Читать книгу: «С любовью к Чечне»

Моему другу Мусе Ибрагимову посвящается

Часть первая. Первая поездка на Кавказ

1

В наше время не особенно разъездишься по стране, однако мне повезло. Первый вояж начался с того, что в конце апреля друг мой, однокашник по альма-матер, чеченец Муса Ибрагимов позвал на свой юбилей. И я видел не только полуразрушенный и восстанавливающийся Грозный, но и весь Северный Кавказ от Минеральных Вод до вод Терека. Что примечательно: сейчас, после кровавых разборок на Кавказе южном, за Цхинвалским перевалом и Кадарским ущельем, та поездка и «политические» разговоры, что мы вели с представителями чеченской интеллигенции, воспринимаются почти пророчески…

Потом совесть позвала меня в родные места, в Уфу, на мою малую родину, где «блудный сын» не был почти 20 лет…

 
«Я вернулся в мой город,
знакомый до слёз…»
 

После того, как я, наконец, поклонился могилам матери и отца, своих родных, будто камень с души свалился. Побродил в старом дворе, куда меня в сорок седьмом привезли из роддома с проспекта Пушкина, где, между прочим, за шесть лет до меня, в сорок первом, родился Сергей Довлатов. В родном дворе встретил сидящего на скамеечке Толика по прозвищу «Шаляпин», одного из героев моего романа «Девять жизней». Он остался сидящим там, как и пятьдесят лет назад, будто время совсем не властно над ним…

И третий вояж в дорогую моему сердцу Вологодчину, где живет другой однокашник по философскому факультету, Володя Асташов. Он много лет рулит гуманитарным факультетом Вологодского технологического… Вологда, где могила Николая Рубцова, и воспоминания, потому как с Вологдой меня многое связывает…

Но подробнее об этих поездках в Уфу и на Вологодчину я рассказал в другом месте. Здесь же вернусь к своей первой поездке в Чечню на юбилей моего друга Мусы Ибрагимова, с которой и началась моя любовь к этой удивительной земле и ее людям, оставившим в моей душе неизгладимый «чеченский след»…

2

Юбилей – дело отнюдь не серьёзное и не повод для размышления о жизни, раньше надо было размышлять, юбилей нужен для того, чтобы вас всех собрать, и не тех, кто зачем-то нужен, а только тех, кто необходим…

Даниил Гранин

Муса Ибрагимов прислал письмо по электронной почте из Грозного, пригласил на свой юбилей. В конце апреля моему другу юности исполнилось 60. Дело в том, что в начале декабря прошлого года он приезжал на такой же юбилей, но мой, ко мне в Павловск. Так что с меня причитался ответный визит…

Ещё одну цитату от Даниила Александровича я мог бы не брать в кавычки, ведь это обо мне написано:

«Когда я сидел на чужих юбилеях, я ждал, что скажут сами юбиляры, это было самое интересное, потому что я надеялся узнать, как надо жить правильно, как живут красиво, деятельно, ибо все, кому отмечают юбилеи, конечно, достойны восхищения. То есть достойны или не достойны, я не знаю, но говорят о них обязательно с восхищением. Однако юбиляры своих секретов почему-то не открывают.

И вот так, ничего не узнав, я добрался наконец до своего юбилея».

Но речь сейчас не о себе веду, а о своём друге…

Для человека любознательного, а тем более, для человека пишущего, любая поездка в радость. Сменить обстановку, уйти от обыденности и, самое главное, набраться новых впечатлений – это ли не притягивает? Да и не куда-нибудь, а в Чечню! Знакомые звонят, спрашивают: «Как ты на это решился?» Люди все еще воспринимают сей Кавказский регион как зону повышенного риска. Но разве я об этом думал?

Стартанули в 11–05 на стареньком ТУ-134. На таких я летал тридцать-сорок лет назад. Сидим в салоне эконом-класса, в самом хвосте самолёта. Лёту до Минеральных Вод три часа. Там нас встретят и повезут в Грозный.

Женька забыл приглашение от Мусы (красивую бумагу с парламентскими печатями и подписями официальных лиц), и Юрка его за это беззлобно ругал.

Мужики уткнулись в газеты. Чудаки, будто газеты нельзя почитать на земле. А она сверху – загадочна и неисчерпаема. Меня дочка просила снимать её с высоты полета, и я добросовестно пытаюсь выполнить ответственное задание. Реки причудливо змеятся, непредсказуемые, как и всё у искусителей, а дороги – грубо прямолинейны.

На многие километры тянутся огромные леса, они кучерявятся вокруг водоёмов, а пашни выглядят залысинами на черепе земного шара.

Безоблачно, солнечно и синева тут наверху – до рези в глазах.

Из-за шума двигателей, а мы сидим с ними рядом, они встроены в корпус, как уши у Чебурашки, всё звучит приглушенней, и поэтому надо постоянно сглатывать, чтобы что-то услышать.

С парнями, что сидят за мной, мы учились на философском факультете. Жизнь разбросала нас по свету. Муса в Чечне из-за войны хлебнул всякого. А те парни, что сидят в креслах позади меня, далеко не «дураки». Юра Бойцов, самый младший из нас, преподает философию в Академии живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина в Санкт-Петербурге, он доцент, кандидат наук. Готовится к защите докторской. У него, между прочим, одиннадцать детей. И только двое из них – его собственные. Однако это другая история.

А Женя Елизаров вообще умница! Он защитился как экономист, работает в солидном институте, руководит лабораторией. А те две книги, что издал, вообще никто написать не смог бы. Одна из них – «Философия кошки», другая – «Античный город», и я даже написал к ней короткое послесловие, чем неимоверно горжусь.

В отличие от моих друзей, не изменивших основной профессии, я стал человеком «что-то там пишущим», может быть, поэтому они как нормальные люди спокойно читают газеты, а мне положено терзать прихваченную из дома общую тетрадку (хотел взять ноутбук, но жена подняла на смех, сказав, что это выпендрёж).

Тут, в небе, я вновь вспомнил Гамзата Цадасу: «Не говори сто, если знаешь одно. Скажи одно, когда знаешь сто».

Жена будет ругаться, что повторяюсь, но почему не повторить лишний раз мудрые мысли? Как там дальше-то? «Обо всём могут рассказать только все. А ты расскажи о своём, тогда и получится всё. Каждый построил только свой дом, а в результате получился аул. Каждый вспахал только свое поле, а в результате вспаханной оказалась вся земля».

Летел и мысленно упражнялся в придумывании афоризмов: «Обо всём может знать только Аллах, да и то, если периодически скачивает информацию по Интернету». (Муса рассмеётся, когда я ему это скажу).

Я тоже мог бы говорить о Мусе сто, но сейчас скажу одно: я потерял его 30 лет назад. Последний раз виделся с ним в Башкирии у себя на Родине. И вновь обрёл своего друга в декабре прошлого года, когда мне исполнилось 60…

Муса, его народ, его земля хлебнули горя. Здесь на небесах, по соседству с Аллахом, я попросил его, чтобы он не позволил повториться такому никогда.

Итак, мы потихонечку летели на юбилей нашего друга и знали, что в эти минуты где-то в небе летит самолёт из Вологды с нашим однокашником Володей Асташовым. И его я потерял тридцать лет назад, а он с Мусой на моей родине, в Башкирии много лет проработал в Уфимском нефтяном институте. Они-то никогда не теряли друг друга.

Из самолёта хорошо видно землю, правда, попадаются кучевые облака, отбрасывающие на неё довольно внушительные тени.

Когда внизу появилось широкое водное пространство, Женька сказал, что это устье Дона.

И вот обозначились разбросанные там и тут, хорошо просматриваемые сверху знаменитые пять гор-лакколитов – Бештау (Пятиглавая гора), «лермонтовский» Машук, Железная…

Смотрел в иллюминатор, а в памяти вставал образ 26-летнего юноши, отчаянного сорвиголовы, гениального от Бога и, как говорят некоторые его современники, довольно «несносного» по характеру. Здесь, на Кавказе, он просто «достал» своего сослуживца, и выстрел, прозвучавший у подножья горы Машук 15(27) июля 1841 года, оборвал жизнь гениального поэта…

 
Я счастлив был с вами, ущелия гор,
Пять лет пронеслось: всё тоскую по вас,
Там видел я пару божественных глаз;
И сердце лепечет, воспомня тот взор:
Люблю я Кавказ!..
 

А ещё вспомнил, что перед самым отъездом, работая над повестью о Пушкине и Натали, читал одно из его писем к брату Льву: «… жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной…»

И чувствовал, что Пушкина в этих краях ещё не раз вспомню…

 
Во дни печальные разлуки
Мои задумчивые звуки
Напоминали мне Кавказ,
Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,
Аулов и полей властитель пятиглавый…
 

Потом, по возвращении, я перечту «Путевые заметки» Александра Грибоедова: «…Верхи снежных гор иногда просвечивают из-за туч; цвет их светло-облачный, перемешанный с лазурью. Быстрина Терека, переправа, караван ждёт долго. Кусты. Убитый в виду главнокомандующего (конечно – А. П. Ермолова – Г.К.)… Приближаемся к ландшафту: верхи в снегу, но ещё не снежные горы, которые скрыты; слои, кустарники, вышины…». Заметка датирована 13 октября 1818. А я лечу в 2008-м. Двести десять лет спустя…

А еще припомнилось «С берегов Куры» Константина Паустовского: «Сегодня – воскресенье, и я ушёл из нового Тифлиса в старый, на гору Давида, на могилу Грибоедова, заросшую чёрным плющом. Внизу лежало море плоских крыш, вилась Кура, а за ней синим льдом уже горели вершины Главного хребта. И глядя на бронзовый барельеф Грибоедова, слушая в тишине и пустынности плеск воды в церковном фонтане, читая стёртые строки о том, что Грибоедов «убит в Тегеране генваря 30 дня 1829 года», я вспомнил, какая это древняя земля, покрытая тысячелетней пылью».

В Тбилиси, по ту сторону Кавказского хребта я был в начале перестройки по приглашению своих друзей-предпринимателей. Увы, сейчас не лучшие времена в наших отношениях с Грузией. Вот и с Чечнёй были еще совсем недавно отношения… Да какие могли быть отношения?! Война! А вот теперь я лечу на эту истерзанную двумя войнами землю и заранее люблю её, потому что люблю своего друга. Мне плевать на политиков, прикрывающихся «великими государственными интересами». Нет у меня никаких интересов, кроме одного: скорее прилететь и обнять Мусу.

Посадка. Аэропорт принял нас радушно – теплом и солнцем, а еще встретили сын Мусы тридцатишестилетний Аслан, его я помнил еще маленьким ребёнком, и друг Мусы Султан, закончивший факультет на год позже нас, мы хорошо знали друг друга.

От Минвод до Грозного по Федеральной трассе «Кавказ» километров триста, а точнее – 276 км. Мы сели в служебную «Волгу» Мусы. Наш маршрут пролегал через Пятигорск – Нальчик – Эльхотово – Беслан – Назрань – Грозный.

Нам предстояло не просто пересечь весь Северный Кавказ. Впереди нас ждало нелегкое испытание знаменитым кавказским гостеприимством.

Дорога заняла весь остаток дня, мелькающие названия населённых пунктов, либо ничего не говорили, либо, напротив, будоражили воображение, заставляя вспоминать то школьный учебник по литературе или истории, то страницу из классика, то газетные и телевизионные репортажи недавних кровавых событий на Кавказе…

Время от времени в машине раздавался звонок мобильного телефона Султана. Это нетерпеливый Муса интересовался: где мы едем сейчас?

А мы докладывали:

– в Минводах, куда заезжали «затариваться», я видел, что в этом старом городе, отмечающем юбилей, такие же дома, оставшиеся в наследство от Советов – пятиэтажки, хрущовки и брежневки. Встречается и новодел, так же безвкусно кричащий и аляповатый, как везде, как в Москве и в Питере;

– стоим в пробке на подъезде к крупнейшему на Кавказе оптово-розничному вещевому рынку – наследию дикого капитализма, на многие километры растянувшемуся вдоль Федеральной трассы;

– сидим в уютном отдельном кабинете придорожного кафе за обильным столом, и на наших тарелках дымятся шампуры с горячими «настоящими» шашлыками…

Потом мы снова ехали по замечательной асфальтовой трассе, обсаженной то пирамидальными тополями, то цветущими в эту пору вишней или сливой, то грецким орехом или каштанами. И было ли это на земле Ставрополья, в Карачаево-Черкесии, в Кабардино-Балкарии или в Северной Осетии-Алании… Либо под Карабулаком, на подъезде к Грозному, в душе жило ещё до конца не осмысленное, но полнокровное ощущение мирной жизни и жажда только одного – чтобы эта жизнь продолжалась на этой многострадальной земле.

…Когда подъехали к Грозному, быстро стемнело, как везде на юге.

Аслан вёл машину по улицам одноэтажной части города с заброшенными или разрушенными частными домами. Безрадостные, печальные картины… На одной из таких улиц, у дома с высоким кирпичным забором и массивными стальными воротами с барельефом головы льва машина остановилась.

Ворота широко открылись, и перед въездом образовался широкий полукруг встречающих. Выскочив из машины, я шёл к людям, ища глазами своего друга. И оказался в объятьях большого и сильного человека.

– Привет, Муса! – стискивал я его.

– Я не Муса, – обнимая меня, тихо засмеялся человек, – я Бека.

Беку, как звали Мусалипа – второго по старшинству после Мусы брата, я хорошо знал ещё в Питере, он учился в Лесотехнической академии. Он и раньше был поразительно похож на Мусу, поэтому нет ничего удивительного в том, что я их перепутал. Обнял Дети – жену друга… Годы изменили нас: где та жгучая, стройная горянка, которую я впервые увидел в 1971 году?

– А где твоя чёрная шевелюра, Юфим? – в свой черед улыбается она.

– Что поделать, Дети. Время не очень-то нас щадит.

…«Возвращение» Мусы через 30 лет для меня первоначально началось заочно: с телефонных звонков, статьи, что он прислал в журнал, фотографии, посланной по Интернету. Глядя на фото, я понял, как мы изменились… Впрочем, разве мы внутри себя это чувствуем? Только взглянув в зеркало или, как в зеркало, друг на друга… А так мы не ощущаем ни морщин, ни седин, оставаясь по-прежнему молодыми…

А потом я вздрагиваю от неожиданности и чуть не падаю на землю, втянув голову в плечи от пистолетных выстрелов и автоматных очередей салюта в честь «высоких гостей». Традиция, появившаяся в послевоенной Чечне. Ничего не попишешь – оружия здесь сейчас навалом…

Наконец обнимаю Мусу, невольно вспомнив при этом Козьму Пруткова: «Нельзя объять необъятное» и, растроганный встречей и памятью о некогда высоком и стройном, как кипарис юноше, которого знал много лет назад, был по настоящему счастлив сейчас…

Позже, в Приэльбрусье, куда Муса увезёт нас после юбилейных торжеств, в сауне отеля мы взвесимся: у Мусы – 120 кг – против моих 67… Но высокий рост друга скрадывал его вес.

Володя Асташов прилетел через Москву из Вологды прямо в аэропорт Грозного, пока принимающего самолёты только из нашей столицы. Володя тоже уладил как-то свои дела на работе и вырвался на юбилей. И вот он стоит у Мусы во дворе дома, и я обнимаю давнего друга с такой знакомой застенчивой улыбкой. Идут годы, мы стареем, толстеем, умнеем, а может, наоборот – глупеем, обрастаем детьми, внуками, условностями, а вот Володя ничуть не меняется, у него с юности осталась эта обаятельная улыбка, и от малости этой так хорошо на душе.

Но не только своей улыбкой знатен мой друг. О Володе рассказать подробно у меня еще повод будет, ибо юбилей его не за горами.

Как написал Женька Елизаров, «Свобода общения, издревле присущая выпускникам одной alma mater, свойственная гуманитариям толерантность, эйфория встречи давно не видевшихся друзей – все это вместе рождает какую-то особую атмосферу, когда разные по вере, обычаям, политическим убеждениям люди могут говорить друг другу все, что взбредет в голову. Это не проходит не замеченным: вспоминается былая (вовсе не мифическая) «дружба народов», светлая ностальгия».

Выпитые количества порождают взаимные подначки. Кто-то бросает пафосную мысль о возрождении былого единства, кто-то из русских, на лету подхватывая идею, ехидно замечает, что всякое единение требует залога, а что взять со старого татарина и чеченцев? Впрочем, не теряемся и мы: ведь жертвенность должна быть взаимной.

– Может быть, омусульманить вас, ребята, – говорю Женьке, Юрке и Володьке.

– Вы не волнуйтесь, – подыгрывает мне Муса, – больно не будет, все под наркозом сделаем.

– Пустяковая операция! – солидно добавляет Султан…

Мы устали с дороги, да и водка, какой бы вкусной она ни была, не зря плескалась в наших желудках.

Вот так незаметно прошёл этот длинный и суетный день и, расставаясь на сегодня с Мусой и его добрым окружением, немного грущу: на один день убавилась наша встреча. Читаю у Сенеки: «Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владение природа, но и его кто хочет, тот и отнимает». Впрочем, мы сами тратим его неразумно и расточительно. То на дурное потратимся, то не на те дела, что нужны, а чаще – просто так, на лень да безделье. Как жаль, что «все проходит – пройдет и это», – печально вздохну, вспомнив Соломона…

…Уже вернувшись, читая в журнале «Звезда» прозу Даниила Гранина «Листопад», находил там отклики на состояние своей души. Петербургский писатель старшего поколения в этой своей вещи афористичен как нигде. Поэтому и хочется его здесь цитировать: «Мое правило: сегодняшний день – мой самый счастливый день в жизни. Потому что большую часть жизни мы живём или вспоминая хорошее, или надеясь на хорошее».

3

На следующий день, всю его первую половину, младший брат Мусы Мовсур знакомил нас со столицей Чеченской Республики, так теперь она официально называется. Погрузив всех нас в джип, медленно повёз по невесёлым улицам города. Действительно, повсюду видны следы недавней разрушительной войны, но все-таки город оживает, восстанавливается.

Сразу за бурной и быстрой Сунжей, второй после Терека реки в республике, в самом центре столицы возводится огромная мечеть на 10 тысяч прихожан, точная, хотя и уменьшенная копия стамбульской мечети, перестроенной когда-то из знаменитого византийского Софийского собора. Напротив строящегося культового сооружения разбит сквер, главной доминантой которого является памятник Ахмаду Кадырову – первому президенту новой Чени. У памятника два часовых с автоматами. Здесь мы сфотографировались.

Масштабы восстановления города поражают своим размахом. Но всё-таки многое предстоит еще сделать. Катастрофически не хватает средств, хотя Федеральный центр старается республику не обижать, но что поделать, если Грозному и всей республике нанесён такой разрушительный урон.

Многие микрорайоны города практически стёрты с лица земли. В сотне метров от дома моего друга – знаменитая площадь Минутка: здесь не сохранилось ни одного здания, в памяти оживают жуткие кадры телевизионных репортажей… Несколько раз проехали под мостом, и вновь смертоносные кадры телевизионной хроники встают перед глазами: «теракт против генерала Романова…». Того самого, который хотел остановить войну…

На километры растянулся Старопромысловский район столицы, зрелище не совсем приятное. Вдоль дороги выстроились пятиэтажки, многие из них разрушены, другие – стоят, зияя огромными пробоинами от снарядов, диаметром 5-10 метров. Но и в них живут люди. Удивительно: вместо оконных стекол – полиэтиленовая плёнка или наспех заделанные, заштукатуренные стены и проёмы…

В центре города многие разрушенные дома разобраны строителями. В том числе уничтожено и знаменитое здание бывшего Обкома КПСС, при генерале Дудаеве – Президентский дворец.

Разумеется, короткая поездка не может претендовать на объективность, да мне это и не нужно. Меня волнует другое. Стало общим местом говорить о том, что история не имеет сослагательного наклонения. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь: так оно и есть…

Утверждается также, что богиня Клио ничему не учит. А вот худо, коли так. Ведь если чудовищная война на территории нашего государства в конце двадцатого, начале двадцать первого века, унесшая столько жизней, превратившая в опустошенное, безжизненное пространство некогда цветущий и богатый край, ничему нас не научит, то что же мы за люди такие, что за граждане Великой страны? Никогда не смогу понять ни нравственную, ни политическую сторону ее мотивов.

Тридцать восемь лет назад двадцатидвухлетним парнем приехал я из далекой Башкирии в Ленинград учиться. В тот же год из далёкой Чечено-Ингушетии в Ленинград приехал еще один провинциал – Муса Ибрагимов. Нам повезло, мы стали студентами философского факультета одного из престижнейших вузов страны – ЛГУ имени Жданова. Годы учебы сдружили нас. Мы, как и тогда, и сейчас не очень задумываемся над тем, кто из нас кто по национальности: все скопом представляли одну страну, единую историческую общность, во всех общественно-политических монографиях самонадеянно и громко называемых советский народ. Как бы иронично сегодня это ни звучало, потому что нет такой нации, но скажи нам тогда, что из-за национальной розни, религиозных предрассудков или еще почему-то огромная многонациональная страна развалится на куски, и часто развал будет сопровождаться кровавыми событиями, мы бы восприняли это как бред сумасшедшего.

За эти годы с нами происходили разные вещи, мы теряли связь друг с другом, потом вновь нашлись. Но вот прошла война. И что же? Нам возненавидеть друг друга? Стать врагами? Чёрта с два!

Мы никогда не предадим нашей дружбы в угоду каких-либо политических игр, хотя в жизни случается всякое: минувшие постперестроечные десятилетия показали нам, как на огромном пространстве великой страны, где народы, веками жившие в братской дружбе, когда смешанные браки – обычное явление, вдруг становятся кровными врагами. Семьи разрушаются: Что это? Монтеки и Капулетти в межнациональных масштабах? Как такое могло произойти?

…На своем юбилее Муса подвёл меня к писателю Канте Ибрагимову. Канта подарил мне свой роман «Сказка Востока» о походах и завоеваниях великого Тамерлана. За другой свой роман «Прошедшие войны» Канта получил Государственную премию России. Но и в этом подаренном романе немало страниц посвятил писатель истории своего народа… Я книгу его начал читать, как «Коран» – с обратной стороны, с Послесловия. И там прочёл: «…Любое зло, даже самое страшное, со временем забывается. Любое добро со временем забывается. Остается лишь знание, а оно должно быть истинным…»

Вот про знание и пойдёт речь ниже. Поездка к Мусе дала возможность не только встретиться с ним. Он познакомил нас с чеченской интеллигенцией – интеллектуальной элитой народа. Мы привыкли думать об этой маленькой и мужественной национальной общности на Кавказе, как о весьма воинственной. Но мы увидели других чеченцев – блистательных интеллектуалов, мыслителей, миротворцев: такие сейчас нужны республике как никогда. Вернувшись в Питер, я получил от Мусы письмо: «Меня все еще не покидает глубокое разочарование. Так было хорошо все эти несколько дней – и вдруг вы уехали. Такая тоска! Но теперь привыкаю к прежнему образу существования… Всех вам благ и счастья. Ваш Муса».

Нет, мы никогда не забудем о нашей дружбе…

Однако я отвлёкся. Мы с Мовсуром колесили по городу. Вот ещё одно памятное место: кладбище – не кладбище, но я нигде не видел столько надгробных камней, собранных в одну огромную кучу. Сами камни с высеченной арабской вязью я узнал сразу: по традиции мусульман такие надгробные плиты стоят и на наших татарских и башкирских кладбищах на моей родине. Но эти плиты, как нам рассказали, собраны и привезены сюда не с кладбищ. После выселения чеченцев сталинские вандалы разрушили их родовые кладбища, надгробные плиты использовали для строительства фундаментов животноводческих ферм и в качестве бордюрного камня на улицах Грозного.

Из груды надгробных камней вздымается пронизанная страшной энергетикой, рука, сжимающая кинжал. Все вместе образует легко читаемый знак, но диссонирующая стилистика какого-то слишком искусственного новодела делает неестественным и сам символ. Оставляя в стороне уместность подобного призыва к возмездию, нельзя не сказать, что никакой призыв не может нести в себе принуждения, – в общей же композиции памятника почти физически ощущается насилие над чувствами зрителя. Спрашиваю мнение Мовсура, бывший министр соглашается со мной, и он не одобряет такой символ.

Площадь создана во времена Джохара Дудаева и посвящена памяти сталинской депортации чеченского народа 1944 года…

То была ещё одна большая несправедливая ложь, которой, увы, так много в истории нашей страны советского периода. Никакого массового предательства со стороны чеченцев не было. Отдельные проявления национализма, единичные факты предательства возможны у каждой нации: в семье не без урода. А вот факты массового героизма чеченцев в Великой Отечественной войне, хоть и скрывались от народа, но все равно стали известны. Например, героическая оборона Брестской крепости обеспечивалась, в том числе, чеченскими воинами. Их было там около трехсот. Чеченец – воин. Он умеет воевать. Увы, мы это знаем.

Но обвинить весь народ и подвергнуть его унизительной массовой депортации в Казахстанские степи, то есть обречь целый народ на уничтожение – это ли не прямое оскорбление нации, которое не так просто забыть чеченцам… Кстати, мой друг Муса родился в Казахстане. Отец и мать работали на шахтах «Актюбинскуголь».

И ещё одна памятная деталь. Мовсур показал место, где был погребён первый президент Грузии Звияд Гамсахурдиа. Первым президентам всегда несладко приходится. Печальный конец Гамсахурдиа, Дудаева, непростая судьба Горбачёва… Может, это объединило и сдружило Джохара и Звияда?

Хотя, казалось бы, для чеченцев после депортации по приказу другого грузинского вождя всякая дружба представителей этих двух народов вообще невозможна… В прошлом году сын Звияда вывез останки своего отца и перезахоронил на грузинской земле…

Что еще можно сказать о нашем коротком знакомстве с городом? На улицах много молодежи. Девушки ходят в косынках. Лишь в этом отличие от других девушек России. Одеты хорошо, красиво, модно, современно. Чувствуется, молодежь тянется к знаниям.

Мовсур рассказывал о возрождении в Чечне среднего и высшего вузовского образования. Об этом мы многое узнали в тот же вечер на торжествах в честь юбиляра в столовой Нефтяного института, где был накрыт стол более чем на сто человек…

Я заметил, как долго вёз нас Мовсур к этому самому Нефтяному институту. Петлял по городу так, будто заблудился или хотел «замести следы». Я ничего не сказал, только уже на обратном пути обратил внимание, что от института до дома Мусы – всего несколько минут езды.

«В 1975 году был направлен на преподавательскую работу в Уфимский нефтяной институт». За этой короткой строкой о Мусе – целая история. Дело в том, что у меня была рекомендация в аспирантуру. А я направлялся на учёбу от Уфимского нефтяного института. И надо было возвращаться домой. Муса и Владимир Асташов «выручили», поехали «отрабатывать» за меня.

В 1978 году Муса вернулся на родину и с тех пор работает в Грозненском нефтяном институте. Начинал ассистентом, стал доцентом, а ейчас профессор, заведующий кафедрой политологии и социологии. Недавно избран еще и членом-корреспондентом Чеченской академии наук. Когда мы были у него в гостях, Муса еще являлся депутатом Парламента Чеченской Республики.

4

Само юбилейное торжество, начавшееся в 4 часа дня, длилось более 6 часов. Проходило оно в классических традициях кавказского застолья. Во главе длинного Т-образного стола, кроме самого виновника торжества восседал тамада и несколько почетных и заслуженных людей республики. Остальные гости тоже рассаживались по субординации, то есть по степени своих заслуг и общественной значимости.

Разумеется, почётные места и для нас. Перед нашими приборами таблички с именами. Кунак на Кавказе – святое. На протяжении всего вечера нам об этом не раз напоминали ораторы, начиная свои поздравительные речи с обращения к питерским гостям. Конечно, все это было очень приятно, но радовало другое: к своему 60-летию наш друг достиг очень высокого уважения в родной Чечне.

«Тосты за родителей, за удачную дорогу, за детей, за тамаду. Постепенно я вникал в искусство вести застолье – нелегкое, мудрое, весёлое.

Иногда мне казалось, что здесь соблюдают абстрактные законы гостеприимства, подчиняясь обычаям, а не велению души, но всякий раз убеждался, что был неправ. Никто не заставлял их выкладываться. Когда им не хватало русских слов, они переходили на родной язык…»

Это не я написал, а Даниил Гранин. И не о чеченцах, а о грузинах. Но мне казалось, что на том застолье он рядом с нами сидел и всё правильно сказал, а мне не сказать лучше.

А я у него же вычитал одну формулу нашего отечественного историка Николая Новикова: «Просвещение без нравственного идеала несёт в себе отраву».

Думаю, Муса как историк это хорошо понимает. В конце 1990 года Муса участвовал в подготовке и проведении первого съезда чеченского народа, где избирался членом Президиума исполкома Общенационального Съезда чеченского Народа. Однако, после второго съезда, выразив несогласие с позицией Д. Дудаева, он вышел из его состава. В тот же период был одним из учредителей общественной организации «Ассоциация интеллигенции», выступавшей против действий дудаевцев, направленных на вывод ЧР из правового поля Российской Федерации.

И все же с 1995 по 2002 года Муса вынужден был покинуть республику, жил в Саратовской области. Страшно было и за семью, да и за собственную безопасность… Сначала он стал «чужим среди своих», потому что отстаивал необходимость «оставаться в правовом поле России». Но во время военных действий федеральные войска не очень разбирались, кто есть кто. Мы покривили бы душой, сказав, что Муса стал «своим среди чужих». Он вообще никого из федералов «чужим» не считал, а считал себя гражданином России. Но ведь он чеченец, а значит, был потенциально опасен… Словом, уехал… И даже грузчиком приходилось работать, чтобы семью прокормить…

В те годы много чеченских семей выехало. Мой друг тогда создал и возглавил Саратовскую региональную общественную организацию – «Общество чечено-ингушской культуры «Нийсо». Под его руководством общество помогло обустроиться в области тысячам беженцев из Чечни. Он сумел установить хороший контакт с администрацией области, лично с губернатором Д. Ф. Аяцковым.

После возвращения домой избранный в Совет региональной общественной организации «Интеллектуальный центр Чеченской Республики» Муса с головой окунулся в общественную работу и здесь. С помощью этой организации способствует поддержке образования, культуры, здравоохранения, особое внимание уделяет воспитанию молодежи на нравственных традициях чеченского народа. Центром учреждены и вручаются ежегодные премии лучшим представителям интеллектуального труда. Издаются сборники научных трудов и научно-популярные издания. Центр высоко оценил и его заслуги, вручив в день юбилея главную награду – медаль «За профессиональную честь», а Указом Президента Чеченской республики Рамазана Кадырова он удостоен государственной награды – медали «За заслуги перед Чеченской Республикой».

Однако на вечере отмечали не только официальные заслуги Мусы. Прекрасно, образно говорил о его семье тамада: «Отец и мать работали в шахте на казахстанской земле и каждый день спускались в забой. Но иногда они всё-таки поднимались на поверхность, и в результате в семье появилось семеро детей: семь сыновей и одна дочь».

В студенческие годы я видел отца Мусы, приезжавшего как-то к сыну. Увы, давно его нет на свете, но памяти этого человека надо низко поклониться. Простой шахтёр, он понял, поднимая своих детей, как важно дать каждому из них образование. О том, как нелегко это было сделать, излишне говорить, но тамада напомнил гостям: мало того что Веденский район дал республике двух докторов наук, профессоров, их дала Чечне одна простая рабочая семья…

Сейчас как притча звучит запомнившийся мне ещё со студенчества рассказ друга. Муса, согласно отцовскому завещанию, унаследовал дерево грецкого ореха. Представляете, наследство – дерево! Со своими братьями он привозил несколько мешков с орехами в Ленинград, сдавал их на рынке и весь учебный год мог спокойно не думать о деньгах. Своё ореховое дерево досталось от отца каждому из сыновей, и оно помогало им учиться…

А теперь у Мусы с Дет, и своих четверо.

Но вернемся на юбилейный вечер. Долгая официальная часть длинных речей в честь юбиляра, по-кавказски витиеватых, совмещённая с обильной выпивкой для гостей и не менее обильным чревоугодием, подошла к концу, и начались танцы.

На Кавказе для человека постороннего все танцы одинаковы (мы называем их «лезгинкой»). Гордая осанка, страстные, темпераментные движения джигита и плавные, целомудренные повадки девушки – универсальный принцип танца всех народов, живущих на Кавказе.

«Застёгнутый» на все пуговицы в официальной части Муса, наконец, позволил себе повеселиться: все-таки вечер-то в его честь. И я вспомнил почему-то «Дэнс, Дэнс, Дэнс» Харуки Мураками: «Ты звено в этой цепи. А она соединена со всем сущим. Это твоя цепь, связывающая тебя со всем, что ты потерял и чего ещё не успел потерять. Ты должен танцевать, пока играет музыка».

Пришел на торжество и друг детства Мусы, ныне фермерствующий на земле Волгоградской Макс (так его, во всяком случае, звали окружающие, хотя, может быть, это прозвище его). Он явился со старой русской балалайкой в руках и, выйдя к микрофону, рассказал, как в детстве им с Мусой хотелось научиться петь и играть на инструменте. Родители не очень поощряли такое увлечение мальчиков, считая его пустым времяпровождением, но тем страстно хотелось заниматься искусством. И они тайком от взрослых уходили за край деревни и где-нибудь в укромном месте учились игре и вокальному искусству. И друзья детства пропели гостям на вечере все те мелодии и песни, потом к ним присоединился профессиональный певец Магомед Ясаев и певица современной чеченской эстрады Раиса Кагерманова.

Наконец я дождался заключительного слова юбиляра. Это то, с чего начал свой рассказ. Но Муса тоже ничего не сказал про рецепты своей праведной жизни, он только благодарил всех. И тогда стало понятно, что ни один юбиляр не скажет про себя: вот какой я хороший – дайте мне медаль. Он только будет взволнованно стоять перед гостями и немного растерянно благодарить всех за то, что он есть, начиная от отца с матерью и заканчивая всеми остальными, кого Господь определил ему на дороге cудьбы. И чем больше добрых и хороших людей ты встретишь на той дороге, и они не шарахнутся от тебя в сторону, а останутся навсегда твоими спутниками, тем очевиднее, что в итоге ты победил, не разменял жизнь на гроши пустых и поверхностных истин, а жил по большому «гамбургскому» счету…

Образовался широкий круг, и в этот круг вытолкнули юбиляра, и его дочь Элиза грациозно повела своего отца на глазах восхищённой публики. А затем то же самое сделала и совсем ещё маленькая внучка Аймани, не менее грациозно поплывшая под широко раскинутой рукой большого, сильного и такого надёжного дедушки. И я видел, как счастлив был Муса, потому что с ним были его друзья и коллеги, его братья и сестры, его дети и его верная Дети, подарившая ему этих детей, были мы – питерские посланцы его молодости. И глядя на него, все понимали, что его такая трудная, но такая красивая жизнь вполне состоялась.

Ты должен танцевать, пока играет музыка, Муса!

Ночью, перед отъездом из Питера, я написал стишок Мусе:

 
Все дальше и тише
из юности нашей слышны голоса.
Мы с грустью напишем:
но ты не печалься, Муса.
У каждой эпохи
свои прорастут дерева.
Что толку от вздоха,
что Жизнь не всецело права?
Нас порознь срубят,
а вместе мы просто леса.
Сравнение грубо,
но я торопился, Муса.
Писал эти строчки
за ночь до отлета к тебе.
И если не точен,
прости, что стихом по судьбе
мне как-то привычней.
Строка за строкой – полоса.
Ты начал отлично,
и прожил отлично, Муса.
Хоть было рисково —
шагал без оглядки вперед.
Но был ты фартовым
и выжил, как выжил народ!
Горжусь, небеса,
Всем сердцем – я другом таким.
Будь счастлив, Муса,
Бисмиля, ирахман, ирахим!
 

5

Кажется, коровы на Кавказе также священны, как и в Индии. Бродят, где ни поподя, и никто их не смеет трогать. Мало того, они ещё и настоящие экстремалки, скалолазки! Созерцая их на так называемых пастбищах, задаёшь себе три вопроса: Как они туда забрались без специального снаряжения? Почему до сих пор не свалились оттуда и не сломали себе шеи? Как они оттуда спустятся вниз?

Однако, не про них речь. Просто все эти забавные мысли лезут в голову, когда едешь в Приэльбрусье по Баксанскому ущелью из Прохладного через Большого Кавказа! И хотя чеченская Тебулосмта высотой Баксан, Тырныауз.

Муса хотел сначала повезти нас не в Кабардино-Балкарию, а к себе в горы, на северный склон в четыре с половиной километра уступает Эльбрусу, но мы ведь не собирались вершины покорять… Однако нет, не повёз, побоялся: мало ли что может случиться, решил он, время еще не спокойное, а к весне всякие недобитые остатки банд могут активизироваться… Ещё не хватало с питерскими друзьями загреметь в какие-нибудь заложники. По этому поводу ещё там в Питере мы шутили, когда я возмущался:

– Почему это, Женька, у тебя и у Юрки билеты на один и тот же рейс, одного и того же класса на самолёт стоят на полторы тысячи дешевле, чем у меня?

– Понятия не имею, но точно знаю, – когда будем сидеть в яме, с тебя, как заложника, выкуп потребуют в полтора раза больший, чем с н – предполагали они.

Ехали мы туда на двух машинах: на «Волге» Мусы и джипе его друга Макса. Выехали с утра, после торжества, где много ели, а пили умеренно, чтобы перед многочисленными гостями – местной интеллигенцией в грязь лицом не ударить. И Мусу в неудобное положение не поставить. Но все равно, мы все-таки выпили изрядно, и утром надо было клин вышибить клином. Благо друг наш всё предусмотрел: прихватил коробку отборной водки, закуску… Водка «С серебром». Знаете такую? Там на дне бутылки лежит серебряная монетка, вернее, пластинка. Водка как слеза, чистая, а вку-у-усная, зараза!

Саму поездку мы условно назвали «маёвкой», потому как выехали первого мая. Проезжая по Грозному, видели толпы людей, с флагами и шарами, устремившихся на демонстрацию. Но мы проехали мимо.

Идея нашего друга прекрасна: кроме четвёрки однокашников и самого Мусы, поехали Султан, друг детства Макс и начальник охраны Мусы Даниил, подполковник, оказавшийся весёлым и добрым человеком. Он и Макс водку не пили, потому как вели машины, то есть «вели трезвый образ жизни».

Ясный, солнечный день на Северном Кавказе, весеннее время, беззаботное состояние хмельной радости не столько от вкушенного алкоголя, сколько от всего, что сопутствовало выпивке: дорогих его сердцу друзей, серпантина асфальта в кавказском ущелье и этой небесной сини божьей благодати…

Но все-таки я тогда «слегка перебрал». То ли от этого самого «эмоционального перехлеста», то ли от того, что в дороге закусывали мало и небрежно, а может и потому, что годы берут свое, а студенческое «гитарное прошлое» давно позади. Словом, отмахав почти триста верст на машинах и прибыв на место, почувствовал усталость. Дело катилось к вечеру. Мы долго блуждали в поисках отеля, в котором Муса заранее условился нас разместить. И хотя по дороге, они купили на рынке все для шашлыка и везли даже «дровишки», дорога так вымотала, что о шашлыках лень было даже подумать. Мы пошли в кафе и заказали ужин. Когда остальные лениво в нем ковырялись, я думал о том, где бы найти врага, чтобы с удовольствием отдать ему свой ужин. Но тоже все-таки лениво в нем поковырялся. Даже в сауну не хотелось идти, но все же пошел и был вознагражден с лихвой. После стодесятиградусной жары на деревянных полках мы шли в душ, а потом сидели на диване в белых простынях, потягивали пиво и разговаривали. Сауна взбодрила на какое-то время, но когда пришло время идти «аиньки», с наслаждением растянулся на чистых простынях и мгновенно провалился в глубокий и сладкий сон… Сквозь сон вспомнился Расул Гамзатов, может быть, потому, что спал сейчас под сенью голубых гор Северного Кавказа.

Давняя юбилейная встреча с ним в Уфе. В октябре 1969 года там состоялось событие, после которого в моей библиотеке долго хранилась книга стихов Расула Гамзатова «Горянка», изданная ещё «Золотой библиотекой школьника», в переводе Якова Козловского. На титуле расписался сам поэт, а ниже – его переводчик. Потом в гостях у Юфима побывал любитель автографов и «скоммуниздил» ее. Вспомнилось, как в Башкирском театре оперы и балета собралось много людей, пришедших поздравить Мустая Карима с пятидесятилетием. Среди друзей и гостей юбиляра был и Расул Гамзатов. Сидел у края стола президиума и, подперев кулачком свою большую с седой гривой голову, внимательно слушал поздравительные речи, зорко следил за всем, что происходит вокруг.

«Голубоглазая скала», – назвал как-то прекрасного американского поэта Роберта Фроста Эдуардас Межелайтис. «Голубоглазая скала», подумал я тогда, глядя на аварца, потомственного поэта, и представил синюю страну Кавказа, будто писанную кистью Мартироса Сарьяна. И мне снились «голубоглазые» скалы с полотен американского художника Рокуэлла Кента. Мустай Карим и Расул – две горы встретились. Два фронтовика, однокашника, два бывших студента Литературного института. Будто Кавказ пришёл к седому хребту Уральских гор… Помнится, он подошёл к трибуне и поздравлял Мустая. Не помню слов, но наверное это была хорошая речь – поэт не говорит плохих речей и всегда находит нужные слова в адрес друга. А потом Расул Гамзатов читал стихи на аварском. Если это не были звуки зурны, значит, это были песни пандура, а если это не песни пандура, значит, это звуки зурны.

В перерыве они спустились все в зал. Мустай Карим, Расул Гамзатов, Яков Козловский, Елена Николаевская, Михаил Дудин, Ирина Снегова и многие другие известные и не очень поэты и писатели. Робея, подал я тогда Мустаю Кариму книгу его стихов, мелькнула ручка в его руке. А Расулу Гамзатову протянул его «Горянку». Явно польщённый, тот расписался. Но Яков Козловский мне понравился больше всех. Он усадил меня, тогда юношу, рядом и сразу спросил в лоб: «Стихи пишешь?» При такой постановке вопроса даже теоретически было не соврать и я потерянно кивнул. «Слышь, Расул, он стихи пишет», – улыбнулся знаменитый переводчик и что-то добавил на аварском. Расул Гамзатович на аварском ответил. Яков Козловский засмеялся и перевел: «Расул Гамзатов сказал: это хорошо! А еще добавил, чтобы вы, юноша, никогда не показывали свои стихи Мустаю Кариму». «Почему?» – удивился я. «Вот я его тоже спросил, и он сказал: «А вдруг вы стихи пишете лучше, чем Мустафа Сафич, и тогда он будет всячески препятствовать вашей карьере поэта». И они все весело рассмеялись. Так это было, и так мне припомнилось.