тину,

Так, поминая Вебле́на или же Аргентину,

Разливает площадь по линиям древа.

Одноимённый собор с появлением керосина

Восклицает из чрева: matár la nueva.

Моя редактура здешних окраин не держит удара

Критики, колоратурно вознесённой эпохой пара.

Здесь сплошная погрешность и за такие тетради

Ежели не пошлют, то едва ль расцелуют сзади.

Так закройся носатой гримасой и властвуй,

Буйствуй, неистовствуй, странствуй. Паства

Суть признак поведения мысли в условиях качки.

И от Шардена до последней прачки

Только холст и правильный выбор щетин –

Верней их отсутствие. Вектор всегда един

Тем, что вмещает в точку чаще

Больше замысла, нежели в предстоящее.

Иссякай, исходи, выворачивайся за спиной

Ещё одно имя города, удобренное во рту слюной.

Из таких, как ты, выпадают, что утварь

На пол, навзничь, в зеркало, внутрь.

После – оскомина, накипь, твердь.

Первый ближайший, вобравшись в жердь,

В испарине лба и с дребезжаньем в руке

Дёрнет строку, примеряя к своей ноге.

Оросив плевком грязь, воздавшую моим устам,

Встречный поднимет хвост на манер «аз есмь воздам».

Он же и впредь господь, пастор, простёрши длань,

Будет карать и колоть, но и его гортань

Вымоет вечный залив, рваные небеса.

Это солнце встаёт не из… Его воскрешают за…

Заливай, выжигай горизонт, как Мошиа́х мосты.

Воскресение – это в календаре, по краям кресты.

И тем более Letum non

Finit. Omnia вотще.

Вне – Nihil, эталон

мысли, предел вещей.

< 2016 >

Железо

Владимиру Владимировичу посвящается

Буквы просыпались грудой беспощадной бойни,

Волос сорные кучи пятернёй ветра льнут в оклад.

С ума/сброд влез на тротуар, покачав головой мне.

Человек с лицом циферблата вышел на променад.

Стрелок глаженых бьёт штанина в сапоге кирпича –

Полночь масляная растекается под грампласты.

Нащупал виском дуло эпохи? Можешь хвастать!

Твои словеса завтра к стенке поволочат!

Чаши колен выбились из шкафов мясистых

И поливают бранью от Сан-Ремо до Сам Фран.

Видишь сегодня мебельных фабрик успех голосистый?

Будь уверен – завтра они же полезут к тебе в карман!

Не поймёшь, что дольше держать: Фрапе́н или паузы,

Хотя нынче тому и другому обещано счастливо жить.

Хочешь работать на благо? Бери-ка маузер!

Пока кто-то другой не решил тоже самое предложить.

Солнца кровавая баня… Туч разорванным мясом

Заправим натуго прожорливую рогатину глаз.

У этого настоящего есть только анфас –

Стреляй в него не раздумывая. Сразу!

Дня глинистого обрубок швырни на гончарный круг

И лепи из него хоть красные, хоть чёрные, хоть выходные…

Слышишь, Бог?! Это только мы с тобой играем в эту игру!

А не эти там…

                     Которые…

                                   Остальные…

< 2014 >

Порошки

О, восторженные поедатели белены.

Лизергиновые странствия исчерпаны.

Deimoкратия

Святое угощение строптивых подворотен,

Панкреатит голосовых развязок, кучевые рты,

Пролётки языков, гирлянды первородных язв, жгуты

Глазных артритных перст врыть в расчехлённые поводья

Червеобразных проводов, мениски обелисков –

Орудие эпохи выворачивает ноги стен.

Всё с корнем прочь. И рвать в горчичной ржавчине спагетти вен,

По пояс в хрящевом желе небес и лунных брызгах.

Ароматическая брань торговцев междометий.

Заткнуть прокуренную явь потоком дождевых слизней

и падать вниз лицом. Все до единой пошлости о ней,

Увековеченной фабричным ярлыком на третьей

Коробке с фокусами после солнца. Вепри кали

Разгрызли в гниль пандорианский горизонт и метят длань.

Радж поднебесных похмелился рвотным порошком, дела

Всеядных перемен пошли, как водится, так далее…

О, скверна рыхлых песнопений целлюлитной юги,

Гремучая затрещина опорожнившихся времён,

С тобою влиться в расплывающийся пантеон и вон

В лимонном омерзении себе слюнявить руки.

Fobия

Кроить оскалы черепных копилок

О мытый полдень набережных снов,

В костры охапки этих блудных слов,

Да вплавь железной девы вод, по жилам.

Грошовой щёлочи пенящие уста

Ласкает повидавший позы лотос.

Сполна обожествившись с райского куста,

Заведующий местным флотом

Завзятый Шива выбросил глаза –

Всё на потребу ненасытной Рати. Та,

Поморщиваясь от таких картин,

По наущению совета ста

Посажена на воду и прозак.

Такая схема, мол, не создаёт морщин,

Однако, по последним слухам, в карантин

Всё больше попадают за

То, что не выходит за пределы рта.

«Засим добавить к исполненью.»

Пустота

Сернистой серны выварочный месяц

Остервенело жжёт раскрашенным углём –

Светило зубоскалит. Ночи в окоём

Гортани одичало лезут смеси.

Напудрить птомаиновыми пудрами закат,

Ломтями нарезать желеобразный воздух.

Пускай кишат в окоченевших ноздрях

Фрактальные богини сквозняка.

Ghatическая¹ размазня по праву

Нахваливает человеческий предел.

Удел произрастания в такой среде –

Учитывать тот факт, что переправа

Не сделает и метра без огня в котле.

Хотя, как вскользь заметил сухощавый вождь,

К иным мирам куда сподручней на метле.

От одиночества ж спасает разве дождь,

Которого здесь не бывало и в помине.

Навязчивый букет высоковольтных линий

Шипит цикадами в полупрозрачной мгле,

И разливается в туманном миндале

Недостающий чёрный в недостающем синем.

Eroзия

О, кармические секстанты Тантры. Санитар,

Убери эти пуанты и чёртовы хризантемы,

Проклятые хризантемы и проклятые пуанты.

Мы ошиблись станцией, я не узнаю места́,

Эти пляски качает не тот состав –

В бочках полно солёной воды. Санта

Баба́² приходил вчера, бил тотемы…

С утра – иллюзия гелия и легионы элегий.

Я ли – не георгин гангрен разума,

Почечные нефриты истошных песков,

Песчаные пыли, огненные побеги

Берегов, обожравшихся водородными газами?

Размазывай сукровицу мозгов

По кишечным заворотам дороги.

Твой особенный дух – укладывать в слоги

Эти соки воспалённых голов.

Излучены губ, граммофоны зубов –

Изъедены словесными паразитами.

Из-за пазухи космоса лезут орбитами

Нолей чугунных котлов

Вопросительные волокна закатов,

Бриолиновые пряди потрохов луны.

P.S.

Ещё один, сорвавшись со стены,

Расчёсывает языком волну слюны

На выглаженных половицах

                                  кабинетного

                                              квадрата.

< 2014 >

В город³

Прилив долин… да в фиолетовых стихах Венеций

Закутаться слезящимся камням и на восход…

В полдневной партитуре не увидеть нот, и брод

Срывается на дно, не доходя до mezzo…

Плыть по домам, да в россыпь глаз в просоленном вокзале

Уткнуть лорнет, покуда горизонт, сменяя дни,

Плетясь, отслаивает пригоревшие ступни

От вымокшей под градом солнц сутулой магистрали.

Покатывать шары белков по оскоплённым лунам,

Трамвайно созерцать седой булыжник мостовых.

Пусть скашивают косы стрелок в колбах часовых

Разве́еренным росчерком безвременные дюны,

Пусть ниспадает одеяние хрустальной сельвы

Безлиственных витрин к понтийским берегам.

И с берегов по раскалённым, кипенным мехам

Всё дальше в вороную пропасть мраморного шельфа.

В кофейных ступах утра палевый рассвет толочь,

Где звёзды омывают полдень по слепым горам.

И полдень клонится к бескрайним диким вечерам,

Что в здешних языках считается за ночь.

[....................................................]

Брезентовые сумерки, исте́рия позёрства,

Репродуктивные развалины, понтоны ртов –

Мостам ума вонзиться в эзотерию домов…

Всё пыльным кирпичом ссыпается лазурно в горсти.

В цилиндре фокусника до отказа пышной брани.

Уездный халифат остыл уже как час назад,

И уменьшительные стёкла больше не вмещают ад

Обезображенного дня ласкательными снами.

Пишу к тебе из прошлого, мой неуёмный город…

О, время жидкостей… Пружины боле, чем сполна

Хватает до тебя. Вина здесь глубже, чем до дна,

И также к вечеру, продрогнув, поднимаешь ворот.

С листа империя разложена чуть больше в presto.

И задремавший лавочник скорее ждёт в кафе,

Чем на причале, и отец эпохи, галифе

Сменив на френч, чуть дольше века не находит места.

За полночь видно ближе, чем тлен соседствующих крыш.

И Мёбиус здесь не отряхивает сентября –

Дороги хлыст бичует спину дорий… Говоря

По правде, весь Мёбиус разъехался давно в Париж.

[....................................................]

Исповедальня зацелована до дыр и после…

Стекает сinnabari по парадным мёртвой лампой.

Срывает небо с корнем с полуночного эстампа

Железный оттиск на волну. Наборщик болен. Возле:

За крах звезды к стене поставлен столбовой фонарь;

На площадях мятеж прогорклого базальта;

И погреба раскупоренного асфальта

Выплёскивают по бокалам керосиновую гарь.

В лицо дощатой пристани, простынно и пространно,

Ударить пополуночи укачанным шагам,

Покуда захмелевший щебень катится к ногам,

Гарцуя в антрацитовом исчадии озанны.

Шипит фотон по изобилующим ресторанам,

Ликует вдребезги преисторический харам,

И катятся глаза по облупившимся стенам

В червонные рога просмоленного океана…

Ночной факир разматывает в прядь кальянных клубней

Лукумовый пассат, да в холст холщёвых куполов.

Набрать в охапку россыпи с тюльпановых ковров

И по мощёным улицам разбрасываться в бубны.

Анизотропия окон, блаженство неофита –

Пророческая длань в тугой перчатке перемен.

В калейдоскоп всевышнего просыпан молибден⁴,

И ночь – дотла в глухом метападении софита.

Несётся в эпохальных зеркалах немых курганов

Гвардейский росинант под янычарским ездоком.

Полёт благословен и тих, но всё под потолком…

И проливаешься с небес, да всё паркетной манной.

Будь счастлив, неоконченный сентябрь! Имбирная Пангея.

В нефритовых зрачках чуть больше часа тлеет хмарь.

И кукольный январь игрушечного Рима ларь

В янтарь московских вод заковывает, пламенея…

P. S.

Из ведомости: Чревоугодие. Лень на слова.

Уныние. Волна, лишённая поддержки дна.

Согласно описи: Изжога зрения – одна.

Интоксикоз – один. Старение – одно. Октябрь – два.

< 2013 >

Сиреневый краситель

Воскликнуть кожей каблука на пьяных сходнях…

Кунжутом мостовой в рогаль на фонаре да в Grande⁵…

Да обмакнуть перо себя, червлёное, в циан

В чернильнице грудастой, пышной подворотни.

До тла он выглядел ещё тленноугодней…

Впадай же северным крестом в пупковой грыже слов!

Из оглавления: Смешно. Под шахматных. Столов.

Паркетной. Геометрии. Удобрить. Сродни…

Откалиброванный мой ход. И серпантином настежь

Орнамент зацелованного февраля…

У этой пустоты не достаёт ноля.

Ночная кобылица не имеет масти –

Не образуемая ярость конокрада…

Да и мостам летать в глазоподобный мармелад…

На тетиву смычок печали – в брошенных назад,

Прожитых в прочь, впрок не рождённых, в не распятых.

В закатах удаль перевёрнутых крестов ума…

Удел Delirium, обожествляясь, клонит в ночь.

Одну её в цианистых клозетах растолочь,

Да пудрой по декабрьским рубиновым потьмам.

Ещё оракул в судороге рта в копилку неба

Отплюнет нищий грош бикфордового дня.

Воскреснуть, но не так как повелось. Скорее снять

С крестов таких, как я, – они там смотрятся нелепо.

< 2013 >

Посвящается Элеоноре Э. А. По

Элеонора, знаешь, всё пустое…

Культ звука больше не тревожит нот,

Не продлевают краски холст. И рот,

Провозглашая форму, не поёт,

Но и не режет слух.

Лишь пенный пух

в мерцании прибоя.

В качестве пустот

Используется наполненье формы.

Брешь возвеличивается сполна

Отсутствием фотона. Где волна

Омыла горизонт чуть больше нормы,

Пространство подытожила стена.

Элеонора, знаешь, всё проходит,

Пустеет ум, как в полночь тротуар.

Как тучный зам., заполнив формуляр,

Бросает, словно лишнее в природе,

Зонт у стены – циничный экземпляр

овала кабинета. Жажды меньше,

Чем на неё воды. Длина дорог

Вмещает более простой итог,

Чем сигаретный дым. Всё в прошлом. Тень же

Обычно падает здесь на восток,

Где призрак покидает свой острог

Всё так же как тогда, маршрутом тем же:

Бродить в умах Европы между строк.

Увы, Элеонора, брошен жребий,

Ты в вечности, я – в образе ином,

И твой воздушный, призрачный фантом

Не греет в январе ни рук, ни неба.

День, впитанный в оконный окоём,

Белеет по ночам, как роза мира,

Уходит в бесконечность кварца стук,

В углу луны пылится полукруг.

Вобрав последнего днесь пассажира,

Трамвай ушёл. Впустив в ток свой недуг,

Я выкрикнул рекой молчанье в трубку.

Элеонора, слышишь, то не ад,

Где нет предмету места, и назад

Возможно повернуть и без поступка,

И в лужах глубже мир на первый взгляд,

И значит – на последний тоже. Что же,

Элеонора, ты молчишь? Что так?

Иль я сегодня не в ударе? Наг?

Иль сир? Не лезу более из кожи?

Не освещаю больше мрак? Приляг,

Элеонора, знаешь, всё пустое,

Пройдёт долиной трав ночной узор,

Предвосхитив событья, Мальдорор

Возложит жизнь свою за аналоем.

Благословен твой жест, Элеонор.

< 2011 >

17:17⁶

A propos, декабрь итожится, жить тоже …дцать и вон…

Бурлит и налипает на язык 2 Q⁷ венцом семнадцатой надежды.

Семнадцатого без семнадцати семнадцать с крон

Стрелок часовых осыпалось на/в зеркало и между

Застряло в перстном сгибе зелени мозгов земли. Или

В предвиденье сорвал бутон кишок СЕЙЧАС Toth,

Швырнув к гриппозным сто́пам Le Futeur и пыли.

Бьёт брюхо, к слову сказано, колб мраморным песком грядущее из-под

Мокриц букетом убранного, тленного Praeteritum. Горит

Отхаркивая Q-паросный Q-б костей Praesentia.

Сквер выворачивает в сквер, окно – в окно, и растворит

Слюна вольфрама губы фонаря, как квинтэссенцию

Семнадцатого откровения. Какая оче/видность…

Хлещет из пустых глазниц трёхсот-шести-десят-четвёртого

Бойца. И между тем, а лучше к слову, ломает лом витрин невинность,

Ось пущена в разнос и вышла на бульвар звёздно-болеющих из мёртвого

Чрево-экрана планетарной массы – пласт масс белеется горячкой.

Пуантов хризантем пляс Rigoletto в тон лета рам.

Ян– (к слову, оплодотворил)

-варь вопля рта Q-рантов, в льда качке

Рант сапога у Спасской просит жрать дождя, хаммам

Подъездов тушит паром снег, цветиста CO2 – гарь батиста луж.

Расколот воздух в трещины ветвей осин, катаны наголо стволов,

Бурлеск огней инеет, к слову, вздох тла сплетает го́рода витраж, в руж,

В шарж. Марш палиндромится на ягодице мостовой. Вновь

Ель эль еловый изливает прочь с наречия иглы и му́тится O2,

Vin de Champagne сок в венах тока в двенадцать остановит пульс волхва.

К слову Патруль крадётся Слов, глаза в глаза, сажает в окоём проём

Голосовых связующих живого языка. Легка тоска и ночь бездонна.

Волнует профвопрос хмельную Карну, бриг дня замёрз в сна волнах.

Наотмашь разорвётся россыпью белесого стекла на голову хрустальная луна,

Когда вонзится вглубь угля зрачка Сатурна⁸ хроно-полночь.

< 2011 >

Из цикла "Silencio"

Почтовая станция
(La primera canción del cilencio⁹)

Душераздирающие улыбки.

Баталии наковален.

Стук в дверь не всегда снаружи.

А того, чего никогда не было,

Больше никогда и не будет.

Паровым катком размозжить звёзды. Времени –

в обрез. Свинца обнаглевшей улице!

Пусть луна угля головнёю ку́рится –

Чертыхайся ночь краснорожей теменью.

У парфюмера кончился февраль. И май

Таращит лупоглазые пробирки эфира.

Хочешь долго и сча́стливо? Значит, суммируй.

Быстро и вечно? Тогда – умножай.

Вот в эти часы и лупить в чернильный колокол,

Проламывать извилин поршнями лицо.

Вывернулась парадных дровница мертвецов.

Протащило дорог костыли волоком.

Небо в туч войлоки утыкано.

Выбью душу лопаты лапой

Слов. Жги тряпьё бумаг вытканных

Именем тех, кто придумал запах.

На червя и рыба восклицает: «Терра!»

Только млечным… плевать в придорожный куст.

Запущу пальцы рук в паровозный череп –

Рвитесь раструбы вен чорным дымом чувств.

Бронза лопнула от избытка памяти,

Из кожи вон – кулаков колосья,

Этот мир под номером осень

В озимь вбивать деревянной наледи…

Флорентиец ошибся – к двери номер шесть

Подходит и ключ от ворот номер восемь.

И далее в диагональ дочесть

Уместней, чем встречать восход.

Однако посев зреет гуще в навозе

Из злых календарей,

из бешеных экранов,

                         из кранов…

                               …башенных.

Ещё один усвоен оборот

Внутренностями замочной скважины.

То ли… под помпеями, хирасимами и египтами

Жребий Крита¹⁰ тянется Харибдами.

Мясорубка зеркала пышно набита

Последними буквами алфавита.

............................................

Разродилась галера скульптором,

Вздулись мухи сакральными Вакхами.

Свято место тучнело вакуумом,

Становясь по обычаю культовым.

…начистоту – вопрос больше течения,

Как заметила набережная стоику.

Бессмертные крестики, сакральные нолики

Тех, кто придумал ощущения.

По последним редакциям житие юродивых

Начинается не с рождества иных, а на исходе их.

И глаза утекают в ничто, покуда

Изучающе,

но всё больше оттуда.

На паркете букетом столетий в две трети

распускается лампа грибом в кабинете.

По угодьям ползут половодий поводья,

По погоде раскинув косматые кручи.

На портрете – supremus…

                                       …на…

                                             …случай…

Скребёт кочергою в кирпичных рогожах

Дробь кратных… – наружу глаз горсти горошин

Мерой в теснённую кожу.

Фугу событий рубят в отхожих…

Скоростью в десять узлов…

                                      …Гордиевых.

Кофейник пространства не чает края́,

Рогаль часов поглощает планета.

Покончить с собой – испытанный метод

Узнать, что таится под грифом «земля».

......................................

Сдувает кулинар с эпохи пар.

И полнить лунным гаммам граммутиль…

В пути пожар облизывается в ар-стиль,

Да спицам разве в шерсть дождей вплетать нуар.

В головоломных решета зрачках просеивают всход,

И тот корабль поплывёт, где больше нот

Достанет в разноцветных паствах

Тех, кто придумал яства.

Нечего уже языком осторожничать!

Довольно этим строка́м многоточий!

Выхвачу из-за пазухи нож сапожничий –

Кроитесь карты миров из потрохов ночи.

А, впрочем…

Паганини играл на трубе и дивно,

Что тот факт больше императивный,

Нежели обратная сторона сферы…

Действий, тел и пр., лишённых текущей эры.

Резонанс – лишь форма точности и, как угадал Лукреций,

Задача вечности, дабы было во что раздеться.

Подобных сентенций шумом

Шарманка лилась в ро́тен блюмен.

По трюмам больше шансов обрести пристань

Умывающим лица рукой, с которой так же не всё чисто.

Сочетание точек с этими фразами так же верно,

Как не совпавшая шестая часть Э́рно.

.................................................

А зимами окна нелепятся мутью,

И мыслей больше, чем по ним нужда.

Точное время… – рассуждать,

Какой язык ведёт до киевских распутий.

Сосёт мостовая фонарные ртути,

Скворешники понедельников летят с Фудзиямы.

Короткой волне, омывающей Rаму,

На смену встают специальные люди.

Маэстро в поисках места

Заполнил собой амальгаму.

Дробильни клавиров крушили престо.

Выламывают зубов клавиши руки

Тех, кто придумал звуки.

По радио зажигали свечи.

Всем тоннелям концы – с роду.

Не ходи по воде в такую погоду –

Это как минимум бесчеловечно.

Шрапнелью дождей застрелилась пехота.

Здесь и трава не… без объявления,

Но генераторы сдохли, майн брудер,

И полевой мечет от несварения.

Расположение опять в сотый…

Только чур уже с середины и будем.

На какой чорт такие расчёты –

С середины всё мхами да лешим…

«Грешен», – говорит станционный,

Набивая шахтёрку срочной депешей.

А в каюте всё добрые люди

И гармошки, и спички. И самогона…

Из вагона:

А свет? Да, будет…

Гремят колокольчики, стаканчики за

Тех, кто придумал глаза.

Яви же рожна, моя гордая милость,

В таких руках, что в горящих цилиндрах.

С миру – по митре, по Сеньке – титры,

По жажде – того, в чём собака не рылась.

Крестилась, кренилась, смеялась, кипела

Блудливая каша людей из шкатулки.

Кололось небо на переулки,

Обводилось вокруг пальцев… мелом.

У циферблата одна только стадия –

Это и значит чёрным по белому.

Это и есть моя демократия.

Эту липкую мазь от ноктюрнов Уистлера

Стеклом по подоконнику разгонять.

На каких ещё языках говорит Le Roi?

Где моя улица Гитлера,

Не изволите подсказать?!

Вот и сидеть теперь до утра, удить

Подходящих названьям литер антиквы.

Есть два выхода из волшебной тыквы:

«Оставь надежду…» или «Не выходи…».

«Смешной ты, дровосек», – потешалась процентщица.

Ругалась свинья с невесёлой пуговицей –

Не лезет в бутылку горе-луковица.

«Слышишь, Алиса? Надо ещё уменьшиться!»

Коробку рта трясёт красный смех

                                   Тех, кто придумал

                                               Тех, кто придумал

                                                            Тех, кто придумал…

< 2015 >

Nicotine
(La segunda canción del silencio¹¹)

Вакуум переизбытка. Грация безобразия.

Камерные катастрофы материи.

Гробовые вопли свинцового послевкусия.

Да покарает вас бог за вашу набожность!

Гагарин говорил на языке рыб.

Ничто (говорил он) есть лишь фактор прочности,

Разрушающий стереотип

Погоды известный за холод ума и ясность лица,

И что, мол, данность удачней живётся с конца.

По данным же последней сводки,

Мороз котируется крепче водки.

На Итаке горят города и пристань

благосклонна и так пустынна,

что не ровен час…, но равны мгновенья

сумме слов, что хватило выстлать

связь от финна

до рифейского¹² воплощения.

По стечению…

Петля ноля выцеживает белизну на потолке –

Синоптик клялся удавиться в среду,

Но судовой журнал, вдруг растеряв все даты, эту

Потерю, по обычаю, восполнил в кабаке.

«…Всё дело в табаке…

И меньше, существенно меньше молчать!

Исключить сны и прочие звёздные массы…»

Если верить в диагноз врача,

прописавшего жизнь вне Марса.

А когда на улице чересчур чёрного…

И глаза сыплют с головы по́д ноги,

Стёкла берут в оборот Брайля отроки,

Набивают черепа порошки тошнотворные.

Жужжат зрачков шершни в улье ночи,

Залпами храмов сеется столица,

Такими словами некому молиться –

С такими словами живут, между прочим…

Дороги к храмам всё в трупах калек и гончих,

Под ногами дрожит дробь несварения

Планеты, вертящейся звонче и звонче,

Как волчок светопреставления.

В семь грудей скалится мне блудница,

Тараща белками ламп наружу кирпичных убранствий –

Я твой проклятый бог с помыслами одноместными.

Это и есть моё рабочее пространство,

Это и есть мой универсальный принцип,

Это и есть моя вера…

                  …в уравнение с тремя неизвестными.

«Всё это из области космологии», –

Доносилось из гробообразного радио.

Колесницы, спасители, дороги и…

Дороги снились цезарю в блеске… ванадия.

Снились: «…будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари…»,

Монументы и те, кому довелось ещё не кончить говорить.

Иудеи и пышные речи и…

Каменные лица укрощали мостовые увечные.

По мостовым – все первые встречные

Благодарствовали за увечие.

Вина и зрелищ, зрелищ и вина!

Катило тела по городу…

«Я твой бесконечный знахарь, радуйся ж и пожинай!» –

Чесало сознанье кудрявую бороду.

«Всё это от чрезвычайных странностей», – выла волна.

«И тракторной лентой гранить алмазы –

Лишь признак явленья ускоренной фазы

Летального сна.

И только брошенная кукла времени хоть на века, хоть на год,

На год,

        На год,

                На год,

                        На год,

                                На год-

                                        на.»

Но окна города заколочены горбылями домов,

По каменным проезжим уже голосится язвами

лупоглазая пластмасса луны так,

что графины умов

расплёскиваются жирными, трясущимися фразами

по обшлагам полиэтиленовых витрин.

И кричать во весь рот точно также нелепо,

как молчать во всю тишину, маргарин

глаз намазывать на исчерствевший ломоть неба.

Грот подворотни суну в карман.

Ощупаю его пустоту пальцем непомерно привычным –

На месте!

Я воздуха чёрного наркоман,

Зажав жгутом артерию прозаичную,

Вворачиваю голову в писчебумажный туман.

Летит из экранов оскаленных коопераций

Шрапнель разорванных слов. Не моих… И к счастью!

Этот город переизбыт таких концентраций,

Что и страсть переполняется страстью.

Мой поток нейронов ироничен и беспрепятствен,

Абсурд кварца, ослепи ж это чёртово зарево пыток,

Пытающих самих себя попыток

Подобрать размер мозгов,

вмещающих эти безразмерные яства!

< 2014 >

La tercera canción del silencio¹³

Всю ночь хотелось нарвать снега,

но к утру его, как назло, выкосили…

Надежда вышла вон шесть станций вспять. Ни дать ни взять: Bravó!

Сойти на следующей… – не то же ль, что сойти за своего?

В ворс снега врос двенадцатый, апоплексический удар –

Сегодня запрокинулось на тротуар, в бульварный вар.

В нём ввяз мой шаг. Мой взгляд, хватаясь за фонарь, удержит вес

Отрезка тела. Мо́рок льстит слепому богу тьмой небес.

Длань устлана мечтой – в возврате – охватить бескровный ключ,

Смущённый глубиной замка. Не избежав паденья с круч,

Разбившись, луч собой забрызгал терракотовый подъезд.

Вахтёр, дожив до бесконечности, целует манифест

Бульварной падали за пятьдесят второй…, подследственной

Рукой, другую давший жизнь тирану на замену той,

Что в образе ином, как днём с огнём, вела иных в дурдом,

Иных к столу, иных же в лучший из миров, но тем путём,

Что лучше уж остаться в этом.

Предмета

Речи может и не быть, но это не изменит её вес.

Столетие зеркально, далее известен анамнез.

Известна цель часов – пресс-форма не даёт осечки,

Как траектория планет, звёзд бисер, сна утечка.

Стопой ступени перебрав, я наступил в прохладный холл.

Ход дней, как существительное, утерявшее глагол,

Застыл на этажерке глаз. Изысканная пустота

Ума полна тьмой чёрных форм на чёрном фоне, что с листа

Не вычитаешь по́лдня, и на шуруп навёрнута стена,

На ней эпоха в паре рам, напротив белизна окна.

В уколе потолка, в паркета ель впрок облачился пол,

Ревнуя цвет стены. Как пулей, втянутой обратно в ствол,

Моя рука бросает собственную кость, лишённую сторон,

В отдельно взятой экосфере, впав в Морфий, точно в Ахерон.

Дверь, с вывернутым языком, мытарствует в дверной петле.

Пусть день встаёт на небе – ляжет, как и всё, ниц на земле

Или скорее в землю. Стелет мягко лампа Ильича

Во тьме, да почивать уж как-то слишком крепко, и свеча

Пусть так и не надёжна, но зато не жжёт плеча.

Всё снится понт и снег. Эпохи лик – безумный пантомим.

Хоть мёртвых натащить с погоста в помощь тем живым,

Что бьются в отпертую дверь, как о стекло lepidopter.¹

Клише ума не лжёт, и инженер не знает полумер.

Коль видится, мол, посторонним вход здесь строго воспрещён,

То, по обычаю, там выход, но вольфрам не напряжён

Там. Дверь приземиста, узка, час протекает там за два,

На нём призывно: «пей меня». Я пил. И вот, мои слова

Сказались эпилогом. Не выходом и не ключом,

И метроном раскачивает полусферу ночи в палиндроме том,

Инеет грош луны, и катится февраль в пустом

Пространстве существа.

< 2011 >

La cuarto canción del silencio¹⁴

Кривизна зеркала.

Ночь – мера предмета.

Убей отражение.

Доказательство: «нет».

Амплитуда суток дольше

В уголь.

Картография болеет

Ночью.

Так сложилось не в последнем

Круге.

Мы пока, а хочется ведь –

Очень.

Антрацит зрачка, печь неба –

В масле…

Лампа падает на розу –

Зори…

Разгорался Дао, рифмы

Гасли.

Сожаленье в память – капля

В море.

Солнца бинт осколочную

Лечит,

Обретённую в борьбе

Со снами.

Кличет мёртвых одинокий

Кречет,

Павших в Лету за живое

Знамя.

Жажда кутает нагое

Слово.

Хризантемы рвутся с пламя –

Утро,

Кухня, коридор, в уборной…

С рёвом

Кама труб воздаст в ладони

Сутру.

Что бумага… – даже бога

Терпит.

Город безымянный в окна

Дует.

Корчевали плоть Христову

Се́рпом,

Но зато не поминали

Всуе.

Соль дорог удобрит поступь…

Мчится

Ларго букв быстрей, чем мыслей

Смена.

Мечется в руке моей

Синица.

Белый свет на ней не клином –

Креном.

Дней торговец набивает

Цену.

Солнца меч летит от горла

В ножны.

Лампу разрывает мизан

сцена:

Стул, кровать, тоскливо, сонно,

Тошно…

Смертница-ночь в лоб целует…

Труп Ра…

Разорвался в клочья полдень

Сучий.

Пусть стара, как мир, всё ж кончится

Игра…

Жизнь закончить не удастся –

Случай…

Расплетает в прищур никель

Космы.

Только эхо правду скажет,

Сложит.

Дверь, порог, спаситель, дальше

Космос.

Истина в вине, быть может?

           Может…

                           Может…

< 2011 >

La quinto canción del silencio¹⁵

Город боли. Сытая ночь.

Плюй в меня, раб.

Я расцелую твои руки…

За то, что ты причинил мне гораздо меньше снов,

чем это. Голодное. Время…

Снег с дождём и позапрошлый город

Натекает в глаза и за ворот.

Отголосок расстрельной столицы:

Глупо проснуться, глупее родиться.

В окне ночь, что в наморднике гончий,

Звонко скулит, молчит ещё звонче.

Один из тех, что пошёл на шпалы

От Москвы до девятого вала,

Осинный шрам сочит на пол тоску –

В нём те же токи, что в моём мозгу.

Ночь бледная… рвёт стекла партитуру

Такт в нирвану, мелодия в суру¹⁶.

Площадь в камне, неон во взгляде,

Пальцы рук в пиджаке или на балюстраде

Этих домов… Глазницы полнит мгновение.

Кара временем за безвременье.

Бьют часы на… кого в этот раз?

Долой из сердца, но выходит – с глаз…

Исступлённая, одичалая, верная

Ёмкость ума на зависть скверная.

Город стоит в удивлении зрячих

Глаз постовых, по большей… лежачих.

***

Древовидная, остроконечная

Ночь – зачастую вечная.

Всё бьётся в стекло или в голову,

Одно, что не в дно…, тщетно олово

Топило за ставнями в омуте,

Что было, как видимо, в комнате…

***

Обливается по́том осиновый купол

В венах в отсутствие признака группы:

Букв, пород и прочих сомнений

Непрерываемых обнулений.

В тот час порох только в табачное –

Схема на редкость удачная…

Неопалимая пародия вольности –

Безгласности, верней, безглагольности.

***

В парк, в гравий, в унисон…: Марсель…, а лучше Кафка.

Шуршание бумаги от прилавка…

Где босиком… точнее, в тротуар

Втоптать себя дотла, смахнув нагар

Движением небрежным пальцев неба…

Где зрелищ не было, но было хлеба…

Где ночь в тугой, недозаваренной кофейной чашке

Охаживает в хлыст плевки окон и ляжки

В кофейнях Тулы иль Италии,

В руинах, зеркалах и далее…

Та древность вся в шпагат да в сухари и давность эта

С иного ближе, чем с теперешнего света.

***

Двенадцатый мой чёрно-белый гость,

Опёршись тростью часовой на диск,

Зубчатый брызг

Секундной шестернёй ссыпает в горсть.

Раскинувшийся маятник скребёт луну.

Обратной стороне медали – в таксофон –

Пусть в чьих-то там ушах мой сплин прокипячён,

Его приму я лишь опять больным. Тонуть

Способен лишь тяжеловесный груз,

Таких пустых как я на судно не берут.

Ещё с полдюжины безудержных минут

И черепной сосуд

Освободит себя от этой схемы уз.

***

Рвёт ланью в чёрный пеньюар канал

Эпохи, траурный нуар и мадригал

Начертан ртутной лампой. В холле брешь

Замочной наглости обрадованных комнат,

Взгляд вещи со стола: винительный падеж

Злосчастного творца… Лишь монохромный

Мой глаз… в пенсне, в объятиях – в ответ

тому, кому из зеркала возврата нет.

***

То ль от/вращенья мутит по утрам

Планету на засаленном диване,

То ль разрывается на заднем плане

Желчь осени шрапнелью по мозгам.

***

Несчастненький Иуда мается впотьмах.

Горит фонарь, бледнеет иеромонах…

В лампадном одеянии убранство полнолуний,

Канализация гортани щедро сожжена

Словесной щёлочью, елейным послевкусьем дна,

И инструмент ума ещё страннее и бесструнней.

Уний хватает разве что на оборот…,

И звёзды в горсть за спичечный восход

Собрать до увядания, чтоб всход

Вскормил пустое небо где-то там, во ржи:

Ни лжи, ни радости, ни покаянья…

Лишь vino mortuus с берегов Ланжи¹⁷,

Да грош с вчерашнего гулянья.

***

Крыш профитроли в молоке дорог –

Элизиум на воспалённой свае –

Размолкнут, разминуют, размечтают

Полотна рельс, влекомых на восток,

Рукой, вращающей печальный глобус,

И левой, припадающей, ногой…

И тихий, заживающий прибой

Травой, врастающей в кромешный Фобос.

***

И вечер, и по окнам голоса,

И под ногами чей-то взгляд воочий…

И падают в сентябрьские ночи,

Как с яблонь, перезревшие глаза.

В настольной лампе колыбель столетья

И в погребах лимонный Достоевский:

«Их было тридцать шесть, их было тридцать шесть…»

В прокуренном окне не весть

Какой волной в стакане под прибрежным плеском,

Разъеденной щеколдой запирать на третьи…

Евфрат, удобренный сутулым Невским…

И вознесённым из подполья междометьем.

***

Повязки на руках…, и сапога лицом

Ударить в грязь зарвавшейся луны

И ныть под маятник разгневанной струны,

Обожествляясь сброшенным кольцом

В припудренном углу. И лишь квадрат стены

В конце-то видится концом.

Per aspera…, хоть к месту и Пер Гюнт.

Мой бренный пепел в семь курганов… В бровь

Влетает взгляд и о стекло щеглом

Расстрелянное слово – в нёба грунт…

Порхающим глазам под потолком

Блажен полёт координатой в скуку,

В дождь, в город за окном и в снег. И вновь

Долой пешком по замкнутому кругу…

[.................................................]

Что волхв в эзотерическом припадке,

Призрак…

Лоскутной пеленой закутаться

В февраль…

Аллеет палевая чешуя…

Элементаль¹⁸

В шестнадцатых долях обычно

Признак

Удушья мёртвых от дрожания…

В деталь

Трамвайной поступи одноимённый

Призвук.

***

Неупиваемый грампласт… И прикуп эндорфина

Стирает день антистатической фланелью новобранцев…

И воск лица, вплетаемый в косу больной Ундины,

Стекает по стенам трахей за дамбу горлового фланца.

Вдыхать прохожих с простыни стеклянных рестораций,

Сидеть в надушенном углу, зажмурив нос газетным шрифтом,

И глазом рыть поваренный букварь, покуда станций

Груз держит в циферблатной полынье до временно́го рифта.

То замысел в сосуде с керосином тонет медью,

То ночь впивается секундной стрелкой в раненые сутки,

То на столбе всевышний, в предзнаменье гололедья

Отнекиваясь, развевает догорающим рассудком.

На греческий манер смола автомоторных кружев,

Где белым вваливаются парны́е от горячки облака

И чем-то синим выворачивает горизонт наружу…

Расхристанного февраля. В вагоне «N». Четвёртая строка.

***

Трясёт солонкой ночи преподобный йети –

Всё бубенцы ракет, да оловянной сыпи пух

Про/зренье, испускающее предпоследний дух,

Да слух про то, что сменится десятилетье.

Треть века, по обычаю, сдана в ломбард,

И бесконечный март в колоде карт

Одну и ту же днём и ночью метит…

***

К одним и тем же в ноги пресвятым, да к чёрту

И в веси к лешим, домовым, потом и к богу

Молить благословения в созвездьях козерога,

Желудок окрестив спасителем, да Porto.

Не рассыпая попусту ни действием, ни слогом,

За ватерлинию залить гортанный трюм.

И адским пламенем страшить осатанелый ум,

Как сатану пугали в детстве богом,

И бога в яслях образами всё на тот же лад

Наказывали в добрую дорогу…

Но, только знаешь, я не верю в ад.

***

… в себя в испарине окна и в одиночестве прохожих,

Намеченных на оборотной стороне стекла.

С позиции ж стекла всё схоже:

Изломанное, удлинённое за горизонт стола

В пыль ламп, в плоть букв и далее в двоичном коде…

Как в чьём-то неуместном и нелепом анекдоте:

В виниловой тоске, на измождённой ноте,

Больная безразличным потолком,

На тет-а-тет качается игла

С моим покинутым, оскаленным умом

И теми, кто на ум захаживал. Едва ли

Они туда сильнее наплевали,

Чем сами пали с потрохами. Далее:

Восторг детали в полумрачной зале,

Убранство стен под белизну стиха

И Ха здесь хаживал ещё с утра слегка,

Да к вечеру иные были уж на пьедестале.

***

Весь перекрёсток вымазан в снегу.

Ни человека, ни авто, ни ветра

И только фонаря отравленная цедра

Колотится в набат в моём мозгу.

Паучьи лапы от деревьев по стенам,

Кофеен нескончаемый ашрам,

Кондитерские… крыш, да пелена дорог,

Рубаи рельс шпагатом на восток,

Часы бьют по карманам пиджака,

Иуда в зеркале, спаситель у виска,

Ночь / за окном / не скрыться.

Табачное отсутствие, столица.

В реке – потрёпанная рябь воды.

Не так к мосту

Располагает, как находясь во рту.

Холсты

снимают с якорей,

Поскольку льды

Пересекли полярный круг быстрей,

чем их следы.

У городской черты

Летят листы из дневников Иова,

И стук печатной литеры нащупывает слово

Равновеликой пустоты.

< 2013 >

La sexta canción del silencio¹⁹

Трезубец зачатия…

Вылизывай мной планету.

Необязательный май моих штабных звездочётов

Издевательски извёл все чернила

на поганые мемуары.

Казнь за повседневную скорбь – бессмертие.

Эра песка. Цифровая исте́рия.

Катятся колбы глазниц по империи.

Зёрна зрачков, целина заратустрова.

Дышится глубже в размахе прокрустовом.

Вечер ликующий. Память испуганно

бьётся о стены столицы поруганной.

Тень беспокойная в ламповой зелени –

Жалобный оклик забытого времени.

Май нескончаемый в лужах сознания

Сле́пит глаза моему увяданию.

Гроздья фонарные под ноги падают,

Звонко стуча мостовою покатою.

Слух мой звенит нестерпимым молчанием –

Чайный осадок проклятого чаянья.

Катится в полночь соитие звёздное,

Но не в последнюю, не в купоросную.

Пой, имитация грузного гарева –

Слов уподобие. Мыльное зарево:

Крепость ума осыпается флагами,

Рейхом идей над прогнившими Тагами.

Плачь, бессловесная, плачь, безымянная

Лира Марии, моею осанною.

Пальцами в дрожь и глазами по городу

Феи малиновой, мертвенным холодом.

Красится в чёрное Магда полдневная.

Welt, огорошенный, преданный, нервною

Поступью водит меня безыскусственно.

В стёклах заря разметала напутственный

локон небес на шелках драпированных

Ставней. Не зримо, не страшно, не скованно.

Ворох прохожих. Горение листьев.

Мир, не покончивший страсть в фаталисте.

Бледный, туманный, тревожный, бездонный,

Врезанный в ночь окоём оголённый.

Щедро почило былое грядущее.

Брызги на стеклах. Кровавое сущее.

Смех разрывает ланиты всевышнего.

Воспоминанье – не прошлое… Лишнее.

< 2014 >

La séptima canción del silencio²⁰

А по нечётным числам

Отдел реконструкции был нестерпимо закрыт.

И все оранжерейные кларнеты плевали в сентябрь,

Отчаянно требуя напиться из колодца неба.

Угля, У́рия²¹! Проклятье…, ещё угля!

Меня не проведёшь на мякине!

Нет никаких призраков в «керосине»,

Есть только ноль и двоеточие после ноля.

Ens causa sui! (Обронил рот захмелевшей Гуманности.)

В ру́це мя хлыст, а́ки двьрь в «дабы

Сечь плоть твое», лобызает свое персты.

Ergo, данный способ выкуривать мосты

Хронос избрал для определения масштаба

!Восклицательного зеркала вопросительной данности.

< 2014 >

На мотив Сан-Микеле

Не создавай порядка в пространстве не способном на хаос,

Потому как звук есть неотъемлемая часть составляющих пауз.

Создавай себя из того, что не подворачивается под руки.

Избавься от координат, неспособных помещаться в округе

Изобретений твоего головного мозга. Плюй на противоречия,

Не дай повода эху соглашаться – откажись от дара речи. Чтоб «я»

Не посмело возмущаться лишним символам без протокола,

Потому что то, что выше – это лишь обратная сторона пола

И, так сказать, какой бы то ни было принадлежности,

Профпригодности, позволяющей допускать погрешности.

Кругом полно местоимений, желающих твоё место,

Слияния с эго, с веком, с протестом. Играй всегда престо

На рулетке или фортепиано – что разницы? Хотя и странно,

Что переоценка ценностей обретает форму стакана. Данный

Предмет исключает только лишнюю борьбу с видами,

Взглядами, пускай и в меньшей степени, нежели с выдуманными

Заболеваниями сердца. Довольствуйся минорной терцией,

Ибо в противном есть вероятность поперхнуться волною Герца.

Называйся чем-либо только тогда, когда становишься лишним.

Ты живёшь на последнем, к чему тебе те, кто на нижнем… Всевышним

Затыкают обычно лишь брешь в понимании вечности.

Бездействуй, покуда ещё ощущаешь конечности.

Принцип ставь всегда во главу угла, вернее в угол или к стенке,

Ведь даже предметы в комнате не нуждаются в твоей оценке,

Чтоб иметь возможность походить на комнату и за её пределами

Быть такими же полыми, а зачастую и бестелыми.

На улице не велика вероятность обретения слуха,

Даже когда полночь отвешивает тебе оплеуху.

Такой факт, как правило, остаётся бесполезной совокупностью

Твоих совершенных в одиночестве идей, почитаемых глупостью.

Не красней за тех, кто не имеет оттенка цвета,

И за себя тоже – дай волю воображению ультрафиолета.

Будь холстом, инертной связью со временем,

Исключая движение как таковое, лишённое процесса трения.

Не жалей никогда о том, что бывало недурно

С другими – в такие лица плевать, что в урну.

Твоя жизнь вся срезанная и смазанная,

Как обряд иудея, как всё вышесказанное,

И закончится она не завтра, не думай…

Все твои «за» станут не разницей с «против», а суммой.

Орошай сумерки инсоляцией своего видения мира.

Не создавай себе… – создавай из себя кумира.

Откажись от прямых и симметрий, рисуй сплошные окружности,

Дабы выигрывать хотя бы в отношении наружности,

Доступности, спорности и прочих способностей разрушения личности,

Гармонии единения и расторжения связи с логичностью.

Имей ценностью исключительно процесс распада собственного притяжения

К атомам, к Архимеду, к постоянной, к семяизвержению, к рождению.

< 2008 >

На смерть неизвестного

Качает площадь брызги фонарей,

Столица изливается в октябрь,

Тащи́тся ветхий бесприютный табор

С листа на лист московских тропарей.

Оплыл во мрак блаженный Иерони́м

И с ним дома, каналы, переправы.

Слетает с губ ульяновской заставы

Остывший, полусонный херувим.

Искрит на полотне асфальта грязь,

Катится в ночь щербатая ухмылка

Кремлёвских башен, свёрнутых затылком

К эпохе, в водостоках серебрясь.

С губ горизонта пенится волной,

Шипя, дождя боа на берег крыши

Трамвая, об трамвай, в трамвай и ниже,

В глаза мне заливая сединой.

В бордо маячит млечная тропа,

В истоме машинист кончает воздух

На плахе Nicotine, и бьётся в звёздах

Дорожной меди желчный листопад.

Как из одной покинутой души

Три вырезает лезвие маэстро,

Так тошноты моей спазм сдвинут с места

Тобой, взывающей иной пошив

Материи лица и строчки глаз,

Прилаженных, как видимо, удачней.

Увы, я грубо скроен, но иначе,

Рукой дрожащей, но из лучших фраз.

Разбил оргазм искр про́вода вопрос,

Я символически мелькнул в проёме,

Сбежала мысль с тебя, как с водоёма

Погрешность полыньи в дождя овёс.

Я наступил в свой павший в грязь остов,

Назначенный служить последней букве.

Мой правоверный ход лишён хоругви,

Пуст цифрой циферблат моих часов.

Я выжил… из ума вопрос: зачем?

Блеснуть в лохани снежного зачатья?

Пятном размыться на стеклянной глади?

Сжигать останки тени на свече?

В движенье моих век не больший смысл,

Чем в росчерке пера в пустой тетради.

Не верь, не лгав, не восклицай, не глядя,

Не славь столетия, не зная чисел.

Отбрось, засни, написан некролог,

И пусть бездонна мысль – один в ней слог.

И пусть ты не согласен с оболочкой –

Не каждый всход заслуга почвы. Точка –

Эссенция письма в стакане строк.

< 2010 >

«Я умру в обозначенный день…»

Я умру в обозначенный день,

На четвёртом ладу циферблата,

Когда стает на окнах шагрень

Февраля в переулках Арбата.

Не прося покаяний и благ,

Я умру в кутеже стылой ночи –

Не с отчаянья, а просто так,

Не с намереньем, а между прочим.

На одре опустелых дорог,

Забываясь ни много ни мало,

Загадаю глотать барный смог

И плясать бод литавры бокалов.

На обшарпанных стенах кофейнь

Оплывать зачарованной тенью,

Пить с крыш улиц небесную чернь

Поднебесного грехопаденья.

Чтобы прыгать в бульваров залив,

Выдувать водосточных труб песни,

Где дрейфуют домов корабли

С Патриарших на Красную Пресню.

Стану слушать кабацких Моин,

Когда скроюсь в грунтовых вод тени,

Буду жив в отраженье витрин,

Будет так же всё в луж отраженьи.

Будут пить и уже не меня,

В ресторанах встречать по приметам:

На том свете дано сохранять

Всё, что не сохранилось на этом.

Когда тростью брусчатки коснусь

Мостовых, что не вышло объемлить,

Я, как пёс, буду выть на луну

И с луны отзываться на землю.

В безызвестной, заснежно-чудной

Той стране и в году безызвестном,

Пополуночи, ранней весной

Я умру и навряд ли воскресну.

< 2008 >

Городу

Саркофаг глаз зияет трезво –

Осень, никак. Как канкан

несёт тротуар: регаль лезвий

Ямба, акрил лиц, циан…

Не едет трамвай января. Роз

Зори и имя а́мба²².

Об берег гремит тамтам мос-

тов – вопрос стоп. Пляс самбы

Иштар разбрасывает траур

Рек, канал леденящий –

Ярмарка ампира арф фрау

Урании. Искрящий

Йод драпа асфальта. Ахает

Туберкулёз Зимнего,

Оттепель Летнего… Охрою

Ют «Аврор» растёрт. Тов. Во

Обсмеял льда ауру Уэльса.

Анестез… зрачка, аллюр

Рук, креп портьер, резец цельсия,

Янтарь ран неба. Амур

Распустил лицедеев ветра,

Акры искр ракет – тотем

Мглы индиго, океана Ра…

Аэростатус систем

Мерк. Кофеин ночи искрошен

На: ажур рта, арт тела,

Альт тона, аромат… Тревожен

Норд дамб – бон-эрос стелы

Искусу. Унтер рычит толпе –

Его образ залит ти-

таном машин. Номос спет.

Полночь. Без десяти.

< 2008 >

«Они собирали камни, и текли минуты…»

Они собирали камни, и текли минуты.

И это было лучшим, что могло стать с ними.

Потом минуло и это,

А утварь

Раздали соседям.

Да набросали в масло.

Но даже их портретам

Рукоплескали одними восьмыми.

В комнате гасло,

И с потолка

Каждая капля обращалась волной.

А минуты всё длились и длились, и стали иными,

Хотя, скорее, стали снова собой.

< 2015 >

«Морось печальная, сумерки винные…»

Морось печальная, сумерки винные,

Мысли сплетаются с встречной осиною.

Выжженных глаз одичалое тление –

Признак обжорства, верней – несварения.

Память забавная, неосторожная.

Ужас – не страшное, а не возможное.

Вечер не отзвук, а точка кипения,

Имя спугнувшего местоимения.

Ночи кофейные, гарь восприятия.

Тень, перекрёсток, фигура, распятие.

Слабый огарок больного сознания –

Выстрелы в спину, в лицо попадание.

Слабость минутная. В алое, в синее…

В след уходящей… – трамвайная линия.

Ночь огневая в вагонных флаконах –

Символ пристанища умалишённых.

Хоть отраженьем, но всё-таки встреченных, –

Тихая просьба совсем изувеченных.

Светлая, добрая, вечная, тошная

Жизнеспособность пустопорожняя.

Плетью свистит роковое молчание,

Есть осознание – нет понимания.

Город, бессонница, пенная, встречная

Мгла заоконная, поросль млечная.

Осень, фитиль, часовое…, двустрочное…,

Льнёт, настигает и прочее, прочее…

< 2011 >

Элегия

Вольфрам. Мадера. Канделябр.

Гипюр. Раскольник. Шёпот Верди.

Радиолампа. Ночи вертел.

Огарок. Выстрел. Бра макабр.

Бант брызг. Безмолвие. Бессмертье.

< 2010 >

Восток-запад

Куда ни хвать – всюду полая гать да зыбь.

Цок-цок, пружиною в висок часы. Стоп! Всыпь

По мозгам. Я усеиваюсь в зеркала!

Я схожий с ними – также из стекла.

Я ночь продал за небо. Теперь так одиноко…

Дрянь – мороз по пальцам в туш… «Грога!..»

Живи наоборот до последних остатков…

Где было до сотен – не осталось десятка…

Чего?.. Кому задаром нужен этот горизонт?

Разлей его до дна в гранитный понт.

Таких, как мы навалом. Дайте парабеллум…

Е2-Е4… Хрипом вырывается чёрное с белым:

Фа-диез-ля, il mio… Lorelei. Пожалуй, что шах!

Хлещет по левой щеке пух, по правой – прах.

Декабрь безысходного раскроя

Спасает разве только ночь и Moёt…

И вот, умовращение своё сырое

Тащить в трамвае к звёздам наугад…

Тук-тук. Тебе ли не глазами по колёсам? Мат!

< 2006 >

Эскиз

Глухой кровоподтёк стекла

на обрюхаченной стене

омылся бледным,

будто штамп

орла

в забрызганном бумагой

канцелярском небе.

Окраска шёпота, что контур губ, –

бессмысленна в границах зримости,

безжизненна в пределах бытия,

а значит и бессмертна.

Однообразно слога иссушение

приветствия.

Как есть –

на горизонте

и закона обезвоженность

законно-

мерна

бокалами разлитой пустоты ума,

разбавленной на четверть содержанием

дешёвого вина в оргазме буден.

Будем!

Хлам яств, грим паств, глум звёзд.

Грум, хлыст!

Отрепьем глотки ржавый космос

отхаркивает утра слизь.

Всё, что

не истекло кровавой жижей в сумрак, –

не воскресло.

Уместно ли такое равноправие,

когда ни кто-нибудь иной, а ты

стекаешь телом и душой

на дно помойных городских каналов

в чём мать роди́ла?

В чём?!

В таких мирах под стать кончаться…

Имбирно-желчный стеарин аллей –

крах ретуши.

Невызревший крахмал

ошпаривает

деревянных черт лицо.

Лицо затянуто в корсете камня…

Дрань звука, шкварки тени,

железный день,

расплавленный в котле

накала никелевой ночи,

собачье исступление прогулок

по обжирающимся пылью лабиринтам

холстов Мурнау²³ в чёрных рамах.

И ма́слами авто кипит рейхс-nacht –

Лакает город мостовых кисель.

< 2008 >

Из цикла «Погребение…»

…dans les catacombes²⁴

Тлен до-минор щекочет ноздри дня.

Прочистив нос, он высморкал меня

На promenade. Изобразив собой

Хлам фалиевой формы, постовой,

Ступив в меня, отряхивал мундир…

К лицу Эрот вам, право, mon messer.

Вы входите так в лоно города,

Как нож входил в крахмал бы ворота,

Где вульвы арок, жаждущих touchе,

Волны смычка прольются в изверже-

нии распада каменных пород,

И тот, кто шёл всю ночь на эшафот,

В рассветном погребальном неглиже

Падёт на плаху авто нечистот.

Мир рассыпа́лся в снег, мурлыкал По,

Ныл ноль, лились картинками с экспо…

осколки звука. Ноль – один: горят

Кишки дорог, всё в пользу ночи. В яд

Инкогнито дна (пала моя тень)

Двора, разбившись вдребезги, в шагрень

Асфальта, маревом распоротым.

По наковальне крыш бьёт молотом

Тоска отсутствия на небе снов –

Амон зарёкся брать их под покров.

Туманный Toth щебечет в норде рта

Cum mortuis in lingua mortua.

Рам боль стекла задребезжала на-

Против в камере окна. Стена

Слизала архитектора с себя,

Сглотнув деталь в утробу декабря.

Эле/ментально ват сон льётся зря

Из треснувшего шанкра фонаря,

Блудившего со мной на брудершафт,

Лаская на рассвете мой гешафт.

Лакая, кошка ночи фото-гной

Подавится с утра своей слюной,

Оправленной в пейотль, лёд и рагна,

Рок/око/лоток, скрыт в capa magna,

Стёрт в порошок. Zwerg пудрит нос ума

Рас/Сoca/ной Ундиной. Хохлома

Цианом расцвела из мундштука,

Зажатого в зубах завода. Ткать

Не кончат колоннады иглы вый

Мощёный холст. В хрустально-ливневом

Огне горит зари немой портрет,

Ссыпая прах в ладонь, слепой эстет

Рассеет в сумерки, взведёт курок.

Умрёт Аллах, но выживет пророк,

В реке качнётся силуэт пустой,

Подымет Heh, что растеряет Ной,

Сложив венком на пыльной мостовой,

Как данность бытия, бессмертья срок.

< 2010 >

…в чёрное²⁵ (Анна²⁶)

Гранитных окислов ночной воды и в бархат изотропных черепов –

Язык не сдержит ртов, и млечный обелиск разрубит циферблатный узел.

Безликий герц слюнявит партитуру дна. Канал проглотит: буйство слов,

Шафран базальных ядер октября – гниющий паралич ручных иллюзий.

«Четвёртая чернеющая Анна, сващивай петлю – девятый… взят!»

До верха масел в лампы фонарей – я утоплюсь в густом ноле фортуны.

Часы подавятся углём, колёса – мясом. Машинист рвёт звукоряд

Сыпучих кастаньет костей о хаси рельс. Одноимённый и безлунный

Сироп асфальта вяжет шаг. О, монохромное ризотто мостовой!

Карнизы выжирают плоть. Да смоляными окнами идти в расход…

Ресницы арок заливает топорами нот, и эшафот – больной

До полной полночи – в кровавом кирпиче стены. На полуоборот

Изъезженный грампласт аллей. Артритных игл хруст царапает стекло глазниц.

Ещё немного окаянных снов и пальцы – в душный конфитюр руин, и ниц

Сиреневый дезоморфин зрачков. Ковры мокриц. Антропоморфный сброд.

Срок годности событий: ночь. Стекает город под ноги с разворочённых лиц.

И в чёрно-белой пляске рук – благоухающий исход…

…античастиц.

< 2014 >

…в примерочной²⁷

…человек за стеной сказал человек за стеной я знаю вас…

< 2013 >

…в алое²⁸

Поднять на вилы рёбер клубень вырванной луны.

И сны, что падали в разорванный молчаньем рот:

Кровав и купоросен. С мглистой бороны иных,

Взошедших, вытирает небом желчный йод.

О, эти хороводы вод – индиго рыхлой падали!

В дали паучьи барки на мели, да перст моста

На «ми бемоль» земли. К предсмертному обряду ли

Иль к звездопаду разворочен морг лица, достань

Все эти трупы слов – кричащий в самого себя

Мольберт… Глаз разыгравшаяся пустота и та

Святая простота прохожих, что не возлюбя,

Не кинутся в пожар… (меня?), льнут прочь, не разевая рта.

Орнаментальное чревомолчание и блажь

Возмездия за померанцевое небо

Глухим отчаяньем… Его хоть каблуком размажь –

Оно всё в вопле бессловесного вертепа.

< 2013 >