Читать книгу: «Три поколения железнодорожников»

Name: Три поколения железнодорожников
Author: Хван Согён
ISBN: 978-5-04-239894-0

Шрифт:

철도원 삼대 by 황석영

1

Ли Чино обустроил туалет подальше от своего спального места, на противоположной стороне кольцевой площадки. Сначала он пытался держаться за перила, но его туловище клонилось вперед. Ли Чино мог сидеть на корточках, только опираясь на большие пальцы ног. Так он не клонился вперед и не заваливался назад. Пальцы внутри кроссовок скрючены, небось, как когти орла. Надо хорошенько прицелиться.

Он наклонил голову – убедиться, что испражнения попадают точно в пластиковый контейнер из-под каши. Он не сразу придумал, чем заменить ночной горшок. Однажды, когда у Ли Чино случилось несварение, товарищи, оставшиеся на земле, купили ему утром рисовой каши. Трижды поев каши, он поправился. И обнаружил, что размер и высота контейнера из-под каши вполне позволяют использовать его в качестве горшка. Вонь моментально заполняла ограниченное пространство, но стоило закрыть контейнер крышкой, да еще засунуть в полиэтиленовый пакет – становилось терпимо. По просьбе Ли Чино товарищи раздобыли около десятка контейнеров для доставки каши и передавали их ему наверх по несколько штук за раз. Он ежедневно передавал использованные контейнеры вниз, а товарищи мыли их начисто, сушили и возвращали ему.

Ли Чино герметично закупорил контейнер и немного постоял, опершись на перила, посмотрел на неменявшийся городской пейзаж. Было время рассвета – на востоке солнце осторожно показало свой лик, и утренняя заря растеклась по облакам. Многоквартирные дома и разновысотные здания в центре города напоминали джунгли. Виднелись деревья, рядами вытянувшиеся вдоль дорог, и справа – роща на острове Ёидо. Нежно зеленела майская листва. Мост Омоннэ, где он играл еще ребенком, стал бетонным, но ручей под ним все так же впадал в Ханган.

Площадка, на которую месяц назад посреди ночи взобрался Ли Чино, огибала трубу, торчавшую сбоку от здания теплоэлектроцентрали. Труба имела высоту сорок пять метров, примерно как шестнадцатиэтажный дом. Может быть, потому, что он привык к современным двадцати-тридцатиэтажным домам, высота трубы не казалась ему чересчур большой и тем более головокружительной. И все-таки площадка была настолько узкой и настолько открытой со всех сторон, что поначалу ему хотелось пролезть сквозь перила и шагнуть во внешнее пространство. Диаметр трубы составлял шесть метров, а ширина огибавшей ее площадки не превышала метр, и, чтобы обойти ее кругом, нужно было сделать двадцать шагов. Или всего шестнадцать, если исключить его спальное место. Существовали люди, которые уже залезали в других городах на башенные краны и могли научить выживать в подобных условиях. Сварщица Ёнсук, хорошая знакомая Ли Чино, во время протеста жила в кабине крана и даже выращивала между опор помидоры и цветы. Она рассказывала, что каждый день видела во сне, как огромный железный кран судоверфи превращается в дерево. Может быть, она физически воспринимала свое маленькое и слабое живое тело, разместившееся посреди огромной груды железа, как железную запчасть. Бывало, она представляла, будто краны напротив тоже превращаются в лиственные деревья и другие гигантские деревья вздымаются из моря тут и там. Чино, в отличие от нее, не делал из трубы какое-то произведение искусства.

За временем невозможно было уследить, оно напоминало резинку, которая легко растягивается, но, стоит ее отпустить, сокращается под действием силы упругости. В древности люди различали день и ночь, видя, темно или светло, примерно определяли время по азимуту и высоте солнца, а у Чино был сотовый телефон, и он всегда мог узнать время с точностью до минуты и даже секунды. Но постепенно это теряло смысл. Потому что жизнь его состояла из бесконечно повторявшихся дней, в которые ничего не происходило. Только завтрак, обед и ужин в назначенное администрацией время узелками скрепляли равномерную плетенку дня. Завтрак давали в восемь утра, обед – в час дня, ужин – в шесть вечера, и меньше чем за пять минут его товарищ доносил в рюкзаке еду от главных ворот до основания трубы.

Ли Чино перевалило за пятьдесят, и его стаж составлял двадцать пять лет. Около десяти лет он проработал здесь, в округе Ёндынпхо, где прошло его детство, а потом еще пятнадцать лет в провинциальном городе на юге страны. Сначала он был простым заводским рабочим, потом бригадиром, в молодости вступил в профсоюз и, едва успев стать руководителем территориального комитета, оказался уволен. И не просто уволен: завод закрылся и был продан другой компании, работа враз исчезла, жизнь угасла. Уволенные сотрудники поехали в Сеул, где располагался главный офис компании, и начали борьбу за восстановление рабочих мест. Из двадцати человек, требовавших возвращения на завод или перевода на другие места на прежних условиях, осталось одиннадцать, а ядро протеста составляли пять человек – члены исполнительного комитета и те, кто имели возможность жить в Сеуле. Ли Чино и его ровесник Ким Чхансу, Чон и Пак, которым было за сорок, и самый младший из всех – Чха, которому было за двадцать. Подрабатывая на стройках и выполняя поденную работу, соответствующую их навыкам, товарищи по очереди помогают Чино. Полицейские, несущие службу в участке неподалеку от трубы, на которой обосновался Ли Чино, дежурят посменно отрядами по пять человек, а на проходной у главных ворот постоянно присутствует или старший патрульный, или помощник инспектора. Если члены общественных организаций или профсоюза металлургов устраивают возле ТЭЦ митинг, к трубе подъезжает автобус с целым взводом полицейских. В обычный день один из товарищей Ли Чино может пройти через главные ворота к трубе и передать ему что-нибудь, подвергшись досмотру на предмет наличия среди передаваемого запрещенки. Утром досмотр проводится довольно тщательно, а вечером, когда начальство уходит с работы, гораздо более небрежно. Если запрещенка обнаруживается, она просто изымается, нарушителя не арестовывают и не избивают, как в прежние времена, так что опасаться особо нечего. Однако на месте составляется протокол, где указывается, какие предметы и с какой целью проносились, после этого дней на десять осмотры ужесточаются. Поэтому они между собой договорились по возможности передавать самые необходимые предметы по вечерам, а те, которые могут быть изъяты, – по вечерам в выходные. Но в полиции тоже люди работают, некоторые полицейские-срочники сочувствовали им, так что время от времени наверх передавалась и запрещенка.

Они заблаговременно провели разведку и за несколько дней до того, как Ли Чино засел на трубе, стали по ночам поднимать на кольцевую площадку все нужное для выживания. Они не ходили через главные ворота ТЭЦ, а с помощью садовой лестницы перебирались через бетонное ограждение неподалеку от трубы. Прежде всего надежно закрепили на перилах пару блоков с веревкой. Чтобы поднимать и опускать провизию и необходимые вещи. Затащили наверх тепличную пленку, а также плотный палаточный брезент, способный защитить от ветра. Раздобыли одноместную двускатную палатку и спальник, налобный фонарь и разные мелочи – по большей части туристическое снаряжение. Ли Чино не забыл про сотовый телефон и батарейки. Решил повесить на перилах плакат с протестным лозунгом. Его товарищи вместе с профсоюзом металлургов создали группу поддержки и на пустыре за ограждением разбили штабную палатку, где попеременно готовили для него еду. Сразу было решено обеспечивать его трехразовым питанием, а прочие проблемы, такие как доставка необходимого количества питьевой воды и утилизация испражнений, разрешились по ходу дела. Ему каждый день передавали по четыре пластиковых бутылки воды, а когда погода стала жарче, число бутылок увеличили до шести. Две бутылки у него уходили на умывание и чистку зубов, а еще одна – на полив салата и цветов, которые уже начали разрастаться. Товарищи передали Ли Чино семена, зная, что его ожидают долгие тоскливые часы, и через несколько дней после начала протеста он посадил семена в горшки. Пустые бутылки превращались в мочеприемники, и по мере наполнения он ставил их в уголок возле перил, для того чтобы использовать в качестве оружия сопротивления, если бы полицейские вдруг поднялись за ним. Калоприемниками сначала служили полиэтиленовые пакеты, но они пропускали запах и иногда протекали – проблема разрешилась благодаря контейнерам из-под каши.

За день до начала протестной акции Чон и молодой товарищ Чха поднялись вместе с ним на трубу, помогли натянуть пленку и тент. Под конец с внешней стороны перил, на которые уже была натянута пленка, они надежно привесили плакат. На нем крупно, словно заголовок, написан протестный лозунг:

– и ниже, помельче, словно подзаголовок:

Ли Чино видит просвечивающие сквозь плакат буквы зеркально тому, как они выглядят для людей из мира по ту сторону перил.

Сегодня ему нужно разобраться с одним делом. Позавчера, в воскресенье, товарищи вместе с ужином положили в корзину разводной ключ. Ключ был завернут в алюминиевую фольгу, из которой торчали два подгоревших рыбьих хвоста, и сначала Ли Чино подумал, что это всего лишь жареная рыба. Но, взяв в руки увесистый сверток, он сразу догадался, что в нем. Ключ был завернут в фольгу вместе с сайрой и спрятан среди продуктов, поэтому от него еще долгое время пахло рыбой.

Он начинает день с утренней зарядки. Раньше он делал зарядку после завтрака для улучшения пищеварения, но потом поменял порядок действий и стал сначала разминать задеревеневшее за ночь тело. После еды он час ходит туда-сюда по площадке – весь путь в две стороны составляет около тридцати шагов. После обеда снова ходит, а потом выполняет упражнение из трех элементов. После ужина, перед сном он точно так же разминает тело. Тренер из расположенного неподалеку фитнес-клуба несколько раз по телефону объяснил ему, что в каком порядке делать и как выполнять упражнение. Товарищи пошли в фитнес-клуб, обрисовали тренеру ситуацию и связали того с Ли Чино. Тренер сказал, что эффективнее заниматься спортом каждый час, недолго и интенсивно. В качестве упражнений для разминки подходят наклоны и повороты головы, махи руками, приседания, разработка суставов, качание пресса сидя, скручивания тела и под конец расслабление на полу в «позе трупа». Развить мышечную силу можно с помощью таких трех упражнений, как отжимания, полуприседания с прямой спиной, подтягивания, но у него нет турника и другого спортивного снаряжения, так что он выполняет одно комплексное упражнение из трех элементов. Отжавшись, подбирает под себя ноги, из этого скрюченного положения выпрыгивает с поднятыми руками, а потом приседает и, вытягивая ноги назад, встает в планку, чтобы снова отжаться. Это нехитрое упражнение ¹ ему было велено делать по двадцать раз для поддержания себя в нормальной форме. Сначала он выдыхался после семи раз. Теперь с трудом делает по десять раз, и неизвестно, сколько ему еще нужно тренироваться, чтобы осиливать все двадцать. Зазвонил телефон. Это был их самый младший товарищ Чха.

– С сегодняшнего дня я отвечаю за еду.

– Правда? Ким вышел на работу?

– Да, на стройку. Вечером вернется.

– У всех все нормально?

– Да, сейчас приду.

Чха подошел с завтраком к главным воротам. Ли Чино смотрит вниз, опершись на перила. Чха появился на углу бетонного ограждения. Ему навстречу из установленной под трубой караульной будки вышел полицейский-срочник. Чха раскрыл рюкзак, выставил контейнеры с едой, полицейский небрежно осмотрел их и отошел назад. Чино спустил перекинутую через блоки веревку. К концу веревки была привязана корзина. Получив снизу сигнал, что все готово, он разок передернул веревку и медленно подтянул ее наверх.

– Спасибо!

Подняв корзину, Ли Чино помахал рукой, Чха помахал ему в ответ и ушел. В корзине лежали кимчи, каша, яичница, поджаренные сушеные анчоусы. Кроме того, он получил на сегодня шесть бутылок питьевой воды. Если станет еще жарче, придется, наверное, поднимать воду два раза в день. Сперва он проглотил яичницу. Каша подостыла, но оставалась достаточно теплой. Это была густая каша с кусочками овощей. На то, чтобы съесть завтрак, у него не ушло и десяти минут. Он сложил посуду обратно в корзину, почистил зубы, налил в пластиковый тазик воды и умылся. Умылся, словно кот, понемногу зачерпывая воду. Ли Чино подумал, не походить ли туда-сюда по площадке, но в итоге решил, что немалая физическая работа, которую ему предстояло сделать в тот день, послужит достойной заменой спорту. Снизу сообщили, что на этой неделе или в начале следующей могут состояться переговоры с представителями компании: хорошо бы удалось договориться, но он решил готовиться к провалу. С чего бы конфликт, затянувшийся на два года, вдруг разрешился одним прекрасным утром? На трубу он забрался, настроившись на долгую борьбу. После провала переговоров компания, возможно, потребует от полиции насильно прервать его протест, возможно, задействовав вооруженных бойцов. На трубу они будут залезать по лестнице по одному, так что, перегородив вход, Ли Чино сможет продержаться до прибытия товарищей из профсоюза и общественных организаций. Для своей цели он собирал пластиковые бутылки с мочой. Но не мог на этом успокоиться и задумал привести в негодность последний, вертикальный пролет, продолжавший ведшую к площадке винтовую лестницу. Высота пролета, по грубым прикидкам, составляла метров десять. Пролет имел защитное ограждение из прозрачных акриловых панелей. Если бы Ли Чино изловчился отогнуть этот пролет от трубы, вывернув болты, путь на площадку оказался бы перекрыт.

Ли Чино обвязал себя веревкой и закрепил ее конец на одном из металлических прутьев перил, спустился по вертикальному пролету. Разводной ключ повесил на веревке потоньше себе на шею, чтобы не уронить. Ослабил нижние болты, а те, что были на высоте его роста, вывернул совсем и, решив сохранить, положил в карман спецовки. Болты изначально еле поддавались, а дальше легко откручивались голыми руками. Когда он ключом крутил против часовой стрелки очередной болт, снизу раздался крик:

– Вы что это там делаете?

Ли Чино просто молчит. Нет необходимости отвечать. Пока он продолжал, поднимаясь по одной ступеньке, выкручивать болты, полицейский-срочник сходил на проходную за старшим патрульным.

– Прекратите опасные действия!

Ли Чино посмотрел вниз и молча усмехнулся. Полицейские стали подниматься по винтовой лестнице и через некоторое время, задыхаясь, добрались до места, где прежде стоял Чино. Но он уже успел подняться на три метра выше, и полицейским оставалось только обескураженно смотреть на него снизу вверх.

– Вы портите имущество! – с ответственным видом крикнул старший патрульный, а срочник добавил:

– Вы зачем выкручиваете болты? Это же опасно!

И тогда Ли Чино прервался и ответил:

– Зачем? Чтобы вы не смогли подняться!

– Мы просто наблюдаем за тобой не потому, что не можем пресечь твой протест!

Он выкрутил очередной болт, положил его в карман и сказал:

– Слушайте-ка! Разве лучше будет, если я прыгну отсюда?

– Вот же ж… Как это бесит! Думаешь, проблема одним прекрасным утром разрешится?

Старший патрульный развернулся и начал осторожно спускаться, бормоча:

– Да сиди там вечно! Начальству вообще наплевать…

У Ли Чино ушло полтора часа на то, чтобы вывернуть все болты с двух сторон десятиметрового пролета. Последние три пары болтов он неспешно открутил, удобно расположившись на площадке. Ли Чино оттолкнул пролет, и тот уперся в полукруглое акриловое ограждение. Теперь никто не мог пробраться наверх. Однако и ему путь вниз был отрезан. Неизвестно, скоро ли Ли Чино доведется спуститься, но он с нетерпением будет ждать того дня, когда сможет передать болты своим товарищам, чтобы те, вкручивая их, поднялись к нему.

Как в любой другой день, он пообедал, поделал свое комплексное упражнение, походил туда-сюда, почитал книгу, поужинал, опять поделал упражнение, а под конец размял тело. В это время все люди, закончив работу, выпивали с коллегами или шли домой и там ужинали да смотрели телевизор. Ли Чино поговорил по телефону с женой и обменялся несколькими эсэмэсками с товарищами из профсоюза. Это был спокойный день, не особо отличавшийся от других. На город опустилась тьма, наступила ночь. Шум постепенно стих, иногда только доносились издалека гудки машин. Ли Чино забрался в палатке в спальник и погрузился в сон. Он тут много спал. В темноте нечего было делать, так что в девять часов вечера он уже забирался в спальник и незаметно засыпал.

Ли Чино проснулся от тяжести в мочевом пузыре. Он приоткрыл глаза и принялся ворочаться, не желая вылезать из спальника. Потом расстегнул молнию спальника и выбрался наружу, словно гусеница шелкопряда из кокона. Вокруг густо стелился сизый туман. Он отошел на несколько шагов от палатки и встал около перил. Помочился за перила – туда, где ничего не было видно. Он вздрогнул, оглянулся и посмотрел на клубившийся вокруг туман, потом высунул правую ногу за перила и пошевелил ею. Как ни странно, нога не провалилась в пустоту. Иногда, ходя туда-сюда вдоль перил, он вдруг чувствовал порыв шагнуть во внешнее пространство. Ли Чино пролез сквозь прутья перил и снова выставил одну ногу вперед. Почувствовал, будто ступил на одеяло или мягкий матрас. Держась обеими руками за перила, он выставил обе ноги за пределы площадки. «Ничего себе! Да тут можно ходить!» Пробормотал он в изумлении и шагнул на подкосившихся ногах в туман. Он как будто шел по заснеженному полю. Сначала Ли Чино утопал в тумане по колено, но постепенно шаги его стали легче, и он словно заскользил. Туман по-прежнему клубится вокруг него облаками. Но он теперь ступает по твердой сухой земле.

Появилась железная дорога. Как только он миновал магазин и питейное заведение с их низкими крышами и окнами, сквозь деревянные переплеты которых лился тусклый желтый электрический свет, по обеим сторонам железной дороги начались узкие переулки. Он шел вдоль железнодорожных путей. Показался Дворец ветеранов, в котором свет уже не горел.

Он вспомнил, что в детстве несколько раз ходил в этот Дворец с отцом смотреть вестерны, а классе в третьем узнал, как туда можно пробираться тайком. Путь в художественную мастерскую, где рисовали афиши, а оттуда через окно в кинозал первым разведал мальчишка из парикмахерской. Изначально это помещение использовалось как армейский склад, а после войны его, заботясь о народе, перестроили под кинотеатр для раненых солдат. Склад был построен из оцинкованной стали и дерева, и художественная мастерская, приткнутая к временному сооружению, всегда была открыта. Дверь мастерской на ночь прикрывалась, но, чтобы зайти внутрь, достаточно было ее просто толкнуть. Над кучами брусьев и коробок было защищенное решетчатым ставнем окно склада-кинотеатра. С другой стороны висела закрывавшая окно черная светонепроницаемая штора, и тут же начинались ряды сидений. Однажды кто-то был застукан служителем кинотеатра и получил суровую взбучку, с тех пор на дверь мастерской стали по ночам вешать замок, а окно, как в курятнике, закрыли железной сеткой. Во Дворце работали три мужика-служителя, и все они были инвалидами войны. Хромоногий мужик, передвигавшийся на костылях, работал на кассе, Чертов мужик с ожогом проверял у входа билеты, Однорукий мужик обходил весь кинотеатр. Они по очереди охраняли вход, убирались, совершали обходы, и Однорукий мужик был из них самым страшным. Он с форсом курил, ухватив сигарету парными крюками протеза, а здоровой рукой брал билеты для проверки. В злости он выставлял вперед эти огромные крюки, напоминавшие рыболовные, и рычал: «Только посмей!»

Как-то мальчишка из парикмахерской со смехом сообщил Ли Чино, что проторил новый путь. Вслед за ним Чино рано утром пришел в переулок за Дворцом. У дощатой стены Дворца они отогнули вверх какой-то стальной лист, и в нос им ударил запах испражнений. Чино пожалел о содеянном. Ради вот этого вот он пожертвовал набором ттакчи ². Мальчишка из парикмахерской запросил в качестве платы набор фишек, и Чино отдал ему свои драгоценные фишки вместе с коробкой. Это была жестяная коробка из-под печенья, купленного на толкучке. Как ни хотелось Чино посмотреть фильм, не мог же он лезть в кинотеатр через туалет. Но товарищ сказал, что уже оборудовал проход и успел дважды бесплатно посмотреть кино. В тот вечер мальчишки, оторвав от картонных коробок по две крышки на каждого, отправились во Дворец. Свет проникал сквозь сортирную дырку, так что они могли видеть дно выгребной ямы. Яма была глубокой и широкой. Они прошли по заранее уложенным камням и, стараясь не вляпаться в лежавшую под сортирной дыркой кучу дерьма, вылезли через эту дырку наверх. Прежде чем наполовину высунуться, они подстелили на подставки для ног крышки от коробок. С трудом выбравшись, они оказались внутри туалета и оттуда благополучно проскользнули в кинотеатр. Они проделывали этот путь несколько раз, порой пачкая руки и одежду в моче или обувь в дерьме. А все потому, что некоторые неряшливые взрослые, делая свои дела, плохо прицеливались и заливали подставки для ног испражнениями. Когда мальчишки в темноте пробирались в кинотеатр и занимали свободные места, люди вокруг, вдруг почувствовав вонь, начинали морщить носы и спрашивать друг у друга, откуда эта вонь взялась. Ли Чино больше не мог терпеть этот стыд. Его товарищ жил в семье своего старшего брата-парикмахера. Рано потеряв родителей, он сидел на шее у брата, и отношения с невесткой у него не ладились. Его звали Маленьким Стригалем, а брат, соответственно, был Большим Стригалем. Стригаль сбегал из дома и попадал во всевозможные истории, жил в шалаше с бродягами, собиравшими старье, а один змеелов постарше научил его ловить змей. Сказал, змеи лечат, и, если пить выварку из полозов, так разгорячишься, что станешь потеть даже зимой. Он умел разговаривать со змеями. Намереваясь схватить змею, злобно зыркающую на него из зарослей травы, он говорит ей: «Куда же ты ползешь? Ползи сюда, я дам тебе кое-что вкусненькое». И тут же без колебаний хватает змею за хвост. Змея корчится и извивается. «Ты хочешь меня укусить? Я не стал трогать твоих мамку и папку, схватил только тебя, потому что у меня есть одна мысль. Ну и что ты будешь делать? У меня слишком много мышей. Я разрешу тебе ловить их. А станешь ссориться со мной, тресну тебя об землю!» После этого он кидает змею в мешок, заговаривает следующую змею и ее тоже кидает в мешок. Это все были байки Стригаля, но Чино частенько сам просил их рассказывать. Позже Стригаль попал в исправительный центр, где стал трубачом. Набравшись ума-разума, вернулся в родную деревню. Он приставлял к губам мундштук от трубы, который всегда таскал с собой, складывал ладони трубочкой и дудел унылую мелодию отбоя. Если взрослые спрашивали Стригаля, кем он хотел бы стать, когда вырастет, тот отвечал, что военным или полицейским, а если то же самое спрашивали товарищи-ровесники – что больше всего хотел бы стать вором. И, когда у него интересовались почему, пояснял, что, овладев этим мастерством, сможет заполучить любую вещь на свете, а еще покупать беднякам чаджанмён ³. Однако внезапно Стригаль умер. На пустыре возле железнодорожного депо лежали внавал проржавевшие мостовые опоры, он испытывал свою ловкость, прыгая по железным конструкциям, и сорвался. Свидетелей случившегося не оказалось, но легко можно было представить, как этот маленький мальчишка, оступившись, летел сквозь конструкции вниз, натыкаясь на арматуру, пока не ударился об землю. Его труп обнаружили только через несколько дней. По словам детей, как раз тогда мимо проезжал цирк, и другого места в окрестностях для большого циркового шатра не нашлось, Стригаль, любивший зрелища, повадился тайком пробираться в шатер и глазеть на акробатов. Вероятно, он пытался им подражать. Ведь если он собирался стать серьезным вором, то должен был ежедневно тренироваться. Только тогда Ли Чино понял, насколько сильной была мечта его товарища. Иметь возможность заполучить любую вещь на свете.

И вот он ступил на главную улицу поселка Сэнмаль. Вдоль улицы стояли магазины, а в стороны уходили переулки, разделявшие кварталы. От развилки трех дорог, где рос раскидистый чинар, было уже недалеко до дома Чино. Учителя называли это дерево платаном, а дети – чинаром; травник заявил, что его надо называть американским сикомором и что несколько десятков таких деревьев посадили япошки, когда строили железную дорогу, то есть еще до большого наводнения. Чино спросил отца, и отец ответил, что его товарищи с детства именовали дерево чинаром, поэтому Чино с товарищами могли бы использовать то же название. Дальше стоял угловой дом, который раньше являл собой просто склад похоронных носилок, а теперь – похоронное бюро; еще дальше, за парикмахерской Стригалей, на другой стороне достаточно широкого для проезда машин перекрестка, были лавка тубу ⁴, а рядом с ней мясная лавка и магазин «Тысяча мелочей». Миновав место, где раньше располагалась шелушилка, а теперь – лесопилка, можно было попасть в переулок с зерновой лавкой, застроенный небольшими традиционными корейскими домами, среди которых виднелся и дом, где родился Чино. Чино без колебаний толкнул ворота. И сегодня они беззвучно отворились – обычно расшатанные петли издавали сердитый скрип. Сбоку располагался туалет, а за воротами начинался продолговатый двор. Изначально двор был квадратным, но Старший дедушка построил там мастерскую площадью в четыре пхёна ⁵, как он делал при каждом переезде. Старшим дедушкой, или Большим дедушкой, в семье называли прадедушку Чино – Ли Пэнмана, чтобы отличать его от дедушки Чино – Ли Ильчхоля. Бабушка Син Кыми никому не уступала главную спальню. В колониальный период дом принадлежал двоюродной бабушке, он был небольшим, однако его балки и стропила еще сохраняли прочность. Старший дедушка Ли Пэнман благодаря своему сыну Ли Ильчхолю поселился было в одном из служебных домиков, предоставлявшихся железнодорожникам, но, не прожив там и нескольких лет, затосковал и переехал в этот дом в Сэнмале. После того как двое мужчин из их семьи уехали на Север, оставшиеся члены семьи смогли спокойно жить благодаря тому, что объединяли усилия и держались на расстоянии от обитателей служебных домиков. Когда Чино, открыв ворота, ступил во двор, бабушка Син Кыми, которая во дворе перед кухней мыла под краном зелень, подняла голову и радостно сказала:

– Ой, наш мальчик! Сегодня так жарко, тяжело тебе, наверное, было идти из школы?

Чино оглядел себя сверху донизу и не очень удивился, поняв, что вернулся в тело младшеклассника. Бабушка взяла у него портфель, помогла снять рубашку и майку, велела ополоснуться. Полуголый Чино наклонился над кадкой, и бабушка принялась нещадно поливать его из черпака холодной водопроводной водой. Ой-ой-ой! Вздрогнув, Чино демонстративно завопил и засунул руки под мышки, а бабушка звонко хлопнула его по спине и велела опять наклониться. Мытье закончилось, и бабушка принесла на террасу столик, на котором стояли рис, пиала воды, плошечка кимчи из ботвы редьки и разделенный на кусочки вяленый желтый горбыль. Тогда еще в Желтом море было много горбыля. В разгар весны жители окрестностей Сеула закупали горбыля, привезенного из-под Инчхона, из Чуана и продававшегося ящиками. Горбыля посыпали солью, а потом, чтобы он провялился на солнце, раскладывали во дворе на плетеных подносах поверх чанов с соевым соусом да соевой пастой или связывали веревкой по несколько штук и подвешивали к ограде. Как в начале зимы в каждом доме заготавливали кимчи, так весной – вялили горбыля.

– Оголодал? Ешь рис с водой, это освежает.

На бабушке летняя кофточка-чогори из рами ⁶, без завязок, и японские штаны-момпэ ⁷, ее волосы, в которых нет ни одной седой пряди, не собраны в пучок, а просто коротко стрижены. Поэтому в деревне говорят, что бабушка напоминает учительницу вечерней школы или так называемую «новую женщину». Она родилась в Кимпхо и окончила младшую школу, что было редкостью для девочки из сельской местности, а потом посещала занятия в средней школе при текстильной фабрике. Со своим мужем Ли Ильчхолем она познакомилась благодаря его младшему брату Ичхолю. Старший дедушка Ли Пэнман, думавший только о поездах, назвал первого сына Хансве – «Первая железка», а второго, соответственно, Тусве – «Вторая железка», а позже, внося имена сыновей в семейный реестр, записал их иероглифами – получилось «Ильчхоль» и «Ичхоль». Син Кыми, когда работала на текстильной фабрике, с подачи миссионера заинтересовалась Библией, много раз прочла Ветхий Завет, который воспринимала как собрание древних сказок и таким образом освоила навык чтения. Бабушка Син Кыми с юных лет видела подле некоторых людей призраков и иногда начинала с криками этих призраков отгонять. Однажды, когда ее деверь Ичхоль, будучи еще холостяком, пришел в гости, она стала бормотать, что за ним следуют две женщины, и получила от мужа нагоняй. Как она впоследствии сказала своему сыну Ли Чисану, женщины, которым суждено было войти в жизнь ее деверя, выглядели подобно тем призракам. А призраки выглядели так, будто должны были принести несчастье, и, когда она пробормотала: «Нечего мелькать возле нашего молодого господина!» – Ичхоль, почувствовав неловкость, отодвинул от себя столик с едой и ушел. Потом оказалось, что как раз наоборот – Ичхоль принес этим женщинам несчастье. Син Кыми постепенно перестала ходить в церковь, зато могла, словно гадалка, мельком взглянув на прежде незнакомого человека, сказать, что у того было в прошлом, что будет в будущем, чем поражала окружающих. Поэтому ей дали прозвище Кудесница Син Кыми. Старший дедушка не говорил о невестке ни хорошо, ни плохо, только под Новый год осторожно интересовался у нее, можно ли ожидать, что грядущий год будет для семьи спокойным.

Когда Чино принялся за еду, бабушка своими палочками положила ему на ложку разбухшего в воде риса лист редьки, а потом еще кусочек вяленого горбыля. Умяв, таким образом, плошку риса, он улегся на террасе между спальнями и погрузился в дневной сон.

Какой же тогда был год? Бабушка столько раз рассказывала эту историю, что он выучил ее наизусть.

– Я подпростыла и чувствовала себя в тот день неважно. Не пошла на рынок торговать одеждой, с трудом приготовила твоему Старшему дедушке завтрак и лежала в своей комнате, завернувшись в одеяло. Я провалилась в сон и оказалась в нашем прежнем служебном домике. Твой дедушка, отправившийся в Маньчжурию, должен был вернуться со смены только на рассвете, но появился дома среди бела дня. Даже во сне я распереживалась: может быть, что-то случилось или его уволили? Светло улыбаясь, он сказал, что собирается привести нашего сына Чисана. Я очень обрадовалась, стала спрашивать: «Где он? Где же наш сынок Чисан?» А Ильчхоль ответил: «Мне трудно сейчас показать тебе сына, ведь его тело не в порядке. Когда увидишь, не удивляйся, хорошо хоть живым вернулся», – и тут же исчез. Я встала, шатаясь, и вышла на террасу. Перед воротами в тени показался черный силуэт, и тут же раздался голос. «Мама, я вернулся». В шестнадцать лет ⁸ он ушел, заявив, что собирается найти отца, и с тех пор от него не было вестей, эта война была такой страшной! Казалось, прошел целый век. И вот он появился – почерневший, исхудавший и – о ужас! – без одной ноги. В тот жаркий день он стоял на костылях, одетый в потрепанную военную форму, одна штанина которой была наполовину подвернута. Вместо школьника ко мне вернулся постаревший мужчина, да еще и без ноги, – как я могла это воспринять? Но я не плакала. Сказала тихо: «Хорошо, что ты дома, я знала, что ты вернешься. Твой отец обещал, привести тебя».

Ли Чисану тогда был двадцать один год. Значит, это все произошло за шесть лет до рождения Ли Чино, ведь, когда он родился, его отцу уже исполнилось двадцать семь. Ли Чисан, получив справку об освобождении из лагеря для военнопленных, сел в Пусане на поезд. Ему полагалось, доехав до места назначения, отметиться, зайти в канцелярию и обзавестись в окружной администрации удостоверением личности. Выйдя в Ёндынпхо, он увидел развалины разбомбленного и сгоревшего вокзала, от которого остались одни колонны, сквозь трещины в бетоне платформы проросла трава. За проходящими через турникеты следили, стоя рядом, один военный полицейский и один гражданский патрульный. Ли Чисан подошел к военному полицейскому и предъявил справку об освобождении:

– Э-э-э… Я освобожденный военнопленный и возвращаюсь домой.

Военный полицейский взглянул на протянутый ему клочок бумаги, затем на патрульного и, помахав в воздухе справкой, двинулся вперед:

– Следуйте за мной!

Они зашли в армейскую палатку, установленную в углу привокзальной площади. Там уже опрашивали ранее пришедших мужчин и женщин, оба полицейских заняли свои места. Военный полицейский указал подбородком на стоявший перед столом стул:

– Садитесь сюда!

И тут же спросил:

– Ополченец?

– Нет. Я был военным машинистом.

– Водили поезда?

Ли Чисан ответил так же, как и всегда:

– Я был мобилизован.

– Место пленения?

– Окрестности Хвангана.

– Хванган? Это еще где?

– Перед перевалом Чхупхуннён.

Военный полицейский кивнул – мол, понятно.

– Значит, вы доставляли грузы к линии фронта, к реке Нактонган?

Он нашел имя Ли Чисана в списке военнопленных, передал справку об освобождении патрульному, а самого Ли Чисана – сыщику в штатском. Закончив опрашивать других людей, сыщик окинул Чисана колючим взглядом и велел назвать адрес. Чисан назвал отлетавший у него от зубов адрес дома в Сэнмале. Сыщик достал из ящика толстую пачку документов и стал просматривать их, искоса поглядывая на Ли Чисана. Постукивая ручкой о стол, он сказал:

– Ты ведь сын Ли Ильчхоля. А тут написано, что этот поганец участвовал в деятельности Всекорейского совещания профсоюзов, пока не сбежал на Север. И где ты, Ли Чисан, болтался до войны, тоже неизвестно. Ты небось красный!

Покачал головой и тихо выплюнул:

– Если ко всем таким относиться снисходительно, до чего докатится наша страна?! В былые времена тебя бы арестовали и расстреляли на месте.

Военный полицейский напомнил:

– Есть особый приказ президента.

– Что случилось с твоей ногой? – Сыщик взглянул на подвернутую штанину Ли Чисана и слегка приподнял ее.

– Попал под бомбежку. Меня подлатали и отправили в концлагерь.

– Тебя ведь в итоге освободили как антикоммуниста. Как бы то ни было, отправляйся домой и в течение трех дней отметься в следственном отделе полицейского участка.

Ли Чисан развернулся и уже собирался выйти из палатки, когда до него сзади долетели слова сыщика в штатском:

– И давай отметься там! Не допрыгайся до ареста!

Чисан шагал по главной улице, проходившей мимо вокзала. Зеленели айланты, и, хотя брусчатка кое-где имела выбоины, а кое-где провалилась, магазины и прохожие выглядели довольно живо, как повелось на главных улицах с колониальных времен. Круглое окно кондитерской, в которое он, бывало, заглядывал по дороге из школы, сохранилось, однако традиционные японские десерты вагаси, прежде стоявшие за окном, исчезли, и их место заняли горки рисовых крекеров сэмбэй. На перекрестке перед рынком он замедлил шаг и посмотрел на старые вывески фотоателье и зубоврачебного кабинета. В окрестностях методистской церкви появилось множество маленьких магазинчиков, и теперь чуть не половину дороги занимали лотки с товарами. Когда-то спадавшие на лестницу церкви ветви ив были подстрижены. Дойдя до железнодорожных путей, он повернул направо, а потом налево, в направлении поселка Сэнмаль, и наконец увидел невдалеке родные места. Прошел мимо чинара до шелушилки и обнаружил, что от нее остались лишь руины, а вокруг на кольях и палках висела крашеная военная форма и всякие старые вещи. Ли Чисан свернул в переулок с зерновой лавкой и увидел шедшую ему навстречу молодую женщину, которая несла на голове бамбуковую корзину, наполненную мокрыми вещами. Женщина с обмотанной полотенцем головой была одета в хлопковую чогори да потрепанную юбку, и у нее выпирал живот. Когда между женщиной и Чисаном оставалось около десяти шагов, они пригляделись друг к другу. Чисан уперся костылями в землю и стал ждать, когда она пройдет. Женщина приблизилась, и тут он понял, кто это. Женщина тоже украдкой взглянула на него. Сделав три-четыре шага, она остановилась, и почти в то же время Чисан оглянулся на нее. Дрожащим голосом он произнес:

– Понне, неужели это ты?

– Не может быть!

Женщина качнулась, корзина, стоявшая у нее на голове, накренилась, и оттуда вывалились вещи, Ли Чисан на костылях устремился к ней, чтобы поддержать. Она быстро взяла себя в руки и стала складывать лежавшие на земле вещи обратно в корзину. Оба не могли вымолвить ни слова. Чисан, опираясь на костыли, какое-то время смотрел на нее сверху вниз, а потом ушел.

Это был момент воссоединения отца и матери Чино. Они вместе ходили в младшую школу. Муж Понне, младший брат старшего суперинтенданта Пака – полицейского родом из провинции Хванхэ, который отличился при ликвидации красных партизан, – прибыл в Ёндынпхо вместе с другими беженцами с Севера и заработал большие деньги, продавая на рынке перекрашенную и перелицованную военную форму, а также всякие подержанные вещи, которые поступали от американских войск и христианских благотворительных организаций. В те времена, когда из тканей была доступна только бязь, военная форма и вещи гуманитарной помощи представляли большую ценность. Вернувшись в родную деревню, Ли Чисан благополучно отметился в полицейском участке и через несколько дней спокойно сообщил матери:

– В день возвращения я встретил Понне.

Син Кыми, которая гладила чогори Старшего дедушки наполненным углями утюгом, равнодушно сказала:

– Понне вот-вот должна разродиться. – И, глянув на сына, как ни в чем не бывало добавила: – Она удачно вышла замуж. У них с мужем изрядная разница в возрасте, но в нынешней неразберихе иметь пищу и кров – уже счастье.

Син Кыми сказала, что раньше и сама брала у Пака вещи на реализацию и имела немалый доход, а потом стала нахваливать характер и жизнестойкость Понне. Подчеркнула, что та очень добра и деловита для своих юных лет, и напоследок бросила:

– Что за времена! Вы ведь дружили?..

Больше матери и сыну нечего было сказать.

Ли Чино лежал на террасе и слушал, как бабушка возится. Казалось, она заодно тихонько рассказывала ему старую семейную историю. Девочка, которую тогда вынашивала мать Чино, родилась на шесть лет раньше него – это была его старшая сестра Чонджа. В семейном реестре они значились как Ли Чино и Пак Чонджа. Хозяин красильной мастерской господин Пак был старше матери на пятнадцать лет, страдал от хронического заболевания и через три года после того, как родилась Чонджа, скончался в туберкулезном диспансере. Мастерская перешла по наследству его младшему брату, а Юн Понне стала на рынке возле лавки Син Кыми торговать с лотка одеждой и, как ей было предназначено судьбой, стала-таки женой Ли Чисана.

2

На сухих ветках распустились почки, появившаяся из них нежная листва постепенно разрослась, стала глянцевой, ярко-зеленой и теперь блестела на солнце. Ли Чино по-прежнему обитал на трубе. Вроде бы ожидались переговоры, но уже наступило лето, а от компании все не было вестей. Члены профсоюза металлургов по выходным собирались перед ее главным офисом на митинг, кричали в громкоговоритель, разворачивали плакаты – и только два десятка полицейских-срочников наблюдали за ними, а от компании не поступало никакой реакции. Так же без эксцессов прошел митинг в ознаменование сотого дня протестной акции Ли Чино. В офисе неизменно заявляли, что с новым владельцем не все ясно, и только когда тот, к кому перейдет компания, сформирует управленческую команду, можно будет заняться проблемами уволенных и профсоюза. Тогда многие проворачивали подобный трюк: увольняли рабочих, продавали компанию и как будто бы основывали новую, а все для того, чтобы перенести производство за границу и там нанять местных жителей. Однако Ли Чино и его товарищи решили не менять своих требований, независимо от того, кто окажется новым владельцем компании. Протестная акция, считай, только начиналась.

Ли Чино позавтракал, размялся, потренировал мышцы комплексным упражнением, походил туда-сюда вдоль перил. В каждую ячейку рассадной кассеты он посеял по два-три семечка салата, очень скоро растения взошли и через двадцать дней уже имели по три-четыре листика длиной в палец. Самые бодрые и крупные из них он рассадил по три штуки в импровизированные горшки из обрезанных пластиковых бутылок. Таких горшков у него было пять. Пакет земли купил в ближайшем цветочном магазине Чха. Чино поливал горшки питьевой водой, которую получал утром и вечером. Он опустился на колени и внимательно осмотрел листья, стебли и землю. В горшках шевелились крохотные белые букашки. Откуда они могли взяться? Наверное, жили в земле. Чино подумал о том, что даже эти крошечные создания, которых, не шевелись они, и не заметишь, изо всех сил стараются выжить. Каким же долгим был для них каждый день…

Подошло время обеда, и тут небо на западе потемнело, набежали черные тучи. Ветер усилился и, когда Чино спустил обратно корзину, закапал дождь. Чино проверил, надежно ли закреплен брезент с внешней стороны перил, поправил натянутую с внутренней стороны тепличную пленку. Подтянул по одной стропы палатки, привязанные к перилам и болтам площадки. Затащил под пленку горшки, покрепче обвязал веревкой то, что было обвязано, в том числе пластиковый ящик, в котором лежал блок и другие полезные вещи. Когда дождь усилился, он надел плащ с капюшоном. Не мог же он из-за дождя сидеть в палатке! Бывают дни ясные, пасмурные, дождливые, дни, когда бушует ураган. Погода становится то теплее, то холоднее – это не имеет значения. Так в человеческой душе скука, злость, легкость, грусть и радость сменяют друг друга в череде дней и ночей.

Ли Чино залез по пояс в палатку и съел свой ужин. Капли воды падали с капюшона в рис и ччигэ ⁹. Чино спустил корзину и принялся ходить туда-сюда вдоль перил. Дождь все лил, и, похоже, не собирался заканчиваться. Чино ходил медленнее, чем обычно, и считал в уме шаги. Он представлял себя инопланетянином. А разве он им не был? Это место находилось между небом и землей. И не предназначалось для обитания человека. Круговая площадка была подобна кабине космического корабля, оторвавшегося от земной жизни и земного времени. Он не умер, он жил здесь, но мир не замечал его существования. Для других он как будто отправился в поездку, из которой когда-нибудь должен был вернуться. Даже жена, связываясь с ним по телефону, рассказывала новости об их близких так, словно он находился в загранкомандировке. Ли Чино постепенно отрывался от земного времени, и его жизнь на трубе становилась какой-то нереальной.

По вечерам поселок Сэнмаль всегда оживлялся. Дороги заполоняли рабочие, стекавшиеся с десятков окрестных предприятий, и велосипеды, на которых возвращались домой сотрудники железнодорожного депо, кожевенной и бумажной фабрик. Работницы текстильной фабрики, сменив форму на яркие наряды, шли домой или, если жили в общежитии, погулять. Замужние женщины выставляли перед домами угольные жаровни и, раздувая мехи, жарили рыбу. Главы семейств, привязав к рулям велосипедов пустые контейнеры для еды, не спеша катили по основной дороге. Внутри контейнеров грохотали палочки. Велосипеды приближались к поселку не по одному-два, в определенный момент издалека доносился дружный грохот, и дети, ожидавшие возвращения отцов и старших братьев, сбегались к дороге. После войны почти все предприятия развалились и опустели, но со временем крупнейшие из них были восстановлены, да к тому же на свободных местах стали появляться новые предприятия. На полуразрушенных фабриках – мукомольной, кирпичной и других – занимались разделенные по классам ученики начальной школы. Это продолжалось, пока не были отстроены школы.

Ли Чино стоял у дороги и глазел на возвращавшихся с работы мужчин. Его мать Юн Понне еще оставалась на рынке, но бабушка Син Кыми вот-вот должна была появиться. Мать утром готовила завтрак и отправлялась на рынок Ёндынпхо, открывала там одежную лавку, выставляла лотки с товаром, а после прихода бабушки бежала домой, кормила своего мужа Ли Чисана и Старшего дедушку, готовила обед и снова отправлялась в лавку. И тогда бабушка, как правило, возвращалась домой, но в дни, когда приходил товар или было много покупателей, она оставалась в лавке с невесткой и шла домой только вечером, прихватив кое-чего на рынке. В ее корзине всегда оказывались не только необходимые продукты, но и лакомства для Чино. Бабушка никогда не забывала купить Чино что-нибудь вкусненькое – булочки с фасолевой начинкой, круглые леденцы, чольпхён ¹⁰.

Старший дедушка Ли Пэнман впервые обзавелся мастерской, когда жил в доме у ивы, в служебном домике в городке железнодорожников никакой мастерской у него не было, и, переехав в поселок Сэнмаль, он, как будто это и было целью переезда, сразу возвел во дворе небольшую постройку. Постройка стала его ремесленной мастерской. В юном возрасте он, помогая мастеру, освоил обработку металла, но забросил эту профессию, когда устроился на железную дорогу и выучился на токаря, однако продолжал изготавливать небольшие вещички ради собственного удовольствия. Он частенько хвалился своими способностями, говорил, что для этой кропотливой работы нужна сноровка, которой мало кто обладает. Жене и невестке он сделал серебряные кольца с изящной гравировкой в виде лоз, сделал шпильки. Пока бытовые обычаи не изменились, девушки, выходя замуж, брали с собой комоды и сундуки, которые, конечно, всячески украшались. Шкафы, инкрустированные перламутром, имелись только у девушек из богатых семей, обычно же скромные простенькие деревянные шкафы и лари украшались металлическими декорами. В мастерской Старшего дедушки ярко пылал угольный горн, в нос бил запах плавящегося свинца и подгоравшего клея. Старший дедушка умел обращаться с белым оцинкованным железом, черным железом, оловом, латунью, медью, свинцом, золотом, серебром, золотой и серебряной фольгой, и не только. Можно сказать, он умел обращаться с любыми имеющимися на Земле металлами, а еще делал на заказ изделия с окрашенными пластинами из бычьих рогов, гребни и даже ножики с ножнами. Деревообрабатывающая фабрика только у него закупала декоры, чтобы украшать поставляемую на рынок мебель. Когда потерявший ногу отец вернулся домой, Старший дедушка начал понемногу обучать его, и через несколько лет отец уже делал декоры довольно ловко. Каких только декоров они не отливали: инь-ян, олени, журавли, фениксы, павлины, черепахи, пионы, бабочки, иероглифы «счастье», «жизнь», «спокойствие», «благополучие»… Они работали не покладая рук и вели долгие разговоры.

Ли Чино сидит, поджав ноги к груди, на полу в углу мастерской и слушает их разговоры. Наверное, раньше дедушка Хансве (даже когда Ли Ильчхоль уже повзрослел, дома его продолжали называть детским именем Хансве), вернувшись с работы, помогал своему отцу в мастерской, раздувая мехи или что-то подклеивая, – они разговаривали, а мальчик Ли Чисан, задолго до того, как у него родился сын Ли Чино, точно так же сидел на полу и слушал их разговоры.

– Дедушка, расскажи о месте, где ты родился. Как ты устроился работать на железную дорогу?

– Ну, слушай, я родился на острове Канхвадо, в волости Сонвон-мён, в маленькой деревне Чисан-ри. Наша деревня была рядом с храмом Сонвонса. Мы возделывали храмовые поля.

– Отец сказал, что поэтому меня и назвали Чисан.

– Жители нашей деревни занимались сельским хозяйством или ловили горбыля. Нрав у жителей Канхвадо тот еще. И они умеют выживать. Некоторые из них ездят в Инчхон или в Мапхо и весьма успешно там торгуют.

Старший дедушка Ли Пэнман в тринадцать лет уехал из дома в Инчхон искать работу. В Инчхоне было много японских магазинов и гостиниц, питейных заведений, китайских магазинов и ресторанчиков, много западных судов, ходивших в Китай. Он устроился работать посыльным на шелушилку, которой управлял японец, всего через два месяца после прибытия в Инчхон, что можно было считать удачей. Ему помогло то, что в десять лет он с отцом уплыл на рыбацкой лодке в Мапхо и там год проработал продавцом в японском галантерейном магазине. Та работа подвернулась случайно: пока его отец и другие рыбаки на причале Мапхо таскали хозяйские бочки с песчанкой, Пэнман отправился на прибрежный рынок поглазеть. Он подошел к японскому магазину, перед которым лежала груда товара, вероятно доставленного на судне из Инчхона, – грузчики заносили ящики внутрь. Хозяин в юката ¹¹ и гэта то торопливо заходил в магазин, то выходил наружу и вдруг что-то сказал мальчику на японском. Хозяин попеременно указывал на груду товара и на магазин, а потом как будто тыкал двумя пальцами себе в глаза, и смышленый мальчик понял, что от него требуется следить за товаром. Когда все ящики были занесены внутрь, хозяин магазина, улыбаясь, жестом подозвал мальчика и достал ему из стеклянной банки большой круглый леденец. Пэнман пробовал раньше корейский ёт ¹², но этот черный леденец был слаще и тверже. Мальчик с сияющими глазами указал на солому и опилки, рассыпанные перед магазином, а потом изобразил, будто подметает их, и хозяин, кивнув, дал ему веник и совок. Только Пэнман успел начисто убраться перед магазином, как пришел его отец. Хозяин позвал на помощь молодого корейского продавца и обратился к отцу Пэн-мана:

– Это ваш сын? Я мог бы оставить его здесь выполнять разные поручения. Что скажете? Денег много не дам, пять лянов сейчас и пять, когда отправлю его домой. Но я буду одевать его и кормить трижды в день. Ну так что скажете?

Отец подумал, что у него четверо детей, а этот десятилетний весьма смышлен, и будет неплохо, если в доме станет на одного едока меньше. У него было три сына: Чхонман – «Десять миллионов», Пэнман – «Миллион», Симман – «Сто тысяч» и младшая дочь по имени Магым – «Хватит», то есть Пэнман родился вторым. Десять монет – немалые деньги, а отец определенно верил, что имена, которые он дал своим сыновьям, принесут им богатство. Отец также подумал, что старшему сыну Чхонману уже исполнилось четырнадцать, и тот вскоре мог бы взять на себя взрослые обязанности, Симману исполнилось шесть, и его нужно было кормить, а вот второму сыну – десятилетнему Пэнману – не помешало бы побольше узнать о мире. Да только что это был за мир! Чосон ¹³ пал и оказался под властью Японии. Отец погладил Пэнмана по голове, посетовал, что сын родился в непростые времена и должен будет потрудиться, чтобы заработать себе на пропитание, взял пять лянов и покинул Мапхо. С того дня Ли Пэнман с повязкой на голове и в жилете с названием магазина исполнял разные поручения. Занимался доставкой, таскал товар, убирался, открывал по утрам магазин, а освоившись, стал помогать обслуживать клиентов. Научился немного говорить по-японски и даже читать. Через год Пэнман заскучал по дому и близким, стал часто грустить. Отец приезжал раз в несколько месяцев в Мапхо, и весной следующего года Пэнман, набравшись смелости, признался, что хочет домой, а отец просто ответил:

– Хорошо, давай вместе рыбачить.

В деревне Чисан-ри Пэнмана поджидала прежняя тяжелая жизнь, а еще скука, которая стала казаться невыносимой после того, как он пожил в Мапхо. Через год он начал, словно ветреная девица, тосковать по городской суете. Каждый раз, когда очередная рыбацкая лодка проходила вдалеке мимо порта Инчхона, он, глядя на ее горящие в темноте огни, испытывал желание прыгнуть в море и поплыть туда же.

– Я осознал, как много в цивилизованном мире интересных вещей, увидев поезд.

– А когда ты впервые увидел поезд?

– Когда жил в Мапхо.

Это случилось, когда Ли Пэнман поехал с хозяином в Ёнсан. Над рекой он заметил железную конструкцию в форме радуги. Хозяин сказал застывшему с раскрытым ртом Пэнману:

– Это железнодорожный мост через реку Ханган. Впечатляет?

Хозяин с гордостью заявил, что Япония стала развитой страной, не хуже западных, и добавил, что мост построили семь лет назад, а в позапрошлом году открыли железнодорожную линию Кёнсон ¹⁴ – Пусан. Они решили вернуться на паромной лодке, отходившей от причала Самгэ, и, когда сели в лодку, по мосту как раз, громко гудя, пронесся черной грудой железа локомотив. Стук колес о рельсы и скрежетание моста оглушали даже издалека.

– Да уж! Этакая груда железа, а летит быстрее ветра! За ней не угнаться ни лошади, ни велосипеду, ни рикше. Какая скорость – отвел на мгновение взгляд, а на мосту уже пусто!

В Инчхоне была конечная станция поезда, прибывавшего из Кёнсона. Если бы не море, поезд мог бы мчаться дальше. Приехав в Инчхон, Пэнман месяца два проработал за еду и кров в японской гостинице, и, сочтя это не особо выгодным, однажды отправился в порт. В порту стояла рыбацкая лодка, и среди гвалта японец что-то кричал рыбакам. Рыбаки ругались по-корейски, спрашивая друг друга, мол, чего хочет этот болван, и проходивший мимо Ли Пэнман объяснил им:

– Он спрашивает, продаете ли вы рыбу.

– Продаем, но только ящиками, за одной-двумя рыбинами пусть идет в рыбную лавку.

Ли Пэнман передал эти слова японцу, тот обрадовался и сказал, что купит два ящика. Заглянув в один ящик, Пэнман увидел в нем рыбу фугу, которая именно в такое время заходила в реку Имджинган. Жители родной деревни Пэнмана, когда наступал сезон, отправлялись ловить фугу к Тальгоджи или Юдо. Сезон ловли фугу был короток, поэтому стоила она очень дорого, и любой рыбак, нарезав одну-единственную рыбину на суши, ел ее с дрожью. Так как думал о том, за сколько ее можно было бы продать. Японец сразу же отдал деньги за два ящика рыбы, и Ли Пэнман, не дожидаясь просьбы, взвалил эти ящики себе на плечи. Пэнман знал, что японцы сходили с ума по рыбе фугу. Тринадцатилетний мальчик дрогнул под тяжестью ноши, тогда японец, покачав головой, взял один из ящиков себе под мышку и бросил:

– Ступай за мной, я тебе заплачу!

Следуя за японцем, Пэнман дошел до шелушилки, что располагалась в переулке неподалеку от порта. Японские служащие и рабочие высыпали им навстречу и, заглянув в ящики, зашумели:

– Пропустим сегодня по стаканчику!

– Эту ценную рыбу называют «морской свининой».

Хозяин жестом подозвал освободившегося от ящика Пэнмана и дал ему несколько монет. Этих монет хватило бы штук на пять хоттоков ¹⁵, но мальчик покачал головой в знак отказа. Японец нахмурил брови и пробормотал:

– Что? Неужели ты хочешь больше?

Ли Пэнман ответил:

– Нет, я хочу здесь работать.

Хозяин оглядел мальчика с ног до головы:

– И почему же ты хочешь здесь работать?

Ли Пэнман на секунду задумался и сказал:

– Собираюсь освоить техническую специальность.

Хозяин усмехнулся:

– Тогда тебе придется несколько лет ходить в подмастерьях, и, пока не научишься работать, оплаты не жди.

– Хорошо. Научите меня, пожалуйста.

– Как тебя зовут?

Мальчик радостно ответил:

– Меня зовут Ли Пэнман.

А когда он произнес свое имя так, чтобы его значение стало понятно японцам, – «Ни Хякуман», – все вокруг расхохотались.

Ли Пэнман рассказал, что приехал с острова Канхвадо и раньше работал помощником продавца в японском галантерейном магазине в Мапхо. Так он без чьего-либо содействия устроился на шелушилку Ёсида. Сначала в качестве помощника техника выполнял разную черную работу: приводил в порядок инструменты, что-то смазывал, подтягивал, чистил, – а еще помогал, когда в процессе обработки риса срочно требовались дополнительные рабочие руки. Он ел и спал на шелушилке, так что не прошло и нескольких месяцев, как все повадились обращаться к нему за помощью. Люди жаловались, если Пэнмана не было на месте, с возмущением спрашивали, кто мог отослать его с поручением, когда работы невпроворот. На шелушилке имелась отдельная бригада, занимавшаяся обслуживанием и ремонтом оборудования: эта бригада изготовляла запчасти для замены изношенных, постоянно проверяла и чинила моторы всех видов и приводные ремни. Это было современное предприятие, где каждый процесс обеспечивался специальным оборудованием – по объему производства шелушилка Ёсида, конечно, уступала мукомольному заводу, но изрядно превосходила обычную мельницу. Рис, поступавший в Инчхон, обрабатывался на десятке шелушилок. И шелушилка Ёсида была одной из трех крупнейших. В течение трех лет Ли Пэнман учился там токарному делу. Он был на редкость сноровист, мастерски вытачивал сложные детали. Однажды наставник Пэнмана Накамура-сан, уходя с работы, пригласил его в китайский ресторанчик поесть удон ¹⁶. Накамура-сан сказал сидевшему напротив Пэнману:

– Я перехожу работать токарем на железнодорожную линию Кёнсон – Инчхон, такие способности, как у тебя, редко обнаружишь даже у японских мальчишек. Может, пойдешь со мной?

Ли Пэнман, который давно еще влюбился в железную дорогу с первого взгляда, сразу направился к директору шелушилки и признался, что хочет уйти, а директор ответил, что весьма сожалеет, хотя сам собирался отправить Пэнмана на стажировку в метрополию, и даже дал на прощанье денег. На железную дорогу Пэнмана приняли не постоянным, а временным резервным работником, но он был доволен, словно средневековый ученый, сдавший экзамен на чин. Первым делом он вник в устройство локомотива и принцип действия двигателя. После окончания смены Пэнман торопился не домой, а к пригнанным в депо на обслуживание и ремонт локомотивам, осматривал их и ощупывал. Накамура-сан сообщил, что локомотивы в большинстве своем производятся в Америке. И что обслуживание и ремонт локомотивов поручают наиболее опытным, специально обученным инженерам, а им с Пэнманом следует направлять усилия на разработку и производство вагонов.

В тот год, когда Пэнману исполнилось восемнадцать, он женился на дочери одного бедолаги, трудившегося на соляных приисках в Чуане. От нее исходил запах литорали. Эта крупная женщина с мощным голосом родила Хансве, а через два года Тусве и благополучно растила их. Ли Пэнмана официально приняли на железную дорогу постоянным работником через пять лет после того, как он поступил в резерв, – дали место в депо Ёндынпхо. Его жена Чуан-тэк ¹⁷ сразу после рождения первого ребенка начала набирать вес. Когда Ли Пэнман получил постоянное место, жена стала после его ухода на работу съедать по два обеда, потому что никак не могла насытиться. Однажды вечером, когда муж работал в позднюю смену, она сварила целый мешок бататов и сразу съела несколько из них горячими, а проснувшись глубокой ночью, съела еще два десятка остывшими – почувствовала, что задыхается, стала стучать себя в грудь, хлебнула холодной воды и завалилась назад. Когда Ли Пэнман вернулся домой, жена его лежала на пороге с открытым ртом, широко раскинув руки и ноги. Так дети внезапно лишились матери. Неясно было, откуда взялась у нее эта болезненная прожорливость, но впоследствии единственная сестра Пэнмана, Магым, заявила, что виной всему могла быть тоска, вызванная недостатком мужниной любви. Пэнман не понял, что сестра имела в виду. Ли Магым приехала в Ёндынпхо, в дом второго брата, с намерением устроиться на текстильную фабрику, а в итоге, не выйдя вовремя замуж, взяла на себя заботу о Хансве и Тусве. Все думали, Магым не выйдет замуж никогда, а она в зрелом возрасте вдруг вступила в брак с плотником. Возможно, Пэнман увлекся изготовлением металлических безделушек из-за того, что рано потерял жену и с тех пор жил холостяком.

– Железная дорога пропитана потом и кровью простого корейского народа, – говорил Ли Пэнман внуку Ли Чисану.

То, что Ли Пэнман в шестнадцать лет устроился стажером на линию Кёнсон – Инчхон, придя туда вслед за техником-японцем, с одной стороны, было почти чудом, а с другой – результатом его превосходного умения обращаться с техникой. Летом того года был подписан договор об аннексии, и Корея оказалась поглощена Японией. К тому времени давно уже ходили поезда по линиям Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Инчхон, и в тот год, когда Пэнман устроился на работу, началось строительство линии Тэджон – Мокпхо, а еще через год был возведен железнодорожный мост через реку Амноккан, соединивший Корею с Маньчжурией. Он помнил, что линии Тэджон – Мокпхо и Кёнсон – Вонсан открылись за год до того, как родился его старший сын Хансве.

В бытность стажером Ли Пэнман питался в столовой-хамбе ¹⁸ возле станции Ёндынпхо. Эту хамбу много лет держала одна супружеская пара. Раньше на месте Ёндынпхо была бедная деревушка в несколько десятков домов, обитатели которых жили выращиванием овощей, но десять лет назад, когда началось строительство железной дороги, туда со всех сторон стали стекаться люди. Из Японии прибыли инженеры, разбиравшиеся в железнодорожном строительстве, офисные служащие, надсмотрщики, рабочие, а вслед за ними – торговцы, держатели гостиниц и ресторанов, проститутки. Как только в Ёндынпхо понаехали японцы с деньгами, туда же на заработки потянулись корейцы: поденщики, разносчики, торговцы едой, спиртным, овощами. Станция Ёндынпхо стала узловой для линий Кёнсон – Инчхон и Кёнсон – Пусан, и возле нее появились современные здания, такие как почтамт, телефонный и телеграфный офисы. За привокзальной площадью возник японский жилой квартал. Чуть в стороне от оживленного центра раскинулся рынок, и там вдоль дорог, расходившихся от перекрестка, выросли лавки, ресторанчики, постоялые дворы со спальными местами.

Первые несколько лет Ли Пэнман жил на предприятии и три раза в день ходил есть в столовую на рынок. Хозяйкой столовой была женщина за сорок, Анян-тэк, а хозяином – мужчина из Сихына, которого все звали «бригадир Мин». В столовой питалось около двадцати завсегдатаев, а еще заходили люди, проживавшие возле рынка, поэтому вечно не хватало мест. Клиенты размещались где только можно было: на кухне, в главной спальне, на террасе, в дальней спальне; случалось, в тесном дворе этого небогатого традиционного корейского дома ставили впритык друг к другу два топчана. Все члены семьи – хозяин, хозяйка, их дети – засучив рукава обслуживали клиентов. Бригадир Мин никогда не фамильярничал с Ли Пэнманом, обращался к нему уважительно, ведь тот имел достойную работу, хотя и был зеленым юнцом. После обеда наплыв спадал, и с двух до четырех столовая почти пустовала, потом наступало время ужина, и только около девяти, когда расходились последние клиенты, хозяева заканчивали работать. Через полгода после того, как Ли Пэнман начал там столоваться, он превратился чуть ли не в члена семьи и, если у него заканчивались закуски, спокойно сам ходил за ними на кухню. Однажды Ли Пэнман из-за сверхурочной работы пропустил обед, пришел попозже, уселся на топчан и стал ждать еду, как вдруг у него под ногами промелькнуло что-то черное.

– Это еще что?!

Пэнман, быстро подняв ноги, оглянулся по сторонам, и тут на пороге кухни появилась Анян-тэк.

– Вот пройдоха! Опять она тут!

Это оказалась черная кошка. Корейцы любили собак, а кошек считали злопамятными, старались держаться от них подальше, в Корее ходило много легенд и сказок о кошках, которые, затаив обиду, впоследствии причиняли людям вред. Почему-то кошки не по одной-две, а по нескольку каждую ночь собирались у столовой, вопили истошными дурными голосами и не давали людям спать. Бригадир Мин выглянул из главной спальни и сказал:

– Она приходит из японской деревни через дорогу.

И, усмехнувшись, добавил, что японцы с ума сходят по кошкам:

– Небось потому, что они друг другу подходят повадками.

Анян-тэк со знанием дела сообщила, что в цивилизованных городах женщины и дети из богатых домов держат кошек в свое удовольствие. А кошка, как будто ей не понравилась необычная атмосфера, с опаской пересекла двор и скрылась за домом. Анян-тэк, вынося столик с едой, сказала мужу:

– Сайра была жирнющая, от печки искры летели.

– Не иначе, кошка почуяла запах жареной рыбы.

– Когда вялился горбыль, то и дело пропадали рыбины, а я понять не могла, кто безобразит. Экая напасть, вот бы переловить их всех.

Дня через два Ли Пэнман после поздней смены, часов в девять, снова зашел в столовую, и Анян-тэк вынесла ему еду на покрытом хлопковой скатеркой столике.

– Рис стоял возле печки и не остыл, а суп я сейчас скоренько подогрею. – Она бросила хлопотавшему на кухне у печки мужу: – Хватит уже! Неча больше кипятить.

– Нужно хорошенько проварить, чтобы был прок.

Как только Пэнман принялся за еду, Мин тоже забрался со столиком на топчан. И стал дуть на стоявшую на столике пиалу. Рядом с пиалой, до краев наполненной супом, располагались плошечки с твенджаном ¹⁹ и с чесноком. Ожидая, пока суп остынет, Мин пробормотал:

– Это настоящее лекарство. Говорят же, если побили, нужно поесть пунтхан ²⁰, а если болят кости, помогут кости тигра.

– Кости тигра?

В ответ на вопрос Пэнмана Мин рассмеялся:

– Вот кошка разве не маленький тигр?

Ли Пэнман, заподозрив неладное, нахмурился:

– Кошек ведь не едят!

– Ну вы даете, с лечебными целями едят и змей, и сороконожек, и даже личинок цикад.

Услышав эти слова, Пэнман вспомнил, что в детстве видел в родной деревне, как один мужчина, страдавший от болезни легких, ловил и ел саламандр. Этот мужчина на берегу ручья нащупывал среди камней саламандру, хватал извивающееся создание двумя пальцами и открывал рот. Разжимал пальцы, и создание тут же исчезало в его горле. Он сглатывал и оглядывался с невинной улыбочкой на детей. Пэнман понял, что на кухне Мин, сидя на корточках у печки, варил давешнюю черную пройдоху.

– Она была такая шустрая, но вы ее все-таки поймали? – спросил Пэнман, и Мин со смешком ответил:

– Смастерил силок, я такие ставил в деревне на зайцев.

Он наконец взял пиалу и сделал из нее несколько глотков, тут же сунул в рот, обмакнув в твенджан, дольку чеснока и облизнулся. Переведя дух, Мин залпом опустошил пиалу и съел еще одну дольку чеснока.

– Пахнет отвратительно. Наверное, потому, что это кот, а не кошка.

Мин с неловкостью отогнул полу чогори. От плеча вниз тянулся глубокий шрам.

– Смотрите. Я получил удар мечом. И выжил только благодаря жене.

– Как это случилось?

– Ну как-то случилось. Из-за моей вспыльчивости. Мне не следовало бы это говорить тому, кто живет за счет работы на железной дороге, а ведь японцы, пока строили эту дорогу, каких только злодеяний ни творили.

Мин принялся объяснять, почему к нему приклеилось прозвище «Бригадир».

– Я, как и большинство корейцев, родился в крестьянской семье. Семья тогда вполне могла кормиться, усердно возделывая два маджиги ²¹ огородов и шесть маджиги рисовых полей. Наш отец был свободным крестьянином, но, к сожалению, единственным сыном уже в третьем поколении, он рано потерял родителей и, поскитавшись по стране, взял здесь землю в аренду. Полагаясь всю жизнь только на себя, он умудрился приобрести собственный клочок земли. Я поздновато, в двадцать лет, женился, обзавелся сыном и дочерью; казалось, с возрастом жить стало полегче, как вдруг сообщили, что к нам протянут железную дорогу. Мы с односельчанином проехали десятки ли ²² до станции Ёндынпхо, чтобы увидеть поезд Инчхон – Норянджин. Я знал, чего хотел, и, конечно, изумился, увидев поезд, но быстро пришел в себя, а вот мой попутчик со страху засунул голову под телегу да так и просидел. Хе-хе. Мимо нас молнией пронеслась груда железа, испуская клубы пара, стуча, грохоча, – и откуда только на свете берутся такие чудища?! Через какое-то время сказали, что будет проложена железная дорога из столицы в Пусан. А потом из столицы в Ыйджу, до самого Амноккана.

Внезапно все в стране перевернулось. Земли деревень, широкие поля и леса, тянувшиеся вдоль железнодорожных путей, оказались реквизированы. Правительства Кореи и Японии подписали какой-то договор, но Корея уже теряла свой суверенитет, и корейские правительственные чиновники, очевидно, просто шли на поводу у японцев. Японская железнодорожная компания объявила относящимися к железной дороге не только земли вдоль путей, но и обширные территории вокруг вокзалов. Сначала за земли платили хотя бы символическую компенсацию в одну десятую реальной стоимости, а с началом Русско-японской войны армия стала их реквизировать самым наглым образом. Инженеры Акционерной компании железной дороги Кёнсон – Пусан, японские подрядчики, железнодорожные рабочие под прикрытием японской армии насильно отнимали участки под строительство путей. Особенно плохо дела обстояли на линии Кёнсон – Синыйджу, где количество согнанных с земель крестьян исчислялось десятками тысяч. Причем изъятие участков оборачивалось натуральной конфискацией. Сначала для отвода глаз крестьянам еще выплачивали какую-то мизерную компенсацию, а потом и та стала расходиться по карманам чиновников и клерков местных администраций. Крестьяне ни за что ни про что лишались земель, домов, лесов и даже могил предков. Строительство железнодорожной линии Кёнсон – Пусан помогало за счет отъема земель преумножать капитал, столь необходимый Японии, которая встала на путь цивилизации не так уж задолго до описываемых событий.

– Однажды мы с односельчанами пришли на наши рисовые поля и увидели, что их заполонили солдаты и чернорабочие. Рис уже колосился, и мы, не понимая, что происходит, в отчаянии топали ногами. Эти мерзавцы ходили по полям и косили посевы. Несколько человек попробовали остановить их, но были до крови избиты прикладами винтовок и повалены на насыпь. Переводчик произнес перед нами речь. Мол, эти участки отошли к железной дороге, и кто этим недоволен, может идти разбираться в местную администрацию.

Мин и его односельчане во главе со старостой отправились к уездной администрации, но там, сомкнув ряды, стояла на страже военная полиция и не давала пройти. Ходили слухи, что рис, скошенный недозрелым, шел на корм армейским лошадям. Крестьяне, конечно, попытались протестовать, но японцы во все регионы направили отряды военной полиции. По всей стране скитались люди, дома которых вынуждены были уступить место железнодорожным путям или военно-полевым лагерям, но им, как и горемыкам, потерявшим свои поля, оставалось лишь рыдать перед совершенно бессильными местными корейскими администрациями. Чиновники разгоняли людей, а тех, кто не слушался по-хорошему, били палками.

Сначала рабочую силу поставляли корейские строительные компании, заключавшие договоры на подряды с Акционерной компанией железной дороги Кёнсон – Пусан. На волне железнодорожного строительства появились десятки подрядных компаний. Большинством их руководили высокопоставленные правительственные чиновники Корейской империи ²³. Подрядчики поставляли не только необходимую рабочую силу, но и древесину, камень, уголь, а также буквально все, что могло потребоваться строителям, – от инструментов до товаров повседневного спроса, таких как табак, рис, закуски. Каждая подрядная компания в главный офис нанимала начальника и менеджеров, на объекты – начальников строительных участков, прорабов, бригадиров, рабочих, в филиалы – менеджеров, офисных служащих и тех, кто должен был налаживать процессы на объектах. Поначалу японские компании сотрудничали с корейскими, но с началом Русско-японской войны строительство линий Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу было ускорено, и корейские компании, которые не имели необходимых технологий и опыта, оказались вытеснены японскими, взявшими на себя руководство работами почти во всех регионах. Корейские подрядные компании разорялись, а их сотрудники, налаживавшие процессы, перетекали в японские компании, где отвечали уже только за набор рабочих и надзор за ними. На начальном этапе строительства железной дороги люди в большинстве своем нанимались по собственной воле ради заработков, так что стычки возникали только из-за того, что заработки эти оказывались невысоки. На среднем этапе ситуация изменилась, началась принудительная мобилизация рабочей силы.

– Я был знаком с одним клерком и обратился к нему за помощью. Получил за реквизированное рисовое поле компенсацию в треть реальной цены. Половину, конечно, отдал этому клерку за хлопоты. А что было делать?.. Жизнь повернулась так, что стало невозможно прокормиться крестьянским трудом, поэтому я продал и свой огородик. К счастью, он располагался на косогоре, вдалеке от железнодорожных путей, и я смог получить за него хорошую плату. Многие люди по всей стране лишались своего семейного имущества и оказывались на улице, так что нам еще повезло. Я отправился в местный филиал строительной компании, сунул прорабу четырех куриц и отхватил должность бригадира. А еще, пообещав делиться прибылью, получил разрешение торговать с телеги едой. Поначалу почти все чернорабочие были корейцами и довольствовались рисом, супом да кимчи – эти блюда с радостью готовила моя жена. Еду и разные товары поставляли люди, которых выбирали корейские субподрядчики, и я при поддержке прораба выступал, можно сказать, одним из них. Кроме того, я был единственным бригадиром, способным понимать написанное. Я, конечно, не владел японским языком, но знал иероглифы, поэтому мог читать документы. Мне не удалось стать прорабом, но среди бригадиров я был за главного. Я продал рисовое поле за бесценок, но получил эту работу – в общем, мне было не очень обидно. Из филиала по одному-двое исчезали наши соотечественники, и их места занимали японцы. Японцами оказались заняты все должности от прораба и выше. И вскоре они – черт их побери! – уволили меня, заявив, что я слишком старый. За один-два месяца понаехало множество японских рабочих. Они там у себя почти закончили строительство железной дороги и всем скопом перебрались сюда. Однажды утром обнаружилось, что хорошие времена прошли.

Бригадир Мин, отказавшись от крестьянской жизни, не оставил себе и клочка собственной земли, так что обратного пути для него не было. Взяв детей, супруги перебрались в Сихын на рынок, где соорудили дощатый домик с навесом да стали продавать кукпап ²⁴. Живя фактически на улице, они слышали, что происходило в стране. Японцы во всех районах, где велось строительство железной дороги, заявлялись в местные администрации и, запугивая чиновников почти уже павшей Корейской империи, требовали предоставить шпалы и камень. Повсеместно настаивали на мобилизации корейской рабочей силы. Реквизировали для транспортных нужд лошадей и быков, отбирали, обходя двор за двором, кур, свиней и зерно. Не только в районах, через которые проходили ветки Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу, но и в местах, удаленных от железной дороги на сотни ли, забирали парней на работы. Там, где строились мосты и туннели, мобилизовывали сотни и тысячи человек на сроки от полугода и выше. Людей принуждали работать, невзирая на праздники и поминки, забирали даже во время страды. Уводили парней, которые должны были собирать урожай, и поля повсеместно оказывались заброшены.

Строительство железной дороги происходило по большей части во время войны, и японское правительство стремилось завершить его как можно скорее, поэтому надсмотрщики подгоняли и ругали рабочих. Становясь все агрессивнее, они обращались с корейцами как с собаками или быками. Если рабочие замедляли движения, надзиратели били их дубинками почем зря, а тех, кто падал, пинали ногами. На каждом строительном участке мобилизованные корейские крестьяне под контролем взвода японских солдат вкалывали днем и ночью. Кое-где стали возникать стычки, в ходе которых не только солдаты, но и японские заводские и уличные рабочие увечили корейцев. Забивали их до смерти мечами, прикладами винтовок или инструментами. Кореец, работавший бок о бок с японцами, мог быть застрелен посреди смены за то, что якобы слишком часто курил и отлынивал от работы.

Там, где строилась железная дорога, стали появляться привидения. Мин и сам наткнулся на одно из них. Это случилось во время прокладки туннеля под невысокими холмами, пересекавшими равнину. Вечерняя бригада, заложив в туннеле динамит, выбралась наружу. Оставалось только поджечь фитиль да дождаться, когда громом грянет взрыв и из входа в туннель вылетят камни и пыль. Как вдруг один из выбежавших в самом конце закричал:

– Подождите, подождите, кто-то остался внутри!

Инженер с усталым выражением лица переспросил по-японски, и переводчик сообщил ему, что внутри остался человек.

– Какой болван препятствует проведению работ?! – вскинулся инженер и направился к рабочим, переводчик поспешил за ним.

– Человек внутри кричал: «Спасите!» – сказал один рабочий и спросил стоявшего рядом товарища: – Ты ведь тоже слышал?

– Кажется, он сказал: «Мамочки!»

Инженер, которому переводчик передал эти слова, взбесился:

– Какие еще «мамочки», кто-то просто не хочет работать!

Он приказал вытащить мерзавца. Мин, взяв с собой еще двоих бригадиров, отправился в туннель. Держа в руках факелы со смоченными в керосине комками ваты на концах, они осторожно шли вдоль земляных стен, из которых тут и там торчали камни. Они добрались до места, где остановилась прокладка туннеля, но следов присутствия человека не обнаружили.

– Что за дела? Никого нет.

– Это им с голодухи померещилось.

Все расслабились и уже развернулись было уходить, но тут бригадир Мин услышал голос. Сзади глухо, но отчетливо прозвучало: «Спаси-и-ите! Спаси-и-ите!» Мин замер, остальные, видимо, тоже услышали этот голос. Оглянувшись, Мин крикнул:

– Кто здесь?!

Он посветил в разные стороны факелом, но перед ними была только преграждавшая путь земляная стена. И оттуда звучал ноющий мужской голос. Неизвестно, кто первым рванулся с места, но вскоре уже все трое, спотыкаясь и падая, бежали прочь из туннеля. Понятно, что с работами на тот вечер было покончено.

А с женой Мина Анян-тэк произошел вот какой случай. В любые дни – жаркие и холодные, ясные и дождливые – она на своей телеге возила еду на строительные участки. Если под строительство выделялся какой-нибудь участок, Анян-тэк закупала в окрестных деревнях сезонные овощи, квасила кимчи, готовила еду и по проселочным дорогам ездила туда вместе со стариком-напарником, который управлял телегой. Однажды глубокой осенью они запаздывали с вечерним перекусом – солнце село, и стало темно, да еще пошел мокрый снег. В такие дни холод как будто просачивается сквозь одежду. Старик сидел на телеге впереди и, цокая языком, подгонял быка, а Анян-тэк сидела, свесив ноги, сзади, рядом с рисом и закусками. Вдруг вдалеке показалась какая-то женщина в юбке и чогори, с полотенцем на голове и стала догонять телегу. Как эта женщина могла двигаться настолько быстро?! Не успела Анян-тэк так подумать, а женщина уже пронеслась мимо телеги. И вроде бы украдкой бросила взгляд на Анян-тэк.

– Ай, что это такое?!

В изумлении Анян-тэк наклонилась и вывернула шею, чтобы посмотреть вперед, но женщины и след простыл. Анян-тэк выпрямилась и увидела, что женщина снова приближается к телеге сзади. Перепугалась, велела старику остановить телегу и, даже не пытаясь объяснить, что случилось, попросила разрешения сесть рядом с ним. Но история на этом не закончилась. Когда телега прибыла на место, вокруг нее собрались рабочие, и Анян-тэк принялась накладывать им кукпап и закуски. Таких телег уже стояло около десяти, и за час все рабочие были накормлены. Анян-тэк разбиралась с остатками супа, риса, закусок, как вдруг кто-то появился из темноты:

– Покорми-и-и меня!

Анян-тэк подняла голову – в пяти шагах от нее стояла все та же женщина. В замызганных хлопковых юбке и чогори, с полотенцем на голове. Анян-тэк, не сумев даже закричать, осела на землю. Через некоторое время она пришла в себя и поднялась, но приведение уже исчезло.

Одна большая – на семьсот дворов – деревня совсем опустела: жители разбежались, когда туда с целью принудительной мобилизации заявились японские солдаты, стали насиловать и убивать. И вдруг пошли слухи, что эту деревню заняли умершие на строительных участках. Вроде бы люди, проходившие по ночам мимо, слышали шушуканье и смех, видели горевший во всех домах свет и наблюдали, как над соломенными крышами парило что-то белое – то ли туман, то ли дым. Даже после того, как заработала железная дорога, в этой деревне долго никто не селился, ведь окрестные земли были реквизированы и не могли использоваться. Через несколько лет там построили полустанок и угольный склад.

Простые корейцы, которые из-за железной дороги теряли своих родных и близких, лишались земель, страдали на принудительных работах, принялись по всей стране настойчиво препятствовать движению поездов и строительству железной дороги. Именно тогда Корея утратила суверенитет и появились партизанские отряды, выбравшие железную дорогу основной целью своих атак.

– Возле станции Ёндынпхо люди, похожие на разносчиков, вывалили на пути раскаленную черепицу, что привело к столкновению поездов. Мы сбежались посмотреть. Сказали, если поймают за чем-то подобным – расстреляют на месте. Еще на железнодорожных путях рассыпали щебень, закладывали взрывчатку. Бывало, ночью перегораживали пути строительным камнем, и вагоны отцеплялись от локомотивов, сходили с рельсов и переворачивались, а десятки ехавших в них японских солдат оказывались убиты или ранены.

То и дело крушили электростолбы, перерезали силовые кабели, поэтому японцы опубликовали кодекс, касавшийся охраны железной дороги и линий электропередач. Тому, кто совершит диверсию на железной дороге, смерть; тому, кто, зная о диверсии, не сообщит куда следует, смерть; тому, кто поймает диверсанта, вознаграждение в двадцать вон; тому, кто сообщит сведения, которые помогут арестовать диверсанта, вознаграждение в десять вон; охрана железной дороги и линий электропередач вдоль нее возлагается на крестьян, староста деревни, как ответственный, назначает себе помощника, с которым дежурит посменно; если возле деревни окажутся повреждены железнодорожные пути или линии электропередач, а диверсантов не удастся арестовать, дежурившие в тот день будут биты палками и заключены на месяц под стражу; если возле деревни произойдет повторное происшествие, крестьяне после отправки уведомления корейскому правительству будут наказаны по всей строгости. Однако по всей стране партизаны уже сотнями собирались в отряды, атаковали железнодорожные станции и строительные участки.

Мин стал рассказывать о том дне, когда был ранен мечом:

– Строительство железной дороги Кёнсон – Пусан подходило к концу, значит, это уже была примерно середина сентября. После того как началось строительство, в уезде Сихын с каждым годом на принудительные работы мобилизовывали все больше и больше людей. Мы оказались в числе мобилизованных, и расходы на наше содержание должны были вскладчину нести жители деревни. За раз приходилось собирать от сотен до трех тысяч лянов, это были не налоги, а поборы! Поползли слухи, что глава уезда, с тех пор как начался набор крестьян на работы, нахапал десятки тысяч лянов, что клерки уездной администрации прикарманивают деньги, выделяемые нам на питание. По всему уезду восстало больше десятка тысяч людей, а когда один сообразительный староста распространил воззвание, восстали все. После обеда мы отправились к уездной администрации, но ее глава успел запросить помощь, и нас уже поджидали японцы, вооруженные мечами и железными дубинками. Когда корейцы стали громко протестовать, японцы внезапно набросились на них, размахивая мечами и дубинками. Стоявшие впереди были ранены или избиты. Один человек умер на месте, девять пострадали. Кому-то отрубили ухо, кому-то размозжили голову, кому-то мечом рассекли плечо, и он умер на следующий день от потери крови. Под натиском японцев мы отступили от здания администрации, но потом снова ринулись вперед, швыряя камни.

– Как вспомню, так дрожь пробирает от страха и злости. Я тебя умоляла не ввязываться, но ты в тот день слишком много бражки выпил за обедом, – упрекнула Бригадира Мина Анян-тэк, поцокав языком, и тот продолжил более спокойным голосом:

– В общем, если бы не эта женщина, я бы уже был мертв.

Бригадир Мин оказался тогда в задних рядах толпы. Передние ряды хлынули в здание администрации, убили главу и его сына, переломали казенное и личное чиновничье имущество, устроили пожар. Потом разъяренная толпа ринулась вдогонку за убегавшими японцами и двоих из них забила насмерть. Некоторые японцы не смогли сразу сориентироваться и спрятались, а позже попытались убежать в другом направлении, но за ними погнались почувствовавшие свою силу корейцы, среди которых был вооружившийся дубинкой Мин. Когда они все очутились на задней улочке, вдоль которой тянулась ровная каменная ограда, японцы вдруг обернулись – Мин тут же остановился, посмотрел вокруг и обнаружил, что преследователей, включая его самого, осталось четыре-пять человек. Двое японцев с мечами наперевес быстро засеменили к ним, Мин пришел в себя и собрался было пуститься наутек, но тут что-то блеснуло, словно луч. Японцы ранили еще кого-то и, пока остальные корейцы стояли, не в силах двинуться с места, развернулись и убежали. Бригадир Мин лежал лицом вниз на земле, истекая кровью, когда на улочке появилась Анян-тэк, в тревоге искавшая мужа. Она оторвала полосу ткани от своей юбки, забинтовала Мину рану, из которой хлестала кровь, и попросила людей отнести его на рынок к доктору. Доктор зашил косую рану, нанес мазь, и больше месяца Бригадир Мин пролежал в постели, дожидаясь, пока спадет отек и рана заживет. У Бригадира Мина, похоже, была раздроблена ключица, потому как его левая рука так и осталась бессильно болтаться. Он долгие годы страдал от последствий ранения. Но благодаря жене приспособился к работе в столовой.

– Я был в задних рядах и отделался этим ранением, а зачинщики попали под арест. Спешно присланный взвод японских солдат всех их отловил и передал военной полиции. Не иначе, тогда и начались страдания несчастных. В конце концов зачинщики предстали перед судом: они были приговорены не только к каторжным работам, но и к выплате компенсаций, что привело к полному разорению их семей. Получается, железная дорога пропитана потом и кровью корейского народа, разве не так?

3

Ли Пэнман познакомился с Чуан-тэк, прабабушкой Ли Чино, прелюбопытнейшим образом. Ему было восемнадцать, и он, оставаясь резервным работником, едва обеспечивал себя одного трехразовым питанием. В то время его старший брат женился, устроился на грузовое судно, и вся семья перебралась из родной деревни Чисан-ри в Инчхон. Однажды от старшего брата пришла телеграмма: «Отец в критическом состоянии. Срочно приезжай». Ли Пэнман показал телеграмму начальнику, взял отгул на два дня и отправился в Инчхон. Его старший брат Чхонман, который исполнял роль главы семьи, в свои двадцать два уже работал на прибрежном судне, но всего лишь помощником механика. Младший брат Симман, не менее сообразительный, чем Пэнман, был клерком на зерновой бирже и помогал семье. Впоследствии он разбогател на торговле крупами – можно сказать, первым из братьев нашел свое место в жизни. Когда Пэнман добрался до дома на склоне горы Соннимсан, его отец уже скончался, и, поскольку произошло это вдали от их родной деревни, оплакивать его было почти некому. Рядом сидели члены семьи, да чуть в стороне пили соджу ²⁵ двое моряков – товарищей старшего брата. Магым выглянула из кухни и поприветствовала Пэнмана. Отец был совсем еще не старым и вот скоропостижно скончался. Этот незаурядный человек рано потерял жену, но всегда умудрялся раздобыть себе пропитание. Сколь бы трудно ни было с заработками, он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Как выяснилось, с неких пор отец стал наведываться на рыбный рынок. Капитан, с которым он познакомился еще на лодке, ходившей на горбыля, вел на рынке аукционы и обеспечивал его подработкой. После аукционов непременно оставалась непроданная рыба, и капитан задешево отдавал ее ему. Каждый день отец, поставив несколько ящиков разной рыбы на багажник велосипеда, объезжал окрестности и с минимальной наценкой продавал рыбу в питейные заведения и рестораны. Это были совсем небольшие деньги, но они поступали ежедневно и за месяц складывались в сумму, сравнимую с зарплатой рабочего. Отец увлекся этим делом и каждый день выезжал из дома на велосипеде. За два дня до смерти он, как обычно, отправился на рынок, аукцион уже близился к концу: самая ходовая рыба была распродана, но осталось три рыбы-черта, а также несколько ящиков окуня, терпуга и помфрета. Не меньше, чем в другие дни. Его постоянные клиенты с радостью взяли бы это все на хве ²⁶ или мэунтхан ²⁷ за вполне достойную цену. Одна рыба-черт была особенно крупной и свежей. Отец поставил ящики на багажник велосипеда и поехал, как вдруг сзади раздалось какое-то плюханье, которое постепенно сменилось клокотанием. Отец почему-то сразу предположил, что эти звуки производит рыба-черт. В разных регионах, в разных портах ее называли удильщиком, рыбой-монахом, но это была именно рыба-черт. Он слышал о том, что косатка-скрипун может скрипеть, но о том, что рыба-черт может брекекекать, как лягушка или жаба, узнал впервые. Когда он подъехал к заведению, в которое частенько сдавал рыбу, поставил свой велосипед и снял с багажника ящики, из самого нижнего ящика снова раздалось плюханье. Он убрал в сторону верхние ящики и открыл крышку нижнего. Три рыбы-черта лежали рядком, и самая большая из них шевелила вправо-влево хвостом, стуча им об ящик. «Какой же крепкий дух у этой мерзавки!» – пробормотал отец Ли Пэнмана и вдруг подумал, что такая рыбина не может не обладать целебными свойствами. Он подумал о Чхонмане, постоянно жаловавшемся на усталость, о невестке, недавно родившей ему первого внука, о Симмане и Магым, а еще о себе, каждый день в свои почти пятьдесят прикладывавшемся к бутылке. «Сварю-ка я ее сегодня, накормлю семью, может, у невестки молоко прибудет», – решил отец и, оставив себе одну эту рыбину, кинул тех двух, что лежали без сил, в другой ящик. Передав товар, он сел за стол и к чиритхану ²⁸ из окуня налил себе в пиалу с полтве ²⁹ соджу. Он провел в питейном заведении около получаса, сел на велосипед и поехал домой, как вдруг снова услышал плюханье и клокотание. «Во дает!» Отец оставил велосипед в лавке у подножия холма и стал подниматься с ящиком к дому. Клокотание не прекращалось, и он опустил ящик на землю, чтобы заглянуть под крышку. Рыбина с широко расставленными круглыми глазами ухмылялась отцу, растянув большой рот. Отец испугался, но быстро успокоился. Члены семьи заявили, что уже стояла темень, и ему это померещилось спьяну, однако Пэнман, услышав впоследствии данную историю, решил, что она могла быть правдивой. Ведь чего только не случается в этом мире!

Когда Пэнман еще жил в деревне Чисан-ри на Канхвадо, он видел, как бабушка из соседнего дома зарезала петуха. Наверное, в том доме был какой-то праздник, потому что бабушка появилась во дворе, держа одной рукой за крылья упитанного взрослого петуха, а другой – кухонный нож. Прижав петуха к колоде, на которой рубили дрова, она решительно отсекла ему голову. Из разрубленной шеи брызнула кровь, бабушка невольно вздрогнула и, отпустив петуха, отпрянула назад. И тут лежавший на колоде обезглавленный петух встрепенулся и принялся бегать по кругу. Бабушка закричала, из дома выскочили внуки и попытались поймать петуха. А петух какое-то время побегал по двору и, взмахнув крыльями, взлетел на абрикосовое дерево. Уселся на высокой ветке, словно бы просто отдохнуть. Этого поганца было никак не достать, так он и просидел три дня на дереве без головы. К тому времени, когда один из внуков раздобыл лестницу и петуха стащили вниз, тот уже успел окоченеть. Никто не хотел есть петуха, и, по словам бабушки, она просто похоронила его в солнечном месте.

В общем, отец спокойно сидел и смотрел на рыбину, а та вдруг зашевелила губами. «Черт тебя побери! Черт тебя побери!» – отчетливо выругалась она. Отец испугался, в порыве злости схватил ее за хвост и швырнул оземь. Рыбина, распластавшись, снова протянула: «Черт тебя-я-я побери-и-и!» По словам Магым, было слышно, как отец возился во дворе, потом он, держа в руках иссиня-черное нечто, пнул дверь кухни, ворвался внутрь и бросил это нечто в чугунок, как будто отшвырнул от себя.

– Быстрей разжигай огонь! Быстрей!

Прижимая двумя руками крышку чугунка, он все бубнил, чтобы дочь разжигала огонь. Магым подбрасывала в печь дрова и, пока огонь разгорался, отец, не убирая рук с крышки, сбивчиво рассказывал о странном поведении рыбины. Сидевшая на корточках перед печкой Магым заливалась смехом, удивляясь речам отца. Потом она положила в чугунок нарезанную редьку, измельченный чеснок, покрошенный зеленый лук, красный перец и сварила отличный суп, но отец пожаловался на плохое самочувствие, ушел в свою комнату и лег, да так и не встал, даже когда семья собралась ужинать. Старший сын Чхонман велел не будить отца. Ведь тому, кто хочет спать, никакая еда не покажется слаще сна. На следующий день Магым пошла будить отца, а тот уже не дышал.

Магым не рассказала эту историю никому из родных, кроме Пэнмана, да и то на ухо шепотом.

– Эта рыба-черт была посланницей с того света. Говорят, они могут принимать любой облик.

Повествование перескочило с женитьбы Ли Пэнмана на похороны его отца потому, что старый друг отца, пришедший на похороны, впоследствии стал тестем Пэнмана. Родные поставили гроб подальше от печки, за отсутствием ширмы закрыли его, просто повесив покрывало на штангу вешалки, расселись, и тут явился, сопя носом, какой-то человек. Коротышка ростом в пять чхоков ³⁰ с широкими плечами.

– Фр-р, я, можно сказать… друг вашего отца, фр-р. Все это, ну-у-у… фр-р… как гром среди ясного неба. Я на рыбном рынке узнал от аукциониста, вот и пришел. Фр-р, жизнь тщетна. Никто не знает, когда его настигнет смерть, фр-р.

Вспоминая по прошествии времени события того дня, Симман упорно не желал называть упомянутого мужчину, чьего имени он не знал, тестем брата, поэтому придумал ему прозвище «Дядюшка Ман», считая того низкорослым мандюком. А еще это душевное прозвище намекало на родственную связь, ведь в именах всех братьев имелся слог «ман». Дядюшка Ман был ровесником и приятелем отца, ходил вместе с ним на рыбацкой лодке, а потом устроился в Чуане на соляные прииски. Жил он чуть севернее, в такой же деревне, населенной работавшими по найму бедняками. Дядюшка Ман немного посидел в растерянности, а потом решительно сказал братьям:

– Я это… в общем… фр-р… сегодня отвез соль, заработал. Фр-р, у меня, как бы… нехорошо на душе, не как обычно, фр-р… куплю выпить. Куплю вам мяса и выпить, пошли, что ли… фр-р.

Чхонман взглядом подал знак брату, мол, ты иди с ним. Пэнман все понял и последовал за Дядюшкой Маном. Они спускались по склону, и дядюшка Ман, выделываясь, покачивал вправо-влево плечами, словно заправский спортсмен.

– Фр-р, в нашей деревне есть одна мясная лавка, туда привозят цельные туши, фр-р. И сегодня должны… это… привезти со скотобойни говяжью тушу… фр-р. Отсюда недалеко, сходим туда, фр-р.

Ли Пэнману оставалось лишь последовать за Дядюшкой Маном. На краю деревни стояла крошечная мясная лавка, хозяином которой был остриженный наголо стареющий мужчина, а в те времена все мясники были и забойщиками. Над головой у него покачивались висевшие на крюках ноги, ребра, куски мякоти, еще в лавке помещалось два деревянных разделочных стола. Дядюшка Ман довольно фамильярно обратился к хозяину, который был и телосложением покрепче него, и постарше:

– А хвостатая доля печени есть?

– Хвостатая доля печени, говоришь? Я ее отложил для другого покупателя, возьмите что-нибудь еще.

– Фр-р, для какого еще другого покупателя? – спросил Дядюшка Ман, задрав подбородок, и мясник со смешком – мол, было бы перед кем отчитываться – ответил:

– Для бригадира Кана с грузового причала.

Дядюшка Ман хмыкнул:

– Ой, а я-то уж подумал! Давай-ка сюда печень, фр-р!

– Он скоро придет.

Дядюшка Ман раздраженно цыкнул зубами, и хозяин не стал больше спорить, отдал ему всю хвостатую долю целиком. Кусок размером с дыню был глянцевым, упругим.

– Фр-р, это… ценнее всех прочих частей туши вместе взятых. Хвостатая доля такая вкусная, что дух захватывает, фр-р.

Тут же появились нож, разделочная доска, плошечки с маслом и с солью да целый тве дешевой соджу. Дядюшка сам стал резать печень – раздался хруст, не похожий на тот, с которым обычно режется мясо. Ли Пэнман впоследствии говаривал, что пить научился у тестя. Тесть, конечно, был транжирой, но хватом, японцы называли таких людей «ассари» – «легкими». Открылась дощатая дверь, и на пороге лавки возник крепкий мужчина, он привел с собой еще двоих, по виду чернорабочих. Встретившись взглядом с Дядюшкой Маном, он наклонил голову.

– И вы здесь, старшой!

– Фр-р, а ты чего пришел?

Крупный мужчина, занимавший весь дверной проем, поприветствовал Дядюшку Мана вежливо, а тот ответил небрежно.

– Ты… э-э-э… вроде как… фр-р… просил отложить это.

– А? Да ладно…

– Фр-р, я здесь завсегдатай.

– Да, да. Мы пойдем. Ешьте спокойно.

Хозяин лавки, потеряв дар речи, в замешательстве наблюдал за этой сценой. Бригадир был настоящим силачом, помыкавшим портовыми рабочими, но почему-то стушевался перед таким маленьким человечком. Впрочем, в этом мире на каждую силу находится другая сила. Дядюшка Ман обратился к хозяину, по-прежнему стоявшему с недоуменным видом:

– Фр-р, вот этого вот… оковалка, ребер, вырезки дай нам понемногу.

Мясник беззвучно все нарезал и вынес вместе с угольной жаровней, на которой лежала решетка.

– Я, как бы… обычно… выпиваю три тве соджу, но сегодня в честь нашего знакомства… возьмем два тве и поедим мяса. Фр-р.

Пэнман, изрядно выпив, улучил момент и спросил, каким образом такой карлик, как Дядюшка, смог одолеть великана.

– Фр-р, чего тут особенного. У нас, коротышек, есть свои приемы. Допустим, крупный парень, который поднаторел в ссирыме ³¹, кидается на меня сверху, пытаясь схватить обеими руками и повалить. Я, коротышка, ловко ныряю вниз и хватаю его за яйца. Сжимаю руку, и вот уже противник раскис. «Будешь считать меня за старшого?» Сжимаю крепче и грозно спрашиваю: «Если отпущу, станешь еще на меня кидаться?» Еще раз сжимаю напоследок, он съеживается и вопит: «Ты, ты старшой!» Фр-р, вот так я э-э-э… задал ему взбучку в порту.

В тот день Ли Пэнман под хорошую закуску с удовольствием выпил купленную Дядюшкой соджу и изрядно опьянел. Язык у него заплетался, а конечности вихлялись, словно щупальца осьминога. Дядюшка Ман обхватил его за плечи и отвел в свой двухкомнатный домик. Посреди ночи он проснулся от внезапно прилетевшего ему сильного удара по щеке. Комнату ярко освещала свеча, и тут не успевший протрезветь Пэнман почувствовал на своем горле острый нож.

– Фр-р, поганец! Откуда ты… взялся, фр-р… спишь тут!

– Ой! – раздался сбоку пронзительный женский вскрик.

Он обернулся, полуголая женщина подскочила с постели, закрыла лицо руками – мол, не знаю, как это случилось, – и, пнув дверь, выбежала из комнаты. Дядюшка, хоть и был коротышкой, обладал недюжинной силой – придавливая обе руки Пэнмана, он держал у его горла кухонный нож.

– Ты это… значит, с моей дочкой… фр-р… переспал… отвечай, женишься на ней или нет, фр-р?!

Пэнман ничего не понимал, но очень хотел жить, поэтому закивал: «Да, да, женюсь!» Услышав этот ответ, Дядюшка Ман выскользнул из комнаты. Ли Пэнман проворочался остаток ночи и, как только рассвело, завозился, собираясь уйти, но тут открылась дверь и в комнату вошел Дядюшка Ман, пропустив перед собой дочь, которая несла столик с завтраком.

– В общем, это… фр-р… раз уж так вышло… э-э-э… чего мешкать. Прямо сейчас пойду к твоему старшему брату Чхонману, все расскажу… фр-р.

Потом Дядюшка Ман стал нахваливать свою дочь: мол, бедная девочка выросла без матери, но никогда не расстраивала его, умело вела хозяйство. Сказал, что скопил денег на приданое для дочери, и молодожены смогут, не мыкаясь по углам, сразу снять одно-двухкомнатный домик в Ёндынпхо. Так Ли Пэнман неожиданно для себя взял в жены Чуан-тэк, да так и не смог признаться родным, что, будучи вдребезги пьяным, оказался одурачен тестем. А тесть потом, когда у него появился внук, спьяну признался зятю:

– Фр-р, я, как только тебя увидел, э-э-э… захотел такого зятя, фр-р. В этом сложном мире похвально… фр-р… иметь техническую специальность. Поэтому я напоил тебя и отвел к себе домой, фр-р.

Ли Пэнман снял самый крайний из скромных двухкомнатных домиков, выросших вокруг рыночного перекрестка. Только через несколько лет после рождения Хансве он стал постоянным работником депо Ёндынпхо. То есть у него ушло пять лет на то, чтобы избавиться от ярлыка стажера. Те японцы, которые окончили техническую среднюю школу, сразу устраивались инженерами-стажерами, и даже те, которые окончили только младшую школу, причислялись к техникам, проходив в учениках всего три года; корейцам же никогда не поручали ответственную работу.

Чуан-тэк оказалась весьма жизнестойкой женщиной, как и говорил Дядюшка Ман. Пэнман один-то с трудом жил на свою зарплату, а теперь ему нужно было платить аренду и содержать семью из трех человек, включая ребенка, – они еле сводили концы с концами. И Чуан-тэк стала наведываться в родную деревню. Точнее, в дом отца, но не для того, чтобы клянчить денег, а чтобы выезжать в Инчхон на рыбный рынок. Она закупала рыбу, а в пятую-шестую луну закупала в порту прямо с лодок креветок и дома солила их. Соль она мешками брала у отца. В доме всегда стоял запах рыбы. Японцы ели на завтрак жареную, тушеную, вареную рыбу, и Чуан-тэк привозила для них ставриду, кефаль, селедку, сардину, помфрета, а в сезон еще и морского карася, рыбу фугу да другие деликатесы, привозила креветок, крабов, мидий, морских петушков, устриц. Во дворе она выкопала яму под пять-шесть больших глиняных чанов – в чанах солила креветок, которых распродавала ранней зимой, когда начинался сезон заготовки кимчи. Поначалу она с кадкой рыбы на голове обходила дома в японском квартале за привокзальной площадью, потом стала принимать заказы и наняла парнишку, который с чиге ³² за спиной разносил их. А вскоре стала на рынке торговать рыбой с лотков.

Впоследствии Син Кыми, жена Хансве, начала торговать на рынке одеждой именно потому, что ее свекор Ли Пэнман частенько рассказывал о коммерческих способностях покойной Чуан-тэк. Из всех членов семьи о Чуан-тэк вспоминали, помимо Ли Пэнмана, только его сестра Магым да тесть, появлявшийся в доме по большим праздникам. Тесть приезжал раз в несколько лет, но вдруг перестал, а потом семья с запозданием узнала о его кончине, с тех пор о Чуан-тэк вспоминали только как о матери Хансве и Тусве. Чаще всего о ней говорила тетя Магым. Именно она поведала Хансве, Тусве и Син Кыми о том, как Чуан-тэк встала посреди ночи, стала есть бататы, задохнулась и умерла.

Хансве окончил железнодорожное училище и перевез семью в служебный домик, но Ли Пэнману там сразу не понравилось, он чувствовал себя неуютно, поскольку по соседству в основном жили японцы, и некоторые из них в прошлом были его начальниками. А кроме того, он очень любил дом у ивы. Это был тот самый съемный дом в конце переулка за рыночным перекрестком. Возле ворот дома росла не срубленная во время его строительства ива, и с каждым годом она становилась все раскидистей. В середине дома была терраса, на которую выходили главная и дальняя спальни, у ворот располагались туалет и маленькая комнатка, которую построили, чтобы занимавшаяся торговлей Чуан-тэк смогла разместить там работника. В этой комнате площадью в два пхёна, где работник лежа едва мог вытянуть ноги, постоянно громоздились мешки с солью, а половину двора занимала яма, в которой стояли чаны для засолки креветок. Заработав денег на торговле рыбой и солеными морепродуктами, Чуан-тэк выкупила дом. Если кто-то шел в гости, в качестве ориентира ему называли иву, и вся семья именовала этот дом «домом у ивы».

Чуан-тэк, в отличие от своего отца, обладала весьма крепким телосложением. А Дядюшка Ман, хотя и был коротышкой, легко справлялся даже с несколькими борцами или драчунами благодаря смелости и отваге. Еще он много болтал. Постоянно учил своего зятя Пэнмана драться.

– Фр-р, когда дерешься, не молчи, фр-р… это не поможет. Успех в драке наполовину зависит от языкастости. Если кто-то нападет на тебя с ножом, невозмутимо скажи: «Эй, засранец! Иди-ка лучше домой, да порежь этой штукой дыньку своим детям!» – и помни, у того, кто размахивает оружием, свободна только одна рука. Даже если противник ударом свалит тебя на землю, не сдавайся. Лежи, жди момента. Если он попытается тебя пнуть, схвати его за ногу, если попытается поднять за ворот – бодни головой. И не переставай говорить. «Сегодня не твой день. Смотрю, ты аж трясешься».

Чуан-тэк, напротив, была очень молчалива. В десять лет она уже имела рост выше отцовского, широкие плечи, длинные крепкие руки и ноги. Она была энергичней многих мужчин и ежедневно в одиночку таскала засолочные чаны. Пэнман договорился с работниками станции, и Чуан-тэк стала ездить по линии Кёнсон – Инчхон на грузовых поездах. Грузовые поезда ходили в определенное время, и она уезжала на рассвете, а возвращалась после полудня. Иногда она уезжала с пустой кадкой на пассажирском поезде, а возвращалась с полной на грузовом. Она ездила в Инчхон не ежедневно, а раз в два-три дня.

Пэнман узнал от железнодорожного рабочего об одном серьезном происшествии. Небольшой груз, как правило, подвозили на двухколесной тележке, а большой – на телеге, запряженной мулом, прямо на платформу к поезду. Однажды Чуан-тэк ждала, сложив стопкой пустые кадки для рыбы, и тут появилась телега, запряженная мулом с крепкими ногами и жесткой гривой. Возница остановился, где следовало, и подложил под колесо камень, а рабочие приготовились перетаскивать груз в вагон. Один рабочий залез на телегу, чтобы взваливать груз на плечи вставшим вокруг товарищам, как вдруг мул сделал несколько шагов и дернулся. Возница зацокал языком, натягивая вожжи, но тут раздался скрежет, одна колесная ось подломилась, телега завалилась набок, и рабочий упал под нее. Мул, естественно, в испуге подскочил и закусил удила, а обливавшийся потом возница еще сильнее натянул вожжи. Другой рабочий хотел было подложить камень под покосившееся противоположное колесо, но не успел – оно тоже не выдержало, и телега осела вниз. Часть лежавшего на ней груза сползла на землю, но то, что осталось, весило очень даже немало. Придавленный рабочий подергал ногами и затих, будто потерял сознание. В этот момент подбежала Чуан-тэк, наклонилась, сунула плечо под телегу и рывком толкнула ее вверх. И рабочие за ноги вытащили бедолагу. Человек, рассказавший Пэнману эту историю, поцокал языком:

– У твоей жены только лицо немного покраснело. Она была спокойна, как лягушка, проглотившая муху.

Ли Пэнман вполне мог себе это представить. Однажды, вскоре после свадьбы, они ночью занимались любовью в крошечной комнате съемного домика, Пэнман был сверху и уже достиг пика возбуждения. И тут сзади раздался какой-то треск, а ему на спину грохнулась дверь. Потому что подрагивавшая под ним Чуан-тэк выбила ее, в наслаждении выпрямив ноги. Пэнман мало разговаривал с женой, да и она была молчаливой, поэтому дома у них всегда было тихо, как в монастыре. А когда Пэнман принялся свои выходные дни проводить дома за изготовлением и обработкой безделушек, Чуан-тэк совсем замолчала, стала постоянно что-то жевать и начала набирать вес. Иногда вдруг, пошевелив ягодицами, выпускала газы. Тетя Магым поначалу не могла говорить об этом без смеха, мол, от невесткиного пердежа аж бумага на двери дрожала.

Ли Чисан в детстве несколько раз слышал, что его отец Ли Ильчхоль с дедом Ли Пэнманом ходили к Хангану смотреть на воду, потом об этом узнал и его сын Ли Чино. Рассказывали, что поселок Сэнмаль, как и всю прибрежную полосу Хангана, затапливало пять лет. Те, кто слышал эти рассказы, не могли поверить, неужели наводнения повторялись пять лет подряд, но семья Чисана испытала это все на себе.

В Ёндынпхо изначально была песчаная почва, и летом в ней всегда стояла вода – круглый год, за исключением зимы, эта почва хлюпала под ногами. Местные жители в шутку называли Ёндынпхо – «Берег вечного процветания» – Чиндынпхо – «Берегом вечной слякоти». Что уж говорить о временах, когда люди ходили в соломенных сандалиях, если после того, как резиновые фабрики стали выпускать рабочую обувь, дзика-таби ³³, комусины ³⁴ и сапоги, появилась шутка, что в Чиндынпхо можно выжить без жены, но не без сапог. Помимо первого, вполне пристойного, прозвания, этот район, в котором всякий дождь превращал грунтовые дороги в кашу, имел второе прозвание, похуже: Чукмару – «Размазня».

За год до того, как начались наводнения, по стране прокатилось Первомартовское движение за независимость ³⁵. В Ёндынпхо сходились железнодорожные ветки Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Инчхон, и через этот район столицы протекали огромные людские и грузовые потоки. Вести со всей страны доходили сюда за день-два, и слухи о том, что в центре Кёнсона и во всей провинции Кёнги одновременно начались волнения, очень быстро разнеслись по местному рынку. Не только энтузиасты, у которых бурлила кровь, но и любители поглазеть направлялись пешком по мосту через реку Ханган в центр Кёнсона, встречались с родственниками и друзьями, а по возвращении подтверждали достоверность слухов, рассказывали, что слышали и видели. За те десять лет, которые Пэнман прожил в Ёндынпхо, Корея пала, но партизаны не прекратили борьбу. Они вступали в перестрелки с японскими солдатами, закладывали бомбы, но в итоге попадались и погибали или кончали с собой, оставляя согражданам глубокие болезненные воспоминания. Сезоны сменяли друг друга, и эти воспоминания утихали, тонули в наплыве обычных, ничем не примечательных дней. То же происходило с природными бедствиями. Ежегодно летом, словно по графику, вода затапливала берега Хангана.

Ранним летом, в пятую-шестую луну, люди вспоминали о существовании сезона дождей и начинали беспокоиться о сохранности своего жилья. Бывало, Ли Пэнман, вернувшись с работы, после ужина брал за запястье своего сына Хансве и вел на берег реки, где уже вечерело. В воде отражался закат, преломившийся вдали от гор Намсан и Пукхансан, и на западе, за островом Сонюдо, небо было окрашено в алый цвет. Сэккан – протока реки Ханган – отделяла Ёндынпхо от острова Ёидо и впадала обратно в основное русло напротив паромного причала Янхва, а ручей Анянчхон ограничивал район с другой стороны и впадал в Ханган перед Ёмчханом. Почти все противоположное побережье от Мапхо до Ёнсана было песчаным. Если небо то хмурилось, то прояснялось и моросило все чаще, значит, начинался сезон дождей. Хансве чувствовал себя комфортно и спокойно, засыпая и просыпаясь под стук капель, падавших со стрехи, этот шум не только не мешал, но даже помогал ему заснуть.

В ту ночь гроза гремела так, словно земля и небо пытались поменяться местами, и до самого утра сверху лились, заполняя пространство, толстые струи дождя. Ли Пэнман, выходя на работу, с тревогой посмотрел на небо, в ветреную погоду ему нечем было прикрыться. Зонтиками из промасленной бумаги пользовались только японские женщины, а дождевых плащей еще не было. В те времена защититься от дождя помогали бамбуковые шляпы и соломенные накидки.

Хансве было восемь лет, а Тусве – шесть. Хансве пошел в начальную школу только в десять, а до того играл с соседскими ребятишками или, если мама уходила торговать, присматривал за братом. Чуан-тэк в детях души не чаяла, и в снежные, дождливые, ветреные дни оставалась с ними дома. Именно поэтому Хансве очень любил ненастные дни – они проводили их вместе с матерью, а та, конечно, подавала завтрак, обед и ужин да в придачу до самого прихода отца баловала их и себя разными вкусностями. Жарила оладьи с гаоляном и картошкой, запекала или пропаривала кукурузу и бататы, пропаривала тыкву, втайне от отца молола клейкий и неклейкий рис и делала из рисовой муки инджольми и чольпхён ³⁶. А Пэнман, не знавший об этом, недоумевал, почему дети за ужином едва осиливают по несколько ложек еды, беспокоился, не заболели ли они, щупал им животы, трогал лбы. Хансве хранил молчание, соблюдая данное матери обещание, а вот Тусве иногда проговаривался:

– Ну мы же ели тток.

Ли Пэнман кивал, мол, так он и знал, а потом говорил жене:

– Ты совсем небережливая. Разве можно эдак вести хозяйство? Боюсь, соседи станут судачить. В будний день осталась дома, перевела рис на тток для себя и детей.

Чуан-тэк, молча сидя напротив него, запихивала в рот ложку риса с горкой и делала вид, что никак не может ответить. И косилась на Тусве.

Не желавший долее ругаться Пэнман уходил в дальнюю спальню и погружался в работу над своими безделушками.

– Вот возьму и выкину все его железки! – Бормотала Чуан-тэк, не заботясь о том, слышат ли ее дети.

В тот день был какой-то невероятный дождь. Он не прекращался ни на мгновение, лил и лил всю ночь напролет как из ведра. Их дом стоял в переулке, в который почти не светило солнце, и оттуда трудно было разглядеть, что происходило в мире. Чуан-тэк разозлилась, что муж в такой день не остался дома, а как ни в чем не бывало отправился на работу, и проворчала:

– Упрямец! Где он будет искать свою семью, если дом смоет вместе с нами?..

Как она сказала, так и случилось. После обеда дождь продолжил лить, а небо стало еще чернее, и Чуан-тэк, преисполнившись решимости, подтащила к дому пустой чан, взгромоздила на него бревно и залезла на крышу. Она осторожно, стараясь не разбить черепицу, подползла к коньку крыши, привстала, высунулась вперед и увидела ужасную картину. Их район располагался повыше рынка, и до переулка потоп еще не добрался, но вокруг все было залито грязной водой. Изредка пробиравшимся туда-сюда людям вода доходила до колен. Если бы вода продолжила прибывать, Чуан-тэк оказалась бы заперта с детьми в переулке. Она быстро спустилась с крыши и сказал Хансве:

– Я выйду ненадолго, а ты оставайся здесь и следи за братом.

Чуан-тэк добралась от переулка до большой дороги рыночного перекрестка – вокруг виднелась лишь грязная вода. Творился полный хаос: то с одной, то с другой стороны появлялись звавшие своих близких люди с вьюками на головах. Если взрослым вода доходила до колен, то детям – уже до животов. И вполне могла подняться выше детского роста.

Возвращаясь домой, Чуан-тэк додумалась, где можно переждать наводнение. На какой-нибудь возвышенности. Две возвышенности были поблизости, а еще одна – возле работы мужа. Подальше имелись более безопасные, по ее мнению, места, однако был велик риск застрять на полпути к ним и попасть в беду, если бы вода еще поднялась. Ей следовало позаботиться о двух своих детях. Оба ближайших безопасных места располагались к северо-востоку – первым из них была деревня гончаров Онгималь, где Чуан-тэк покупала чаны для засолки креветок. Там находились две гончарни да с десяток домов. Только потом, когда Хансве пошел в среднюю школу, у начала деревни появилась церковь, а на деревенском холме выросло множество новых домов с черепичными крышами. За этим холмом, ближе к побережью протоки имелся еще один холм, повыше, – так называемая Священная горка, на которой росло несколько старых деревьев гингко. Вторым безопасным местом являлся холм у паромного причала Панхагот, к югу от рыночного перекрестка в направлении деревни Сингиль-ри. Неподалеку от холма, на берегу протоки Сэккан, торчал среди других валунов Валун духов – там, на протоке была глубокая заводь, в которой в летнее время порой тонули прибегавшие искупаться дети. Чуан-тэк подумала, что под тот холм в любой момент могла хлынуть вода из протоки, и идти к нему было опасно. А возле депо, где работал ее муж Пэнман, находился холм Вондансан, и именно туда Пэнман, вероятно, направился бы, если бы не смог добраться до дома.

Чуан-тэк решила двигаться в сторону деревни Онгималь и велела детям выходить. Она поискала что-нибудь плавучее, но не обнаружила ничего, кроме большой деревянной кадки. К счастью, у кадки были ручки, она привязала к одной из них веревку и потащила кадку по переулку, в который уже начала затекать вода. Кадка пошла гораздо легче, заскользив по воде. Со всех сторон люди шли в выбранных ими направлениях сквозь воду. Чуан-тэк вела за собой двоих детей – кое-где было помельче, а в некоторых местах довольно глубоко, – и вдруг в одном таком месте Тусве вскрикнул и упал в стоявшую ему по грудь воду, но Чуан-тэк успела схватить его за запястье и поставить на ноги. Наглотавшийся грязной жижи Тусве закашлялся и разревелся. Она посадила Тусве себе на спину, а Хансве велела схватиться за кадку. С малых лет Хансве с конца весны до начала осени ходил в компании соседских ребятишек играть на протоку и научился плавать по-собачьи. Держа кадку перед собой, он время от времени отрывал ноги от земли и с удовольствием бултыхал ими в воде.

Когда мать и двое ее сыновей добрались до подножия холма деревни Онгималь, там уже толпились другие люди. Все поднялись к гончарне. На холме повсюду валялись разбитые глиняные чаны, под навесом, державшимся на столбах, стояли две печи с торчавшими вверх трубами – так выглядела гончарня. Навес имел форму буквы «П» и был довольно длинным, так что под ним смогло укрыться немало людей. Дождь не сдавался, продолжал лить весь день, и стемнело раньше, чем обычно. Ли Пэнман, конечно, не дал о себе знать и к семье не присоединился. Но в таком хаосе это не удалось бы даже самому сильнейшему в мире силачу.

Работники гончарни решили помочь пострадавшим и разожгли костры. Давно пора было ужинать, поэтому они на всех приготовили у себя в деревне рисовые колобки. Беженцев – старых и малых, мужчин и женщин – было около тридцати, а вместе с работниками гончарни набралось около сорока человек. Вода понемногу поднималась и подбиралась все ближе к холму. Всю ночь люди просидели, привалившись друг к другу, а когда занялся мутный рассвет, посмотрели вниз и обнаружили, что они отрезаны от мира. Вокруг них было бескрайнее море. Вода залила все, кроме вершины холма. Она неслась по протоке с бешеной скоростью, выплескиваясь из берегов. Чуан-тэк смогла распознать свой район по выступавшим над разливом черным крышам. На севере виднелась Священная горка с росшими на ней деревьями гинкго, да на западе, на месте заводского района торчало несколько труб – трудно было постичь масштаб бедствия. В тот день Чуан-тэк совершила кое-что, что сделало ее легендой.

Из-за дождя, продолжавшегося уже трое суток, все низины вдоль Хангана оказались затоплены. После обеда дождь как будто стал стихать, но мимо холма все так же текла пузырившаяся грязная вода. По воде плыли, качаясь, смытые дома и деревья, сундуки и разный хлам. Беженцы в тревоге смотрели на все это с холма. Вдруг Чуан-тэк, которой в голову пришла одна мысль, отправилась в гончарню и принялась там что-то искать. А потом спросила хозяина гончарни:

– Нет ли тут толстой веревки?

– А вам зачем?

Она вяло усмехнулась и ответила:

– Столько всего ценного проносится мимо, хочу что-нибудь выловить.

– Как бы не случилось несчастья. Вы хоть по-собачьи плавать-то умеете?

Чуан-тэк снова усмехнулась:

– Я же из Чемульпхо, нам море заменяло двор.

Хозяин заинтересовался и ловко сплел из трех тонких веревок толстую, а потом еще одну. Чуан-тэк зашагала вниз по склону, но хозяин догнал ее и протянул ей какой-то моток:

– Возьмите этот невод, мы пользовались им для ловли рыбы.

Чуан-тэк взглянула на сеть и обрадовалась:

– Это как раз то, что нужно!

Хозяин и два работника гончарни пошли вслед за Чуан-тэк, и та один конец веревки обвязала вокруг своей талии, а второй отдала работникам.

– Вытаскивайте, когда скажу!

Чуан-тэк подошла к кромке суши, пригляделась и без колебаний прыгнула в воду – веревка потянулась за ней. Она заприметила кучку арбузов, подплыла к ним, захватила несколько штук неводом и крикнула. Ненадолго выбралась на берег, прыгнула обратно в воду, наловила дынь, огурцов и снова выбралась на берег. Она быстро приспособилась и стала хватать все, что попадалось под руки. Поймала какую-то доску, стропило и даже вязанку дров, унесенную с чьего-то двора. И тут мимо проплыли две свиньи, отчаянно дрыгавшие ногами. Одна была размером почти с Чуан-тэк, а вторая – вполовину меньше. Чуан-тэк подплыла к ним, большой накинула на голову веревочную петлю, а маленькую обхватила за шею рукой. Крикнула. Работники стали звать на помощь, и стоявшие вокруг мужчины и женщины сбежались к ним и тоже ухватились за веревку. Большая свинья, обретя, как ей показалось, путь к спасению, задрыгала ногами и была благополучно вытащена за веревку на берег, Чуан-тэк, которая, держа одной рукой маленькую свинью, гребла второй рукой и ногами, также была вытащена за веревку. В тот вечер люди вдоволь наелись не только арбузов и дынь, но и мяса, приготовленного в гончарной печи. Эта история, превратившаяся в легенду, многие годы передавалась жителями деревни из уст в уста. Мол, одна женщина – по имени Чуан-тэк, – которая очень хорошо плавала и была настоящей силачкой, вытащила из воды несколько десятков свиней.

Рассказывали и другую историю. О том, как Чуан-тэк добралась до железнодорожного депо, чтобы спасти своего мужа Ли Пэнмана. Эта история, которую тетя Магым поведала сыну Чуан-тэк Ли Ильчхолю, потом через ее внука Ли Чисана дошла до ее правнука Ли Чино.

Ли Пэнман в первый день наводнения вышел, как обычно, на работу. Почти все руководители-японцы не вышли, явились лишь некоторые инженеры, начальники отделов, постоянные работники, сдельщики да чернорабочие. Инженер токарного цеха Мацуда-сан забеспокоился, как бы не затопило энергоустановки и токарные станки. Но тяжелое оборудование было никак не сдвинуть. Придя в депо, люди сразу принялись сооружать у входа временное заграждение из мешков с песком. Когда вода стала прибывать, они довели это заграждение до высоты человеческого роста. Депо стояло на возвышенности, и, чтобы его залило, весь город должен был уйти под воду. Когда во второй половине дня вода поднялась до двух третей высоты наспех сооруженного заграждения, люди поняли, что надо спасаться. Они собрались отступать к станции Ёндынпхо, поскольку она располагалась на невысоком холме, у начала перевала Кочхумаль. Для станции специально было выбрано место повыше, чтобы ландшафт помогал локомотивам трогаться и тормозить. От депо к станции вели рельсы, и было решено проехать по ним, прицепив к локомотиву три пассажирских вагона. Несколько работников надумали остаться и присмотреть за депо, вместе с ними остался и Ли Пэнман. Когда состав, в который забрались люди, осторожно тронулся, рельсы уже без следа скрылись под водой. Но пассажирские вагоны были высокими, так что вода доходила только до их подножек. В депо осталось около десяти человек. Они условились, что, если вода поднимется, заберутся на крышу, но не покинут депо, и тут заграждение из мешков с песком обрушилось с одной стороны – поток хлынул внутрь. Ли Пэнман и его товарищи поднялись по пожарной лестнице на крышу. Шифер крыши лежал на деревянной обрешетке, и люди, собравшись вместе, рисковали провалиться, поэтому они рассредоточились и расселись вдоль стрехи. Они насквозь промокли под дождем и могли не вынести ночного похолодания, хотя было лето. Один человек, хорошо знавший окрестности, предложил перебраться на холм Вондансан, где находился городок железнодорожников. Холм был недалеко – иногда они обедали там в тени деревьев принесенной в коробочках едой. Но было неизвестно, насколько глубока вода, а идти наобум не следовало, к тому же уже темнело. Люди провели ночь под дождем. Боясь умереть во сне от переохлаждения, пели песни и хлопали друг друга по щекам. Они досидели в обнимку до следующего дня, голодные и уставшие, и, к счастью, дождь утих, однако вода продолжала прибывать. К полудню дождь зарядил снова, как вдруг кое-кто появился из сизого тумана.

Чуан-тэк, вытащив на берег свиней, продолжила активничать: выбрала из всего выловленного доски, стропила и прочее отлетевшее от разрушенных домов и, связав все это веревкой, смастерила плот. Она взяла длинную палку, спустила плот на воду и поплыла в сторону депо искать мужа. Она прыгнула не в стоячую воду, а в бурлящий поток, и кто-то должен был ее остановить. Но с тех пор, как Чуан-тэк стала искать веревку, до тех пор, как она вытащила свиней, все лишь наблюдали за ее безмолвным проворством, никто не заставил бы эту женщину поменять решение. Плот стрелой полетел в направлении деревни Тансан-ри. Чуан-тэк так резко и быстро тыкала в воду палкой, что казалось, будто она танцевала. От депо виднелась только крыша, и Чуан-тэк причалила именно туда, где сидели люди, а потом перевезла их всех на холм Вондансан. В депо оставалось около десяти человек, а плот едва выдерживал двоих-троих, так что она должна была десять раз сплавать туда-сюда. На Вондансане, где имелись немногочисленные дома и молельня, уже нашли убежище другие пострадавшие, там можно было разжечь костер и даже раздобыть еды. Как бы то ни было, в тот день Чуан-тэк спасла несколько жизней. Через день вода почти полностью сошла, и Чуан-тэк с Ли Пэнманом пешком дошли до деревни Онгималь, забрали детей и благополучно вернулись с ними в дом у ивы. Ли Пэнман не комментировал удивительные легенды, связанные с его женой, все больше отмалчивался, но однажды раздобрился и коротко сказал своему внуку Ли Чисану:

– Твоя двоюродная бабушка часто болтает впустую.

Ли Пэнман назвал свою сестру Магым болтушкой, но Ли Чисан всегда отмечал, что его совершенно не устроил ответ дедушки. Если рассказ о том, как Чуан-тэк вытащила свиней, был правдой, почему должен был оказаться ложью рассказ о том, как обладавшая такими способностями женщина смастерила плот, проплыла на нем по все поднимавшейся воде и спасла с десяток человек. Если бы это не было правдой, с чего бы вдруг с началом наводнения 1925 года – года Ыльчхук ³⁷ – заговорили о появлении Чуан-тэк, которая к тому времени давно умерла.

Тетя Магым, которая с детства отличалась разговорчивостью, рассказывала много историй, но те из них, которые касались Чуан-тэк, похоже, имели под собой основания. Наводнение года Ыльчхук было последним из наводнений, обрушивавшихся на Кёнсон пять лет подряд, и самым сильным из них – Чуан-тэк уже покинула этот мир, а тетя Магым, приехавшая устраиваться на текстильную фабрику, взяла на себя заботу о двоих детях оставшегося вдовцом брата. И вроде бы во время бедствия в городе снова появилась Чуан-тэк. Через пять лет после самого первого наводнения.

По воспоминаниям Ли Магым можно было восстановить события пяти лет, предшествовавших наводнению года Ыльчхук. Люди, пережившие первое наводнение, взяли за правило с июня готовиться к началу сезона дождей. Запасались промасленной бумагой, делали для родных и близких соломенные накидки, сооружали разные конструкции, которые могли спасти от дождя и наводнения. Кто-то пристраивал балки на крыши строений, стоявших буквой «Г» или буквой «П», и делал дощатый настил, чтобы сидеть на нем в непогоду, кто-то в широком дворе возводил высокую беседку, наподобие смотровой. Конструкция, которую Ли Пэнман, слывший мастером на все руки, соорудил в своем дворе, оказалась лучшей в окрестностях. Не зря они называли свой дом «домом у ивы», именно к иве Пэнман перекинул толстые балки от крыши маленькой комнатки, построенной у ворот. Над этими балками он поперек закрепил стропила, настелил доски. Получилось что-то вроде небольшого укрытия, в котором могли разместиться двое взрослых и двое детей. И по прошествии многих лет Хансе и Тувсе, вспоминая укрытие, утверждали, что это был лучший на свете штаб. Вода поднималась ежегодно, но на следующий год после первого наводнения дошла только до террасы дома. Рынок, конечно, оказался затоплен. Строительство дамб возле Ёндынпхо и Ёнсана началось в 1921 году – году Синю – и закончилось в год смерти Чуан-тэк. Так и осталось неизвестным, переехала тетя Магым к своему брату до смерти Чуан-тэк или после. Раз тетя Магым свидетельствовала, что Чуан-тэк умерла, съев два десятка вареных бататов, значит, она тогда уже должна была жить в доме брата, однако, по словам Ли Пэнмана, это все тоже было пустой болтовней. Пэнман рассказывал, что Чуан-тэк умерла вовсе не от несварения желудка, а от осложнений во время третьей беременности – умерла вместе с нерожденным ребенком, и он несколько дней не ходил на работу, сидел с Хансве и Тусве. А следовательно, тетя Магым приехала в Ёндынпхо после смерти Чуан-тэк. Судя по тому, что тетя Магым отчетливо помнила наводнение года Ыльчхук, она в то лето присматривала за оставшимся без хозяйки домом брата. Японское генерал-губернаторство, которое отчаянно ругали в 1920 году – году Кёнсин, – в срочном порядке занялось защитой Кёнсона от наводнений и наспех построило дамбы, не переждав даже очередного наводнения. Работы были выполнены меньше чем за год, но, очевидно, как попало. Как и в прочие годы, в 1925 году ливни случились дважды, и наводнения последовали одно за другим. В начале июля пришел первый тайфун, и не успела после него спасть вода, как на западное побережье обрушился второй тайфун: вода стала прибывать с верховья Хангана, затопила низинные районы Кёнсона, а также Коян, Кванджу, Янджу, Капхён, Сихын, Кимпхо, Янпхён, снесла наспех построенные дамбы и, смешавшись с грязью, залила Ёнсан, Мапхо, Ёндынпхо.

Семья Ли Пэнмана, которая каждый год страдала от наводнений, два-три дня разгула стихии проводила в укрытии, державшемся на иве. В тот год с началом сезона дождей Пэнман, как обычно, затащил в укрытие кувшин с питьевой водой, выстелил крышу соломенными матами, прикрепил их веревками. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в третий класс начальной школы, а одиннадцатилетний Тусве – во второй. Когда зарядили дожди, детей стали отправлять из школы домой сразу после переклички. Наверное, тетя Магым переехала в дом своего брата в Ёндынпхо весной того года. Потому как Чуан-тэк скончалась предыдущей зимой. Ли Пэнман провел ту тяжелую зиму, заботясь о сыновьях. Поначалу он не обращался к сестре за помощью. Ли Магым, когда скончалась ее невестка, приехала в Ёндынпхо вместе с младшим из трех братьев, Симманом, – они сидели у гроба, помогали с похоронами. Старший из братьев, Чхонман, не смог приехать, потому что отплыл на судне в Хэджу. Ли Магым, прослышав, что ее соседка-ровесница устроилась в Ёндынпхо на текстильную фабрику, задумалась, не настал ли и ее час? Она решила отправиться в Ёндынпхо, чтобы помочь овдовевшему брату с домашними делами, а заодно попытаться устроиться на текстильную фабрику. Когда Магым приехала, Ли Пэнман внешне не проявил никаких эмоций. Однако, получив зарплату, купил отрез ткани и заказал для сестры в швейной мастерской новую одежду.

Весной 1925 года, когда приехала тетя Магым, Хансве и Тусве, по словам взрослых, были уже вполне сознательными мальчишками и могли кое-что делать самостоятельно. В тот день, как только полил дождь, мальчишек отпустили из школы, а Ли Пэнман пораньше ушел с работы, так что вся семья преспокойно собралась дома. После обеда в низинных районах стала скапливаться вода, тогда Магым сварила риса втрое больше, чем обычно, и после ужина накатала рисовых колобков. Еще в состав сухпайка вошел заранее подсушенный и завернутый в бумагу рис, что, бывало, пригорал ко дну кастрюли. Когда вода начала затекать в их переулок, семья осталась в комнате, решив, что вполне можно подождать, пока потоп не доберется до террасы. Вода несколько раз при наводнениях затекала в переулок, но поднималась взрослым только до бедер, поэтому Пэнман и его домочадцы с тревогой наблюдали, как она заливала двор, но не торопились забираться в укрытие. После двух-трех ясных дней дождь возобновился, вот тогда уже кое-где обрушились дамбы, и вода разом затопила всё Ёндынпхо. Затопила их террасу и поднялась до пояса. Семья Ли Пэнмана забралась наконец в укрытие и провела там бессонную ночь, а вода тем временем продолжала прибывать. Четыре человека, съежившись, сидели в темноте, не в силах заснуть под грохот грозы. Раз вода покрыла их двор, затопила террасу, главную спальню и дальнюю спальню, значит, в окрестностях находившегося гораздо ниже рыночного перекрестка она стояла выше человеческого роста.

Всю ночь дождь лил не переставая, вода прибывала. Как впоследствии сообщили, дамбы обрушились и вся равнинная территория Ёндынпхо оказалась затоплена, да так, что крыш домов было не видно, и даже в районе вокзала, построенного на возвышенности, уровень воды достигал трех метров. Незатопленным остался только холм Вондансан, где располагался городок железнодорожников. Именно на этот холм, как говорили, несколько лет тому назад Чуан-тэк перевезла на плоту работников депо. Среди ночи, когда вода стояла еще не так высоко, кто-то постучал в ворота дома. По словам тети Магым, пробираться через залившую двор воду и открывать ворота было некому. Ли Пэнман дремал, но тут вдруг встрепенулся Хансве:

– Тетя, это мама пришла!

Тетя Магым, растерявшись, воскликнула:

– Ой! Тогда надо открыть ей ворота.

И только потом вспомнила, что ее невестка покинула этот мир.

– Да нет там никого. Это ветер.

– Я видел маму во сне, она обещала прийти.

Раздался треск, ворота распахнулись, и во двор прошлепала по воде Чуан-тэк в бамбуковой шляпе и в накидке из соломы осоки, посмотрела вверх на укрытие.

– Эй, золовка! Чего там сидишь, слезай быстрее с детьми вниз!

От окрика Магым пришла в себя. Сначала Хансве спустился к матери, потом Тусве, а Ли Пэнман продолжал спать, похрапывая.

– Брат, просыпайся скорее, за нами пришла твоя жена!

Тут уж Пэнман проснулся, помог спуститься сестре, а следом враскорячку слез сам. Вся семья забралась на плот, который ожидал в переулке, и Чуан-тэк, встав сзади, принялась отталкиваться от земли шестом, зигзагами вывела плот из переулка в море, разлившееся, как можно было догадаться, на месте рыночного перекрестка. Вода прибывала, и плот довольно сильно качало. Как бы то ни было, плот, подпрыгивая и скрипя, быстро двигался на юго-запад и через несколько минут достиг холма Вондансан. Вроде бы Чуан-тэк высадила своих близких на холм, запрыгнула обратно на плот и скрылась в темноте. Но Ли Пэнман потом рассказывал эту историю совсем по-другому.

Пэнман утверждал, что тетя Магым с детства имела привычку витать в своих фантазиях и зачастую принимала эти фантазии за факты. Говорил, что в тот день в депо из-за приближения тайфуна всем сотрудникам посоветовали перебраться вместе с семьями в городок железнодорожников. Вернувшись с работы домой, он отвел Магым, Хансве и Тусве в этот городок, там семья провела три дня в Доме собраний, а когда вода спала, вернулась домой. Проблема заключалась в том, что не только тетя Магым помнила о помощи Чуан-тэк, Хансве тоже твердо верил, что мама приходила к ним. К тому же Хансве рассказывал, как мама угостила их аппетитным фасолевым ттоком, от которого шел густой пар. Они ели его не на плоту, мама потом появилась снова, вызвала Хансве с младшим братом из Дома собраний и покормила под дождем. Хансве даже утверждал, что мама сказала:

– Обещаю каждый день приносить вам тток, пока вы здесь.

Тетя Магым, прищурившись, строго-настрого наказывала при отце ничего подобного не болтать, но Хансве забывал и на радостях проговаривался. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в младшую школу и уже вполне понимал, что к чему, поэтому впоследствии его жена Син Кыми и сын Ли Чисан наполовину поверили ему. Тусве, который был на два года младше брата, занял сторону отца, но его мнением можно было пренебречь, потому что он, даже став взрослым, не особо интересовался, как обстояли дела дома. Он примкнул к коммунистам и, когда не сидел в тюрьме, бегал от японской полиции.

А вот тетя Магым и Хансве в полном согласии сочинили о Чуан-тэк несколько легенд. Магым, даже рассказывая, как судьба свела ее с мужем, не забывала упомянуть о Чуан-тэк. Магым хотела устроиться на текстильную фабрику и, если объявлялся набор работниц, просила Ли Пэнмана похлопотать за нее или покупала на скопленные деньги косметику в подарок жене мастера, но все было напрасно. Она неизменно получала отказ. Разве не следовало ей окончить начальную школу? Не лучше ли было бы в ее самом что ни на есть брачном семнадцати-восемнадцатилетнем возрасте выйти замуж, чем попасть на фабрику? Однажды, выслушав на очередном собеседовании эти унизительные вопросы, она в слезах вернулась домой и увидела во дворе Чуан-тэк, которая толкла в ступке рис.

– Ой, невестка, что это вы тут делаете?

Чуан-тэк продолжила, трясясь всем своим дородным, как и прежде, телом, стучать пестиком.

– А ты не видишь? Готовлю тток для Хансве и Тусве.

– Брат рассердится, если мы приготовим тток в будний день, давайте просто сварим рис.

В ответ на эти слова Чуан-тэк усмехнулась, но не бросила свое занятие.

– Натолку муки, пока не пришел этот упрямец, да пойду, а ты, золовка, сделаешь тток.

Магым пошла в комнату переодеться, а когда вернулась, невестки уже и след простыл. Только в ступке осталась мелкая белоснежная мука. В тот день тетя Магым приготовила тток прежде, чем рис. Дети вернулись из школы и впервые за долгое время налопались фасолевого ттока, который обычно видели только по праздникам. Тетя Магым поспешила, пока брат не пришел с работы, зачистить следы преступления, сварила твенджан-ччигэ ³⁸ и пожарила рыбу, накрыла стол, а дети сделали вид, что поужинали раньше. На следующий день Магым от скуки прилегла днем поспать, а когда проснулась, на краю террасы сидела Чуан-тэк.

– Золовка, нам надо кое-куда пойти.

Магым последовала за Чуан-тэк и оказалась у начала рынка. Двое мужчин – один средних лет, другой молодой – сооружали пристройку. Устанавливали деревянные опоры, укладывали стропила для крыши – получался магазинчик, примыкавший к дому со стороны улицы. Ли Магым огляделась вокруг, но Чуан-тэк, которая привела ее на рынок, исчезла. Магым ходила из стороны в сторону, пока не услышала голос молодого плотника:

– Отойди! Мы тут работаем, а ты мешаешься!

– Хотела узнать насчет ремонта нашего дома… – выпалила Магым, хотя никто ее не заставлял, и плотник постарше ответил:

– Ты, наверное, имеешь в виду дом у ивы в том переулке? Недавно одна женщина говорила с нами про ваш дом.

Потом он сказал молодому:

– Сходи туда, взгляни на состояние дома. Мы сможем приступить к работе завтра утром.

Магым привела плотника к иве и сказала, словно заранее все продумав:

– Наш дом затапливает каждое лето, в нем уже целого места не осталось. Потолки протекают во всех комнатах, некоторые опоры покосились.

Молодой плотник покивал.

– Больше половины домов разрушилось, а вашему повезло. Ну, давайте поглядим.

Он изучил покосившиеся несущие опоры, которые стояли на каменных основаниях, обстучал внутренний каркас, осмотрел протекавшие потолки. Вернувшемуся с работы брату Магым сообщила, что во сне ей явилась Чуан-тэк и велела заняться ремонтом дома, и этот ремонт начнется с завтрашнего утра, но Пэнман не выдал ни отрицательной, ни положительной реакции. На следующий день он просто дождался плотников, обсудил с ними объем, а также стоимость работ и с небольшим опозданием отправился в депо. Ремонт дома продолжался десять дней, и все это время Магым готовила для плотников, которые оказались отцом и сыном, обеды и закуски. Между ними установились добрые отношения, и отец предложил Пэнману отдать Магым замуж за его сына. Получалось, брак организовала оставившая этот мир Чуан-тэк, но об этом нельзя было говорить, и Магым поделилась своей историей только с двумя людьми. Конечно, с изначально стоявшим на ее стороне Хансве, то есть Ли Ильчхолем, а впоследствии и с его женой Син Кыми. Чуан-тэк иногда являлась Магым и Ли Ильчхолю, и они вместе с Син Кыми шепотом обсуждали то, что с ними троими происходило.

В те времена, когда Ли Ильчхоль только начал работать на грузовом поезде кочегаром при помощнике машиниста, в одиннадцатую луну, в невероятно снежную ночь с ним случилась одна история. Машинист смотрел вперед, ухватившись за рукоятку реверса и кран, соединенный с тормозным клапаном, помощник машиниста кидал в топку уголь с учетом ландшафта и скорости, а Ли Ильчхоль сидел на корточках в угольном бункере за машинным отделением и разбивал куски угля. Для повышения теплоотдачи бурого угля к нему примешивали угольную смолу, поэтому на морозе он смерзался, и его приходилось колоть, чтобы легче черпался лопатой. Длинным железным штырем, заостренным на конце, уголь кололи, словно лед. Когда поезд ускорялся или поднимался в гору, помощник машиниста и кочегар по очереди кидали лопатой уголь в топку, а когда поезд шел по равнине, кочегар мог, наколов угля про запас, кидать его пореже. Тем временем машинист с помощником успевали передохнуть. Ли Ильчхоль в дождевом плаще сидел под снегом в бункере без крыши и колол уголь. Он не мерз, наоборот, за изнурительной работой мучился от жары и жажды, поэтому рядом с собой держал бадейку объемом два тве, которую обычно вместо воды наполнял придававшей бодрости макколи ³⁹. Он делал глоток из бадейки, когда хотел пить, и возвращался к работе. Снегопад все усиливался. Ли Ильчхоль, подняв железный штырь, обрушил его на очередной кусок угля, и тут в темноте пронеслась мимо густая пихтовая роща. Ли Ильчхоль, который хорошо ориентировался на местности, знал, что за рощей начинался подъем. Если на подъеме не подбрасывать постоянно уголь, поезд может, потеряв силу тяги, остановиться, а потом покатиться назад, и тогда только через десятки ли получится вновь направить его вперед. Ли Ильчхоль глянул – машинист с помощником дремали, скрючившись на сиденьях. Бросив штырь, он кинулся к топке, но тут какая-то черная фигура преградила ему путь, открыла раскаленную топку и взялась за лопату. Она, словно танцуя, поворачивалась назад, зачерпывала уголь, кидала его вперед, в топку. Когда Ли Ильчхоль начинал работать в машинном отделении, его перед каждым отправлением поезда по часу тренировали кидать уголь, а эта невесть откуда взявшаяся фигура орудовала лопатой лучше любого кочегара. Ли Ильчхоль сразу понял, что это была Чуан-тэк. В повседневном виде – с полотенцем на голове и в штанах-момпэ. Ли Ильчхоль, опомнившись, схватил лопату и стал помогать Чуан-тэк, но тут проснулся помощник машиниста.

– Ничего себе! Мы чуть назад не покатились!

Помощник машиниста принялся лихорадочно кидать уголь, а Ильчхоль вернулся в бункер. Проснулся машинист, на подъеме увеличил давление пара, и поезд с усилием перевалил через гору.

4

С некоторых пор Ли Чино перестал завтракать. Развернулось движение солидарности, зашла речь о появлении приюта для обеспечения повседневных нужд рабочих. Стало известно, что на пожертвования от всех слоев населения будет куплен и отремонтирован старый дом в переулке в центре города. То есть возникнет возможность обустроить надежный базовый лагерь для поддержки протестной акции Ли Чино, чтобы его товарищи смогли по очереди жить в Сеуле и оказывать помощь. Ли Чино не выполнял никакой тяжелой работы, а пространство его деятельности измерялось шестнадцатью шагами, и он подумал, что как-то странно при таких обстоятельствах питаться три раза в день. Кроме того, решение Ли Чино экономило время товарищей, которые, поддерживая его, хватались за разные подработки, чтобы пережить период безработицы. Участие профсоюза металлургов ограничивалось совместной деятельностью, направленной против компании, а также информированием общественности, но с бытовыми проблемами участники акции должны были разбираться самостоятельно. Товарищи по очереди помогали Ли Чино в те дни, когда у них не было работы, и все-таки договоренность носить ему только обед и ужин заметно облегчила им жизнь.

У Ли Чино ушло около двух месяцев, чтобы освоиться в этом пространстве, и теперь он как будто даже начал привязываться к нему. Так, прилетевшая откуда-то спора, зацепившись за голый камень, превращается в кустик мха, который растет на своем жизненном месте, впитывая скудную влагу, воздух, солнечный свет. Более того, он преодолел скуку. На заре он вылезал из палатки, в течение часа, разминаясь, ходил туда-сюда по маршруту, составлявшему около тридцати шагов в две стороны, делал упражнение из трех элементов. Отжимался, подтягивал под себя ноги, поднимался, выпрыгивал вверх, опять садился на корточки и возвращался к отжиманиям. Сначала он едва осиливал десять повторений, а теперь уже делал шестнадцать. И планировал довести число повторений до двадцати, как советовал тренер.

Закончился сезон дождей, и пришла жара. Бетонная труба нагревалась более чем до пятидесяти градусов по Цельсию, а в полдень раскалялась чуть не до шестидесяти. Такой температуры хватило бы, чтобы сварить яйцо всмятку. Ради занятий спортом Ли Чино приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть закончить до шести, в крайнем случае до семи. Налив в походную кастрюльку воды, он умылся по-кошачьи, почистил зубы, намочил бритую голову и вытерся. В прошлом месяце, когда погода стала жарче, он, попросив передать ему электрическую машинку, избавился от волос и теперь разом брил лицо и голову бритвой. Ночью он спал в трусах, а днем, наоборот, было менее жарко в футболке с длинными рукавами и трениках. Он понял, почему кочевники в пустыне закутываются с ног до головы. Закрытая одежда помогала переносить жару. В ней он чувствовал себя лучше, хотя по его груди и ягодицам тек пот.

Прибыл обед. Ли Чино уже сообразил, как лучше тягать перекинутую через блоки веревку, и поднимал груз в три-четыре приема. Он тягал веревку в рабочих перчатках с прорезиненными ладонями. Глянув вниз, он увидел, что сегодня ответственным за его питание был Ким Чхансу, с которым они долго состояли в одном отделении профсоюза, – мужчины помахали друг другу. Завибрировал телефон, звонил Ким.

– Завтра сотый день, мы подумываем провести в честь этого небольшое мероприятие.

– Да это только начало, неуместно как-то.

В ответ на слова сконфуженного Ли Чино Ким, не меняя тона, серьезно сказал:

– Решение насчет мероприятия должен принимать не ты, а профсоюз. От тебя требуется просто находиться там, где ты есть.

– Ну, тогда я…

Чино замолчал. От компании не поступало никакой реакции. За это время люди несколько раз перед главным офисом требовали переговоров с руководством, а также при поддержке профсоюза устраивали митинги и уличные трансляции, но из здания никто к ним так и не вышел. В общем, без толку шумели, и все.

– Кстати, говорят, открылся приют. Теперь мы будем приносить тебе еду оттуда.

Чино подумал, что наконец-то он станет есть пищу, похожую на домашнюю. Пища, которую для него готовили в штабной палатке, стоявшей за ограждением, была как будто походной и осточертела ему за три дня. Он открыл контейнер и достал ссамджан ⁴⁰, который сам попросил передать. Салат рос в горшках так хорошо, что оставался кустистым, хотя Чино старательно его подъедал. Если бы жара усилилась, салат бы наверняка завял, поэтому Чино решил умять его подчистую. Снизу тянулись новые нежные листики, и, если бы они успели вырасти, он съел бы их, а если бы завяли, закопал бы в землю. Они тоже парили над землей, стараясь выжить за счет редких капель воды.

Отовсюду приходили вести. В одном городе на юге таксист уже почти год протестовал, забравшись на кран, проводница поезда больше десяти лет боролась за восстановление на работе. Учителя несколько лет выходили на улицы, требуя вернуть свой профсоюз в легальное поле. Где-то уборщики, где-то временные рабочие погибли, получили травмы, были выгнаны. Время для всех них остановилось. Протест Чино и десяти его товарищей продолжался уже больше трех лет, и конца ему не было видно. В ушах Чино отчетливо звучали слова, которые один старик-рабочий выкрикнул в забегаловке:

– Капитализм по-любому плох! А есть ли ему замена? Неизвестно. Даже если никакой сраной замены капитализму нет, он по-любому плох – это точно.

Пообедавший Ли Чино стоял возле начавших раскаляться перил, и тут завибрировал телефон. Звонила жена.

– Это я. Как ты там?

– Ем, сру, сплю – чувствую себя отлично, – ответил Ли Чино в нарочито шутливой манере. – Как дети?

– Нормально. Ходят в школу. Ким попросил меня завтра прийти.

– Зачем? Разве тебе не нужно на работу?

– Я завтра в ночную смену.

– Что это за магазин, который все время работает по ночам?! Неужели кто-то по ночам таскается за покупками?

– Все супермаркеты так работают… Кстати, твоя мать предложила прийти вместе, я возьму ее с собой.

Пока Ли Чино боролся, его жена устроилась кассиршей в большой супермаркет и взяла на себя обязанности главы семьи. Его мать Юн Понне незадолго до того продала лавку, которую держала Син Кыми, – как только перед словом «рынок» появилось определение «традиционный», коренные жители исчезли оттуда, и их места заняли приезжие из регионов. Когда семья жила в поселке Сэнмаль, Понне вносила свой вклад в семейный бюджет, торгуя в лавчонке перед входом в поселок, но с появлением современных супермаркетов эту лавчонку пришлось закрыть. Распродав имущество, семья Чино смогла обзавестись квартирой площадью в двадцать четыре пхёна – и то хорошо.

– Не приходите. Незачем.

– Какие-то люди, которые занимаются культурной деятельностью, хотят снять видео и просят нас сказать пару слов.

– Что за суета вокруг этого сотого дня! Всем ведь будет наплевать.

– Ладно, держись!

– Пока!

Разговор с женой был окончен.

Чино, собираясь сделать плакат, достал из корзины ткань и маркеры, которые вместе с обедом положил туда Ким. Палящий послеполуденный зной казался терпимым благодаря ветру. Чино расстелил полосу ткани длиной в две руки, на один край наступил ногой, а на другой поставил пластиковую бутылку с покоричневевшей мочой.

Сотый день протеста.

Чо Тхэджун, восстанови расторгнутый договор!

Работники ждут переговоров!

Шесть слогов, еще четырнадцать слогов с четырьмя пробелами, еще десять слогов с двумя пробелами. Он писал буквы по одной, сильно давя на маркер. Чо Тхэджун тоже обернулся набором букв, а ведь именно он был виновником их увольнения и продажи компании. За пять лет борьбы они сотни раз выкрикивали имя этого человека, но никогда не видели его лица и даже не могли вообразить, как оно выглядит. Его имя было набором букв на документах. В книгах этот человек представал всего лишь абстрактным символом капитала, тихо исполнявшим роль, которой его наделило общество. Он не был ни молодым, ни зрелым, ни старым, ничего такого. Вел не связанную с Ли Чино и его товарищами-рабочими жизнь в совершенно ином времени и вряд ли помнил их. Для него они были не более чем отметиной, вроде привычной царапины на обоях, которая мозолит глаза, но не мешает жить. Ли Чино дописал красным и синим маркерами лозунги и привязал плакат веревкой к округлым перилам. Задумавшись с маркером в руке, он посмотрел на пустые пластиковые бутылки. Чино вдруг захотел написать на бутылках имена своих близких, не менее значимых для него, чем Чо Тхэджун. Усмехнувшись, он вывел маркером на пузатом теле бутылки: «Стригаль». Потом стал по одной брать стоявшие в ряд бутылки и писать на них имена: «Чуан-тэк», «Кыми», – заметил, что его большой и указательный пальцы испачканы красными чернилами. Казалось, будто он порезался. Вывел два слога: «Ёнсук», – и остановился. На другой бутылке написал имя «Чинги». Неужели все вдруг собрались? «Стригаль», «Чинги», «Ёнсук», «Чуан-тэк», «Кыми». Написав эти имена, он осознал, что все они принадлежат умершим людям. Прозвище «Стригаль», имена прабабушки и бабушки относились к его прошлому, а имена «Ёнсук» и «Чинги» он узнал не так давно. Бутылки с именами он поставил отдельно от бутылок с мочой и привязал к перилам.

В тот день после ужина, как только село солнце, Чино поставил у изголовья бутылку с надписью «Стригаль» и завел с ней разговор:

– Эх, Стригаль! Как же давно мы с тобой не виделись! Иногда я скучаю по тебе. Хотел бы я, как прежде, отправиться с тобой на протоку или к Валуну Духов. А еще на гору Янмальсан и остров Памсом.

Двенадцатилетний мальчишка подошел на цыпочках и сел у его изголовья. Чино, изобразив удивление, вылез из палатки и сел напротив.

– Блин, я не люблю высоту. Ты что, живешь здесь? – спросил Стригаль, посмотрев по сторонам.

– Придурок, чего бы я тут жил, просто залез поиграть. Не видишь, что ли? – Чино, вернувшись в детство, подхватил манеру друга, и Стригаль торопливо прошептал:

– Пойдем накопаем арахиса. Он сейчас такой вкусный.

– Вдвоем?

– А кто тут еще есть, кроме тебя?

– Ладно, пошли! – радостно согласился Чино, и Стригаль, как всегда, выдвинул свои требования:

– Только я знаю это поле. Арахис там наверняка уже созрел. Отдашь мне свой пугач?

А, пугач! Пистолет с деревянной рукояткой, со стволом, в который был вставлен ниппель от велосипедной спицы. Отец, улучив время, сделал эту игрушку в мастерской Старшего дедушки. Настоящий пистолет с курком и бойком. Засовываешь в ниппель немного размягченного воска, прилаживаешь пистон, спускаешь курок – раздается хлопок, и в противника летит горячая восковая пулька. Обжигает довольно больно.

– Жалко!

– Ну и фиг с тобой! Я один пойду, а ты оставайся тут.

– Хорошо, хорошо, отдам.

Чино моментально спустился с трубы, перебрался через дамбу и оказался у протоки Сэккан. Он шел вниз вдоль берега протоки, где по пояс росли мискантус, камыш и тростник, и тут дорогу ему преградил обмелевший ручей, через который была проложена переправа из хорошо подобранных камней. Стригаль вел его по покрытой лужами дороге, что начиналась за переправой, и болтал, тыкая пальцем то в одну, то в другую сторону:

– Вон там побеги императы, а там кислец, а в тех зарослях хвоща полно паслена. Только я знаю эти места. В них повсюду съедобное.

Мальчишки дошли до угла арахисового поля и увидели вдалеке гору Янмальсан. Поле было густо покрыто листьями, округлыми, как акациевые, можно было залезть руками под листья, нащупать основание стебля и, разрыв пальцами песчаную почву, вытащить корневище, на котором гроздьями висели плоды, похожие на маленькие орешки. Оборвав плоды, они начинали выкапывать соседние кустики. Вскоре у каждого из них на коленях было по горке арахиса. Мальчишки решают попробовать его на вкус, а потом накопать еще. Они сдувают с арахиса грязь и зубами надкусывают скорлупу. Не успевшие затвердеть ядра давятся под пальцами. Эти ядра, которые приходится есть вместе с нежной и тонкой, словно пленка, кожицей, имеют сладковатый, чуть вяжущий вкус. Они мягкие, как будто вареные. Стригаль и Чино набили арахисом карманы, а потом и снятые с себя майки. Если бы они попались на глаза взрослым, зазря получили бы выволочку, поэтому арахис нужно было слопать до возвращения обратно. Они залезли на дамбу, с которой был виден аэропорт Ёидо, уселись на нефтепровод и принялись старательно чистить и кидать себе в рот арахис.

– Так ты снова поднимешься на ту трубу?

– Конечно.

– Там интересно?

– Не особо интересно, но я дал обещание, которое должен сдержать.

– Встретиться с кем-то?

Стригаля, похоже, одолевало любопытство. Чино с улыбкой указал на него:

– Я же обещал встретиться с тобой!

– Мне что, каждый день лазить на такую высоту?

– Нет, проводи со мной время, когда позову.

Стригаль немного подумал и сказал:

– Только не на халяву. В мастерской твоего Старшего дедушки полно классных вещиц.

– Но я не могу брать их.

– Твой Старший дедушка может смастерить все что угодно. Я потерял мундштук от трубы. Если он мне сделает новый, я сделаю все, что попросишь.

Чино радостно ответил:

– Понял. Я как-нибудь попрошу отца и Старшего дедушку.

И вот уже Чино снова лежит в палатке на животе, подперев голову руками, а рядом спокойно стоит бутылка «Стригаль». Чино поставил эту бутылку к бутылкам с другими именами.

Встало солнце, и наступил сотый день протестной акции. Должно было состояться какое-то мероприятие, но у Чино совсем пропало настроение. Акция только началась, и шумиха вокруг нее смущала Чино. Другим рабочим приходилось протестовать как минимум по году, чтобы люди обратили на них внимание и отметили: «Ого! Неужели прошел целый год?» Сегодня утром приехал автозак, из него друг за другом вылезли полицейские-срочники и окружили трубу. Отдельно подвезли на грузовике и надули спасательный батут. Боялись, наверное, что Чино прыгнет вниз. Он даже почувствовал желание прыгнуть, чтобы испытать батут на упругость.

Кроме того, полицейские выстроились перед главными воротами, преградив путь к ним. В штабной палатке за ограждением ТЭЦ собрались товарищи Чино, члены профсоюза, представители общественных организаций. Раздался гул громкоговорителя, а потом голос Кима, начавшего зачитывать претензию. Чино не знал, сколько пришло репортеров, но ему сказали, что СМИ не выказали особого интереса. В последнее время появилось много новых технических средств для видеосъемок и всего такого, так что нужно было действовать самим. Члены профсоюза могли бы распространить информацию и добиться некоторого эффекта. Пока еще рано было требовать личной встречи с представителями компании, и Чино не думал о восстановлении отогнутого пролета. Похоже, там, внизу, решили в этот день заявить, что протестная акция на самом деле только началась. Зазвонил телефон.

– Чино! Это мама. Почему ты перестал завтракать? – спросила Понне.

– Ну и зачем ты пришла?

– Хотела тебя увидеть, а меня не пускают. Но ты мне так и не ответил. Почему пропускаешь завтраки? Надо как-то выживать.

– Я здесь совсем не двигаюсь, от трехразового питания мне будет только хуже.

– Я во сне видела твою бабушку, она велела покормить тебя фасолевым ттоком. Твой дедушка любил его, ты ведь тоже любишь?

– Да, очень люблю!

– Борьба за права трудящихся в крови у семьи Ли. Ты ведь делаешь это не ради собственного благополучия, а ради того, чтобы все рабочие жили по-человечески.

Мама с таким воодушевлением высказала эту очевидную мысль, что Чино растрогался.

– Ве… верно.

– Даже не думай спускаться через месяц или два. Слишком много людей погибло за все эти долгие годы.

Его прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль, отец Ли Чисан постоянно говорили эти слова. И мать Ли Чино, Юн Понне, с молодости была с этими словами согласна, сама считала именно так.

– Я подумала, что ты захочешь пить, и принесла тебе сикхе ⁴¹. Представь, что ты сегодня отмечаешь свое рождение на трубе, и это праздничное угощение.

Мама Чино замолчала и передала трубку его жене. Жена сказала, что она сама и мама Чино здоровы, что у детей улучшились оценки, что она ничего не рассказала своей собственной матери, и, если та позвонит, пусть Чино притворится, будто находится на работе. И добавила, что на видео сняли только мать Чино, которая искренне гордилась своим сыном.

«Сотый день протеста» благополучно подошел к концу.

С вечера того дня он стал питаться едой, заботливо приготовленной в приюте поварихами. Чино получил сообщения от двух женщин. Первая была его хорошей знакомой, которая давно состояла в профсоюзе текстильщиков и пару лет назад оказалась уволена, она долго ходила на фабрику и, засев дома, быстро заскучала по своим товарищам, занялась волонтерством. Вторая – ее ровесница – так же потеряла место. Она провела много времени в одиночных пикетах перед фабрикой, была восстановлена на работе и вновь уволена, когда ее фабрику, подобно заводу Ли Чино, перенесли за границу и фиктивно обанкротили. Приют содержался на средства профсоюза, а также пожертвования сочувствовавших из всех слоев общества. Какие-то другие члены профсоюза ходили за продуктами и помогали с готовкой еды, которую товарищи Ли Чино доставляли к трубе. В корзине на этот раз помимо контейнера и термоса обнаружились пластиковые коробочки с закусками и записка: «Поздравляем с сотым днем! Новорожденному сто дней, даешь годик!» Как будто на день рождения или другой праздник, Ли Чино передали говяжий миёккук ⁴² в термосе, теплый рис, оладьи, свинину с овощами и даже зелень. А поздравление призывало его как минимум годик просидеть на трубе. Почти каждому пикетчику-«высотнику» приходилось протестовать примерно по году, чтобы началось какое-то подобие переговоров с компанией и возник общественный резонанс. Некоторые пикетчики не выдерживали и прыгали вниз, а фотографии этих мучеников, смешавшись с множеством других, со временем растворялись в небытии.

Чино смочил водой полотенце, от которого пахло кислятиной, и стер покрывавший все тело пот. Жара не спадала даже ночью. Пот превращался в воду, а влага, которую он стирал с тела полотенцем, обратно превращалась в пот. Чино съел ужин рано вечером и к девяти часам опять оголодал. Он достал из полиэтиленового пакета фасолевый тток, который остался с обеда, и доел его, запивая тепловатым сикхе. Тток был еще мягким и аппетитным. Но к утру он непременно прокис бы и отправился в корзине вниз вместе с мусором и испражнениями. Чино откусил кусочек ттока и заговорил с пластиковой бутылкой, на которой было написано имя его бабушки «Кыми»:

– Бабушка, с какой бы радостью я поел твоего ттока и набак-кимчи ⁴³!

Ответа не последовало. Бутылка спокойно стояла, привалившись к перилам. Чино был раздосадован, ведь Стригаль давеча пришел, отвел его на протоку и даже накопал с ним арахиса. Он дошел до конца перил и помочился у края тента, а когда вернулся, увидел знакомую женщину. Син Кыми в повседневной одежде поманила его за собой:

– Пойдем домой, поедим набак-кимчи.

Они отправились наперегонки друг с другом во тьму.

Следуя за бабушкой, Чино пришел даже не в поселок Сэнмаль к их прежнему дому, а в переулок у рыночного перекрестка, к дому, о котором он знал только понаслышке.

Ли Ильчхоль, отучившись четыре года в начальной школе, поступил в пятилетнюю старшую, что надолго стало для его отца Ли Пэнмана предметом гордости. Ли Пэнман самостоятельно научился читать и писать по-корейски, а потом, в процессе работы посыльным и сдельщиком, освоил японский язык и техническую специальность, а вот его старший сын ходил в школу и должен был вырасти образованным человеком. Он надеялся, что сын станет машинистом. Впервые увидев поезд, Пэнман задохнулся от восторга и сразу размечтался о месте машиниста мощнейшего локомотива. Когда семья жила в доме у ивы, Ли Ильчхоль поступил в генерал-губернаторское Училище работников железной дороги. Это учебное заведение называлось Кёнсонским железнодорожным училищем, пока находилось под управлением Южно-Маньчжурской железной дороги, но с переходом под прямое управление Генерал-губернаторства сменило вывеску. Ли Пэнман всегда досадовал, что вплоть до того времени совсем не было машинистов-корейцев, а на пассажирские поезда Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу корейцев не брали даже помощниками машинистов, кочегарами и угольщиками. Потом на некоторых ответвлениях корейцев стали ставить на грузовые и пассажирские поезда кочегарами и угольщиками, а с появлением Училища работников железной дороги корейцам было разрешено получать техническое железнодорожное образование. В третьем классе старшей школы Ли Ильчхоль, получив при помощи отца рекомендательное письмо от японца, занимавшего высокую должность в депо, сдал экзамены и поступил в Училище на основной курс. Корейцам не запрещалось поступать, и все равно там на десятерых японцев приходилось лишь два-три корейца. Основной курс длился три года, а поступать на него можно было после второго класса старшей школы. Причем приоритет отдавался детям работников железной дороги, так что Ли Ильчхоль более чем соответствовал проходным критериям. Он взял кредит на обучение в двенадцать вон и заселился в общежитие в Ёнсане. Когда Ильчхоль, в форме и плаще, появлялся в переулке за рыночным перекрестком, Пэнман вел его в какое-нибудь заведение на рынке и выпивал с ним, как с другом. Ильчхоль иногда говорил, что они, в отличие от его младшего брата Ичхоля, никогда не буянили спьяну, потому как отец научился пить у своего тестя, а он сам – у отца. А вот Ичхоль буянил, ведь он научился пить у своих приятелей-ровесников с текстильной фабрики. И все-таки Ичхоль совершил одно похвальное дело – разглядел Син Кыми и познакомил ее с братом.

Син Кыми была младшей дочерью крестьянина-середняка из Кимпхо. У Кыми было пять старших братьев, она родилась, когда ее отцу исполнилось пятьдесят – такой возраст считался тогда преклонным. Матери было сорок восемь. В те времена, когда девочки совсем не ценились, ее родители постоянно твердили, что хотели бы иметь прелестную дочку. Разница в возрасте между ней и братьями была так велика, что даже самый младший из братьев годился ей в отцы. В этой ситуации родные ловили каждое ее слово. Три брата уже женились и жили отдельно, а самый старший и самый младший из братьев еще оставались в родительском доме. Если в дом приходил гость, Син Кыми пристально смотрела на него, вдруг бросала что-то вроде «Остерегайтесь собак!» – и тут же, забыв свои слова, возвращалась к игре. Мать ругалась, велела ей не молоть чепухи, но через некоторое время проходил слух, что того гостя покусала собака. Кыми говорила: «Позаботьтесь о бабушке!» – и у гостя вскоре умирала бабушка. Члены семьи одергивали Кыми и пытались присматривать за ней, а та говорила что-нибудь и тут же забывала.

Однажды отец с удивлением увидел, как она медленно, по слогам читала объявление в корейской газете, и решил дать ей современное образование. Девочка пошла в уездную начальную школу, которой еще не было, когда ее братья были детьми. Син Кыми считала, что, после того как она окончит четырехлетнюю начальную школу, ее, разумеется, отправят в женскую старшую школу. В Кёнсоне и в других городах региона имелись частные женские старшие школы, но у отца и мысли не было отправить младшую дочь в чужое место. Сколько ни объясняла ему классная руководительница Кыми, что все школы располагают общежитиями, он и слышать ничего не хотел. Как все отцы в те времена, считал, что пятнадцать лет – это уже предбрачный возраст и дочери лучше было бы поучиться ведению хозяйства да вступить в брак с достойным мужчиной. Мама жалела Кыми, которая не выходила из комнаты и отказывалась от еды и питья.

Младшая невестка поделилась хорошими слухами. Невестка была родом из деревни Ёмчхан-ри, так вот, ее подруга-ровесница из этой же деревни устроилась на текстильную фабрику и не только получила образование, но и освоила техническую специальность – даже стала бригадиром. Она имела большую зарплату, вышла замуж за инженера, работавшего на той же фабрике, и теперь жила припеваючи в Ёндынпхо. Мама положила в узелок ткань, дорогие сушеные морепродукты и другие подарки и попросила невестку сопроводить ее к той подруге в Ёндынпхо. Когда вода поднялась, они сели на парусную лодку на причале Хэнджу и за четверть дня, проплыв мимо Ёмчхана, добрались до причала Янхва напротив острова Сонюдо. Подруга невестки, услышав, что Син Кыми окончила начальную школу, заявила, что ее трудоустройство – вопрос решенный. На фабрике действовали трехгодичные вечерние курсы, и можно было одновременно учиться и зарабатывать деньги. Семья Син Кыми владела рисовым полем в тридцать маджиги и считалась середняцкой, но в семье было много детей, и все они умели заниматься только сельским трудом, так что те дети, которые жили отдельно, еле сводили концы с концами. Родители и сами с трудом кормились сельским трудом. В те времена в мире деньги стали более востребованы, чем рис. Син Кыми, окончив начальную школу, приобрела огромное преимущество. Вместо корейского она изучала «государственный язык», японский, которым не владели взрослые, – могла говорить, читать и писать на нем. Вместе с невесткой она отправилась в Ёндынпхо. И примерно месяц, пока не устроилась на текстильную фабрику, жила в доме ее подруги, расплачиваясь продуктами.

Начав работать на фабрике, Син Кыми получила место в общежитии. В каждой комнате размером в четыре татами ⁴⁴ проживало по четыре-пять человек, Кыми питалась в столовой рисом в придачу с супом на соевой пасте, маринованными овощами и изредка рыбой, а после работы занималась по два-три часа на курсах. На неделе был только один выходной – воскресенье, когда после обеда разрешалось выйти погулять при условии возвращения к восьми часам в общежитие. Притом многое отличалось от того, что она слышала, рабочий день составлял от десяти до тринадцати часов. Она вставала в шесть, завтракала, начинала работать в семь, обедала в двенадцать, возвращалась к работе в час и освобождалась в шесть. Потом шла в класс, располагавшийся в общежитии, сквозь дрему слушала лекции и около десяти валилась спать. Зачастую работы обрушивалось слишком много, и приходилось трудиться сверхурочно, до девяти или даже дольше. Правила проживания в общежитии были очень строгими: запрещалось выходить за территорию фабрики во все дни, кроме воскресенья, запрещалось покидать свою комнату и посещать чужие комнаты. И все-таки помощницы завидовали им. Сдельщики и чернорабочие нанимались временно, оплату получали по трудодням и выполняли тяжелую подсобную работу, а за леность или ошибки могли быть уволены тем же днем. Пробыв два года стажером, Син Кыми стала постоянной работницей, а окончив трехлетние курсы – бригадиром и получила под свою ответственность ткацкий станок и двух помощниц.

Когда Ли Ильчхоль учился на втором курсе Училища работников железной дороги, произошел Мукденский инцидент ⁴⁵. Учитель, войдя в класс, представил присланного из армии офицера-инструктора, и тот подробно рассказал об инциденте, произошедшем на минувшей неделе возле озера Лютяоху, и его последствиях. И более кратко – о случившемся ранее конфликте корейских крестьян-переселенцев и китайцев из-за оросительных каналов в Ванпаошане под Чанчунем. Офицер сказал, мол, китайцы заявили, что корейские крестьяне не имели права строить каналы, поскольку арендные договора с ними были заключены в нарушение закона, согласно которому на сдачу земли в аренду иностранцам требовалось разрешение администрации. Произошли мелкие стычки между японской и китайской полицией, Япония считала корейских переселенцев авангардом своей экспансии в Маньчжурию и по поводу их притеснения китайцами развернула в корейских газетах активную пропаганду. Корейцы, сочтя сведения достоверными, принялись громить в Кёнсоне и других регионах рестораны, магазины, фермы китайских мигрантов. Корейские общественные организации, знавшие ситуацию, распространяли правду, призывали не верить японской пропаганде, выступали за дружбу между корейским и китайским народом. Ли Ильчхоль, который неотлучно сидел в училище, сосредоточившись на получении технического образования, узнал обо всем этом с большим запозданием. Япония проложила по всей Маньчжурии железнодорожные пути, учредило Компанию Южно-Маньчжурской железной дороги и под предлогом защиты жизней и имущества японцев направила в Маньчжурию подразделения Квантунской армии. Штаб армии, чтобы оправдать вторжение в Маньчжурию, объявил, будто китайцы взорвали железную дорогу, нарушив тем самым концессионные права японской компании. Но на самом деле это была постановка, осуществленная японскими особистами. Офицер-инструктор завершил свой доклад с красным лицом:

– За пять дней доблестная Квантунская армия Великой японской империи заняла большую часть территорий Ляодуна и провинции Цзилинь, освободив их от длительного китайского владычества.

В следующем году, когда у Ли Ильчхоля в училище шли зимние каникулы, было провозглашено создание государства Маньчжоу-го, которое возглавил Пу И, последний император династии Цин. Так Маньчжурия попала в лапы японцев.

Ли Ичхоль, младший брат Ли Ильчхоля, окончил начальную школу, на близлежащем металлообрабатывающем заводе выучился по примеру отца на токаря и устроился в железнодорожное депо чернорабочим. Чтобы стать постоянным работником, он должен был трудиться так же умело и добросовестно, как его отец. Он не мог, подобно старшему брату, похвастаться большими достижениями в учебе, но, будучи сметливым и сообразительным, хорошо выполнял обязанности помощника. Ли Ичхоль оттачивал токарное мастерство под руководством коллеги своего отца, и вот однажды бригадир, нахмурив брови, отправил его в литейный цех проверить, верны ли были изначальные размеры отливочной формы. Ичхоль взял отливку и пошел. Техник литейного цеха, проверив размеры, насел на рабочих, которые делали отливки, и тут один из них поднял руку:

– Мы всего лишь заливаем сплав в формы, которые нам присылают, и достаем застывшие болванки. Наверное, форма изначально была неправильно рассчитана.

– В любом случае бригада, которая допустила ошибку, должна понести ответственность и возместить убытки.

Техник посмотрел на переданную ему бумажку с размерами, что-то пересчитал и кивнул:

– При изготовлении формы была допущена ошибка.

Другой рабочий поднял руку:

– Сколько получилось бракованных отливок?

И Ичхоль ответил:

– Семь.

– Я возмещу.

Техник тупо уставился на мужика.

– Слушайте! Все мы тут корейцы, давайте помогать друг другу. На одну отливку уходит двадцать минут, мы просто переделаем нужное количество, и все. Идет?

Техник, который сам много лет пробыл чернорабочим, помолчав какое-то время, спросил:

– Могу вычесть из твоей сегодняшней оплаты?

Мужик, ухмыльнувшись, ответил:

– Конечно. Только не увольняйте.

На эти слова техник с улыбкой бросил:

– Не уволим, скажешь тоже…

Напряженная обстановка вмиг разрядилась. Рабочий произвел на Ли Ичхоля большое впечатление. Возвращаясь домой, Ли Ичхоль заметил, что тот шагает впереди с привязанным к поясу контейнером для еды и покачивает плечами из стороны в сторону. Ичхоль ускорил шаг и, догнав рабочего, обратился к нему:

– Где вы живете?

– Ого! Вы ведь помощник токаря?!

– Можете говорить со мной по-простому. Вы, очевидно, старше меня, – бодро сказал Ли Ичхоль, но рабочий помахал рукой:

– Думаете, я не знаю? Что вы сын Ли Пэнмана… А я простой поденщик.

Рабочий сказал, что снимает спальное место на постоялом дворе за рынком, и Ичхоль, чей дом был недалеко оттуда, предложил пойти вместе выпить в стоячем кабаке. На рынке, где издавна располагалось множество питейных заведений и забегаловок, после окончания рабочего дня было не протолкнуться, повсюду стоял шум и гам. Семейные люди в будни покупали к столу по одной-две рыбешки и торопились домой, а рабочие, которых ждали лишь спальные места в комнатах с посуточной оплатой, сбрасывались и вместо ужина пили макколи или соджу под разные дешевые закуски. В кабаке рабочий и Ичхоль, заказав печеную селедку, пиндэтток ⁴⁶ и чайник макколи, стояли у дощатой стойки и разговаривали. Для начала они представились и выяснили, кто откуда родом.

– Меня зовут Пан Учхан. Я приехал из провинции Чхунчхон, из Чхонана.

– Я Ли Ичхоль, мой отец с острова Канхвадо, а я родился здесь, в Ёндынпхо.

Пан, хмыкнув, спросил:

– У тебя еще пушок вместо бороды, сколько же тебе лет?

– Восемнадцать.

– Понятно, значит, ты мужчина в расцвете сил, а мне уже тридцать, я отработанный материал.

Ли Ичхоль задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– Вы сегодня взяли на себя ответственность за весь брак. Редко кто так делает.

Пан Учхан со своей обычной усмешкой ответил:

– Наше «сегодня» похоже на «вчера», а «завтра» будет похоже на «сегодня». Можно считать, что «сегодня» просто не существовало. – И продолжил: – Очевидно, если бы токарный и литейный цеха стали разбираться, почему форма оказалась рассчитана неправильно, мы бы все озлобились друг на друга, переругались, и кто-то точно потерял бы работу. Так вот и пала наша страна. Хитрые японцы держат нас за дурачков.

– Вы напомнили, что мы корейцы, и все тут же закрыли рты.

Когда Ичхоль, находившийся, похоже, под искренним впечатлением, произнес эти слова, Пан залпом выпил пиалу макколи:

– Мы напрочь забыли об этом, цапаемся между собой. Но это корейская земля, мы тут хозяева.

Пан, опьянев, заговорил с Ичхолем по-простому:

– Что делаешь по выходным?

– Ничего особенного, валяюсь дома.

– Мы с товарищами собираемся пойти на рыбалку.

– Отлично. Мне что-нибудь взять с собой?

– Захвати бутылку спиртного. Остальное мы возьмем сами.

Воскресенье было через три дня. Ичхоль купил на рынке бутыль соджу в один тве и, взяв ее под мышку, направился к дамбе. От рынка до дамбы было рукой подать – Ли Ичхоль, забравшись на одном дыхании наверх, увидел на берегу протоки Пана и двух незнакомых мужчин, которые пришли раньше и уже поджидали его. Пан познакомил Ичхоля со своими товарищами. Их фамилии были Хон и Чи, и Ли Ичхоль узнал в них рабочих двух разных цехов депо. Пан сообщил, что должен прийти еще один человек, и вскоре действительно появился крепкий мужчина со смуглым лицом. На одном плече он нес свернутый невод. Пан представил мужчину Ичхолю, с остальными тот уже был знаком. Он носил фамилию Ан и был рабочим высшего разряда в цеху грузовых вагонов. В депо имелись разные производственные участки: литейный, электросиловой, пассажирских вагонов, грузовых вагонов, финишной отделки, окраски, листового проката. Рабочий высшего разряда наверняка обладал признанным мастерством и стоял на пороге перехода в стажеры. Ан, которому на вид было под тридцать или чуть за тридцать, назвал свое имя – Тэгиль. Пан, представляя его, пошутил:

– Его имя означает «очень удачливый», однако фамилия все портит, звучит как отрицание «ан нет».

Ан добродушно рассмеялся и кивнул:

– Каким бы хорошим ни было имя, вместе с нашей фамилией его значение меняется на противоположное.

– Зато он лучше всех в окрестностях закидывает невод, – сказал Хон, и Пан тут же добавил:

– Не будем звать его по фамилии, только по прозвищу «Неводчик».

По небу плыли кучевые облака, палило солнце. Раздевшись до пояса, они перешли через мелкую, как ручеек, протоку и направились к заводям. Кинули на песок посуду, специи, овощи и, набрав камней, выложили очаг, на который можно было бы поставить кастрюлю. Кто-то сказал:

– С шумом ловить сетью было бы интереснее, а закидывание невода походит на медитацию.

Ан Тэгиль один зашел по колено в воду, огляделся и закинул невод, который красиво развернулся в круг и опустился на воду. Три заброса – и в корзине уже полно большой и маленькой рыбы. Самую мелочовку мужчины отпустили обратно в воду. За час корзина наполнилась сомами, окунями, карасями, лжепескарями. Им повезло поймать даже двух речных угрей, которыми славилось Мапхо. Пока варилась рыбная похлебка, они зажарили целиком и слегка посолили угрей, а потом подняли по первому стаканчику соджу. Выпив спиртного и поев похлебки, мужчины ополоснулись в реке, чтобы охладиться, и уселись в тени местного священного дерева. Было похоже, что эта компания раньше уже проводила время подобным образом, а Ичхоль впервые услышал их удивительные истории.

Ичхоль знал лишь, что Пан Учхан был родом из Чхонана, и вдруг обнаружил, что тот в молодости участвовал в движении за независимость. Конечно, Ичхоль слышал о борьбе за независимость, которая во времена его детства развернулась в Кёнсоне и в провинции Кёнги, и даже в отдаленных уголках страны. Он знал, что некоторые люди были ранены, убиты или арестованы, подверглись издевательствам или отсидели в тюрьмах, и с изумлением обнаружил, что Пан многое из этого испытал на себе. На рынке Чхонана собралось более трех тысяч человек, и десятки из них оказались расстреляны японскими военными. Пан рассказал, что весь апрель провел в лесу на горе, зажигая факел, а потом был схвачен на рынке военной полицией, избит до полусмерти и брошен на полгода в тюрьму.

Ан Тэгиль сказал кое-что еще более удивительное. Мол, то движение вряд ли принесло бы независимость, а у рабочих с голыми руками и безземельных крестьян, равно как у их детей и внуков, нет никаких шансов выбраться из нищеты. Мы словно лягушка, заваленная тяжеленными камнями. Задавлены и Японией, и капиталом.

– Что такое капитал? – прервал Ана Ичхоль, и тот ответил:

– По-простому, деньги.

– А разве деньги нельзя заработать?

– Голыми руками? – спросил Ан и добавил: – Земля и фабрики являются средствами производства – это все деньги. Если бы трудящиеся сообща владели ими, то могли бы жить в равенстве, а сейчас все принадлежит горстке помыкающих нами богачей. В прежние времена все принадлежало королю и приближенным к нему чиновникам, влиятельные люди передавали богатство по наследству, а теперь вся наша страна отошла японцам, которые помыкают нами с помощью этих гадов.

Пан сказал:

– А ведь Ли окончил начальную школу.

– Значит, ты понимаешь и по-корейски, и по-японски?

– Сложное плохо понимаю.

Речи товарищей казались Ли Ичхолю сложноватыми, но в них была логика. Больше десяти лет назад в России простые люди восстали и скинули императора, сформировали народное правительство, в Маньчжурии корейские патриоты с оружием в руках сражаются с японцами, и здесь, в Корее, нужно ради освобождения от японцев и создания нового государства осуществить революцию. В Корею уже проникли социалистические идеи, касающиеся освобождения колонизированных народов и равенства, и за последние десять с лишним лет в деревнях крестьяне тысячи раз требовали улучшения условий земельной аренды, а на заводах, в шахтах, в портах и доках рабочие продолжают бороться за свои права. Но эта борьба невозможна в отсутствие специальной организации, и эта организация, в отличие от прежних, должна быть создана не по указке интеллигентов, начитавшихся книг, – трудящиеся сами должны проторить себе путь к новой жизни, объединиться, чтобы, выбрав представителей и руководителей, создать организацию самого высокого уровня – партию.

Только потом Ичхоль узнал, что все это было частью усилий по основанию партии. Несколько лет назад уже создавалась Корейская коммунистическая партия, но очень скоро членов партии арестовали японцы, и после этого социалисты раз за разом пытались ее возродить. Как в гору могут вести много дорог, так и борьба за независимость при наличии идейно-политических расхождений велась разными путями, но особенно яростно боролись социалисты, за которыми стояли неимущие. Ан Тэгиль ничего такого не говорил, но многое Ичхоль узнал из тетрадки, что украдкой передал ему Пан. В этой тетрадке находились сделанные разными людьми записи, причем весьма конкретного содержания.

Свобода стачек, то есть полный отказ от подавления стачек армией и полицией. Свобода профсоюзов и других рабочих организаций. Полный отказ от вредоносных законов, в частности Закона о поддержании общественного спокойствия, Закона о печати, Указа о противодействии насилию. Немедленное освобождение политзаключенных, отмена смертной казни. Свобода слова, собраний и союзов. Свобода политических собраний и митингов. Свобода учреждения руководящих комитетов. Снятие феодальных ограничений с рабочих, проживающих в общежитиях. Введение семичасового рабочего дня, сорокачасовой рабочей недели. Введение минимальной оплаты труда для женатых рабочих. Отказ от буржуазной рационализации производства, а именно: интенсификации труда, ухудшения условий найма, снижения оплаты, переработок. Введение системы равной оплаты за равный труд. Отказ от системы продажи и кабального найма женщин и детей. Создание отраслевых профсоюзов в Кёнсоне и по всей стране.

Дальше следовали в хронологическом порядке, начиная с 1925 года, вырезки из корейских газет, посвященные различным инцидентам. В апреле была создана Корейская коммунистическая партия, а в ноябре из-за инцидента в Синыйджу ⁴⁷ многие социалисты угодили в тюрьму. В течение пяти лет, с этого первого до пятого коммунистического инцидента, по всей стране ежегодно происходили сотни рабочих и крестьянских волнений, в которых в общей сложности приняло участие десять – двадцать, если не тридцать тысяч человек. Отряды независимости сражались с японскими войсками в Маньчжурии и вдоль корейско-китайской границы – начав с пятисот вылазок, они в дальнейшем стали совершать по сто вылазок ежегодно. Совсем недавно случился пятый коммунистический инцидент, и в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну. Потом произошел Мукденский инцидент, из-за чего японцы ужесточили Закон о поддержании общественного спокойствия: прекратило свое существование антияпонское общество «Синганхве» ⁴⁸, за десять месяцев было арестовано более трех тысяч человек, тюрьмы оказались переполнены.

Ли Ичхоль поразился, как много грандиозных событий произошло за без малого десять лет. Он понял, что по ту сторону всегда одинаковой повседневности Ёндынпхо полыхало пламя. Кроме газетных заметок он прочитал несколько полученных от Ан Тэгиля и Пан Учхана брошюр на японском языке. Ичхоль внимательно перечитывал по несколько раз трудные отрывки и, встречаясь по воскресеньям с товарищами, просил пояснить предложения, что заранее подчеркивал. Он прочитал рукопись перевода с японского языка на корейский «Манифеста» Маркса и Энгельса. Тонкая книжица, которая начиналась со слов «Призрак бродит по Европе» и заканчивалась словами «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», его стараниями превратилась в три. Наверное, и попавшая к нему рукопись была так же сделана кем-то во время чтения. «Капитал» он прочел на японском и даже кое-как понял, а вот с «Материализмом», прокомментированным японским ученым, с самого начала оказалось сложнее. Гораздо легче было читать оставленные на страницах «Капитала» комментарии, и Ичхоль переписал их себе. Кто-то усеял поля карандашными заметками, мелко подписавшись в конце каждой из них – «Ю». Конспект книги Ленина «Государство и революция» Ичхоль понял лучше, чем «Капитал». Особенно впечатлила его часть, посвященная задачам пролетариата. Несколько месяцев Ичхоль впитывал суть новых для него идей, как песчаная почва впитывает влагу. Он был рабочим и гражданином Кореи, оккупированной Японской империей, так что все эти слова казались обращенными непосредственно к нему.

Однажды вечером Ичхоль вернулся домой после встречи с Ан Тэгилем и Пан Учханом. В доме, где они жили вдвоем с отцом, свет в главной спальне уже не горел, и стояла пустынная тишина. Не было слышно даже тихого отцовского похрапывания. Дальнюю спальню раньше делили Ильчхоль и Ичхоль, но старший брат съехал в общежитие училища, и младший остался в комнате один. Стараясь не топать, Ичхоль поднялся на террасу и уже собирался было открыть свою дверь, как вдруг Ли Пэнман, кашлянув, спросил:

– Тусве, пришел?

– Да… вот пришел.

– Погоди!

Ли Пэнман зажег свет и сел на постели. Подождав, пока сын усядется подальше от печки, спросил:

– Куда ты в последнее время ходишь?

– Куда-куда, вот встретился после работы с приятелями и вернулся домой.

– Вы пили?

Ичхоль резко сказал:

– Ну, выпили макколи.

– Что это за люди?

Ичхоль не знал, что ответить на внезапный вопрос отца.

– Я смотрю, на работе то и дело к тебе заглядывают разные приятели, и ты отходишь с ними. Твой старший брат скоро окончит училище и станет достойным постоянным работником железной дороги, и ты бы лучше усердно оттачивал мастерство, чтобы из чернорабочих перейти в помощники.

Ичхоль отвернулся и пробормотал:

– Я найду свой путь в жизни, не беспокойся!

– Планируешь всю жизнь быть поденщиком и перебиваться случайными заработками?

– Есть у меня кое-какие мысли.

Ли Ичхоль собирался встать, но Пэнман вдруг повысил голос:

– Сядь! Я еще не все сказал! – прикрикнув на сына, Пэнман тяжело вздохнул: – Я ведь тоже знаю, какие слухи ходят по миру. По всей Корее волнения, стачки, беспорядки. Думаешь, так можно добиться независимости? Думаешь, японцы, которые заграбастали нашу страну, вот так просто ее отпустят? Полагаешь, я не знаю, что вы играете в социалистов? Разве найдется кореец, который не считает, что наша страна должна быть независимой?! Но сначала надо перетерпеть и пережить эти времена. Мне повезло, я получил работу и дожил до сегодняшнего дня.

– Отец, разве это называется повезло? Япошки стали твоими господами-хозяевами. Но речь вот о чем, я не хочу быть рабом, которому едва хватает на жизнь подачек, кинутых хоть японцами, хоть корейцами, я хочу получать оплату по труду. Если сложится такое общество, наша страна станет свободной.

И Пэнман вдруг согласно покивал:

– Допустим, в твоих словах есть логика. Но, чтобы создать новый мир и добиться независимости, требуются силы. У нашей семьи с самого начала не было ни земли, ни лодки. И в Корее таких семей восемьдесят процентов. Посмотри на старшего брата. Думаешь, он все время учится, потому что не такой умный-благоразумный, как ты? Сначала надо крепко встать на ноги, обеспечить собственное существование.

Когда отец заговорил о старшем брате, Ичхоль взвился:

– Отец, хватит говорить мне о брате! Тетя Магым постоянно это делала, точно как мои дяди в Инчхоне, и ты, отец, каждый день талдычишь о Хансве. Когда мы приносили таблицы успеваемости, вы хвалили только Хансве, а стоило ему получить похвальный лист – зарезали курицу. И я тогда вкусно поел только благодаря ему. Я помогал тебе в мастерской, но, как бы ни старался, не слышал похвалы. Так что не беспокойся, у тебя же есть Хансве. А меня, можешь считать, нету. Я сам позабочусь о своей жизни.

Отец вдруг сменил гнев на милость, его голос стал тише:

– Раз ты так решил – ладно. Наверное, в нашей семье должен был родиться такой человек, как ты. Я тебя не поддержу, но и препятствовать не стану. В своем возрасте ты уже должен сам, как знаешь, зарабатывать на пропитание – делай что хочешь. Но я не желаю знать, что вы там творите в депо. Лучше бы, конечно, мы работали в разных местах.

Больше Ли Пэнман ничего не сказал, а его лицо стало таким же отстраненным и невыразительным, каким оно бывало обычно. Ли Ичхоль подскочил и вышел из главной спальни. Лежа в дальней спальне без света, он по тихому похрапыванию понял, что отец заснул. Зажег вместо электрической лампы свечу, устроился на животе и, раскрыв тетрадку, жирно подчеркнул заголовок короткого комментария, а потом перечитал написанное. Дойдя до самого нижнего абзаца, касавшегося форм стачечной борьбы, Ли Ичхоль принялся писать собственный комментарий. Он несколько раз обсуждал подобные вопросы с Ан Тэгилем и Пан Учханом. Ичхоль не знал, имелась ли за пределами завода какая-нибудь вышестоящая организация, но смутно догадывался, что Ан Тэгиль мог выполнять роль связного. Он не знал, существовали ли вовне такие же ответственные за работу, как внутри. Вероятно, подобные люди контактировали с представителями других предприятий Кёнсона. Насколько ему было известно, партии в Корее функционировали по несколько месяцев, пока их члены не оказывались арестованы колониальными органами, отвечавшими за «общественное спокойствие». Псевдоинтеллигенты объединялись во фракции, собирались на междусобойчики и разбегались. Торопясь наладить связи с местными рабочими и крестьянами, они создавали организации, которые предлагали лишь лозунги, и тут же попадали под арест, не успев изменить ничью жизнь. Декабрьская резолюция Коминтерна ⁴⁹ жестко критиковала идеализм мелкобуржуазной интеллигенции и фракционизм, сопровождалась постановлением о роспуске существовавших в Корее партийных организаций с целью последующего их объединения. Благодаря Ан Тэгилю Ли Ичхоль узнал, в чем разница между национал-реформизмом и движением за создание красных профсоюзов. Ичхоль глубоко проникся рассказом Ана о том, как в «Синганхве», объединявшем правых и левых, правое националистическое крыло взяло курс на достижение автономии от Японии, а социалисты выступили против оппортунизма и даже предложили распустить общество.

Син Кыми помнила события тех лет во всех подробностях. Она много раз рассказывала внуку Ли Чино о временах, когда она вышла замуж за его деда Ли Ильчхоля. К счастью, ее сын Ли Чисан последовал за отцом и, еле выжив в сумбуре войны, смог кое о чем сообщить. Казалось, Син Кыми, проведя в разлуке с мужем более полувека и дожив до девяноста с лишним лет, старательно хранила в памяти его молодой облик.

– Твой прадед тогда еще жил на рыночном перекрестке. После того как мы поженились, муж устроился на железную дорогу, и мы все переехали в городок железнодорожников в Тансане. Прожили там, неверное, три-четыре года. Однако твой прадед никак не мог забыть свою мастерскую, и нам пришлось перебраться в поселок Сэнмаль, в дом твоей двоюродной прабабушки Магым. Она к тому времени уже переселилась в Маньчжурию.

– Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? Ну, то есть… У вас был брак по сватовству? Или по любви?

Син Кыми беззвучно засмеялась и ответила:

– Мы же не деревенские, сватать нас было некому. Но и такого, чтобы мы встретились на улице взглядами, влюбились друг в друга и поженились, тоже не было.

– Так как же вы поженились?

Бабушка снова засмеялась, прикрыв рот рукой:

– Можешь считать, наполовину так, наполовину эдак.

Получалось, наполовину по сватовству, наполовину по любви, Чино продолжал приставать с расспросами, и бабушка наконец решила вспомнить про мужниного младшего брата Ли Ичхоля:

– Ты, наверное, слышал, что мой деверь был коммунистом?

Только повзрослев, Чино узнал значение последнего слова. С тех пор он, бывало, с горечью думал о том, что его будущее оказалось заранее определено – он мог стать только рабочим, и никем другим. Его дедушка бежал на север, и отец последовал за ним – был ранен, взят в плен южанами и освобожден как антикоммунист ⁵⁰. Еще в колониальный период двоюродный дедушка-коммунист, не дождавшись освобождения страны, сгинул в тюрьме. Возможно, выбор дедушки тоже был предрешен? И так же давным-давно был предрешен отстраненный, невыразительный нейтралитет Ли Пэнмана?

1.Ли Чино делает популярное упражнение «бёрпи».

2.Ттакчи – корейская игра с квадратными фишками, свернутыми из листочков бумаги. Цель игры: бросая свои фишки, перевернуть фишки противника.

3.Чаджанмён – лапша в черном соусе.

4.Тубу – соевый творог, больше известен в России как «тофу».

5.Пхён – мера площади, примерно равная 3,3 кв. м.

6.Рами – ткань из волокон китайской крапивы.

7.Момпэ – широкие рабочие женские штаны, пользовались особой популярностью в Японской империи в годы Великой Восточноазиатской войны.

8.Раньше в Корее считалось, что в момент рождения ребенку исполняется год, а очередной год прибавлялся в Новый год. Так что русский возраст всегда на год или два меньше корейского.

9.Ччигэ – густой острый суп.

10.Чольпхён – вид ттока. Тток – традиционное корейское блюдо из рисовой муки, которая формуется множеством разных способов и пропаривается с добавками или без.

11.Юката – легкое повседневное кимоно без подкладки.

12.Ёт – традиционные корейские сладости-тянучки, могут изготавливаться из разных злаков.

13.Чосон – название корейского государства с конца XIV в. до конца XIX в. В колониальный период японцы также называли Корею Чосоном.

14.Кёнсон – официальное название Сеула в колониальный период (1910–1945). Однако японцы и прежде называли так столицу Кореи. Железнодорожные линии, построенные Японией в Корее до аннексии, изначально имели названия, включающие иероглиф «кён» со значением «столица», и сохранили эти названия после Освобождения.

15.Хотток – корейская уличная еда, лепешка со сладкой начинкой.

16.Удон – толстая пшеничная лапша.

17.В прежние времена в Корее женщин часто именовали по месту их рождения. Чуан-тэк – женщина из Чуана.

18.Хамба – столовая, в которой посуточно сдавались комнаты или спальные места.

19.Твенджан – соевая паста.

20.Пунтхан – неострый суп, заправленный пшеничной мукой.

21.Маджиги – корейская единица площади возделываемых земель, колеблется в зависимости от региона. 1 маджиги рисовых полей – 5–10 соток, 1 маджиги суходольных полей (огородов) – 3,3 сотки.

22.Ли – мера длины, не совпадающая в разных странах Азии, в Корее с колониального периода составляет примерно 393 м.

23.Корейская империя – название корейского государства с 1897 г., в котором король Коджон вернулся в свой дворец из Русской миссии, до 1910 г., в котором Корея была аннексирована Японией.

24.Кукпап – суп с рисом.

25.Соджу – корейская рисовая водка.

26.Хве – нарезка из сырой рыбы, подается с соусами и приправами.

27.Мэунтхан – острый рыбный суп.

28.Чиритхан – неострый рыбный суп.

29.Тве – мера объема, примерно равная 1,8 л.

30.Чхок – мера длины, примерно равная 30,3 см.

31.Ссирым – традиционная корейская борьба.

32.Чиге – заплечная деревянная рама для переноски тяжестей.

33.Дзика-таби – тканевая обувь с раздвоенным носком на резиновой подошве, предназначалась для людей, занимавшихся физическим трудом.

34.Комусины – резиновая обувь, повторяющая форму традиционных корейских туфель-лодочек.

35.Имеется в виду Движение за независимость Кореи от Японской империи, развернувшееся 1 марта 1919 г.

36.Инджольми, чольпхён – виды ттока.

37.Здесь и далее упоминаются названия годов в шестидесятилетнем цикле.

38.Твенджан-ччигэ – густой суп на соевой пасте с овощами, тубу, а также моллюсками.

39.Макколи – рисовая бражка.

40.Ссамджан – соевая паста, смешанная с пастой из красного перца.

41.Сикхе – традиционный сладкий корейский рисовый напиток.

42.Миёккук – суп с морской капустой, готовится на день рождения.

43.Набак-кимчи – кимчи из капусты и редьки с рассолом.

44.1 татами имел ширину чуть менее 1 метра, длину – чуть менее 2 метров.

45.Мукденский инцидент – подрыв принадлежавшей Японии железной дороги 18 сентября 1931 г. возле озера Лютяоху под Мукденом, который стал поводом для вторжения японской армии в Маньчжурию. Мукден – он же Фэнтянь, в настоящее время Шэньян.

46.Пиндэтток – оладьи из маша с добавлением овощей или мяса.

47.Инцидент в Синыйджу – избиение коммунистами в ресторане прояпонски настроенного адвоката, приведшее к массовым арестам в Корейской коммунистической партии.

48.«Синганхве» – «Общество обновления» – было создано в 1927 г. для борьбы с японскими колонизаторами, объединяло представителей разных слоев населения, имело отделения по всей стране. Просуществовало до 1931 г.

49.Речь о Резолюции Политсекретариата ИККИ по корейскому вопросу и Постановлении ИККИ о внутрипартийном положении корейской коммунистической партии от 10 декабря 1928 г.

50.После окончания Корейской войны (1950–1953 гг.) было достигнуто соглашение об обмене военнопленными, однако на Юге Ли Сынман просто освободил тех военнопленных, которые заявили о себе как об антикоммунистах.

Бесплатный фрагмент закончился.