Читать книгу: «И день прошёл, и день грядёт»

Часть четвёртая

1.

Часа за три до похорон позвонил Саша, и как всегда подробно рассказал о том, что планы взрослых изменились. От отпевания в храме отказались, решили сразу ехать на Северное кладбище. С ними поедет священник, который проведёт прощание, будет и врач. Так решили из-за плохого самочувствия тёти Тани, которой может стать плохо в духоте храма из-за обещанной сегодня жары, и чтобы укоротить время похорон.

На кладбище друзей вёз Захар, когда подъехали, у могилы уже толпился молчаливый народ, а из автобуса выходили и выходили люди. Рабочие вынесли из автобуса гробик, поставили его на подставки, рядом стал старенький священник. Сафрон не в силах был отвести взгляд от гробика, у которого стояли Сергей Андреевич с Ольгой Николаевной, Гера и Саша, мать Геры без кровинки в лице в чёрном платке и какая-то старушка.

Священник перекрестился и тихо заговорил. Стало так тихо, что стал слышен гул близкой автострады над кладбищем. Сафрон понимал не всё, что быстро говорит маленький, тщедушный, словно ссохшийся старичок священник. Агнесса, с широко раскрытыми потемневшими глазами, сжимала руку Сафрона, но неожиданно ослабела. Её шатнуло, она быстро прикрыла рот рукой, сглотнув комок в горле, Сафрон испуганно её приобнял и прижал к себе.

Священник говорил, стояла скорбная тишина, нарушаемая всхлипываниями женщин. Сафрон не мог оторвать взгляд от окаменевшего небритого лица Сергея Андреевича, будто изваянного из серого песчаника, мёртвые глаза смотрели на Игорька не мигая. По спине побежали холодные мураши: «А не отключился ли он?» Ольга Николаевна держала его под руку, в глазах метались боль и тревога. Татьяна смотрела на сына отрешённо с застывшим подобием улыбки, священник иногда подходил к ней и ласково поглаживал по плечу, не прерывая службы, Саша тихо перебрался к деду, стал рядом.

Томительно тянулись минуты, солнце палило нещадно, словно сконцентрировало свои лучи на последнем приюте людей. Старческим фальцетом священник монотонно говорил, иногда переходя на пение подрагивающим тенорком. Когда он, наконец, разрешил прощаться, Татьяна, кажется, уже не могла идти. Что-то шепча ей на ухо, старушка подвела её к гробу, Герман со слезами на глазах поддерживал мать, а она вдруг очнулась, красные пятна пошли по щекам. Упав на гробик, она обхватила его руками и надолго припала к лицу сына, женщины заплакали. Её подняли, она глядела на людей растерянно, с недоумением, подошёл врач, взял за запястье.

Сергей Андреевич остолбенело стоял у гроба, не сводя глаз с лица Игорька. Но дёрнулся кадык, ожили влажные глаза, затряслись плечи, рухнув на колени, он троекратно поцеловал Игорька в щёки, лоб и губы и омертвело застыл, вглядываясь в лицо сына, жена и Саша, выждав, участливо подняли его и отвели в сторону. Прощаться начали люди. Целовали венчик на голове ребёнка, отходили, целовали и Сафрон с Захаром, Агнесса поцеловала Игорька в губы, на недолго приникнув головой к его груди.

Пропевая «Святый Боже, Святый Крепкий Святый Безсмертный, помилуй нас», священник крестообразно присыпал тело Игорька щепотками земли, возвысил голос, неожиданно окрепшим голосом заговорил с торжественными нотками: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущий на ней». После, уже тише, пропевал ещё одну еле слышимую молитву, а рабочие накрыли крышкой, защёлкнули замки.

Когда гробик опускали в могилу, священник открыл книгу и запел. Сафрон жадно его слушал: «Господи, хранящий младенцев в настоящей жизни и в будущем веке, приготовивший им блаженство селения Авраама и по их чистоте, ангельские световидные места, где пребывают души праведных. Ты Сам, Владыка Христе, прийми с миром душу Твоего раба младенца Игоря, так как Ты сказал: «Пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Ибо Тебе принадлежит всякая слава, честь и поклонение с Отцом и Святым Духом, ныне и всегда и во веки веков. Аминь».

Люди бросали в могилу горсти земли, рабочие взялись за лопаты, вкопали временный крест, могила горой покрылась цветами, Татьяна неожиданно вырвалась из рук матери и Германа и упала на цветочный холм со слабеющим криком: «Игорёшенька!». Все остановились и стояли до тех пор, пока к ней не подошли старушка, Герман и врач. Они подняли её и повели к автобусу, куда медленно, оглядываясь, стекались люди.

Саша остался позади всех. Приостановившись, он оглянулся и вскрикнул, показывая рукой на засыпанную цветами могилу: «Люди, люди! Посмотрите!» Все остановились, повернулись: на кресте, весело чирикая, вертел головой серенький воробушек. С изумлением смотрели люди на пичужку, а воробей, пискнув, взмыл в небо. Люди заворожённо провожали его взглядами, какая-то женщина, перекрестилась: «Полетела душа ангела ко Господу».

Сафрон, Захар и Агнесса видели это, к машине шли молча, Агнесса вытирала глаза платком. Солнце прошло уже большую часть своего дневного пути, но было душно, деревья стояли в сонном оцепенении, казалось горячий воздух отяжелел, опустился к земле и задремал в изнеможении.

Долго и молча ехали в пробках. Мосты были забиты тесными рядами машин, даже от Невы не ощущалось прохлады. Во дворе колодце, у парадной, в которой жила семья Геры, перешёптываясь, топтались люди, здесь было попрохладней. Ольга Николаевна и врач под руки увели Татьяну в квартиру.

Агнесса и женщины, среди них была и Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую снимал Сафрон, пошли помогать накрывать столы: небольшая квартира не могла вместить всех, решили поминать в две смены, вначале пропустив к поминальному столу пожилых людей.

Во дворе остались Сафрон, Захар, Саша, Герман, какие-то люди. Когда первая смена стала выходить во двор, обмахиваясь газетой вышла и Агнесса, обняла Сафрона, говоря:

– Какие хорошие люди, сколько скорби и такта! Кто-то из гостей верно сказал, что смерть объединяет людей, а мне подумалось сейчас, что это сказано ни о какой-то конкретной смерти, а о всеземной для всего живого. Была беседа о воробушке на кресте, все так поражены. Врач сделал Татьяне укол, она заснула, возле неё мать и Ольга Николаевна. Меня отпустили подышать, я пойду обратно, помочь столы привести в порядок для второй смены.

– Как Сергей Андреевич?

– Ох, страшно на него смотреть! Не похож на себя, окаменелый, иногда подходит к спальне посмотреть на Татьяну.

Вскоре людей со двора позвали в квартиру. Атмосфера за столом была томительно-тяжёлая, говорили мало и тихо, чтобы не потревожить Татьяну в соседней смежной комнате, дверь в которую и окна были открыты из-за духоты.

На глазах постаревший Сергей Андреевич сидел ссутулившись, молчал, иногда бросая страдальческий взгляд в проём комнаты, где лежала Татьяна. Из этой комнаты к столу неслышно подошла Ольга Николаевна, присела рядом с ним, чуть касаясь волос погладила его по голове, а она, словно от удара, безвольно упала на грудь. Судорожно всхлипнув, опрокинув стул, он выбежал во двор.

Атмосфера стала ещё тягостней. Захар толкнул Сафрона в бок, многозначительно на него посмотрев, Сафрон кивнул, посидели ещё немного. Неожиданно затрепетала лёгкая занавеска на двери комнаты Татьяны, дунул ветерок, а вслед за этим, вначале неуверенно, а после шумно пролился дождь, закончившись также быстро, как и начался. Они попрощались с Ольгой Николаевной и вышли из квартиры.

Сергей Андреевич стоял у парадной, прикуривая трясущейся рукой сигарету от докуренной почти до фильтра. Он посмотрел на выходящих странным взглядом, в котором сложились благодарность, отчаяние, горечь и просветление.

– Спасибо вам, мои дорогие, что пришли проводить в последний путь Игорька, – забыв про тлеющую между пальцев сигарету, говорил он. – Он всех видел, воробушком улетел в рай. Захар, Сафрон, Агнессочка, держитесь друг за друга по жизни, – схватил он за руку Сафрона, – Сашку с Герой не бросайте, мы уходим, уходим мы…

Сигарета обожгла ему руку, он выронил её.

– Куда вы сейчас?

– К машине, – сказал Захар, – недалеко, у Манежа оставил.

– Я вас провожу, воздух-то, воздух, охладился, – поднял он голову к небу, суетливо потирая руки, – вот она жизнь: жара – прохлада, печаль – радость, холод – тепло, жизнь – смерть. Дуализмом научно зовётся, но между всеми этими противоположностями, в её серёдке, тоже длится время и течение жизни… м-да течение…стремительное… Сашок, Герман, пойдём проводим ребят, – повернулся он к вышедшим ребята:

– Я с мамой буду, – тихо ответил Герман.

Сергей Андреевич шёл задумавшись, все молчали. У машины он вздёрнулся, когда Саша дёрнул его за руку, посмотрел на всех, будто только увидел, с болезненным видом потёр висок, улыбнулся.

– Агнесса, можно я тебя обниму?

Агнесса бросилась к нему, обняла, поглаживая по спине, поцеловав, отстранилась, ласково глядя в лицо.

– Держитесь, Сергей Андреевич, вы всем нужны.

– Эх, молодость, как замечательно! Захар, давай мужскую лапу.

Посмотрев на Сафрона задумчиво, он повернулся к Агнессе.

– Отдай мне минут на десять любимого.

Агнесса развела руками. До Конногвардейского бульвара он молчал. Провёл рукой по скамейке: «Мокрая, постоим, закуривай», – протянул он пачку Сафрону. Они закурили. Глядя поверх головы Сафрона, он говорил:

– Думаю ты всё уже знаешь, за нашим семейным архивариусом не залежится.

Сафрон кивнул, напрягшись.

– Дети сердцем видят, – Сергей Андреевич крепко затянулся, закашлялся, всхлипнул, – И как же теперь жить-то, Сафрон? Как?! А жить-то придётся… смерти ждать? Она же ничего не спишет, останутся живые, все кто помнит и знал. Сашка, Герман, ты с Агнессой, Захар, Матвей узнает. И кто знает, кто раньше уйдёт – я, моя Оленька, Таня? Детям жить ещё придётся, придётся… детям придётся. Вырастут, нас не будет, а это никуда не исчезнет, с ними останется. Сашка с Германом чистые сердечки, вырастут, женятся, стареть станут, детство вспоминать. Всё хорошее, конечно, никуда не денется, но и это останется. Вспомнят, непременно вспомнят грех деда, а с ним и братика Игорька. Память – злая сварливая баба, она, как ложка дёгтя в бочке мёда жизни. Раньше бабе сблудившей ворота дёгтем мазали, м-да, дёгтем. Ворота отчистить можно, дёготь в голове не сотрёшь. Люди, Сафрон, высшие существа, думающие цари природы, старательно, по ложечке, а некоторые и черпаками, добавляют дёгтя в коктейль своей жизни. Ходят чистенькие, улыбающиеся, с незабываемым коктейлем в голове. Иной даже во вкус входит, до конца жизни экспериментирует, новые вкусы ищет, названия ему придумывает…как там у классика…что уму представляется позором… позор не может быть красотой…

Он бросил окурок в урну, закурил ещё, боль металась в глазах, руки мелко потрясывались, сгорбатился, будто ниже ростом стал, куда делась его молодцеватая бодрость! «А ведь он уже не один год жил с этим, – думалось Сафрону, – бодрился, юморил, смеялся, иронией спасался. Каково это жить с таким грузом?! Чем я могу его утешить, какие слова сказать? Чем я мог утешить Клавдию Дмитриевну, когда она мне рассказала о своём душевном грузе? Все ободряющие слова в такие минуты бессмысленны. Чем ободрить? Сказать банальность вроде – жизнь продолжается? Все слова будут выглядеть отмазкой».

Сергей Андреевич остановившимся взглядом смотрел вдаль, сигарета зажатая между пальцами тлела, обожгла пальцы. Он не дёрнулся, просто выронил сигарету и глянул в лицо Сафрона. И столько боли было а глазах, что Сафрон, побледнев, крепко его обнял и прижал к груди. Кадык Сергея Андреевича дёрнулся, что-то в горле забулькало, он заплакал. Но быстро отстранился, вытер глаза кулаками, улыбнулся жалкой улыбкой.

– В любой вине человека, Сафрон, уже заложено наказание, умные люди давно это вывели. Вина – наказание, та же пара дуализма, не бывает тени без света, аверса без реверса, надира без зенита – проклятый дуализм!

Он сжал обе руки Сафрона.

– Не бросай Сашку и Германа, они тебя любят, слушают, уважают. Не бросай, заходи к нам с Агнессой, она тебя обожает, бинокля не нужно, чтобы это увидеть. С Захаром приходи, хороший, крепкий мужик. Иди, иди, Сафрон.

Он обнял его быстро отстранившись. Уходил сгорбившись, старческой походкой, немного подволакивая левую ногу, чего раньше Сафрон за ним не замечал. Он провожал его взглядом, до тех пор, пока эта горестная фигура не завернула за угол дома.

Агнесса с Захаром ждали у машины. Ласково заглянув в глаза Сафрона, Агнесса приобняла Захара.

– Поехали к нам, Санчо Панса, посидим помолчим.

– Поехали, – вздохнул он, – нужно прийти в себя.

Захар остался у них на ночь.

2.

Холодильник Михаил обычно забивал спиртным, этого запаса хватало дней на пять, после приходилось ходить в магазин за пополнением запаса. Еду он иногда заказывал, но почти ничего не съедал, выбрасывал, три пакета с мусором уже подванивали. Сегодня он запаниковал – запас спиртного иссякал, а значит, придётся выходить в мир людей, а это было мукой. Не физической – срабатывало человеческое чувство стыда, он остро ощущал брезгливость и настороженность взглядов людей на себе, а к этому трудно было привыкнуть после респектабельной внешней показной жизни, в которой он привык видеть к себе уважение.

Но сейчас он совершенно не был готов резко заканчивать запой. По инерции подошёл к зеркалу: из него смотрело одутловатое небритое и унылое лицо пьяницы в трусах и пиджаке на голое тело. Оправив мятый пиджак, он состроил кривую рожу, думая: «Все алкаши, самые даже последние, напускают на себя важный наглючий вид при общении со здоровыми людьми – защитная реакция, ничего другого и мне не остаётся, дерзай, Михаил».

Во многих случаях запой у пьющих начинается с какого-либо негативного случая, обиды, душевного коллапса, потрясения, впрочем, случается и от радостных событий. Михаил пил, но оптимистично считал, что запой, это не про него. Перед очередным заплывом он строил планы на завтрашний день, собирался вызвать приходящую уборщицу, чтобы она прибралась в квартире, забрала вещи в стирку и глажку, самому сходить в парикмахерскую и сауну. Но вечером, выпив, он забывал эти стратегические планы и отправлялся в тернистый алкогольный путь.

Вчера на глаза ему попался семейный альбом. В нём было много фотографий с молодой матерью с ним на руках, с ней же постаревшей после смерти мужа; с отцом, всегда в строгом костюме с выражением значительности на лице. Были фотографии из Кисловодска, Пицунды, Карловых Вод и Варшавы. Море дачных фотографий, где отец, с волосатыми плечами, спиной и грудью, круглым брюшком арбузиком, позволял себе фланировать по участку в семейных сатиновых трусах. Большую часть фотографий занимал снимки самого Михаила – в детском саду, в музыкальной школе, с выпускного школьного бала, армейские снимки.

На одном листе было фото его настоящего отца, где он стоял на авансцене, засыпанной цветами, лучезарно улыбающийся. В голове мгновенно возник тот эпизод, когда мать привела его на этот творческий вечер. Он вспомнил (он всегда это болезненно помнил!) то скептическое выражение лица гения, снисходительно потрепавшего его по волосам и ущипнувшего за щёку.

Спонтанно нахлынувшая ярость охватила его. Сейчас он нашёл наконец слово, которым можно было охарактеризовать эту встречу. Смотрины! «Привела показать продукт своего блуда!» – взревел он. Оплевав фото маэстро, он вырвал альбомный лист, долго рвал его на куски с налившимися кровью глазами, рыча: «Отец! Выродок! А я выблядок, бастард, при живом отце рогоносце, который делал вид, что всё хорошо при живой жене подстилке! Рогоносец папаша, так называемый папаша, облике морале, отослал меня служить, чтобы не видеть свой позор, меня – живое воплощение греха жены! А я, как Фолькнеровский Кристмас из «Света в августе», мучившийся всю жизнь смутными мыслями о капле негритянской крови в нём, носил в себе грех матери. Не из мести ли к матери, не из-за ненависти ли ко мне, отец отправил меня на перевоспитание в армию?! Он же мог меня спокойно отмазать! Мать решил наказать! Папаня, ты меня к Пшеку отправил, уродец старый, жлобяра, чтобы я глаза тебе не мозолил, чтобы выблядка не видеть! Морду набить заслуженному композитору, жену шлюху выбросить на улицу духа не хватало – респектабельность! Порядочная, образцовая советская семья! Деньги в армию мне присылал! Представляю, как мать руки ломала, чтобы уговорить его на эти пятнадцать рублей. Пятнадцать! Пятнадцать рублей! Крохобор!» Швырнув фотоальбом на пол, плача, отфутболил его и обессиленно упал в кресло. Махнув полный стакан водки, он вскоре заснул в кресле – трезвые планы рухнули в очередной раз.

Эти последние пять дней его измучили. Он почти не спал, временами проваливался в тяжёлый сон, засыпал в кресле, очнувшись, пил. Вздрагивая от каждого постороннего звука, потрясываясь и постанывая бродил по квартире, охваченный неосознанным страхом и ожиданием чего-то страшного. Даже старинные стенные часы его пугали. Ему казалось, что они идут громче, чем обычно, а каждый ход маятника отзывался болью в голове.

За эти пять дней телевизор он не включал, телефон в итоге разрядился, он к нему не прикасался. В аптечке нашёл связку пачек сильного антидепрессанта, запивал таблетки водкой или пивом, внутренне понимая, что «белочка», пока ещё не сме́ло, но уже прокладывает к нему дорожку.

Нужно было выходить в мир, идти в ночной магазин у дома. Он натянул брюки, провёл рукой по щетине на подбородке, посмотрел на разбросанные по полу бутылки, махнув рукой собирать их не стал, прихватив пакеты с мусором, вышел. Приметливый чернявый продавец узнал постоянного клиента. С понимающей улыбкой выставил ему на прилавок две больших бутылки «Белуги», упаковку баночного пива «Амстердам» и блок сигарет «Парламент».

Когда он брёл обратно, у подъезда его неожиданно остановил кавказец, льстиво спросивший с ярко выраженным грузинским акцентом:

– Дарагой, ты здесь живёшь, нет?

Разглядывая его, Михаил быстро вывел – торгаш. Нелепая цветастая рубашка, широкие брюки с понтовым кожаным ремнём, чёрные стоптанные остроносые туфли с обглоданными каблуками, короткая стрижка, наколка на руке на грузинском. Усмехаясь, сообразил почему этот тип подошёл именно к нему – его вид! К какому-нибудь прилично одетому человеку генацвале скорее всего не подошёл бы, он увидел опухшего, небритого, мятого алкаша, с которым можно не церемониться. Почему-то он не ушёл, молча кивнул, разглядывая кавказца.

– Хорошо, хорошо, брат, – потёр руки грузин, обеспокоенно озираясь, придвигаясь к нему и подмигивая, – брат, ты мужчина, я мужчина, да? Один женщина ищу, с ней в ресторан ходил, в бар, деньги много туда-сюда, такси-макси, ей деньги давал. Сюда пришли, она сказал, сестра уйдёт, мы на её квартира пойдём, понимаешь? Она такой блондинка, малодой сапсем, здесь (он ткнул себя пальцем в левую. щёку) это… ну, родынка есть. Её не знаешь?

Михаил стало весело и немного жалко «кинутого» девушкой Ромео: в доме был ещё один выход на другую сторону улицы. Он рассмеялся, щёлкнув пальцами.

– Чито-грито, чито маргалито, да? Ларису Ивановну хочу? Чресла, брат? Зарэжу за брата Вахтанга?

– Так не нужно, да, – обиделся усатый страдалец, – так не могу терпеть, понимаешь? Ты один живёшь, нет?

– Как ты угадал? – скабрёзно ухмыльнулся Михаил.

– Брат! – грузин тронул его за руку. – Давай к тебе пойдём, да? У меня дэнги есть, водка куплю, закуска-макуска. Посидим, да? Я искать её (выругался он по-грузински) буду лестниц пойду, дверь везде звоныт буду.

Думая: «Может тебе ещё и ключ дать от квартиры, где деньги лежат?», Михаил постучал костяшкой пальца по циферблату часов.

– Извини, брат. Через пять минут ко мне женщина придёт, понимаешь?

– Вай ме, – разочарованно протянул неудачливый кавалер, – я сам пойду, найду её.

– Ты что сумасшедший, больной? Тебя кинули, генацвале, это Питер, детка, здесь девки лихие. Кинули тебя, понимаешь, через бедро? Не жди, брат, в доме есть ещё один выход, второй, понимаешь, туда, туда, на другую улицу. Сквозанула она давно, ищи ветра в поле.

– Я её маму, – сжал руки в кулаки неудачливый кавалер, осовело хлопая веками, – найду, глаз на зад натяну…

Он ещё что-то говорил экспрессивно на грузинском, Михаил тронул его за плечо.

– Красиво звучит, иди, генацвале, иди домой, такая она, сука жизнь.

Генацвале развеселил его, в квартиру он вошёл смеясь. Сев в кресло выпил, и включил телевизор. По местному телеканалу шла сводка криминальных сюжетов. Показывали арестованных кавказцев устроивших стрельбу в клубе, плачущего педофила с окровавленным лицом в наручниках, облаву в подпольном борделе, допрос казнокрада в погонах, упавшего на рельсы метро пьяного, страшную аварию на дороге.

Следующий сюжет заставил его привстать в кресле: бледную Илону фотографировали у ростомера в профиль, анфас, она была в джинсах, лёгкой кофточке и послушно поворачивалась с безразличным выражением лица. Диктор рассказывала, что эта женщина ударила мужа разбитой бутылкой, так называемой «розочкой», в лицо, причин женщина не объясняет, молчит. Задержали её у родственницы, муж в реанимации, жив, но лишился глаза, состояние тяжёлое. Показывали квартиру, где всё произошло – постель в крови, осколки стекла на полу, бедлам.

«Ещё в тот первый раз, когда она яростно говорила, что может это сделать, ты ведь такой исход предполагал, провидец, и сказал ей об этом. Мистика! Мысль изречённая сбылась? Она это сделала, к тебе пришла, и как же ты красиво понтовался, юрист хренов, что поможешь ей. Ушла, а ты и думать забыл о ней в крепких объятиях зелёного змея». – бормотал он, тащась в ванную, держась за стены. Умывшись холодной водой, разглядывая в зеркале опухшее небритое лицо, он вытянул руки с прыгающими пальцами и тяжело вздохнул: «Отчётливый снимок запоя. Вокзальный бомж приличней выглядит, какой из меня сейчас защитник?»

Он стоял у зеркала, мысли тягучие, неповоротливые, никак не могли выдать решение. Он отлично понимал, что в таком развальном состоянии он не может помочь Илоне и даже сослужит ей плохую службу. Медлено пришло тяжёлое решение: «Ещё день, другой – по нисходящей, после капельница, сауна, массаж, парикмахерская, чай, чай, чай, звонить, узнать кто ведёт дело, увидеться с ней. Только бы лыжи не откинул этот вонючий боров».

Кресло в гостиной, как живое, подобострастно изогнулось, подлокотники гостеприимно раздвинулись, как живые приветливые руки, приглашая в свои объятья. Михаил хлопнул глазами, мотнул головой – кресло приняло обычный вид. «Глюки, глюки, глюки, б-рр, скоро Свидригайловские пауки станут видеться», – прошептал он, передёрнув плечами. Из рассыпанных по столу таблеток, кинув в рот две, запил водкой и испуганно оглянулся на часы. Они стучали громче, чем обычно, а стрелки медленно прокручивались назад!

Сжав голову руками, постанывая, он закружил по комнате и чуть не потерял сознание, когда тишину требовательно и визгливо взорвал дверной звонок. С колотящимся сердцем сбросив тапочки, на цыпочках, он подкрался к двери и прильнул к глазку. Холодный пот заливал глаза, за дверью топтался какой-то усатый мужик.

Ознобливо подрагивая, Михаил прокрался к креслу, упал в него, звонок истошно хрипел, но неожиданно, словно поперхнувшись, смолк. За дверью послышалась ругань и удаляющиеся шаги. Часы стучали громче, а стрелки шли назад! Руки тряслись, он налил водки в стакан, выпил и откинул голову на подголовник. И тут в его больной голове все векторы сошлись в одной точке. Он ясно вспомнил язвительные уколы Головчина о возможных мстительных грузинских родственниках Агнессы и её слова на именинах о том, что отец оставил ей защитника, который может с ним разобраться за её поруганную честь, когда она захочет к нему обратиться.

Он глотнул из бутылки, голос в голове нашёптывал: «Хитрый грузин! Выпасал меня! Коварно предлагал тебя угостить в моей квартире. Мог и там во дворе кокнуть, но разведал, что кругом видеокамеры, искал удобный способ. О, да, в квартире он мог сделать со мной всё, что угодно, конечно же, мучил бы меня зверски. Кинувшая его шлюха – придумка! Он, он, он! Выпасал меня!»

Часы стучали всё громче. Посыпались стёкла —пущенная им бутылка попала в них, но часы стучали! Он подбежал, сдёрнув их, швырнул на пол, стал топтать, поранил голые ноги. Часы стучали! Застонав, бросился в кладовую за молотком. Скидывал с полок хлам, зачем-то хранимый экономной матерью, ругался, молотка не было, а часы стучали. Сбросил какую-то коробку с пуговицами, мотками тесьмы, булавками, связками одёжных замков-молний, за ней лежал моток бельевой верёвки. Он машинально взял его, ярко вспомнив, что покупал матери металлическую многоярусную сушилку для белья, но она упорно продолжала развешивать бельё на верёвке, а ему приходилось вставать на стул и крепить верёвку на крюки в прихожей.

С мотком он вернулся в гостиную, сел в кресло, часы стучали, отдаваясь болью в висках. В люстре ярко пыхнула и потухла одна лампочка, он испуганно поднял голову. Массивная хрустальная люстра была подвешена на несуразно толстом крюке, он смотрел на крюк, сжимая в руке верёвочный моток. Смотрел на крюк с любопытством, заторможенно, механически распуская моток.

Оторвав взгляд от крюка, растянул кусок верёвки на ширину рук и дёрнул за два конца, верёвка издала звук спущенной тетивы, «Советская, крепкая», – улыбнулся. Пришлось идти за ножницами, чтобы отрезать кусок. Просунув свободный конец верёвки сквозь узел на другом конце, он надел петлю на шею, стал на стул, примерился, торопливо привязал свободный конец верёвки к крюку и просунул голову в петлю. Откуда-то из угла, раздался звук, похожий на свинячье похрюкивание. Михаил испуганно посмотрел в угол, неловко передвинулся к краю, стул качнулся. В следующий миг он лежал на полу, рвал с шеи петлю, ещё через миг истерически хохотал, бормоча: «Недоповешанный…репортаж с петлёй на шее, даже повеситься не сумел. Безрукий, не мог нормально верёвку привязать к крюку». Помассировав шею, он заплакал и отключился.

На следующий день он нашёл в интернете адрес какой-то шарашки, врачи которой выезжали на дом, позвонил. Врач приехал, он торопливо принялся рассказывать ему, что его выпасал киллер грузин. Разглядывая его с мрачным видом, врач ухмыльнулся: «Их было четверо. Этот иллюзорный грузин, Басаев, Радуев и Софья Перовская». Перешагивая через бутылки, отшвыривая ногой разбитые части часов, он поднял верёвку с петлёй, рассмотрел упаковку таблеток, сказав безвольно сидевшему в кресле Михаилу: «Если так уж вам, батенька, хотелось умереть, нужно было просто выпить всю упаковку, а не готовить коктейли. Уверяю вас, всё прошло бы без травм, заснули бы и через пару часов вас бы уже встречал с распростёртыми объятиями Святой ключник Пётр»

Он помог дойти Михаилу до спальни, уложил в постель, сделал ему несколько уколов, поставил капельницу, заставил выпить кучу таблеток активированного угля. Придя на следующий день, поставил ещё одну капельницу.

Через три дня, после сауны и парикмахерской, припудрив полосу на шее и подбородке, Михаил поехал в прокуратуру.

3.

Аркадий больше не звонил Агнессе. Всегда строгий к внешнему виду в последнее время он запустил себя: осунулся, похудел, не всегда был выбрит, забыл про парикмахерскую, перестал выбирать галстуки перед выходом на работу, ходил в одном и том же и чувствовал себя нездоровым. С коллегами общался через силу, через минуту разговора хотелось, чтобы он поскорее закончился, улыбался принуждённо фальшиво, они это чувствовали и мягко дистанцировались.

Лето было жарким, белые ночи отходили, светало в третьем часу. Он просыпался с рассветом, маялся, иногда выходил к пустынному в это время каналу, подышать утренней прохладой. Недочитанная книга Ренана лежала на прикроватной тумбочке рядом с пепельницей. Вечерами он скромно попивал: грамм сто-двести коньяка и пытался удерживать себя, – с деньгами было неважно, а депрессия одолевала.

По питерским меркам, если пройти по переулкам, жил он недалеко от салона Агнессы. Рядом с его домом был магазин «Дикси», но с некоторых пор он стал ходить к магазину напротив её салона. Обманывая себя тем, что, мол, нужно двигаться, поглядывая на часы, он подходил сюда за полчаса до закрытия салона. С благодушным видом торчал у магазина, на противоположной от салона Агнессы стороне улицы, курил, изображая равнодушного городского повесу. В один из вечеров он увидел Сафрона входящего в салон и ноги сами перевели его на другую сторону проспекта. Набросив на лицо улыбку, он вошёл в салон вслед за ним. Сафрон обнимал Агнессу, что-то говоря, Таня смотрела на них смеясь. Они не видели его, а Аркадий весело проговорил:

– Честной компании горячий привет, простите, что испортил ваш идиллический настрой.

Агнесса с Сафроном повернулись. Таня запнулась, Агнесса побледнела, замерла, пытаясь улыбнуться, улыбка вышла вымученной и напряжённой. Сафрон стоял окаменело, Таня принялась суетливо перекладывать бумаги.

– Что это с вами? – рассмеялся Аркадий, подходя к ним, – живая картина Репина «Не ждали».

Протягивая руку Сафрону, намеренно сильно её сжимая, он продолжил благодушным тоном:

– Не узнаёте друга Аркадия? Я жив, здоров, снимите чёрные повязки. Танечка, ты немного располнела. Сафрон, ты на диете? Нессочка, ты как всегда прекрасна и свежа. Как как дела, пишешь что-нибудь новое? Слышал на юга выезжала.

Не сводя с него глаз, Агнесса взяла руку растерявшегося Сафрона в свою, крепко сжимая, сделала шаг вперёд, словно приготовилась к защите. Она смотрела в глаза Аркадию взглядом, в котором был разлит коктейль из укора, боли, отваги и тревоги. Играть во взаимные экивоки она не стала: ярость подступала к горлу, она хорошо видела грязную, недостойную игру человека, которого любила, ценила и уважала. Не сводя с него взгляда, всё ещё держа руку Сафрона, она попыталась изменить стиль разговора:

– Этим летом у меня было много важных дел.

Стороннему зрителю со стороны могло показаться, что непринуждённо беседуют давно знакомые приятели и атмосфера вполне естественная, но он бы не увидел того, что видел сейчас Аркадий. А увидел он, как в её потемневших глазах, тает только что горевший счастливый свет, плещется страдание и немой укор, видел, что она разгадала намеренность его действий, действий ни того благородного Аркадия, которого она уважала ценила и была другом, а Аркадия нового, пошедшего против своих же принципов, Аркадия, который хотел сделать ей больно. С ужасом он понял и главное: он навсегда сломал хрупкий лёд надежды на примирение.

Эта сцена длилась секунды. Аркадий задержал тяжёлый взгляд на растерянно застывшем, не сводившего с него глаз Сафроне, руку которого Агнесса так и не выпустила.