Читать книгу: «Синичка. Том 2»

Глава 1. Митяй

Медовых кущ глаза не видят

Была ночь. Шумели голые ветви над головой.

Митяй разжёг костёр без нашей помощи. Огонь поначалу не брался, тогда в ход пошла старая хвоя — сноп искр, пламя, жар. Дым уходил в лес, и меж деревьев появился белесый с жёлтым отсветом туман.

Вдали кричала сова. Январь лишь отдалённо напоминал детские морозы: тёплые ветра с юга задували на Урал, и не было ни холода, ни льда, ни снега, от зимнего осталась разве что заснувшая природа с опавшей листвой. Однако этой ночью мы дрожали так, что зуб на зуб не попадал.

Манил к себе автомат, приложенный к стволу сосны. Фонарь, который спасал от мутантов, покрылся чёрной копотью и сгорел.

— Рубин четыре, это Сапсан. К утру будем в зоне эвакуации, прием.

В ответ его рация прошипела. Митяй повторился, но в ответ тишина.

— Да чтоб вас всех… — поковырял он ногтём в устройстве. — Где вы все?

Сеанс связи повторился через час. Ему ответили:

— Это Рубин четыре. Направляйтесь в зону эвакуации. Встреча в восемь ноль-ноль. Вас ожидает Эльбрус, вы переходите под его командование, приём.

У военного на лице появилось секундное замешательство, но заметив наш интерес, но быстро скрылся за маской:

— Рубин четыре, это Сапсан. Понял, перехожу под командование Эльбруса, конец связи.

Митяй напевал пацанскую мелодию, простую и тупую, как он сам. После того, как он взял нас в плен, мы прошли несколько суток по непонятному маршруту, сквозь пинки и аномалии. Дважды благодаря этому олуху меня укусила кислица — хорошо, что псевдорастение было совсем хилым. Илья сильно расцарапал лицо, и это вкупе с огромным синяком делало его ещё более несчастным.

Несколько дней блужданий. Несколько ночей сна, полного ужаса, что нас кто-нибудь сожрёт и не подавится. Сотни часов в одной компании с Митяем.

И ни одного крипторубля в кармане… Сходили, выполнили контракт века, ага.

В костёр подбросили веток, и пламя принялось поедать новичков. В глазах показался Алекс Лапсо, молодой и экстравагантный богач, чьё знакомство оказалось сколь коротким, столь и смертельным. Жуткая смерть. В долгом молчаливом походе мы, конечно, думали, осмысливали произошедшее. Свой поступок и своё поведение. Может, начитанный Илья морализирует — он у меня тот ещё философ, — а у меня сомнений не так много.

Нас вели непонятно куда. Скорее всего, Митяй продался кому-то — другого варианта я просто не вижу, зачем водить пленников по лесам и берегам озёр, укрываясь от жужащих дронов в небе. Какой-нибудь богач или сам генерал-губернатор Урала решил найти обидчиков, устроивших заварушку в Периметре. Или сам папик Лапсо вознамерился отомстить убийцам его сынка.

Их, богатых, легко понять: мы первые, кто сумели уложить на землю хвалённый атмосферный корабль. До недавнего времени все боялись одного вида летающей крепости, а тут — на тебе, грохнулась птичка… Репутацию подмочили знатно. Боюсь представить, какой как штормят социальные сети в Периметре.

— Я ни о чём не жалею, — впервые за пару дней громко произнёс Илья. Прежде он говорил только шёпотом и со мной. — Слышишь?

Митяй, видимо, понял, что обращение к нему, а не ко мне. Он посмотрел на нас сквозь костёр.

— О чём ты не жалеешь, лопух?

— Обо всём. Вообще. И что бы ты ни сделал, просто знай: я б ещё раз повторил всё это. Но ты конченый… — на этом слове Илья поперхнулся и умолк.

Ещё дороги моему другу рёбра.

— Ну, пацаны, вы даёте, — военный выпрямился. — Считаете меня конченым мудаком?

— Считаем.

Митяй, весь путь пытавшийся нас разговорить, вдруг получил удобный момент. Он сел у костра, воткнул рядом нож, которым разделывал тушу кабана, и выдал по миске рублёного мяса, запечёного в камнях.

Впервые я смог подробно рассмотреть лицо своего врага. Митяй, когда брал нас в плен, огрел по лбу и вырубил сознание, потом ходили с мешком на голове, не всегда, но периодически он путал нас, чтобы не запомнился путь. И тут он наконец уставился на меня.

Нас приковали друг к другу по рукам и ногам, оставив свободной правую руку, выдали пластиковую вилку и пожелали приятного аппетита. Я видел боком, как сверлил меня взглядом Илья: “Это что, еда? Зачем он так?”

Мы не ели все эти дни. Только пара галет — и всё. Удача Митяя на охоте подарила кабана, но кто ж думал, что он с ним поделится…В его взгляде читалось обыкновенное желание поесть, без намёка на издевательство.

— Ешьте.

— А в чём прикол? — Илья всё ещё не доверял.

— Я не травил еду, если ты об этом.

— М.

Молчание. Громко хлопнуло бревно в костре, взметнулась ввысь красная искра.

Митяй стал есть при нас, но мы не притронулись. Я тоже решил выждать.

— Да вы серьёзно, клоуны? — возмутился наш пленитель через пять минут. — Зачем мне травить?

— Не знаю. А зачем было срать на нас?

— Когда это?… Ну, было дело, и что? Давайте всё будем помнить.

— Давайте.

Военный разозлился:

— Это не худшее, что вас ждёт!

— Хотелось бы знать, что ждёт, — вставил я, — а то водишь нас по Периметру, будто босяк выгуливает на улице свою девку.

Митяй на это никак не ответил, только есть стал. Первым сдался Илья — у него живот урчал, как мотор. Чтобы друг не обиделся, я тоже переборол страх и взялся за вилку.

Мясо воняло, но сочность придавало сил. А ещё никакой приправы или хотя бы соли. Но мы жадно поедали кабана, как в последний раз.

Под ноги кинули флягу воды. Митяй не жалел её, но интуиция подсказывала, что он хочет расслабить нас для разговора. Мы смертельные враги и нас ведут на некое подобие казни — вопрос лишь в степени её жестокости, — но определённо от нас чего-то желают. Понять бы, что.

— Так почему ты не жалеешь? — поинтересовался Митяй у Ильи.

Раздобренный едой дружок снял пару крепостных стен.

— А ты бывал на том корабле?

— На “Чёрном лебеде”? Нет, конечно.

— Мы там были. И видели всё своими глазами, — Илья вилкой сначала указал на свой глаз, а потом на военного. — Если б знал, что там творилось.

— Ой, да знаю я. Чё ты мне сейчас глаза раскрывать собрался?

Разговор быстро перешёл в горячую фазу. Они громко обменивались оскорблениями. Нужно студить, чтобы выяснить намерения.

— Мы сделали то, что должны были сделать, Митяй.

Услышав своё имя, военный на несколько секунд оторопел. Я продолжил:

— И ты, если в тебе осталась хоть капля совести, поступил бы точно так же. Или жёстче. Жестокость в твоем стиле, да?

— С чего ты взял?

— Ну… — мы иронично протянули.

— Ты просто пойми: я — кадровый офицер, начинал контрабасом, потом учебка, война, гражданка, и больше ничего. А кто вы? Вы — дерьмо, которое вылезло из этого ничего. Вас надо загнать обратно в ту задницу, откуда вылезли.

Я вздохнул.

— Знаешь, в чем беда?

— Ну?

— Ты хочешь быть праведником, а живешь совсем не по морали. Ты ради кого-то пытаешься вырядиться? Кому нужна вообще твоя правильность?

— Не вам, бандитам, решать. Я за свою страну кровь проливал, у меня боевые за защиту родины от Периметра, — Митяй вызывающе поднял подбородок. — А у тебя что?

— Пацан, мне двадцать один год. Ты нормальный?

— Мне двадцать, — заметил Илья. — В январе исполнилось.

Я с удивлением повернулся:

— У тебя была денюха?

— Ну да. Особо не попразднуешь, — Илья потряс рукой с наручником.

Молчание.

— С днём рождения, — расплылся я в улыбке.

— Хах, спасибо.

— А мне двадцать пять, ребята. И всю свою жизнь я посвятил стране — той самой, которой больше нет. У меня без неё нет будущего, понимаете?

— Не очень, если честно.

Митяй протянул с паузой, колеблясь, что сказать смертникам. Смотрел он долго — и прежде всего на меня — и как бы подбирал слова для обвинения. Мне и в голову бы не пришло, что у человка заготовлен свой, “офицерский” суд чести.

И парень заговорил, и говорил он долго, эмоционально, с матом и оскорблениями. Было сказано много громких слов. И Митяй всё распалялся, всё сильнее жгло его чувство праведного гнева, каким он его считал и над которым мы втайне потешались.

Что мы для него крысы, которые питаются падалью, объедками со стола, “чтоб пережить денёк-другой, перекантоваться”, а сами ничего не делают, никому не служат, кроме своим шкурным богам, своей алчности и личной выгоде; в словах наших пустота, в поступках — грязь, и вся жизнь наша такая, бесполезная и вредная.

Что такие, как мы, превратили его в чудовище, потому что обнулили его жизнь, и остается с братишками за третьей рюмкой поминать не павших товарищей, а свою молодость, гадостливую юность, отданную на поругание радиации, аномалиям и коррумпированным свиньям; а могло быть всё иначе — и служба нормальная, и выплаты положенные, и без сталкеров, которые в спину стреляют, им бы лишь задницей приторговывать на потеху олигархам.

Что такие, как мы, уничтожили его государство, а значит и его будущее, и теперь ему, перспективному пацану, следует опуститься на дно, встать на колени и питаться вместе с нами, крысами, с одного пола, с асфальта соскребать дерьмо, “жить на какую-то блядскую крипту”, которая за Периметром далеко не всеми признается; и всё из-за таких, как мы, вся армия превратилась в хаос, с безмозглыми генералами, непонятно кому служащие и строящие под Москвой царские посёлки, наживаясь на Периметре, играя дудкой с крысами; как будто бы он, Митяй Гаврилов, тоже заслуживает своей чести — погон с большими звёздами, дорогую машину, блатное тёплое местечко в штабе, чтобы рядовые ему в глаза и на плечи смотрели с полной завистью, а он только и подписывал приказы в паркетных кабинетах.

“Странная у пацана логика, — подумал я, — что у него все враги как крысы, а по итогу и он сам вроде крыса…”

— Вся моя жизнь, — Митяй ударил несколько раз ладонью по земле, — отныне и навсегда в этой долбанной аномалии, я — раб Периметра! Потому что ни военной пенсии, ни выплат нормальных, ни гарантий трудоустройства, ни твёрдого денежного довольствия мне, лейтёхе, не положено. Я из-за таких, как вы, никто. У меня нет будущего, потому что государства нет, всю госмашину изъели крысы, вместо того, чтобы родину защищать, они полезли ради шкурного интереса. Мою жизнь украли и изнасиловали.

Никто не посмел его остановить.

Ещё минут десять, не меньше, он продолжил своё обвинительное заключение; наконец, когда его лицо уже покрыло алым заревом от затухающего костра, его внимание отвлеклось с нас. Он резко встал, дёрнулся сначала влево, потом пошёл направо, пнул рюкзак — полетели вещи, — схватил собранный хворост и кинул охапкой на угли.

Пламя быстро возродилось. Снова в очаге что-то защёлкало. Прилесок был весь в дымном тумане.

Я украдкой взглянул на Илью. Друг, заметив взгляд, ухмыльнулся: “Ну, точно больной! Фанатик!”. Мне лишь оставалось пожать плечами.

Ненависть Митяя была понятной — тяжело признать тщетность, напрасность своих трудов. А они у него, по-видимому, всё-таки были. Не знаю,сколько времени парень провёл в Периметре, но чувствовал он себя на этой земле прекрасно. Но таких парней было немало и в моём окружении: подписали контракт, уехали, приехали, снова уехали, а потом уже не приехали… Кто-то сидел в полной нищете, кому-то грозил уголовный срок от полуразвалившегося суда — и непонятно, кто бы исполнил приговор, оставшийся на бумаге, — кого-то ждала смерть от арспидов, кто-то задолжал бандитам. У всех была своя причина, но каждому требовалась идеология, ради чего на алтарь положена его жизнь и его служба.

Когда Митяй успокоился, я спросил:

— Так значит, ты нас отдашь этим политиканам? Чтобы судили за “Чёрный лебедь”.

— Ага, — пробурчал военный.

— Которых ты, похоже, тоже считаешь крысами.

— Ну а что поделать? Правила такие. Чтобы их изменить, надо кем-то стать.

Вот и первая зацепка. Не успел я раскрыть рот, как за меня съехидничал Илья:

— Понятно. Цена справедливости — это чьи-то капитанские погоны.

Митяй насупился:

— И что?

— Меркантильность? — усмехнулся Илья. — Нет, не думаю.

Военный, кажется, его не понимал, тогда я объяснил.

— А иначе мне не прорваться наверх. Как хотите, так и обзывайте, вы всё равно для меня черти последние.

— Скорее золотые, — мне не удалось сдержать сарказма.

— Золото-звёздчатые, — спикировал Илья. — Давид, как ты думаешь, можно ли было заработать на наших хвостатых шкурах больше?

— Определенно.

— Ну сколько?

— Да хоть миллион крипты. Мы единственные свидетели произошедшего.

— Лям крипты? Определенно больше.

Митяя такой разговор стал смущать. Он отвернулся, и мы продолжили натиск.

— Ну кто бы купил? — Илья не унимался. — Этот хмырь? Который нас вербовал?

— Михаил Васильевич? Забавно, что этот гэбэшник нас завербовал на саботаж “Чёрного лебедя”, а судить нас собрался вояка, лейтенант.

— Одна рука не ведает, что творит другая, — Илья аж чмокнул от удовольствия. Философия отпустила его на время от невзгод. — Вот так и существует эта система: сами создают проблемы, сами их решают, сами себя награждают, и где-то в пыли, дерьме и темноте простые пацаны гибнут за бирюльки.

Митяй резко взялся за нож.

— Послушай! Не тебе говорить за пацанов! Это вы положили всю мою группу.

— Кто тебе такое сказал? — я изобразил удивление. — Не может такого быть.

— А кто ж ещё? Вы лучших ребят расстреляли.

— Тебе должно быть видней, что творится в Периметре. Мы из народа, а ты при погонах — вот и ковыряйся, разбирайся. При чём тут мы? У нас был контракт, конкретная сделка…

Митяй встал:

— И вы загубили пацанов за неё! Целая спецгруппа так и осталась лежать в земле. Этих людей тянул лично, поднимал и обучал, готовились к настоящей службе. Я их всех похоронил — там же, в этой земле, ещё и несколько рентген нахватал. А за что пацанов угробили? За бабло, за крипту какую-то?!

— В жизни случается всякое, а вообще: чёрная дорожка, белая дорожка…

— Хватит!

Илья неприятно засмеялся.

— Ты тот ещё криповый чел, скажу тебе. Вообразил манямирок, требуешь с каждого жить по чести — а сам? Ты обыкновенный дебил.

Нож молниеносно влетел в ногу Илье. Раздался крик ужасной боли.

— Что ты творишь?!

Митяй стал избивать Илью. Я попытался достать автомат — упал на бок и пополз червяком к автомату, но тут же вспомнил, что прикован намертво к другу, а его, упитанного кабана, я в таком состоянии не вытащу, да и как его тянуть, когда над ним взгромоздился этот подонок? Вояка методично вбивал в него кулак, выбрасывая всю накопленную ненависть, а мне приходилось периодически уворачиваться, чтобы случайный удар влетел не в лоб, хотя бы в плечо.

Покончив с другом, он достал из его ноги нож, вытащил из рюкзака аптечку — кинул её мне со словами “Займись”. Лицо Ильи напоминало один большой синяк, но он не показывал ни одного знака разочарования или угнетения.

Скорее наоборот, тихонько радовался. Слишком хорошо я знал своего друга. Будь Илья напуган, сомкнулся бы, сжался в плечах и молчал. А тут глаза живые, и огоньки костра в них пляшут.

— Ну, Пумба…

— Да, Тимон?

— Язык твой — враг твой.

— Ага. Ну, что поделать. Зря, что ли, книжки читал.

Митяй, похоже, перегревшись от возмездия, вдруг схватил меня за плечи, вздёрнул, встряхнул дважды, и белыми от бешенства глазами вперил в меня взгляд:

— Если ты ещё раз посмотришь на мой автомат — забью прикладом и его заставлю наблюдать.

— Так точно.

— Славно!

Он куда-то ушёл в темноту. Остались мы, да сова, где-то сидевшая поблизости и угукавшая. Потихоньку светало.

— Зря ты так, — сказал я шёпотом. — Одному мне с ним не справиться.

На радость обоим, рана на ноге оказалась неглубокой. Жирок оказался полезным. Обрабатывая спиртом рану, я обратил внимание на правую руку Ильи.

Его кулак что-то сжимал.

— Браво, — шепнул я. — Люблю я тебя, дружище.

— А ты думал, почему я стал храбрее льва, — хохотнул пухлый друг. — Выживает умнейший.

Наступил рассвет.

Глава 2. Не маши хвостиком

Всполох алого огня — шипящая красная звезда — озарил всю округу. Митяй выстрелил уже третью сигнальную ракету, но никакие вертолёты, спасательные отряды или хотя бы люди не этот зов не появились.

От резкого похолодания местность затянуло туманом. Мы стояли в деревушке, и от холода на шпалах, рельсах и щебёнке собралась крупная роса. Илья покашливал. Лягушки так громко квакали, что глушили шаги по щебёнке. Уж не знаю, чего им так распелось в январе, но их ква-а-а-а-а и ква-ква разлеталось по всей округе. Серое небо давило, из леса дул влажный ветер и покрапывал едва заметный дождик, только щебёнка от него заблестела – то было знаком,что он идёт давно, с самой ночи.

Поблизости ни души, из аномалий – сверкали зелёной ниткой лучи вокруг чёрных сосен; с кроны одной из них медленно осыпались в небо иголки – поблизости работало гравитационное возмущение.

Вот вылетела ещё одна шипящая комета, и снова ничего, всё пусто, кругом красная пустыня…

В глазах военного читалось недоумение. Все последние дни он чувствовал себя героем: поймал преступников, изменников, саботёров и террористов, как любил говорить нам за костром. За этой садистской логикой скрывался подлинный мотив отмщения — братишек его ведь мы убили, не корпораты какие-нибудь, у которых шкурный интерес, а простые пацаны, такие же, как он сам. В митяевой голове всё это не укладывалось, что против вояк идут простаки, поэтому и ненависть к таким невыносимая — такая, что ради неё можно и поступиться человечностью, принципами, моралью, наконец.

Но то было в прошлом… Стоит Митяй и не понимает, как его с таким ценным грузом не забрали, да ещё под гром оркестра. В его глазах уже алмазом блестели дорогие плюшки: тут тебе и служебная квартира в Екатеринбурге, и новые погоны, и должность покрупнее, может быть, уже и без полевой работы в Периметре, не надо будет отлавливать всяких проходимцев. Всё это стало меркнуть и гаснуть спустя час ожидания.

И на его рацию никто не отзывался.

— Что ж… — Илья ехидно заулыбался. — Кажется, нам пора разжечь костёр.

— Завались!

— Митяй, — я обратился по имени, чтобы они опять не встряли в перепалку. — мы замёрзнем, если будем стоять вот так на улице.

Холод нарастал. Погода менялась на глазах: ещё утром мы хорошо видели до горизонта, а теперь всё, что за железной дорогой, уже устлано непроницаемым туманом. Ветер из леса ещё выдувал тёплый воздух, но с неба уже сыпались белые снежинки — а мы коченеем в простых комбинезонах с Чёрного лебедя.

Снова ракета, вновь алый свет… Отчаянный Митяй надеялся, что в такую погоду прибудет вертолёт.

— Ты уверен, что это верные координаты?

— Я по-твоему идиот?

— По-моему, здесь никогда не было военных. Вот что я думаю.

— Ладно, – в голове Митяя внезапно прояснилось. — Идём в дом.

Посёлок Кувалжиха выглядел целым, хоть и заброшенным: ни следов боёв, ни разрушений. Митяй выбрал крайний дом возле железной дороги: широкий, в три окна, только пристрой осыпался и лестница на второй этаж упала, но крыша целая и стекло не битое. Дверь снесли с плеча, увидели готовую растопку – сразу взялись за розжиг.

Мы сидели у печи и отогревались. Погода портилась ежесекундно, и всем стало ясно, что никакой передачи, никаких военных не предвидится в ближайший день, а может, и все два. В доме ничего примечательного не нашлось, кроме охотничьего ружья с патронташем да курток с шапками. Из домашней библиотеки остались только Тургенев и оплесневевший Мамин-Сибиряк – оба пошли на растопку. На кухне всё перегнило несколько раз, стоял спёртый запах, из съестного осталась только банка облепихового варенья, есть которое никто не решился.

Что было на втором этаже, мы не знали; я надеялся, что мутант здесь не водится. Постепенно тепло накопилось в доме, и мы немножко подобрели, и у Митяя, казалось, в глазах появился прежде невиданный блеск.

— Итак, каков наш план? — спросил Илья, грея руку у печи.

— Наш? — Митяй проверял обоймы к автомату. — Вы в плане отсутствуете. Сдам вас со следующим отрядом.

— А если он не придёт?

— Придёт.

— Чел, ну допустим, что не придёт.

Митяй отбросил в рюкзак обойму:

— Да что ты заладил, не придёт да не придёт? Непогода, борт не отправили, всё! К чему поиск смысла там, где его нет.

Фраза про смысл вызвала у нас улыбку, что сконфузило вояку.

— Скажи, Митяй, а ты правда не думал о другой жизни?

Он уставился на меня с удивлением:

— Это вот как?

— Ну, например, стать сталкером.

Митяй загоготал:

— Чтобы стать таким, как ты?

— А чем я плох? — в моих словах прозвучал искреннее недоумение. — Я что делаю в Периметре? Выживаю. А что я делал в Снежинске? Выживал. Ты думаешь, мы тут жирели за счёт артефактов?

— Не знаю, чем вы тут промышляли… — пробубнил Митяй. И ружье, и Калашников стояли у стены, по правую руку его, в секунду он мог схватиться за любой из стволов.

— После того, как мы сбежали из твоей ямы, нас хорошо так помотало. Я не видел дорогих артефактов, да и обещанных сумм в крипте, боюсь, мы так и не получили, верно, Илья?

— Верно, – усмехнулся друг, шлёпнув ладонью по полену.

— И что ты предлагаешь? Жить вот так, — с презрением кивнул на меня Митяй, — бегать, как крыса дезертирная, по помойкам? Что у вас дорого? Клубки, студни? Как их там, римские свечи?

Тут меня накрыло воспоминаниями. Мне шестнадцать, всех без разбору записывали в Гражданскую оборону — чтобы устаканить ситуацию в стране и разобраться, с чем столкнулись мы после доставки груза с Венеры. По документам я должен был находиться в расположении части, обслуживающей зенитный ракетный дивизион близ Екатеринбурга: войска охраняли город от летающих мутантов, но дивизион этот входил в состав печально известной бригады, командир которой то ли слишком много пил, то ли слишком часто бился головой, звеня армейской каской. Подразделения Гражданской обороны очень часто погибали от налётов чудовищ, поэтому люди оттуда бежали, прятались в Екатеринбурге, где снова записывались в ГО, но на сытную и спокойную должность.

Это были первые годы, самые нестабильные и жестокие, хотя жестокости после не убавилось, наоборот, прибавилось в разы от беззакония и форменного рабства, но к этому безжалостному отношению человек нет-нет да привыкнет всё равно. Поэтому, когда мою роту направили на помощь, то по прибытии никакого зенитного ракетного дивизиона уже не было, а стоявший на холме командир ответил на мой вопрос кратко:

— Пшёл нахер.

— Никак нет, товарищ командир. Мне приказано…

— Ты тупой или да? — он показал тогда рукой, а потом оздоровительно влепил оплеуху: — Видишь тут армию? Нет никого, всех минусовали. Я один сидел в кустах, как заяц, с АПС разряженным, даже стреляться было нечем. Всё, конец, страны нет!

Командир этот на следующий день неудачно стрелялся — видимо, пистолет или патроны себе он всё-таки раздобыл. Два дня стонал в лазарете, пока не помер, повторяя одну и ту же фразу, что страны-де у него нет и делать больше нечего. Я посмотрел на всё это – безлюдная часть, разворованная техника, разобранные кем-то боеприпасы, стрелявшийся командир, — и бросил это дело. Страны ведь больше не было: те, кто представлялся от имени государства, чаще всего оказывались сомнительными рожами с подозрительными ксивами, и требовал невероятное: то заплати долг криптой, то принеси артефакт из Периметра... Наша рота, как и вся Гражданская оборона, рассыпалась, и я вернулся в Снежинск, к друзьям, и стал крутиться.

— Митяй, ну вот как тебе ответить… Формально да, меня можно назвать дезертиром, а неформально – нет.

— Ты тупой или да? Можешь нормально ответить мне?

— Могу, только разница? Ты либо не поймёшь, либо разорёшься, как бешеный.

На Митяя это подействовало отрезвляюще.

— Хорошо. Говори.

— Между мной и тобой особой разницы нет. Да, ты считаешь себя очень убеждённым человеком. Я заметил, как ты старался для офицеров, выслуживался прям, только чтобы подняться наверх и, как тебе кажется, исправить ситуацию. Всё это звучит правда круто, но вот незадача — а что, если всех устраивает такая ситуация? — я подержал паузу. — Что, если это всё выгодно? Всё это беззаконие, липовые генералы, бандитизм, ублюдки с садистскими наклонностями, бизнес с артефактами, арспиды, с которых люди ширяются так, что забывают, кем были… Я же не плохой человек, Митяй. Я хотел просто пожить хорошо. Да, записали в ГОшку, ну, пришли мы туда, а что там? А нет армии, и страны уже нет. Нас на холостом ходу, по привычке, собирали в кучу, выдавали форму, ствол и дуй вперёд. А на месте пусто!

Митяй краснел на глазах.

— И вот что я тебе скажу, Митяй. Если бы не моя бывшая, которая влипла в долги, я бы в жизни не подумал лезть в Периметр. Мне оно зачем? В жизни есть много других способов сдохнуть, чем лучше эта проклятая зона? Я же хотел подкопить крипты, дождаться сезона караванов, загрузиться в тачку со своей Ариной, и до Москвы, до самого конца, потому что жить хочется, жить, ты понимаешь меня?

Митяй резко встал, весь напрягся, одной рукой схватился за винтовку. Вот мне сейчас прилетит, и тянуло мне болтать с этим психом…

Однако вместо этого Митяй приложился к стене у окна, одновременно вытащив планшет. Мглистый, почти молочный туман, скрывавший всё, что было за окном, стал рассеиваться, и показалась напротив нас автомобильная дорога.

А на ней — четыре человека.

— К нам гости, — Илья дёрнул меня за руку, скованную наручниками с его рукой.

— Вижу-вижу.

— Похоже, не его братишки.

— Заткнулись! — приказал Митяй.

Илья шикнул, показав на рукав. Лезвие блестело. Мы перешли на язык жестов:

Пора?

Нет!

А?

В окно, в окно смотри!

И?

Это же враги

(с улыбкой) Ну и хорошо

Нет, пусть сначала подерутся

Уф…

Идея сбежать, заколов на всякий случай Митяя, звучала заманчиво, но риск напороться на ещё больших отморозков был слишком велик. Четверо, тем временем, двинулись к нашему дому, выставив вперёд оружие. Удивительно, но по ним из ниоткуда прилетела пуля – крайний слева разбрызгал головой всё, что в ней было, а остальные от внезапности принялись палить прямо в дом.

Белые кирпичные стены пробивали винтовочные пули, шквал нарастал, а мы всё лежали, а Илья всё показывал жестами: Ну давай! Давай же! Он стоит к нам спиной, ему сейчас не до нас! Но я видел в Митяе шанс пережить заварушку — он из фанатиков своего дела, и вместе с тем для него мы — будущее, валюта, за которую можно купить билет в лучший мир.

Митяй не стрелял в ответ. Когда огонь прекратился, троица разбежалась по лесу.

— Это не наши, — сказал вояка.

— Да ладно? — засмеялся Илья, вытирая белую штукатурку с лица. — Серьёзно, что ли?

— Кто такой Мага? — вопрос повис в воздухе.

Ух ты. Какие люди оказались в Периметре. Интересно, случайно ли наткнулись с его бандой в таком отдалённом от основных дорог посёлке? Подозреваю, что нет.

— Этот человек — причина, почему мы здесь.

Митяй молча включил голосовое сообщение:

Здорова, братва, мир вам и пусть всё у вас будет хорошо. Значит, такая случилась бадяга: трое бесов нашкодили в Периметре, двух я знаю лично — это Давид и его дружбан Илья. Этих шлангов обещано шлёпнуть, и подмазали за это по полному разряду… Короче, бесы мне нужны. Кто хочет бабки чистые — топайте к Иванчику

— А кто тогда стрелял в них? — спросил я.

— Наверное, вот эти, — Митяй прочитал вслух сообщение. — Это сурики. Давид и Илья — наша цель. Клиент обещает содействие и поддержку по всем вопросам, гражданство и должность в корпорации, если поможете разыскать, достать или убить. Инициатива приветствуется.

Илья засвистел:

— Конкуренты!

— Дорого вам обойдётся уничтожение Чёрного лебедя.

— Что? — усмехнулся я. — А тебе разве нет? Не ты ли должен был сопровождать нас на секретной миссии?

— Мой отряд… да катись ты к чёрту!

— Ну, вот то-то и оно, Митяй. Вот почему мы одинаковы.

— Да ни хрена мы не одинаковы! — заистерил вояка.

— Ещё как. Посуди сам: ты вечно судишь нас как бандитов, а, стало быть, сам ты не бандит? Участие в серой схеме — это же так легально, да? Слушай, а вообще у тебя план имеется?

— Конечно, — Митяй отвёл взгляд.

Ну, всё ясно.

— Я вижу, что до тебя стало доходить, что мы трое в полной заднице. Так вот, если хочешь спастись, нужно решать немедленно, как сбежать из этого посёлка, прежде чем нас не выкурят отсюда или не забросают гранатами. Смекаешь? Ты же живучий подонок, должен же взвесить все риски.

Митяй, поколебавшись несколько секунд, молча подошёл, отстегнул наручники и выдал мне ружьё. Илья, шокированный этим, сначала что-то промычал, а потом выдал:

— Эй! А мне оружие?

— Вот скоммунизденным ножом и тыкайся.

Илья покраснел, но протестовать больше не решился. Митяй полез на крышу, чтобы оценить ситуацию и найти возможный путь отхода, а мы присели у затухающей печи.

— Неужели нельзя его кинуть?

— Шанс на выживание без него близок к нулю.

— Да что тут выживать, бежим в лес и всё…

— Что ты понимаешь? – взбесился я. — Илья, очнись, с одной стороны бандиты Маги, с другой стороны — наемники корпорации, чью тарелку сбили. У всех контракт на наши головы. Усёк? А этот, — я кивнул на чердак, — он же упёртый баран, у него желание мести превыше всего. Да он скорее сдохнет, спасая нас, чем отдаст свою награду в чужие руки. Нам он сейчас нужен.

— Ну а если он сдаст нас военным? — не унимался Илья. — Что тогда?

— Да решим что-нибудь. Продадим информацию, я не знаю, или возьмём контракт. Договорняк устроить не проблема — было бы с кем!

Спустился Митяй.

— Дело дрянь. На железке сидят наёмники, а у леса бандюки. Ближе всего лес, огонь на бегу.

— Там же бандиты… — сказал Илья.

— И аномалии, — добавил я.

— Какие ещё аномалии?

— Лучи там вертикально, как стволы, стоят, не видел?

На минуту установилась тишина.

— Впрочем, Митяй прав, — вставил я.

Брови Ильи сомкнулись в гневе.

— Если там есть лучи, это наш шанс на выживание. Во-первых, бандиты не стали бы устраивать лагерь прямо в лесу, где есть аномалии. Во-вторых, можно лавировать, как в лабиринте, между ними — по прямой бандиты не побегут, им придётся гасить скорость, если пробьёмся через засаду.

— А ничего, что там лучи? Тебе за жизнь мало одной лучевой болезни?

— Мы на бегу их хорошо разглядим, ну и потом, у военных же есть лекарства, да, Митяй?

Вояка промолчал.

— Митяй?...

— Ой, да есть, конечно. Значит так, берём штурмом позиции бандюка Маги, и дуем в лес. Когда оторвёмся от преследования, вернёмся крюком на нужный маршрут.

— Ух ты! — Илья хлопнул в ладоши. — А вот и резервная точка эвакуации появилась. Стоило прижать Митяя…

— Да заткнись ты уже, свинья!

— Всё, молчу.

Разговор прервал возобновившийся бой. Наёмники открыли огонь по дороге и лесу — голые берёзы подрагивали от пуль, прошиваемых пулями. Затем ещё обмен гранатами, и бой опять прекратился. Митяй включил на своём командирском планшете радиосвязь, ища на частотах переговоры. На одной послышался знакомый голос:

— Здорова, бродяги! Ответьте на частоте. Как слышите.

Ему в ответ:

— Ты кто?

— А мы люди Маги, и я пацан дворовый, Иванчиком звать. Вы чего шалите? Чего пацанов стреляете? Братва, чё за кипеж?

Мы, улыбаясь, переглянулись. Митяй спросил:

— Ваши, что ли?

— Не совсем.

Митяй насупился:

— Да всё у тебя вполовину, одни недомолвки какие-то.

Я в ответ закатил глаза. Мы продолжили слушать:

— Иванчик, разворачивай своих бомжей и дуй в обратном направлении, – второй голос бил по ушам чуть ли не сиреной. — Это последнее предупреждение.

— Это ты типа наехать решил? Вы кто такие? Мы вроде не знакомы… Пацаны тут спрашивают, может, вы петухи какие-нибудь, зашквариться не хотим, общаясь с такими.

В ответ противный голос сорвался на благий мат. Его поносило с минуту: он упомянул всех родственников Иванчика, всех его шестёрок, будущих детей и его, собаку сутулую, тоже упомянул. Успокоившись, он всё же представился – но как представитель своего работодателя.

— Братан, ну у тебя фляга свистит конкретно. Ну ты базар держи, а то ведь завяжу шнурок на шейке.

— Слушай меня внимательно. У нас задание найти Синичку и его блядогномов. Корпорация объявила ордер на их поимку и арест.

— Вот это прикол. Теперь у нас корпорации занимаются мусорской работкой? Так, что ли? Ну ты пойми, дядь, мы тоже ищем Синичку, а ещё двух лошков с ним. Хошь не хошь, а они наши. Но если не желаешь ругаться с Магой, советуем по-хорошему балдеть сейчас в Чебах или в Медведе, расчухаешься там под пивко…

— Да хер я клал на твоего Магу. Передай своим — через минуту мы расстреляем вас как собак.

— Ну это мы ещё посмотрим.

Радиопереговоры окончились, вслед за этим последовала новая пальба. Митяй проверил автомат.

— Готовы? Не машем хвостом, пулей вперёд.

Мы, нацепив шапки и куртки, кивнули.

— Снимаем ближайших у дороги, затем бежим на всех порах в лес. И пригибайтесь!

Гром стекла, автомат наружу — пули Митяя быстро находили жертв. Бандиты сосредоточились на железной дороге, откуда стреляли наёмники, а про дом позабыли; кто замечал выстрелы из дома, того Митяй снимал в первую очередь.

— Пошли!

Мы рванули на улицу. Сзади шла пальба, спереди лаяли автоматы — казалось, этой перестрелке нет конца, она повсюду, проникает в уши, в каждую пору моей кожи. Кричал, чуть ни плача, Илья, опять он задыхался от веса… У трансформатора резко возникла фигура бандита:

— Куда мчишься, петушок?

— С днём рождения! — я на бегу выстрелил ему в живот.

— Осталось ещё чуть-чуть! — Митяй отстреливался уже от наёмников.

Теперь и они заметили присутствие в бою третьей стороны.

— Стоять, говнодавы! Стоять, кому сказал! Зашибём вас!

— Говна поешь! — крикнул я наёмнику на прощание, спрятавшись за стволами берёз.

Самый опасный участок позади. Вроде из тела ничего, кроме пота, не течёт, можно перейти на рысцу. Бегать по лесу без детектора аномалий — одно сплошное удовольствие, русская рулетка. Нужно не сбивать ритм дыхания, следить в оба, глазами ловить каждую неточность, ненормальность в обстановке.

Слева! Зелёная искорка пробежала по ветке.

Я шарахнулся в сторону, и луч, не успев зацепить меня, взвыл как сирена. Молния не ударила.

Дальше их ещё больше. Прямо по центру, слева две, ещё одна прямо на пути, ещё две справа, нет, их больше – их целых пять, сожгли все берёзы, все стволы почернели от радиации, пепел гуляет по ветру, хоть бы дозу не словить, не подцепить лишних рентген.

Вдруг я увидел Илью, лежащего на спине. Резко меняю маршрут – и тут же из ниоткуда получаю удар в живот. Воздух тут же пошёл наружу.

— Опачки, зайчики прям в руки скачут.

Невысокий пацан в военном комбинезоне с зелёным листом на бронике держал стойку с ножом. Друг болезненно мычал, но двигался.

— Не ссы, твоей Ирине просто фанеру пробил. Ну чё, пойдём к Иванчику? По-хорошему только.

Я огляделся по сторонам. Никого нет, и Митяй потерялся. Над головой бандита появился на какую-то долю секунды золотая блёстка, совсем маленькая, чтобы её заметить, нужно почти что прищуриться.

— Ладно, братан, хорошо, только дай друга поднять.

— Хо-хо, внатуре лохи сами попались, — продолжая прыгать в стойке, как боксёр на ринге, он взял другой рацию и загорлопанил: — Иванчик! Босс, аллё, поймал я шланги, всё чики-пуки, линяли с засады. А чё, я в непонятках, чё там с нашими. Да ща приведу зайчиков и вернусь за остальными.

Я дёрнул бровью перед Ильёй. Тот крякнул, будто ему больно встать на ноги. Он взялся за моё плечо, и мы, разыгрывая инвалидов, резко и одновременно пихнули ногой — я правой, а Илья левой — в живот бандиту.

Не имевший большой массы человек, однако, показал крепкую силу, удержавшись и не упав на землю. Но этого и не требовалось, всего маленьких три шага превратились в роковую дорогу: луч, ощутив в эпицентре жертву, провыл нарастающей сиреной и прогремел жёлто-зелёной молнией. Тело бандита осветилось голубым мерцающим светом, незадачливый весь дёрнулся, как от удара током, посмотрел на нас изумлёнными глазами.

Половина его лица тут же покраснело, набирало малиновый загар и закровило, правый глаз покраснел и тоже закровил, и, как-то странно вздохнув, он произнёс:

— Ой, пацаны, а чё так больно…

Его тут же вырвало, и сразу за первой рвотой открылась вторая. Не желая смотреть на это, мы пошли вперёд. Я напоследок сказал:

— Ты теперь ходячий Чернобыль. Могу помиловать, — в руках помахал только что поднятым ружьём. — Чисто по-человечески сделаю.

У бандита помутнел рассудок: он мотал головой и ладонью изображал несогласие. Вряд ли он понимал, что происходит рядом. Я озадаченно вздохнул. Ну, он же не просил меня? Не просил. И один патрон лишним не будет.

Мы последовали дальше, как справа щёлкнули затвором.

– Стоять. И оружие на землю.

Митяй, кто же ещё. Илья кинул ему в ноги нож, которым так и не воспользовался, а я, погладив ружьё, попрощался с ним – и тоже бросил под ноги. Митяй толкнул нас в спину, нацепив обратно наручники, с толикой насмешки добавив:

— Погуляли и хватит.

Глава 3. Красный рассвет

— Кого ты сюда привёл, твою мать?

Митяй внутри штабной машины был вытянут как струна. Руки по швам и подбородок подобострастно вверх, только носки ботинок виновато, не по-уставному целовались. Трещала рация, и мелкие лампочки светились, а мы всё молча стояли в углу, как пойманные бездомные, и тяжело смердели.

Бидон с надписью, намазанной красной краской Вода, был весь в каплях. Душно, пот струился со лба, но полковнику всё равно мерещился холод. На его столе, кроме эмалированного чайника, стояла перечница, металлическая миска с варенным картофелем и небольшая кружка, а ещё трофеи с Чёрного лебедя — фонарь с контейнером, внутри которого левитировала мутировавшая птичка-синичка.

Страшно хотелось пить.

Рубин четыре оказался совсем недружелюбным типом, офицером, присланным с Большой земли — и Периметр он не видел раньше, и местных солдат за глаза, сидя в штабмашине, солдатнёй оскорблял, и часто прикладывался к телефону, игнорируя прибывших с докладом, — всё запрашивал авиаразведку в секторе. Других офицеров, когда меня с Ильёй впустили внутрь, он выгнал, полагая, что привели на допрос языков.

— Эти двое, — Митяй кивнул в нашу сторону, — положили мою спецгруппу, саботировали приказ по захвату объекта Чёрный лебедь и намеренно разбили его. Я задержал их на месте…

— Вот этих бомжей? — полковник Гладких не доверял новому подчинённому. — Ты вообще их видел? Чё у этого с рожей?

— Сопротивлялся. Пресёк попытку к бегству.

— Хах! — не выдержал Илья, а потом ойкнул от боли. Лицо у него к утру обратилось в один большой сине-зелёный синяк.

— Лейтенант, мне нужна оперативка по району, — полковник суровел на глазах. — Да чтоб их черти затрахали, на кой ляд ты сюда приволок?

— Так приказ же…

— Какой, к чёрту, приказ?! Тебе было приказано явиться в пункт! Ты, солдат, не справился с поставленной задачей!

Митяй то серел, то краснел. В этом забавном зрелище я утопал от злорадства.

— И что это за дрянь в контейнерах?

— Никак не знаю, товарищ полковник.

— А почему она летает?! Твою мать, понабирали идиотов…

В самую рань, не дав выспаться, Митяй погнал нас в путь. Сбежать от него ночью Илья не рискнул — сон у психопата чуткий, любой шорох раскрывает его веки. Митяй здорово напустил туману: встреча с военным отрядом случилась в незнакомом месте, с большой конспирацией, и с болезненными подзатыльниками. Что смог разглядеть, так это мелкие деревьица, большое озеро с хрустальной, в постоянном движении трескающейся коркой — лучше к нему не подходить, — и асфальтовая дорога, на обочине которой расположилась армия.

— Ты теперь как докажешь, что это они? — полковник сидел на табуретке и пил крепкий чай. Заметив, что я разглядываю карту, полковник её быстро смёл. — Вы кто такие? Отвечайте.

— Его зовут Давид, а этого толстяка Ильёй. Они попались к нам ещё в прошлом году, на границе Периметра. Участники нападения на блокпост. Под видом службистов проникли на спецсудно, экипаж справиться с ними не сумел и потерял управление. Много наших положили тут. Подонки, короче.

— Ну-ну. Тебя послушать, лейтёха, они вдвоём спецназ завалят. Рэмбисты, блин.

От этих слов стало неловко всем.

— Значит так, — Гладких надел каску на мелкую голову. — Разбираться с этим мне некогда. Выведи их в сосновник и минусуй. У меня приказ продвигаться к Кыштыму, а я из-за тебя тут сутки потерял.

— Так ведь… — Митяй был обескуражен. — У меня же приказ!

— Да в жопу засунь свой приказ, — полковник вышел из штабмашины, и холодный ветер взъерошил бумаги на столе. — Мне твои командиры не указ вообще.

Митяй нас за наручники — и на выход.

— Товарищ полковник, но как так? Это же московский приказ, как я потом буду…

Гладких развернулся:

— Тебе, лейтёха, одного понижения мало? Хочешь, в рядовые разжалую?

— Никак нет.

— Тогда ноги в руки и бегом в лес. И убери этих бомжей с глаз моих. Отряд, — полковник запрыгнул на БТР и с него прокричал, — по машинам! Заводи движки.

Солдаты, словно сонные мухи, принялись тушить костры. Кто-то, спрятавшись за дверью грузовика, очень громко рыгнул, и на это полковник отреагировал грубым матом.

— Какая армия, такая и дисциплина, — усмехнулся я, глядя на Илью. А затем шепнул: — Пумба, не пора ли нам бежать…

Договорить мне не дали — раздался звук жужания и резкий взрыв. Нас повалило на землю, содрогнулись рядом деревья. Митяй, трясущийся как контуженный, поднял нас за шиворот, потащил куда-то вперёд.

Позади из кабины мобильного штаба вырывались бурые клубы дыма. Что-то изнутри стреляло, и языки пламени от этого надрывались.

— Ты больной? — кричал я. — Под обстрел ставишь!

— Заткнись, — голос Митяя прозвучал неуверенно.

С силой ударив в бок, мы уронили его на асфальт; лейтёха больно ударился головой и замолк. Илья сразу зашарил по его карманам.

— Боевая тревога! — полковник с бронемашины размахивал руками. — В оборону, живо! Воздух! Воздух!!!

Я поднял взгляд и ахнул — наверное, ахнули все солдаты, увидевшие рой дронов. Один из них, с шестью крупными лопастями медленно, как бы осторожно приблизился к нам, прохрипел динамиком и произнёс:

— Товарищи солдаты! Бойцы, вы наши братья по несчастью! Долой власть богачей, олигархов и толстозадых генералов. Вы для них — никто. Коммунистическая бригада имени Свердлова взывает в вас к подлинно классовой солидарности и чувству братства: бросайте оружие, переходите на нашу сторону, боритесь за дело коммунизма, как боролись раньше наши деды и прадеды. Порознь нами пользуются, а вместе мы — сила, что остановит разрастающуюся чуму. Периметр — это начало конца капитализма. Да здравствует революция!

Женский голос перестал зачитывать обращение. Дрон висел в воздухе.

— Товарищи, ваш шанс спастись — это вступить в наши ряды. Это последний шанс. Не ходите за офицерами-жирдями: кто за ними пойдёт, тот жив не будет. Это всё. Пролетарии всего мира, соединяйтесь!

Солдаты на это не отреагировали никак, и тогда дрон, совершив манёвр петлёй, точно влетел в камаз, выдвигавший в небо установку; весь комплекс антенн взлетел на воздух, осыпав осколками стоявших поблизости.

— РЭБ сдох, — Митяй вздохнул и перекатился под машину. — Это конец.

Дроны ринулись в атаку. Илья дёрнул меня за руку и взялся за наручники.

— Пошевеливайся, Пумба, быстрее.

— Знаю, не ори.

— Умоляю, я сейчас обоссусь, — я не врал, от страха свело низ живота. — Я как на ладони у мэнхакеров.

— Знаю. Тихо.

Ключ соскользнул и упал на асфальт.

— Да ты идиот, что ли?!

— Присядь, надо поднять ключ.

Очередной взрыв случился в голове колонны: экипаж бронетранспортёра, старого, с облупленной краской на башне, почему-то не задраил люк, и в зияющее отверстие сначала упало что-то вытянутое, вроде артиллерийского снаряда; подрыв был громким, башню вырвало с корнем, и машина вдруг получила ход — поехала в кювет, затем пробралась через мелкий кустарник и в ядовитое озеро, тут же зашипев.

— Илюша, умоляю…

— Завались, завались, завались!

Солдаты, очухавшись от первой атаки, открыли ответный огонь. Сначала защёлкали одиночные выстрелы из Калашникова, после к ним добавились пулемётные очереди; рой дронов рассеялся, некоторые из них упали, смертельно пораженные пулей. Один крупный дрон проскочил через дымовую завесу, поздно выпущенную, и влетел в хвост колонны. Тент грузовика разорвало на части, огненный шар взлетел в небо, и водитель, охваченный алым, выпрыгнул из кабины. Он побежал то в одну сторону, то в другую, но никто не обращал на него внимания, некому было его тушить, спасать; огонь покрыл водителя целиком, захватил голову, лицо, руки, факел мчался по беспокойному ряду, усиливая хаос среди солдат.

Всё внимание было поглощено небом. Небо, небо, небо усыпано дронами, хищными тварями, выискивающими новую цель. Вот в голову влетел один дрон, другому раздробило руку, третий успел прыгнуть в канаву — обошлось контузией и землёй во рту. Солдат хватило на минуту боя: началась паника, зараза проникала в каждого, стоило лишь увидеть бегство.

В середине колонны самый оснащенный БТР, допиленный каким-то Кулибиным решётчатой оградой по бортам и на крыше, пошёл тараном на горящую преграду. Дроны били в машину, но не могли проникнуть через решётку, и взрывались так, что секло лишь краску на броне. Башня громко стреляла, пускала по пять-шесть выстрелов в небо, и спереди обзор стал получше. За броней позади устроился маленький хвост из солдат, постреливавших для острастки из Калашникова.

Щелкнули наручники. Свобода!

— Ну ты дура, — я поцеловал в лоб Илью. — Валим отсюда.

— Стоп! — моя рука вытянула Митяя. У него было лицо, искажённое ужасом:

— Дружок, ну ты без обид, ага? — я дёрнул у него рюкзак и вытащил контейнер с артефактом. — Ну, покеда! Не болей.

— А… Я… — мычал Митяй. — Вы просто трусы, трусы и бандиты! Это всё… всё вы! Вы навели на нас, суки!

Я скривил лицо и пнул его напоследок. Мы переметнулись через овраг и побежали быстрым зигзагом до леса. Когда взобрались по холму до первых деревьев, я приказал остановиться.

— Но нас же заметят! — вскричал Илья.

— Нужно затаиться, иначе по движению быстро заметят.

Лежим. Отдышка тяжелая, Илья сплюнул на хвою:

— Господи, а вдруг мы все аномалии уже собрали… Сколько радиации набрали…

— Тем лучше, быстрее помрём.

— Тяпун тебе на язык.

— Пхах! Жизнелюбчик ты.

— Ты тоже хочешь жить.

Бой превратился в бойню. Дроны перестали стесняться, жертв находили быстро и быстро с ними кончали. В колонне стояло десять машин — горели все. Бронетранспортёр с дополнительной защитой получил трижды в передние колёса, одно из них хлопнуло, покрышку вырвало наизнанку, ход прекратился. Подлетели два дрона — хвост из солдат был перебит мелкими птичками — один разбрызгал белое облако пара, а второй ярко сверкнул.

Взрыв получился столь мощным, что в ушах противно зазвенело. Бронетранспортёр сплющило, бортовую дверь выплюнуло наружу. Вылезший мехвод, контуженный, весь чёрный от копоти, попытался поднять руки, что-то болтал. Очередной дрон, продравшись через дым, влетел ему в грудь.

Когда хлопки стали редкими, я приказал Илье развернуться ногами к разбитой колонне и лечь лицом в землю; он послушно всё исполнил. Я перекатился на несколько метров от него и влез в холодную лужу, измазав голову грязью, повернулся на бок и съёжился, как будто получил пулю в живот.

Следовало ожидать, что напавшие станут прочёсывать территорию в поисках выживших. Сначала звучали единичные пролёты — где-то в верхушках сосен. Потом добавились мелкие жужащие существа, они летали вокруг да около, проверяя, живы мы или мертвы, притворяемся или отправились на тот свет.

Я закрыл глаза, чтобы не спровоцировать взглядом оператора дрона. К моему ужасу, один из головорезов решил удостовериться именно на мне. Жужжащая тварь подлетела так близко, что усом-подрывателем ткнула в щёку. Было больно, но удалось сдержать эмоции.

Оператора это не удовлетворило. Ещё два тычка в щёку, с каждым разом всё больнее. Наконец, дрон отступил назад, жужание убавилось. Я тихонько выдохнул.

Резкое ускорение шума — и дрон на лету врезался мне в лицо. От боли я раскрыл глаза, мой разум горел, искал варианты спасения. Дрон приподнялся с хвои — можно было прихлопнуть его рукой — смотрел на меня камерой, а подрывающий ус, как большая спица уставился вперёд.

Понимая, что это последний шанс, я умоляюще покивал головой: Пожалуйста, не надо. Дрон висел в воздухе, сделал чуть подъем и опускание, будто положительно кивнул в ответ, и помчался сквозь кроны деревьев вверх.

Не знаю, сколько времени прошло: может, час, а может и целых два. Мы лежали неподвижно. Первым подал признаки жизни Илья — он случайно стравил газ из живот.

— Блин.

— Добрый день.

— Ага. Добрый-бобрый день.

Мы засмеялись. Илья перекатился на спину и ещё сильнее выдал мелодию.

— Да уж, Илья. Порой ты невыносим.

— Пошёл ты.

— Но сейчас я не против послушать и это, — я тоже перевернулся на спину и взглянул в синее, чистое, лишенное облаков и туч, смертоносных дронов небо. — Как же надоела эта война.

Вид был катастрофическим. От колонны не осталось ничего полезного, и если кто и смог выжить, то только так же, как сделали мы, спрятавшись без сопротивления. Хотя, что это за чудаковатый дрон разговаривал со мной? Что от меня хотел оператор летающей смерти?

Из бензовоза вытекло всё топливо, и дорогу покрыл неистовый огонь. Оставаться здесь больше не было никакого смысла — молча мы тронулись в путь, вдоль ядовитого озера, песчаный берег которого был усыпан кристаллами, светящимися при нашем приближении; в воде полурастворившийся бронетранспортёр булькал, выпускал большие пузыри воздуха, от чего хрустела кристаллическая, стекловидная корка.

Мы шли всё дальше и дальше, сторонясь и воды, и леса, и полоской жизни стал белесо-серый песок. Ярко светило солнце, приготовившееся склониться за горизонт, и песок оттого желтел, рыжел и, наконец, порозовел. Здесь хрустальное озеро закончилось, и сразу за каменой перегородкой начиналось другое. Некрупное в размере, но с ярко выраженной белой каймой по берегу. Вода была такой голубой, такой сияющей, что это озеро казалось ещё более ядовитым, чем прежде.

Но воздух был чист, без неприятного запаха, и это нас успокаивало. Мы сделали привал. Невдалеке баловался луч: аномалия издавала звон, после чего происходил выплеск радиоактивного потока в воду; место удара покрывалось пузырями, поднимался белесый пар.

— Марк Аврелий писал…

— Пумба, не сейчас, умоляю. По-братски прошу, философию отложи на потом.

— Ладно.

Чем больше я рассматривал второе озеро, тем больше оно казалось мне знакомым. Это было странное и почему-то непроиятное чувство вспоминания, как если бы оно связано жёсткой нитью с чем-то отвратительным, гнилым, мертвым. Наверное, это перенапрежение, сказал самому себе и сел на трухлявое бревно. Луч размеренно делал звенящий у-и-и-и-и!, бил в озеро, и оно реагировало всё теми же пузырями и паром.

Навскидку я прикинул, где мы находимся. Скорее всего, нас тащили вдоль границы Периметра, чтобы удобно подсадить на вертолёт и увезти. Потом, по неизвестной причине, кому-то наверху взбрендило в голову, что Митяя следует направить к полковнику-олуху, который, даю все сто процентов, аномалии и мутанты Периметра видел самый максимум на фотографиях. И удивительно, русский Алёшка-дурачок добрался-таки до территории, где есть серьёзные аномалии! Везунчики наши дураки, но везение — штука слишком нестабильная, чтобы на неё полагаться.

Поэтому наши дураки и мрут.

Полковник упомянул цель — Кыштым. Городок, кажется, одним из первых попал под карантин. Многого о нём узнать не удалось, но в баре про Кыштым не говорили, и в чатах сталкеры тоже никого не звали на рейд. Отсюда вывод: территория либо смертельно опасная, либо недоступная для сталкинга и поиска артефактов. Впрочем, всё могло измениться за последнюю неделю.

И взять под контроль Кыштым… Военные кого-то ищут. Ну да, это же очевидно, что ищут они нас. Но только ли в этом дело? Может, кто-то решил, удался случай для захвата Периметра, опять эти бесплодные разговоры Уничтожим зону — спасём Россию поднимут, просто-напросто людей потравят глупой затеей.

Нет, озеро мне чересчур знакомо. Мне стало не по себе, и я встал.

— Ты чего?

— Тут что-то не так. Я здесь был, но не знаю, почему.

— Как это так? — Илья покрутил у виска. — Перегрелся в машине полкана?

— Нет, Пумба, я совершенно точно был у этого озера. Погоди, видишь?

Из озера вышло существо. Мозг сразу сыронизировал: Как прекрасно, что об оружии можно вспомнить, встретившись с чудовищем лицом к лицу! Кстати, где твое оружие, чел? Ни ножа, ни пистолета. Существо воплотилось в девушку.

О нет. Эта прклятая дутая чёрная куртка и мешковатые, противные джинсы. Шапка, из-под которой розовели волосы. Лицо белое, как снег.

Арина.

— Ты её видишь? — спросил я.

— Не, кого ты заметил? — Илья тоже встал.

— Не может быть.

Арина ступила на берег и медленно шла, шаг за шагом приближаясь. Озеро замерло. Я повернулся в поиске подручного оружия. К моему удивлению, из стволов деревьев показался металлический столб с камерой — мигнула красная лампочка.

Арина исчезла так же, как и появилась. Илья встревоженно теребил моё плечо, а я всё говорил:

— Да был я здесь, был…

— Давид, ты меня пугаешь. Пошли отсюда.

— Это была Арина, — я посмотрел на него и крикнул. — Мне не показалось. Это была Арина!

— Кто такая Арина?

Женский голос, звучавший из первого дрона, исходил со стороны озера. Невысокий человек в комбинезоне хаки, с бронежилетом на груди держала пистолет с глушителем. Она повторила:

— Так кто же такая Арина?

— Я… эм… вы кто?

— Хм. А вы?

Человек снял респиратор — это точно была девушка.

— Мы не хотим тебе зла. Иди своей дорогой, — сказал я.

— Так наша дорога общая, товарищ.

— Давид, они нас окружили!

Солдаты-свердловцы взяли в оцепление весь берег. Стволы винтовок направлены в песок, но пальцы у всех на курке.

— Итак, кто такая Арина? — девушка не приближалась.

— Моя бывшая.

— Ах. Вот оно как. А кто ты?

Тишина. Ветер поднял волны на озере, вода хлестала по белой кайме берега, поднимая муть. Илья ожидал моего слова.

И как-то само собой произнеслось:

— Я — Синичка.

Девушка, прождав секунды три, вложила пистолет в кобуру, улыбнулась — так, с усмешкой, как будто подала вид, что в курсе моей лжи:

— Ну ага. Давно не виделись, Синичка.

Глава 4. Кем быть, если не Синичкой

— Тишина в зале! — черноволосый с проседью парень бил по парте кулаком. — Тишина! Товарищи, к порядку! Вай, что творится, бардак, а не пленум.

Кыштымскую школу, самую заурядную и подправленную разве что толстым слоем краски, превратили в штаб бригады Свердлова. Или партии. Впервые мне довелось видеть такую организацию: и боевая, и политическая одновременно, участвующая не ради прибыли или выживания, но и для какой-то глобальной цели. Пленум шёл горячо — нас хотели рассмотреть, даже руку пожать, однако охрана держала всех подальше от знаменитых гостей.

Нас привели на базу свердловцев добровольно-принудительно, сославшись на требования безопасности. И пообещали отпустить, когда всё уляжется. Очевидная брехня: мы — пленники, причём пленники очень дорогие, а ещё прекрасное средство обмена на что-то полезное. Если свердловцы прогнутся, корпораты отстегнут им фантастическую сумму за наши головы. А если учесть, что мы им чуть ли не как почтальоны принесли невероятную посылку, живой артефакт в виде птички, то соблазн должен стать невообразимым.

Как оказалось, я ошибался.

— К порядку, сказал! Так, если не закончите орать, пленум объявим сорванным. Вот, отлично, успокоились все.

В большом просторном зале с оранжевыми стенами и зелёным деревянным полом расположили несколько рядов школьных парт, а напротив них установили подмостки для сцены, ряд из столов, украшеных тёмно-красной скатертью, отделял от остальных людей руководство группировки. Серп и молот возвышался над головами лидеров, как нимб над ангелами. Из всего этого напыщенно политического меня обескуражило то, что в центре сидела фигура, не вписывающаяся ни в какой канон Периметра.

Как известно, война относится прежде всего к мужскому делу. Каково было моё изумление, когда я узнал, что лидером свердловцев является девушка. И выяснилось, что она даже не одна, на базе их несколько, то ли три, то ли четыре. Это не могло не вызвать изумление, потому что все банды, группы, группировки не принимали в свои ряды женщин. Было даже суеверие какое-то в этом, и в Снежинске, откуда я родом, в заброшенных домах жили сталкерихи, вернувшиеся с Периметра и не нашедшие нормальной жизни в ненормальном мире.

Варвара — она самая, встретившая нас у озера вместе с боевым отрядом — записывала в блокнот, пока её сосед горячо о чём-то рассказывал, тыча в окно, в даль, указывая на какое-то направление.

На потолке висела импровизированная люстра: сотни стеклянных сосулек, сплетённые в пучок, будто поглощали из воздуха свет, потому что неестественно глубокой была тень вокруг неё. Над сценой в украшении жёлтой гирлянды сиял лозунг Имя Ленина – вечно.

Поначалу было холодно, и я, одетый в простые штаны и свитер, так как всю экипировку у нас отобрали, пытался согреться о мягкий бок Ильи. Правда, он и сам трясся. Затем, когда вошла толпа, понемногу в зале стало теплеть. Принесли печку, затопили, толстая женщина с ожогом на руках принесла чай и организовала буфет в дальнем углу.

Всё это время, пока это необычное заседание пытались открыть под шум присутствующих, мы сидели и гадали: какая участь нас ждёт? Мысли были разные, и не самые приятные, а чаще даже страшные. Илья полагал, что нас будут судить — непонятно за что и в отместку кому. Его трясло так же, как в первом плену, у полковника Богурца, на заре нашей незадачливой карьеры сталкеров.

Вот назвался Синичкой, — терзало меня изнутри, — и теперь не знаю, кем же он был для них. Попробуй сейчас выясни, в каких отношениях состоял он со свердловцами

Хотя были намёки и на благосклонность. Во-первых, что это самое главное, нас не убили ещё при разгроме военной колонны, а ведь могли прямо там же с нами покончить. За нападением, как выяснилось, стояла группировка Варвары, и все эти листовки, разбрасываемые по Периметру с дронов, принадлежали тоже ей. Во-вторых, за нашим побегом явно следили: ещё на месте провели допрос с выяснением причин, почему мы побежали именно в эту сторону, зачем взяли с собой артефакт, какого вида был Чёрный лебедь. В-третьих, пусть нас и держали под неким подобием домашнего ареста, свердловцы не бросили нас в тюрьму, прилично покормили — простой картофельный суп с курятиной и солёный крекер с укропом — и выдали сносную, подшитую и в заплатках одежду.

И наконец, нет-нет да на нас поглядывали из-за угла сталкеры, и в их глазах читалось что угодно, кроме осуждения или презрения. Скорее, восхищение? Или радость? Илья находил в этом недобрый знак, а я, напротив, ожидал положительного исхода.

После мы поняли, что мчались прямо в секретный лаз группировки, а вояки шли победным маршем на их базу. В сам Кыштым просто так не попасть — армейцы погорели бы на аномальных полях. Поэтому безопаснее всего идти через портал, соединяющий внешний мир Периметра с городком.

Желудок до сих пор сводит от испытанных ощущений.

Нам дали сутки на то, чтобы прийти в себя. Этого хватило, чтобы вспомнить всё случившееся за последние две недели: охота за Чёрным лебедем, убийство бешеных псов Мити, роковая встреча с Ренатом и смерть Синички — сталкера, который так и остался одной большой тайной. Мне не хотелось перенимать его бремя, но из благодарности за то, что уберёг нас от смерти в первые месяцы в Периметре, я решил продолжить его историю.

И потом, должно же быть у сталкера прозвище.

— Товарищи, если вы сейчас же не замолчите, партийное собрание будет окончено, не начавшись!

Алик вытащил пистолет — бушующий зал медленно погасил свой нрав. Ему потребовалась вода, и женщина с ожогами поднесла ему стакан. По правую сторону от него стоял бюст Ленина: на нём кто-то упражнялся в стрельбе, и свердловцы замазали сколы и дырки на лысине чем-то белым.

Алик выглядел старше всех, кто сидел на сцене, и больше всех следил за порядком, весьма подорванным то ли нашим присутствием, то ли присутствием Варвары. Коротковолосый, чёрная смоль с большой белой проседью. Широкое лицо и поломанные уши. Большой нос, рот с выразительной верхней губой. Чёрные глаза – в них было что-то гипнотическое, с первого взгляда мне казалось, что в них затаилась буря. Одет он был просто: просторная футболка, просторные штаны, на шее подвязан свитер.

Алик брился, но чёрная поросль была сильнее.

Остальные на сцене, за исключением Варвары, имели вид серозный и малозапоминающийся.

– Шайтаны, – заулыбался он, когда умолк зал. Толпа ответила хохотом. – Лишь бы потрепаться. Слово предоставляется комиссару Томской.

Зал взорвался аплодисментами. Ей кричали Ленинец! Ленинец!, а она им не отвечала никак, вид у неё был стальной, почти что безразличный. Ни эмоций, ни мимики, вся её фигура казалась какой-то незыблемой и при этом страдающей от перенапряжения, что-то вроде момента перед взрывом, когда осталось ещё чуть-чуть и вся энергия собралась в маленьком пространстве... Варвара встала – ростом она невысока, волосы светлые и прямые ниже плеч, маленькие руки уверенно, по-властному аплодировали залу. У неё было узкое, белое, болезненное лицо со слишком вежливым, обманчиво мягким взглядом отличницы, коей она явно не была; взгляд этот довершался круглыми очками с тонким стеклом, и куда бы девушка не смотрела, будет казаться, что у неё всё и все под контролём.

Она единственная из присутствующих носила чёрную кожаную куртку с широкими плечами и алой повязкой – Илья сказал, это образ большевика, выделяющийся на фоне сталкеров, предпочитавших лёгкую, удобную и всепогодную униформу.

Вся натура этой девушки была грубой, некрасивой, существовала в странном сочетании внешнего уродства и внутренней силы, и всё это сложено в обманчивую хрупкую фигуру белой куколки, ученицы одиннадцатого класса, переживающей, как после экзаменов автостопом добраться до Москвы и не остаться работать на трассе.

Покончив с овациями, она встала за трибуну. Расстрелянный Ленин хранил её правую сторону, оберегал от золотого света солнца. Варвара начала:

– Товарищи, я открываю это собрание политическим отчётом, потому что буквально за две последние недели произошли тектонические изменения – и в Периметре, и во всём мире. Начнём с самого главного: ещё никогда прежде не удавалось уничтожить атмосферные корабли – стратегический козырь в руках сторонников корпоративно-буржуазного строя и приспешников олигархического капитализма. А они, – Варвара показала на нас рукой, – это сделали. И они теперь наши самые дорогие гости. Мы приветствуем борцов за прогрессивный будущий мир!

– Комрады! Комрады! – воскликнул кто-то из скамьи, и все дружно подхватили слово. Возле нас быстро встали двое с автоматами: кто-то побежал брататься, кто-то кричал в лицо, требуя что-то рассказать. Илья от волнения – ему было не по себе с самого начала встречи со свердловцами – схватился за голову.

Поди умудрился мой друг и со свердловцами связаться, – подумал я. – Настроение у него кислое, как в военном плену

– Если вы помните, – продолжила выступавшая, – то в начале этого года представитель самопровозглашенной новой власти, а именно руководитель так называемого министерства военной безопасности, потребовал от нас безаговорочной капитуляции и сдачи оружия. Предыдущее руководство Коммунистического фронта Урала заняло лакейско-соглашательную позицию: Давайте поговорим, давайте уясним, давайте утрясём. Тем временем, их головорезы за два месяца переместились ближе к границе Периметра и, скорее всего, готовились уничтожить нас в ходе карательной операции. Не получилось!

Гром аплодисментов. Люди встали со своих мест. Алик снова призвал к порядку, когда кто-то рванул к сцене; с первого ряда вышла охрана, остановившая эмоциональных бегунов.

– Только благодаря тому, что в критически важный момент партийные органы КФУ обратились в Центральный Комитет с просьбой немедленной смены высшего руководства, мы избежали смертельной участи. Мы спасли не только фронт, мы спасли революцию, мы спасли наших пролетарских бойцов для будущих сражений – всё дело коммунизма висело на волоске из-за слабости политического курса бывших руководителей. Бригада Свердлова – это и боевое крыло партии, и его идеологическое, интеллектуальное сердце. Теория и практика должны быть взаимосвязаны, но, к сожалению, предыдущие товарищи об этом забыли.

Илья щёлкнул пальцем по моему бедру:

– Мне кажется, или у них случился переворот?

– Не знаю. От политоты голова ватная. Но кого-то обсуждают, факт.

– Обсуждают? – усмехнулся Илья. – Скорее осуждают. Мне кажется, эта швабра захватила власть, – Илья кивнул на Варвару. – Тебе удалось с ней поговорить?

– Нет. А тебе?

– Нет. Я сидел весь вечер и утро в комнате, пил бесплатный чай.

Последнее заставило меня улыбнуться.

— В течение недели боевые отряды проводили диверсии на основных дорогах, по которым передвигались армейцы. Я лично возглавила отряд, вчерашним утром бойцы успешно разгромили батальон противника. Потерь в личном составе нет.

— Ну а что с остальными? — донесся крик из-за угла. — Товарищ Томская может объяснит, где наши товарищи?

— Потери действительно есть, — Варвара зачитала из блокнота цифры. — Мы знали, что это возможно.

— Так ли уж стоило поднимать бурю. Нет, я понимаю, что это было коллективное решение ЦК, но бодаться с вояками себе дороже. Нужно расчитывать свои силы.

Варвара, прежде державшаяся торжественно, в один миг оледенела.

— Нужно расчитывать свои силы, говорили нам раньше одни товарищи и чуть не потеряли всё движение. Корпорации управляют марионеточным огрызком правительства, при котором мы успели пожить в детстве. И если вы думаете, что они нас пожалеют, то ваша дорога политически ошибочная, вы ступаете на путь ревизионизма и отступления от классовой борьбы.

Половина зала загулела Да!, другая половина смолчала. Илья взялся канючить:

— Не хочу я тут находиться.

— А что, нам дали право выбирать?

— Нет. Но когда это мешало уйти?

— Хм. Наверное, нас вздрючат за попытку. Ты так не считаешь? Пока у них доброжелательное отношение, я предпочёл бы его сохранить.

— Не вздрючат, если не поймают. Что помешает-то?

— Ну, например, могут мешать дроны. Хочешь словить один из них в лоб? И потом, за границей лагеря шастают армейцы.

— Ой, нам до Матрёшки только бы добраться, или в Метлу…

— Галиматья, Илюх.

— Сам ты галиматья! Я вообще-то схемы предлагаю.

— Кумекать, Илюш, ты умеешь, да только пользы…

— Пошёл ты! Ещё выкобенивается.

В зале стало шумно. Я заметил, как пропустил нечто важное – сидящие снова встали:

– А где же Гарпун и Стриж?

– К порядку, товарищи, к порядку!

– Да просто ответьте: куда подевался прежний состав руководства?

– Да! Ответьте на вопрос, пожалуйста.

Варвара подняла руку:

– Решением ЦК мы направили Гарпуна и Стрижа в тыл с целью укрепления партийных кадров из числа местных жителей и горожан.

Аудитория замолчала.

– То есть, они вне Периметра.

– Да. ЦК принял решение задействовать их на партийной работе за пределами зоны отчуждения, в тылу врага. Гарпун и Стриж наладят систематическую связь с партийными комитета Свердловска и близлежащих городов. Как только они справятся с работой, мы вернём их обратно.

— А что с планом? Кто теперь отвечает за него? Товарищи, вы что-то темните.

Снова поднялся шум – Варвара украдкой взглянула на Алика, и тот принялся успокаивать зал. Странная парочка. Если всё руководство группировки сидит на этой сцене, исключая двух изгнанников, то оно полностью и беспрекословно подчиняется главарю – в отличие от толпы, собравшейся в зале и демонстрирующей непокорность. Илья вникал в каждое слово, вглядывался в лица, комментировал шёпотом: Этот в рот ей смотрит, а вон тот, корявый который, похоже, жёстко хейтит её

— Товарищи, предлагаю дать трибуну настоящим героям, — Варвара позвала меня на сцену. — Пусть расскажут о своём подвиге.

Я медленно встал, неуверенно направился к ней. Сталкеры медленно провожали взглядом. Многие из них — юноши младше меня, держали оружие при себе. Приближаясь к трибуне, я засмотрелся на серп и молот и громко вздохнул.

Опять быть пешкой в чужой игре. Воевал за деньги — скоро буду воевать за идею.

— Здравствуйте.

Толпа взревела.

— Как вас зовут хоть?!

— Меня зовут Давид.

— Да нет же! Прозвище ваше, говорю.

— Синичка.

Молниеносная тишина. Большинство повернулось к Алику — тот примирительно выставил руки вперёд:

— Э, братцы-братцы, не тот Синичка. Новый у нас Синичка.

После этого присутствующие расслабились. Меня расспрашивали с огромным — все вопросы касались Чёрного лебедя — интересом, и некоторые вопросы повторялись раз за разом. Людей волновало устройство корабля, энергетической установки, социальный состав экипажа: Были ли среди них пролетарии? Может простые люди?. Я отвечал честно:

— Не знаю.

Люди видели во мне героя, называли комрадом и говорили, что это начало новой эры. Илья в недоумении хлопал ресницами. Алик призывал к порядку. Варвара о чём-то помышляла, затаившись за бюстом Ленина. Женщина с ожогами ругалась на ребят: Задолбали проливать, здесь не столовая! Стражники, с автоматом на плече, бдили за провокаторами-бегунами.

Собрание продолжалось до вечера, и люстра, прежде как будто рождавшая тень вокруг себя, стала истончать невероятный жёлтый свет. Уже сидя за партой с Ильёй я заметил, как от свечения горел серп и молот, как радостно закрывали встречу руководители Свердловской бригады, и как на коленке придумали постановление ЦК о присуждении нам награды за удар по гидре олигархического капитализма. Мне вручили орден, а Илье — медаль. Когда люди разошлись, мы спросили у Варвары, что теперь делать.

— А ничего, — она сняла куртку, и в нос ударил запах пота. Но ей самой было на это безразлично, и она принялась поглощать чай с крекером, — потому что вы теперь в списках смертников. Наверное, вы и сами об этом догадывались, — она сверкнула очками, как злобная кошка. — Устроить такое… Периметр весь на ушах стоит. Благодаря вам, ход истории изменился навсегда.

— Варя права, — сказал Алик, провожая нас в домик, в котором мы жили. — Чисто по-человечески поступите, братья, останьтесь тут. Как дела нормализуются, можете идти на все четыре стороны. Но лучше вступайте в наши ряды. У нас острый кадровый дефицит.

— Ты иди, Илья, — я попрощался с обоими и сел на скамью. — Мне хочется подышать воздухом перед сном. Оставшись наедине, я предался тягостным размышлениям.

Варвара мне неприятна. Маленькая, страшная и нездоровая, с мнительным взглядом, скрытым за интеллигентной завесой. Я её даже боялся. Мне не были так страшны пацаны, быки Маги, бандиты Иванчика или солдатня Митяя — их логика понятна, — а вот от такого человека в футляре, да ещё и фанатеющего по чему-либо, можно ожидать чего угодно…

Но у нас появилось время для раздумий. Мы в относительной безопасности — вряд ли в ближайший месяц-два в Периметре будет спокойно. Наёмники попытаются взять нас, да и бандиты тоже, ну и военным непрочь отомстить за случившееся… Что ж, придётся снова поработать за свободу. Снова, Давид, снова ты не свободен, вновь нужно от кого-то бежать и за что-то платить вместо того, чтобы просто жить. Я плюхнулся головой в подушку и прорычал в неё, закрывшись одеялом.

Мрак, а не жизнь.

Глава 5. На базе

Прошёл месяц. Вечера тихо сменялись один за другим, пережидали мы бурные времена.

Я видел чистое небо, и солнце, и ночные звёзды, и угасающую зиму, теплее которой в моей жизни ещё не было: лишь пара январских дней подморозили землю да рассыпали мелкий снег над головой. Я свободно гулял по Кыштыму, центральный район которого остался единственным уцелевшим после бомбардировки. Всё, что было за границей Кыштыма, свердловцами строго охранялось, пересечь границу было нельзя.

Здесь, на базе свердловцев, имелось подобие цивилизации, что-то вроде военного городка, где работали строго по часам, по уставу просыпались, ели и работали, потом уходили на отдых; последнее обычно заканчивалось гульбой, изредка случались драки — прежде них происходили идейные споры о том, как они будут строить коммунизм. С буянившими работали строго: либо отправляли в тяжёлый поход, разведать какой-нибудь завод или лес, либо искать какой-нибудь редкий артефакт.

Теперь наша жизнь выглядела примерно так: утром подъем, зарядка, партсобрание с выдачей оперативных задач — добыча артефактов и припасов была централизована, — после шёл завтрак, выход из базы, к вечеру возвращались отряды, смена патрулей, вечерняя встреча командиров и комиссаров, ночью открывали бар Рауль и Фидель, откуда исходил дикий микс рока, советской музыки и пропагандистской брехни.

Сквозь строки песен в баре раздавалось:

— За нашу партию родную…

— Ты кого ревизионистом назвал? Нет, кого назвал, ты, социал-фашист?

— Товарищи, давайте помянем бойцов коммунизма, которых больше нет... Например, Тельмана… Ой, этого… Чёрт, я всё забыл.

— Ты не доливаешь! Я всё вижу!

— Это не пиво, это какая-то моча. А я ещё чешское помню, знавал, ездил…

Поскольку мы не были ни членами группировки, ни их хвалёной партии, оставалось участвовать во всём этом посредственно, получая благосклонность и послабления в режиме. Для них мы были героями, и они, особенно из простых мужиков, обязательно да хлопали по плечу: Молорики! Снесли этих жиртрестов-небожителей с неба. Герои — для них, но кто мы есть для самих себя?

Кыштым серьёзно пострадал во время эвакуации: по слухам, сюда в 2012 году свозили больных и зараженных уральцев, первых мутировавших существ и, понятное дело, в городе объявили карантин, который быстро превратился в зачистку. Кыштымских ещё долго никуда не принимали, даже детей в школу старались не пускать, выдумывая причины на ходу. Я был ребёнком и мне было плевать — я смеялся и пинал их так же, как это делали остальные. Когда Периметр внезапно разросся, а атаки и аномальные бури стали появляться далеко за пределами нашего приграничья, смеяться, буллить кыштымских мы перестали, потому что сами стали такими же.

Частный сектор в городе полностью разрушен — одни воронки, наполненные грязной водой, да обломки фундамента выглядывали из ям; в этом районе осталось только несколько зданий, примыкавших к школе, в которых свердловцы устроили гостевые домики и дома повышенной комфортности.

Зато хорошо сохранились производственные склады, Белый дом — бывшая усадьба — и пятиэтажки с школой. В свободное время ребята играли в футбол, болели за две команды: Большевик и Революция. С трибун пели Интернационал, грозились уничтожить все до единого буржуйские летучие голландцы, разжечь пламя классовой войны по всей планете и так далее.

Душно. Очень душно.

Нам дали работу — без нашего согласия. В этом была пошлая ирония, так как все годы мы только и думали, что работа в Периметре возможна лишь на поприще сталкерства, а значит, исключительно по доброй воле. Есть контракт — есть отношения, нет контракта — иди сам знаешь куда. В Кыштыме работы было с избытком, можешь работать руками, ногами и в лучшем случае головой.

После памятного собрания нам разъяснили, что работающий да ест, а остальной живёт так-сяк. Илья брыкался, но ему сказали буквально: или пашешь, или голодаешь. Выпускать ведь дорогих гостей никто не собирался, таково было решение Варвары, так что с понурым взглядом Илья встречал каждое своё утро. После этого его сопротивление сошло на нет. Он искал у меня поддержки, просил помощи в устройстве мини-бунта, или саботажа, чтобы от нас отвалили и работы не давали, но мне было всё равно и связываться с нервными ребятами, у которых дроны умеют обрызгивать жертву бензином и поджигать, мне совершенно не хотелось.

Кстати, о работе. Самое удивительное, что она была непыльной: я работал между Белым домом и школой, разносил еду и опечатанные конверты с документами. Свердловцы держали конспирацию и далеко не все переписки проходили в локальной сети, даже в своей собственной, действующей только в Кыштыме, поставлен запрет на обсуждение рабочих вопросов. Илье повезло меньше — ему, в отличие от меня, орденоносца, досталась настоящая пролетарская работа. С аномального озера привозили солевые кристаллы, предназначение которых неизвестно, но с ними они экспериментировали где-то в глубине промышленных зданий.

— Здравствуйте, — я протянул конверт дежурному в Белом доме. — Из школы. Алику.

Дежурный всегда переписывал мой временный пропуск, изучал фотографию, просил расписаться в журнале и только потом впускал внутрь. В бывшем особняке Демидовых пахло свежей краской, стояли по углам цветы, откуда-то раздобыли новые красные ковры. Обстановка отличалась от казарменного быта, в котором мы жили.

Я не жаловался на судьбу. За этот месяц мне довелось о многом поразмышлять. Здесь спокойнее и стабильнее, чем в остальном Периметре, увы, но Снежинску о таком порядке и не снилось. Там бандиты, драки, резня, хамство и мат, самопальные ружья, арспиды, от которых люди ходят как зомби, живут в своих мечтах телепузики, как их звали по-народному, а тут — казарменное мини-государство, порядок, понятные правила, даже работа имелась… Илье же всё это категорически не нравилось, он часто ссорился, за что получал люлей.

Но в одном мы были солидарны. Не наши это вайбы, не наша атмосфера, не приживёмся мы в таком мини-государстве никогда. Это сейчас мы герои, а завтра ветер перемен подует, и мы окажемся какими-нибудь политически неблагонадёжными упырями. Товарно-денежные отношения казались безопаснее, потому что или ты работаешь и получаешь, или не работаешь и не получаешь. А здесь — политика, политика, политика.

— Привет! — Алик вышел из-за стола. — Опять бумаги? Вот что будешь делать, а? Скажи этим бумажным мышам, что их ждёт гнев большого чёрного кота, если они не покончат с этим.

— Обязательно передам, — соврал я на выходе.

— Э, как твои дела? — крикнул Алик в спину.

— Да так-сяк. Нормас. Жить буду.

— Если что, заходи! — Алик потряс бутылкой. — Чачу добыли на днях, настоящую, кахетинскую.

Не разбираюсь я ни в какой чаче. Ответил ему кивком и быстро ушёл.

В бригаде существовала чёткая иерархия. Дисциплина поддерживалась железно и за проступки полагались штрафы и наказания. Илья несколько дней провёл в карцере за недостойное поведение — пришлось кормить его по вечерам своей порцией. Дисциплинированное управление, в котором всюду была то ли партия, то ли фронт, обозначалось странным термином — демократическим централизмом, понять который мне не дано. Политическая выучка совмещалась с идейностью: ещё нигде я не встречал таких бесконечно уверенных и преданных своей вере людей, как тут. Нет, они на полном серьёзе хотели переделать мир! Возможно, с ними могли потягаться только набожники, слухи о которых просачивались весь последний месяц, но их для сравнения не сыщешь: свердловцы, следуя своему пути, целенаправленно уничтожали все храмы, попавшие под их зону контроля.

Каждый день был похож на предыдущий. Я — почтальон, а Илья — отборщик на конвейере. В партийных делах мы не участвовали, партийный билет предлагали только один раз и только мне. На Илью смотрели косо: Фуфлыжник, буржуй, нелояльный. Он очень обижался на это и практически самоизолировался в гостевом домике.

Впрочем, меня в баре тоже исподлобья спрашивали:

— Так ты кем будешь?

— В каком смысле? — отвечал я вопросом на вопрос.

— Ты политический?

— Нет.

— А что так?

— Да как-то не приходилось мне думать в школьные годы о политике. Я срался с того, как в небе упыри клыкастые пролетали, о чём ты?

— Ну, это понятно, но…

— Да нихрена ты не понял, — перебил я собеседника, — раз у тебя сразу но. Какое может быть но? Это вы тут расслабились, — мои руки охватили всё пространство Кыштыма, — устроили базу, всё своё есть, и электричество как-то добываете, и с питанием всё в порядке, и бандитов нет, и за работу платят. А я что? Вот мне по закону было обещано образование, я его и получал, а каким оно было на самом деле, никого не волновало. Там бы день пережить, да не попасть под заточку, ведь кроссы новые или пакет с едой больно большой…

Сталкеры цокали языком и причитали, что у меня недостаточно развито классовое сознание. Я в ответ спрашивал: В шестнадцать пришлось жить без родителей, сиротскую пенсию не платили уже несколько лет, в желудке только кисель, бульон и военный хлеб, который не мнётся как губка. О какой политике я должен был думать, ну?. Свердловцы на это реагировали, отмахиваясь — вроде и пожалеть хотели, и злились, что лавры первого в истории разрушителя атмосферного крейсера, именуемого ими символом буржуазно-капиталистического строя, достался не кому-то из них, не коммунисту, а мне, попутчику и аполиту.

В свободное время, чаще всего ночью, я посещал городской пруд, где сидел в гордом одиночестве. Дымили, желтили округу костры, в небе летали дроны, контролировали они границу — и нас. Горы Кыштыма были безопасны от нападений: все вершины усыпаны аномалиями и химическими облаками, похожими на газообразную ртуть или алюминиевую пудру. По ночам аномалии сверкали, и светопредставление привлекало созерцателей к берегу.

В кустах на заднем дворе Белого дома частенько звучали женские вздохи. Поначалу меня это забавляло, но за месяц осточертело — слишком уж громко Маргарита стонала, нет никакого уединения, всё у всех на виду. Эта женщина с ожогами ничего и никого не стеснялась и спокойно принимала предложение перейти на интимный разговор, но, в отличие от бандитской или быдляцкой компании, где сразу бы произнесли заветное слово шлюха, среди здешних коммунистов её свободная любовь никак не осуждалась.

Да было бы смешно, если б они ещё осуждали…

Послышался шорох. По тропе кто-то шёл, приближался крадучись.

— Привет, — это был Илья.

Между нами накопилось большое напряжение, поэтому я предпочёл бы не видеть его. Илья, похоже, и в темноте умудрился заметить моё негодование:

— Лан, пойду.

— Тебе тоже привет.

— Чем занят?

Я окинул взглядом окружающую обстановку. Март, холодный ветер мчится по ночному пруду. За спиной Белый дом с одним-единственным светящимся окном — бывшая господская обитель превратилась серцде коммунистического движения Урала. Сверкает кыштымская гора.

— Ты не поверишь, Илья, но ничем.

Друг мой сразу принял это как насмешку:

— Ладно, вижу, разговор не клеится. Давай, пока, братан.

— Хватит мурыжить, — я закатил глаза. — Говори уже, раз искал меня.

Сверкнула зелёная молния, осветила она гору. Пруд спустя пару секунд отреагировал гудящей трелью. Аномалии, скопившись в одной небольшой местности вроде низины или склона горы, усиливаются от соприкосновения, говорят сталкеры. Кыштымские аномалии были красивы и смертельны одновременно.

— Я хочу сбежать, — наконец выговорил Илья запретное слово.

Выход без разрешения командира отряда, либо комиссара, либо особиста, карался в Свердловской бригаде смертной казнью. А нам вдобавок запрещено даже подходить к границе базы.

— Отсюда? Это невозможно.

— Есть один вариант.

— И какой же?

— Один парнишка, худой такой, с узким лицом и большими глазами…

— Креветка.

— Что?

— Ты описал креветку.

Илья покосился на меня.

— Не смешно. Короче, парнишка в группировку вступил недавно, обтесался и что-то ему не зашло, не хочет он коммунистом быть.

— Такой же шарамыжник, как и ты? А что тогда хочет? Больших денег и по-быстрому?

Мимо пролетел дрон, и Илья, напуганный и раздосадованный, замолчал. В один миг разразились россыпью искр зелёные молнии, и кыштымские горы ответили им туманным свечением. В Белом доме горело окно — в кабинете кто-то был.

Вдоль забора прошёл пьяный; он кричал Смерть капитализму! и требовал отправиться походом на Свердловск, но быстро умолк, получив под дых от особиста, скрывавшегося за фонарём. В желтушном освещении от кристаллов сцена выглядела как самый типичный разбой.

— Ты не хочешь уходить, — сказал Илья.

— Нет, не хочу.

— Но почему? Тебе здесь нравится?

— Нет, нисколько.

— Тогда я не понимаю.

— Да я и сам не понимаю, честно говоря, — пожал я плечами. — Ну, допустим, мы сбежим. Куда дальше? Ты слышал, что случилось с Матрёшкой? С Маргарином?

Тишина в ответ. Значит, уже знал.

— Вояки нас не оставят в покое, — продолжил я. — Представь себе: мы сбежим, залезем в какую-нибудь нору, желательно как можно дальше от Вала и армейских бригадников, устроим лагерь, будем добывать артефакты, продавать их у нового торговца заместо Маргарина. Возможно, он нас не сдаст, хотя очень сомневаюсь, что за наши головы не назначена крупная сумма и соблазн заработать лёгкие деньги не возникнет. Но что дальше? — я встал со скамейки и прошёлся до берега. Под ногами зашуршал песок.— Этой крипты хватит на патроны и еду, самый максимум, а ещё ведь нужно ботинки менять, купить нормальный детектор аномалий, регистратор артефактов, анализатор, идеально — чтобы и бронник появился, к нему щитки противопульные и гасители аномальной энергии.