Читать книгу: «Мифы советской эпохи»
От автора
Толчком к рождению этой книги послужили события более чем двадцатилетней давности.
После окончания в 1965 году МВТУ имени Н.Э. Баумана я был направлен на одно из оборонных предприятий, где еще с 1964 года работал над дипломным проектом. Наотрез отказавшись от конструкторской деятельности, я решил пойти по пути исследования – испытания объектов военной техники. Сначала занимался испытаниями торпедных аппаратов и морских пусковых установок для крылатых ракет конструкции В.Н. Челомея. А затем был перераспределен на предприятие Министерства общего машиностроения, где мне пришлось столкнуться с «живыми» конструкциями ракет различных КБ.
Расширению моего инженерного кругозора способствовало то обстоятельство, что мне часто приходилось выезжать на ракетные полигоны, в воинские части, где проводилось техническое обслуживание боевых ракетных комплексов, стоявших на вооружении и установка новых ракет на боевое дежурство. Это были ракеты конструкции М.К. Янгеля и В.Н. Челомея. Я гордился тем, что моя подпись вместе с подписями других специалистов стояла в актах государственной комиссии о приемке данного ракетного комплекса в эксплуатацию. В этой работе, общаясь с широким кругом различных специалистов, я стал ориентироваться в смежных областях ракетной техники.
Как-то, уже работая в НИИ, на территории которого находился Центр управления полетами космических аппаратов, я познакомился с известным в ракетных кругах главным конструктором ракетных двигателей академиком В.П. Глушко. Он тогда принес к нам в институт на рецензию энциклопедию «Космонавтика». Она была небольшой по объему, поэтому называлась «маленькой энциклопедией». Верстка книги побывала у разных специалистов, каждый из которых сделал свои замечания. Свои замечания сделал и я. Через несколько дней меня вызвали к директору НИИ, который сказал, что В.П. Глушко просит откомандировать меня на две недели в его распоряжение.
Предстояло устранить замеченные неточности и ошибки, притом в кратчайший срок, так как книга была уже сверстана. Но главное – в этой работе мне пришлось ближе познакомиться не только с В.П. Глушко, но и с другими главными конструкторами – соратниками С.П. Королева. Подобная книга была первой не только в нашей стране, но и в мире.
В середине 70-х годов уже прошлого века у В.П. Глушко возникла идея создания большой энциклопедии «Космонавтика», и он обратился ко мне с предложением войти в состав авторского коллектива, затем возглавить эту работу. Совмещать основную работу в НИИ с подготовкой энциклопедии было трудно. Поэтому, по просьбе Глушко, я был переведен в издательство «Советская энциклопедия», на базе которого и создавалась «Космонавтика». Работа была не такая уж простая. Предстояло собрать воедино все сведения о ракетах и космических аппаратах, когда-либо летавших в космос. Притом не только наших, но и зарубежных. Необходимо было дать сведения не только о ракетах, но и о двигателях, системах управления, системах жизнеобеспечения космических кораблей, скафандрах, космодромах и т. д. Не разглашая при этом государственной тайны. Тогда с этим делом у нас было очень строго. Каждая статья проходила не только большой цикл согласований в различных ведомствах, но и строжайшую цензуру.
Несмотря на это, вдруг – неожиданно для всех нас, членов редколлегии и специалистов, – представитель Главлита (Государственного комитета по охране тайн в печати), в нарушение своей же инструкции потребовал визу на всю книгу. И «Космонавтику» послали в ЦНИИМАШ Министерства общего машиностроения. Вместо того, чтобы дать заключение о том, что книга не содержит секретных сведений, работники этого НИИ под видом имеющихся якобы ошибок, запретили книгу к изданию. Началась неслыханная по своим масштабам волокита, в которую были втянуты не только несколько ведомств, но и Генеральный штаб Советской Армии, КГБ, ЦК, Верховный Совет СССР.
Эта группа малограмотных инженеров отраслевого института оказалась сильнее, чем вся система советской власти. У некоторых из них даже не было инженерного образования. Сто специалистов – авторов энциклопедии – обратились в КГБ. В ответ началась травля. Специалистов стали вызывать на допросы в КГБ. Этим активно занимался Н.А. Шам. Этот чекист, когда началась перестройка, был выдвинут на пост Председателя КГБ РСФСР изменниками родины – демократами. Слава Богу, не удалось ему возглавить это протухшее насквозь ведомство. Вслед за ним скоропостижно ушел из жизни и секретарь парткома КГБ.
Шесть известнейших в стране ученых, академиков, Героев Социалистического Труда, обращаются с письмом к секретарю ЦК КПСС М.В. Зимянину, в котором просят ускорить выход энциклопедии. Но секретарь ЦК оказался не на высоте. Вместо того, чтобы положить конец волоките и решить вопрос по существу, он перепоручает его аж шести министерствам. Как будто министрам больше нечем заниматься, как только издавать книгу. Никто не ожидал, что такую глупость мог совершить человек, стоящий на вершине партийной структуры. Партийная система к тому времени имела большие изъяны. Оказалось, что, находясь в руководстве страной, партийные функционеры даже такого ранга, как Зимянин, не могли решить такого простого вопроса.
Поручение Зимянина шести министрам каким-то удивительным образом попало к этим же людишкам из ЦНИИМАШ. Они от собственного имени сварганили «ответ» Зимянину. Подписи шести министров воспроизвели с помощью ксерокса и послали в главный идеологический орган ЦК КПСС журнал «Коммунист», видимо надеясь, что оно оттуда попадет к Зимянину. Но главный редактор журнала Р.И. Косолапов, не получавший никогда подобных писем, направил письмо на экспертизу в Институт судебных экспертиз. А, получив экспертное заключение, из которого следовало, что совершен подлог, переправил его в Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК КПСС. Первый заместитель председателя КПК И.С. Густов, оказавшийся принципиальным коммунистом, положил конец всей этой волоките.
При разбирательстве выяснилось, что сотрудники ЦНИИМАШ, взявшие на себя роль и экспертов и цензоров, на протяжении многих лет действовали незаконно. Ни один директивный орган не давал им право подвергать цензуре все материалы по космонавтике. Этим правом в нарушении существующих тогда законов наделил их начальник – директор ЦНИИМАШ Ю.А. Мозжорин. И они безраздельно стали господствовать в печати. Нужным авторам – разрешать, неугодным – запрещать. Нам намекали, что если бы мы включили этих «цензоров» в соавторы, то книга давно бы вышла.
Но самое интересное было потом. В январе 1986 года, в преддверии XXVI съезда КПСС, в издательстве «Советская энциклопедия» подводились итоги работы за прошедший 1985 год. К этому времени «Космонавтика» увидела свет. Многие газеты и журналы поместили на своих страницах рецензии. Такого количества откликов на книгу история еще не знала: «Известия», «Красная Звезда», «Московская правда», «Социалистическая индустрия», «Наука и жизнь», «Земля и Вселенная», «Знание-сила», «Коммунист», «Труд» и т. д.
Я выступил с коротким докладом, в котором подверг резкой критике руководство издательства, в частности директора издательства В.Г. Панова, заместителя главного редактора А.А. Гусева и тогдашнего секретаря партбюро А.П. Горкина, которые своим бездействием способствовали тому, что готовый набор книги два года лежал в типографии без движения. На этом собрании, которое не являлось партийным, без заведения партийного дела, я был исключен из партии, а через неделю уволен с работы. Виновным в задержке выпуска книги оказались не руководство издательства и высокопоставленные лица Госкомиздата, а я.
Оказавшись безработным, я глубоко задумался над тем, почему я, столько лет отдавший служению Родине и партии, в которой состоял почти 30 лет, вдруг оказался никому не нужным, изгоем общества. Делать было нечего, на работу никто не брал как исключенного из КПСС. Самое большее, что мне предлагали в комиссии по трудоустройству – это приемщик стеклотары и мойщик троллейбусов в местном троллейбусном парке. Большее мне, оказалось, нельзя было доверять. В 1937-м эти «товарищи коммунисты» давно бы меня кокнули. Но никто не знал, куда все повернется.
Чтобы разобраться в случившемся со мной, я начал читать сочинения Ленина, Сталина, Плеханова и других партийных деятелей. И чем больше я читал классиков марксизма-ленинизма, тем больше открывались мои глаза. Я понял, что меня всю жизнь обманывали. На собраниях говорили одно, а в жизни делали совсем другое. Это другое – тайная подрывная деятельность против своего собственного государства. В то время, как народ костьми ложился, чтобы выполнить очередной пятилетний план, партийная верхушка готовилась прибрать к своим рукам плоды труда миллионов людей. Можно ли было нам, рядовым коммунистам, представить, что члены Политбюро окажутся завербованными американской разведкой?!
Дальнейшим толчком к переоценке прошлого послужила дискуссия, развернувшаяся в конце 1980-х вокруг вопроса, кто же в действительности изобрел «Катюшу». Почти одновременно появились статьи на эту тему в журналах «Огонек», «Наука и жизнь», «Изобретатель и рационализатор» и других изданиях. К этому добавился и Указ, подписанный М.С. Горбачевым, о присуждении звания Героя Социалистического Труда посмертно лицам, якобы создавшим «Катюшу». Смехотворность содержания Указа заключалась в том, что перечисленные в Указе лица никакого отношения к созданию «Катюши» не имели, а во-вторых, они умерли до того, как это звание было учреждено.
Историей «Катюши» я специально не занимался, но знал, что заявку на изобретение основы – снаряда – еще в 1916 году подал русский офицер, полковник И.П. Граве. Я написал в спорящие друг с другом издания свои отклики. Ответ пришел только из редакции журнала «Изобретатель и рационализатор». Заместитель главного редактора журнала И.Э. Чутко предложил мне исследовать этот вопрос и оформил мне командировку в Ленинград, где жил и работал И.П. Граве. Предстояло выяснить, получил ли Граве патент на свое изобретение. Если да, то любые споры становились бессмысленными.
Вскоре мои поиски увенчались успехом. Действительно, бывшему полковнику царской армии уже при Советской власти, в 1926 году, был выдан патент. Но имя Граве тщательно вытравливалось из нашей истории. Именно в связи с выдачей патента. Помимо исследования чисто технических вопросов изобретения, я заинтересовался судьбой этого человека и выяснением причин, почему никто из тогдашнего руководства Красной Армии не обратил внимания на предложение Граве. И увидел, что к власти в 1917 году пришли никчемные люди, не умеющие не только управлять государством, но вообще некомпетентные в любом вопросе. У власти оказались люди, умеющие делать только революции. Так я, не занимаясь политикой, вышел на политических деятелей СССР, которые, мечтая о мировой революции, тормозили развитие государства. Я вплотную стал заниматься историей Октябрьской революции и ее деятелей.
Статья о Граве была опубликована в двух номерах журнала «Изобретатель и рационализатор» за 1988 год. К этому времени после вмешательства КПК при ЦК КПСС я был восстановлен в партии, а по решению Верховного суда РСФСР был восстановлен на работе. Калининский райком партии Москвы тогда возглавлял Рудаков – весьма беспринципная личность. Он был из той ельцинской гвардии, которая пришла на смену старым партийцам. Москвичам-коммунистам было хорошо известно, как пришелец из Свердловска Б.Н. Ельцин громил московские райкомы. Тогда, без особого разбирательства, из партии было исключено немало честных коммунистов.
Со мной у Рудакова получился казус. Он был уверен, что я не «воскресну», и уничтожил мой партбилет и учетную карточку. Как он заявил членам райкома при слушании моего дела об исключении меня из партии, моего исключения требовали аж три заведующих отделами ЦК: оборонного, административного и отдела пропаганды. Но когда я пришел за получением партбилета, мне выдали совершенно новенький партбилет, еще пахнущий типографской краской. В нем значилось, что я вступил в партию не в 1959 году, а в 1987. Возмутившись, я обратился в Московский горком партии. Год ждал ответа. Тогда я написал М.С. Горбачеву письмо, в котором открыто сказал, что с ним в партии я больше не хочу быть. Запаковал партбилет в конверт и отнес в приемную КГБ, надеясь, что так оно быстрее дойдет до адресата. Я окончательно понял, что я партии не нужен, но и она мне больше была не нужна. Как-то на душе стало легче. Это был 1988 год. А спустя три года я увидел, как побежали из партии члены Политбюро вместе со своим генсеком Горбачевым.
С началом перестройки началась очередная кампания по реабилитации так называемых «жертв сталинских репрессий». Предатели из Политбюро создали комиссию по реабилитации, которую сначала возглавил М.С. Соломенцев, а затем злейший враг советской власти А.Н. Яковлев. Комиссия стала пересматривать дела троцкистов, расстрелянных в 1937–1938 годах. На страницы партийных газет и журналов потоком хлынули статьи о Бухарине, Зиновьеве, Каменеве и других главарях партии, заливших Россию морем крови. Вспомнили и о Фанни Каплан, покушавшейся на Ленина, о расказачивании, раскулачивании, договоре Молотова – Риббентропа, о расстреле командующего Балтийским флотом А.М. Щастного и т. д. В новой интерпретации исторических фактов непременно утверждалось, что все натворили большевики. Но при этом умалчивалось, что новые демократы имеют прямое отношение к тем самым большевикам, которые расстреливали по указанию Свердлова – Каплан, по указанию Ленина и Троцкого – капитана Щастного и проводили массовые расстрелы ни в чем не повинных людей.
Новые демократы представлялись потомками белогвардейцев, якобы пострадавших от «красного террора». Поэтому пришлось более тщательно изучить историю большевизма, которая, как я понял, имеет четко выраженный национальный характер. Сначала к власти в России пришли еврейские националисты, назвавшие себя большевиками. Затем им на смену пришли русские коммунисты. Евреи-большевики (надо обязательно к слову «большевик» присоединять слово «еврей», ибо это было одно и то же) стали родоначальниками «красного террора» и организаторами гражданской войны. Русские коммунисты часть главарей еврейского большевизма расстреляли, а часть посадили в концлагеря, созданные Лениным, Троцким и Свердловым.
Разбираясь во всей этой истории, я написал две статьи. Одна называлась «Свердлов – организатор гражданской войны и массовых репрессий», другая – «Потрясение». Обе статьи были опубликованы в журнале «Молодая гвардия» в 1989 году и наделали много шума. Гласность – вещь хорошая, но она обернулась против тех, кто ее начал. Тогда же город Свердловск был переименован в Екатеринбург, а в Москве, в Свердловском райкоме партии прошло совместное заседание работников райкома и райисполкома с представителями института марксизма-ленинизама, института истории партии, горкома партии и другими лицами. Пригласили и меня. Мне тогда терять было нечего, я был уже беспартийным. Вела заседание секретарь Свердловского райкома партии Киселева. Про себя я отметил, что большинство присутствующих историков партии были евреями (Лев Разгон и др.). На заседание пригласили и дочь Свердлова от второго гражданского брака с К.Т. Новгородцевой.
После того, как все выступили, слово предоставили мне. Я не спорил и не опровергал то, что сказали предыдущие ораторы, я задавал вопросы и по лицам присутствующих видел, что они были не в состоянии на них ответить. Никто из них не мог ответить на простой вопрос, когда же Свердлов вступил в партию и какой номер членского билета у него был. В музее Ленина его партбилет все могли видеть, а в музее Свердлова его не было. Секретарь райкома Киселева попросила «историков» как следует подготовиться к следующему заседанию. Но оно так и не состоялось, дни советской власти были уже сочтены.
В статье «Потрясение», анализируя происходящие в стране события, я показал, что нас ожидает повторение 1917 года, что к власти снова придут троцкисты и возьмут реванш за поражение своих предшественников в 1937–1938 годах. Тогда, в конце 1989 года, как сейчас помню, мне позвонил мой старый приятель, известный московский журналист Лев Колодный. Он часто печатался в «Московской правде» и быстро отреагировал на эти две мои публикации, сказав в трубку: «Так ты, оказывается, антисемит!» Так я, с легкой руки Колодного, стал «антисемитом». Смешно было слышать из его уст это слово. Колодный, как никто другой, знал, как я впервые раскрыл для широкой общественности имя сподвижника С.П. Королева, секретного главного конструктора ракетных двигателей С.А. Косберга, как я добивался включения в Большую Советскую Энциклопедию имени А.А. Штернфельда и как мне потом пришлось пробивать о нем книгу в издательстве «Наука».
Колодный знал о моих дружеских отношениях с известным летчиком-испытателем М.Л. Галлаем, который пришел на суд защищать меня. Колодный, видимо, запамятовал, как еще в 1972 году я помогал ему с книгой «Земная трасса ракеты». Цензура ее не пропускала. На книге он сделал такую дарственную запись: «Герману Назарову, запустившему эту книжку – спасибо. Лев Колодный».
Я мог бы по памяти назвать и других евреев, с которыми мне пришлось иметь деловые, а нередко дружеские отношения. Это А.Я. Зильманович из Риги, которому я помог издать книгу о Ф.А. Цандере. Это Ф.Ю. Зигель, преподаватель МАИ, много писавший об НЛО. Это писатель М.С. Арлазоров – страстный пропагандист авиации и космонавтики. В соавторстве с моим хорошим другом Д.Ю. Гольдовским мы издали две брошюры в издательстве «Знание».
Сегодня, видя беснующихся на телевизионном экране демократов, я пришел к твердому убеждению, что все демократы – евреи, но не все евреи – демократы. И второй вывод, который я сделал, изучая историю партии – это то, что сионисты сначала скрывались под маской коммунистов, а сейчас скрываются под маской демократов.
Я взялся их разоблачать. Так появились статьи, рассказывающие об истинных мотивах расстрела маршала М.Н. Тухачевского как изменника Родины. В деле о расстреле капитана А.М. Цветного выяснилось, что он не был изменником, как записано в энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР». А был патриотом России, спасшим Балтийский флот, который Ленин и Троцкий собирались передать немцам. Новые демократы даже Ф. Каплан попытались причислить к жертвам «сталинщины» (это сделал Лев Колодный), а Б.Н. Ельцин поручил генеральной прокуратуре пересмотреть ее дело по вновь открывшимся обстоятельствам. Но тщательный анализ документов и публикаций того времени показал, что серия терактов, организованных евреями-большевиками, преследовала совершенно определенную цель – разжечь гражданскую войну в России.
В таком же ключе расследования, поиска архивных документов, сопоставления фактов были написаны и другие статьи. Развязывая узелки той или иной запутанной истории, я пришел к выводу, что вся история XX века, которую нам преподавали в школе, лживая. Бандитов и убийц превращали в героев, как, например, это сделали с Матюшенко и Вакуленчуком в известном фильме «Броненосец «Потемкин». Настоящих героев клеймили как изменников.
На протяжении десятков лет правду превращали в ложь. Но больше всего раскручивались события 1937–1938 годов. Истинные мотивы расстрела тогдашних руководителей партии тщательно скрывались, как скрывались и истинные цифры репрессий. А ведь многие из расстрелянных были действительно врагами народа. Статья 58 (об антисоветской деятельности), введенная евреями-большевиками, продолжала действовать. В отчаянной схватке столкнулись между собой еврейские и русские большевики. Власть с большим трудом переходила к русским. Евреи-большевики мирным путем власть не хотели отдавать. Троцкистами были не только евреи – сторонники Троцкого. Немало русских находилось на службе у троцкистов. Поэтому среди жертв невидимой новой гражданской войны были и русские.
История советского государства была тесно связана с историей партии. А история партии – с именами ее лидеров. На принижении роли Сталина (тогда это называлось разоблачением культа личности) и преувеличении роли Ленина – злейшего врага русского народа, строилась вся система разрушения государства. Мало кто знает, что именно Ленину принадлежит такое высказывание: «Лозунг наш – гражданская война. Мы не можем пока ее «сделать», но мы ее проповедуем и в этом направлении работаем» (ПСС, т. 49, с.24). Партия, вооруженная бездуховной марксистско-ленинской идеологией, стала могильщиком государства под названием СССР. Поэтому мне пришлось окунуться в изучение эпохи Сталина, который и мертвым не дает покоя демократам, и ответить на вопрос одной девятиклассницы из Якутии, помещенный в журнале «Огонек» № 13 за 1988 год, «почему Сталин стал таким».
Г. А. Назаров
Фельдман на броненосце «Потемкин»
Официальная версия
Мы все, конечно, знаем в общих чертах картину восстания на «Потемкине». Все было как в эйзенштейновском фильме, давно уже провозглашенном кинематографической классикой. Севастопольская матросская «централка» – ЦК социал-демократической организации Черноморского флота – будто бы готовила одновременное восстание на кораблях эскадры, назначенное на осень 1905 года. Но оно было сорвано преждевременным стихийным мятежом на «Потемкине», который в июне этого года находился вдали от эскадры у острова Тендра, где команда практиковалась в стрельбе. Толчком к выступлению послужила попытка командира корабля учинить расправу над матросами, отказавшимися есть протухшее мясо.
14 июня восставшие убили наиболее ненавистных офицеров и арестовали всех остальных. В этой быстротечной схватке был смертельно ранен матрос-большевик Г.Н. Вакуленчук. Восставшая команда избрала судовую комиссию во главе с матросом-вожаком А.Н. Матюшенко. К «Потемкину» присоединился сопровождавший его миноносец № 267.
Вечером 14 июня броненосец под красным флагом пришел в Одессу, где вспыхнула всеобщая стачка. Весть о его появлении вызвала ликование рабочих. Однако представителям одесских социал-демократических организаций (большевики, меньшевики, бундовцы) не удалось убедить команду «Потемкина» высадить десант, помочь рабочим вооружиться и действовать совместно. Не проявили необходимой решительности и одесские рабочие. 16 июня состоялись похороны Вакуленчука, превратившиеся в политическую демонстрацию. В тот же день «Потемкин» дал два артиллерийских выстрела по городу. К Одессе были стянуты дополнительные воинские части для подавления революционного движения.
Правительство приказало: заставить «Потемкин» сдаться или потопить его. Для этого два отряда кораблей Черноморского флота 17 июня соединились у Тендры и двинулись к Одессе. «Потемкин» вышел навстречу объединенной эскадре и, отвергнув предложение о сдаче, прошел сквозь строй кораблей. Матросы эскадры отказались стрелять по революционному кораблю, а броненосец «Георгий Победоносец» даже перешел на сторону «Потемкина». Эскадру поспешно увели в Севастополь, а революционные броненосцы направились в Одессу. ЦК РСДРП прилагал все усилия, чтобы поддержать восстание на «Потемкине». Но большевик М.И. Васильев-Южин, прибывший по поручению В.И. Ленина в Одессу для руководства восстанием, уже не застал там «Потемкина».
Вечером 18 июня броненосец в сопровождении миноносца № 267 ушел в румынский порт Констанца для пополнения запасов топлива и продовольствия. Здесь 20 июня судовая комиссия передала воззвания «Ко всему цивилизованному миру» и «Ко всем европейским державам», в которых заявила о решимости потемкинцев бороться против царизма. Румынские власти отказались отпустить кораблю необходимые припасы. 22 июня он прибыл в Феодосию, но и здесь ему не удалось получить уголь и продовольствие. 23 июня «Потемкин» вновь ушел в Констанцу, где 25 июня матросы сдали корабль румынским властям, которые вернули броненосец царскому правительству. Часть потемкинцев возвратилась в Россию в 1905 году; они были арестованы и осуждены. Оставшиеся в Румынии вернулись на родину после Февральской революции 1917 года.
Потемкинцы бесславно съезжают на румынский берег
В октябре 1905 года броненосец переименовали в «Св. Пантелеймона», но в апреле 1917 года корабль вновь стал называться «Потемкиным». В мае 1917 года его переименовали в третий раз – «Борец за свободу».
Ленин высоко оценил восстание на броненосце: «Потемкин» навсегда остался «непобежденной территорией революции…»
Такова официальная версия советских времен, имеющая, увы, мало общего с тем, что происходило на броненосце в действительности.
Как это было на самом деле
13 июня 1905 года эскадренный броненосец «Князь Потемкин Таврический» в сопровождении миноносца № 267 пришел из Севастополя в Тендру для проведения опытных стрельб в присутствии прибывшей из Петербурга комиссии. Корабль был недавно спущен на воду, и команда на нем была новая. Она состояла в основном из новобранцев и молодых матросов с других кораблей, не разбиравшихся в политике. Старослужащих, прослуживших на флоте более пяти лет, насчитывалось около ста человек.
В этот день ревизор мичман Макаров с баталером Геращенко, двумя артельщиками и двумя коками отправились на миноносце № 267 в Одессу для закупки провизии. Поскольку в Одессе в этот день уже началась забастовка, пришлось закупить 28 пудов мяса в частном магазине Коновалова. Мясо, хотя и не местного, а привозного убоя, было пригодно к употреблению. В ночь на 14 июня часть этого мяса пошла на дневную варку борща для команды, а остальное подвесили в мешках на спардеке.
14 июня незадолго до обеда вахтенному квартирмейстеру матросу Луцаеву кто-то из команды заметил, будто борщ сварен из плохого мяса. Луцаев доложил об этом на вахту, после чего висевшее на спардеке мясо было освидетельствовано в присутствии мичмана Макарова старшим судовым врачом Смирновым. Он нашел его достаточно свежим, нуждающимся лишь в промывке рассолом для удаления замеченных на нем местами личинок домашней мухи: в жаркое время они легко появляются на всяком мясе. Червей, как потом писали историки партии, на мясе обнаружено не было!
О результатах освидетельствования доложили старшему офицеру, и он распорядился дать команде обед. Но лишь только в камбузе началась раздача борща по бачкам, как туда вошел минный машинный квартирмейстер Афанасий Матюшенко с несколькими матросами и запретил команде разбирать борщ. Он-де сварен из червивого мяса! (Матюшенко действовал по переданной ему из комитета инструкции, в которой именно и упоминалось о червях в мясе.) Затем они вошли в батарейную палубу, запретили садящейся за обед команде опускать обеденные столы и стали выгонять матросов из батарейной палубы. Молодые матросы привыкли повиноваться матросам, прослужившим на флоте несколько лет. И когда Матюшенко со своими сообщниками стал открыто гнать всех из камбуза и батарейной палубы, часть команды (в основном новобранцы), разбирая один хлеб, потянулась на бак. Другие же пытались пообедать украдкой.
Матюшенко со своей братвой подошел к вахтенному Луцаеву и подтвердил: команда жалуется на недоброкачественность борща и есть его не хочет. Это заявление через старшего офицера капитана II ранга Гиляровского было немедленно доложено командиру броненосца капитану I ранга Голикову. Он вышел на шканцы, приказал играть сбор и вызвал судового врача Смирнова. Когда команда собралась, Голиков разъяснил необоснованность ее претензий и приказал тем, кто готов обедать, выйти из фронта. Практически вся команда вышла из фронта. Отказников оказалось, по воспоминаниям очевидцев, человек 30–40. Вызвав караул, Голиков приказал их арестовать и отправить на гауптвахту. Как только этот приказ прозвучал (потом историки партии навыдумывали, будто Голиков приказал их расстрелять), эти отказники бросились в батарейную палубу, стали ломать пирамиды, разбирать стоящие в них винтовки и требовать патронов. За ними в батарейную палубу устремилась часть команды из строя.
Только тогда Голиков приказал караулу зарядить ружья, а находящимся на шканцах офицерам пересчитать всю оставшуюся команду. В это время из батарейной палубы выбежал Матюшенко, крича: «Что вы, братцы, неужели в своих стрелять будете». Разбив о палубу винтовку и бросив ее в сторону командира, он, крикнув: «Смотри, Голиков, будешь завтра висеть на ноке», – снова скрылся в батарейную палубу. Голиков приказал старшему офицеру вместе с караулом спуститься за Матюшенко. В это время со спардека раздались ружейные выстрелы, сразившие лейтенанта Неупокоева и часового у кормового флага. Находившиеся на шканцах матросы в панике бросились к люку адмиральского помещения, куда спустился командир Голиков. Другие стали бросаться за борт, пытаясь вплавь добраться до стоявшего за кормой миноносца. По ним стали стрелять, убив лейтенанта Григорьева, прапорщика Ливенцова и нескольких матросов. Потом заговорщики обвинили в их гибели офицеров.
Капитан II ранга Гиляровский, спасаясь от пуль, с тремя оставшимися матросами караула попытался уйти под прикрытие башни. Но в это время из батарейной палубы выскочил матрос Вакуленчук с винтовкой в руках. Заметив целившегося в него Вакуленчука, Гиляровский выхватил из рук караульного винтовку и выстрелил в матроса. Раненый Вакуленчук отбежал к борту и, потеряв равновесие, упал в воду. Со спардека раздался новый залп, которым был убит Гиляровский.
Заговорщики, вооруженные винтовками, стали собираться на шканцах, ободряя команду и уговаривая ее продолжать бунт. Матюшенко и его подручные вывели командира броненосца на суд толпы. Голиков хотел что-то сказать, но Матюшенко, не дав ему говорить, крикнул: «Расступись!» – и выстрелил в него.
Тело командира выбросили за борт и на шканцы вызвали лейтенанта Тона. Матюшенко потребовал, чтобы он снял погоны. Тот ответил: «Дурак, не ты их мне надел, не тебе их с меня и снимать». Матюшенко ткнул Тона в погоны: «Напились крови, а вот и вам пришел конец». С этими словами он отступил на несколько шагов и выстрелил в лейтенанта. Упав навзничь, Тон пытался достать револьвер, но стоявшие рядом бунтовщики сделали по нему еще несколько выстрелов. Добив лейтенанта ружейным прикладом, Матюшенко выбросил тело за борт. После этого начался грабеж офицерских кают и расхищение вещей убитых матросов. Из кают-компании бунтовщики вывели мичмана Бахтина, избили его и в бессознательном состоянии кинули в лазарет. Судового священника Пармена один из бунтовщиков ударил прикладом по лицу. Раненный в живот врач Смирнов добрался до своей каюты и лег на койку. Фельдшер Бринк пытался оказать ему помощь, но его выгнали. Матюшенко спросил Смирнова: «Ну что, мясо-то хорошее было? Вот мы тебя на котлеты изрубим». Затем бунтовщики вынесли Смирнова на верхнюю палубу и с криком: «Раз, два, три» – выбросили еще живого за борт. Остальные офицеры и кондукторы были связаны и отведены в кают-компанию.
После этого бунтовщики назначили прапорщика Алексеева командиром броненосца, кондуктора Мурзака – старшим офицером, кондуктора Шопоренко – артиллерийским офицером, квартирмейстеров Волгина и Коровенского – вахтенными начальниками.
Все, происшедшее на «Потемкине», заметил вахтенный стоявшего у «Потемкина» за кормой миноносца. Он немедленно доложил командиру Клодту, что на броненосце происходит бунт. Выйдя наверх и убедившись в правильности доклада, лейтенант Клодт решил сняться с якоря и уйти от броненосца. Но выбрать якорь не удалось: по миноносцу стали стрелять с броненосца из винтовок, а потом из 47—75-мм орудии. Лейтенант Клодт, не желая подвергать миноносец обстрелу, отправился на броненосец. Здесь он увидел новоиспеченного командира Алексеева и толпу матросов, которые предложили ему исполнять обязанности старшего офицера. Клодт решительно отказался. Тогда с него сорвали погоны и связали. В версии советских историков эти события были представлены по-иному: якобы команда миноносца примкнула к бунтовщикам. На самом деле миноносец был попросту захвачен и действовал под прицелом направленных на него орудий броненосца.
Отобедав борщом из того же самого якобы червивого мяса и отмыв палубу от крови, главари бунта решили идти в Одессу для пополнения запасов угля и провизии. На этом переходе мятежники выбрали из своей среды комиссию, которая должна была управлять всеми судовыми делами и распоряжаться судовой кассой, в которой оказалось 21 391 р. 50 1/2 копейки казенных денег и 683 р. 87 коп., принадлежавших Харкевичу, прикомандированному к броненосцу на время артиллерийских испытаний.
Вечером 14 июня броненосец в сопровождении миноносца пришел в Одессу и стал на внешнем рейде. На другой день в 6 часов утра вооруженная команда свезла на берег труп Вакуленчука. Он лежал на Новом молу с запиской на груди. «Г.г. одесситы, перед вами лежит труп зверски убитого старшим офицером броненосца «Князь Потемкин-Таврический» матроса Вакуленчука, за то, что он осмелился заявить, что борщ никуда не годится. Товарищи, осеним себя крестным знамением и постоим за себя. Смерть угнетателям, смерть вампирам, да здравствует свобода… Команда броненосца «Князь Потемкин-Таврический».
Попытки властей вступить в переговоры с бунтовщиками ничего не дали.
Около 10 часов утра миноносец, сопровождаемый паровым катером с вооруженными матросами, захватил у набережной Новой гавани груженный углем купеческий пароход «Эмеранс», с которого на броненосец было перегружено 15 тысяч пудов угля. В этот же день с утра на броненосец повалила публика: его буквально осаждали лодки, на которых преобладали лица в студенческой форме. Посетители произносили противоправительственные речи, стараясь еще больше разжечь мятежное настроение команды. В числе посторонних штатских лиц поднялись на борт члены социал-демократической партии Бунда: Абрам Березовский под кличкой «Кирилл», Константин Фельдман, назвавшийся студентом «Ивановым», и Плесков, представившийся «Афанасием». Переодевшись в матросскую форму, они остались на броненосце. «Афанасий» вскоре сошел на берег и на броненосец не вернулся.
Около 6 часов вечера на рейд из Николаева пришло судно «Веха». Став на якорь, командир «Вехи» полковник корпуса флотских штурманов Эйхеп, ничего не подозревая, направился на броненосец с рапортом. Едва он поднялся на палубу «Потемкина», как был окружен вооруженными бунтовщиками, которые отняли у него саблю, сорвали погоны, связали и отвели в адмиральское помещение. Затем на броненосец доставили всех офицеров «Вехи» и судовую кассу – 1400 руб. казенных денег. Главари хотели учинить расправу над офицерами, но большинство команды этому воспротивилось. Около 9 часов вечера того же 15 июня офицеры «Вехи» съехали на частных лодках на берег, а утром 16 июня были освобождены и офицеры «Потемкина». Бунтовщики не отпустили лишь офицеров, нужных для управления кораблем: прапорщика Алексеева, поручика Коваленко, подпоручика Калюжного и лекаря Головенко. В это же время освободили и кондукторов, которым под страхом смерти запретили вмешиваться в дела комиссии. На «Веху» с «Потемкина» перевезли двенадцать больных и раненых матросов.
16 июня во время похорон Вакуленчука улицы, ведущие к порту, были заняты войсками. Участвовавшие в похоронах двадцать потемкинцев были задержаны и арестованы.
Фельдман при помощи Матюшенко собрал команду и объявил: на берегу восстание против правительства; армия готова к нему присоединиться и ожидает только сигнала с «Потемкина». Таким сигналом должна стать бомбардировка Одессы из всех орудий броненосца. То же самое говорили и «Кирилл» с Матюшенко. Они уговорили команду, которая решила обстрелять дом командующего войсками и городской театр, где, по утверждению «Кирилла», заседали городские власти. Снявшись с якоря и отойдя на некоторое расстояние, броненосец открыл огонь, сделав три холостых и два боевых выстрела, один из них – разрывным снарядом. После этого броненосец стал на якорь на прежнем месте.
17 июня в 12 часов дня к Одессе подошла эскадра под командованием вице-адмирала Кригера в составе 5 броненосцев и 6 миноносцев. «Потемкин» снялся с якоря и в полной боевой готовности пошел навстречу эскадре. Не исполняя сигналов адмирала и продолжая идти полным ходом, «Потемкин» прорезал строй эскадры. При расхождении потемкинцы кричали «ура». В ответ раздались приветственные крики с броненосца «Георгий Победоносец». Повернув на 16 румбов, эскадра пошла за «Потемкиным», который, заметив этот маневр, повернул обратно и, снова пройдя строй эскадры, пошел к Одессе. В это время на «Георгии Победоносце» тоже вспыхнул мятеж; команда, завладев кораблем, вывела его из строя эскадры.
После ухода эскадры к «Георгию Победоносцу» подошел миноносец № 267, с которого на палубу броненосца поднялись вооруженные матросы и с ними «Кирилл» Березовский, Фельдман и Матюшенко. В своих речах они убеждали команду «Георгия Победоносца» присоединиться к «Потемкину» и арестовать всех офицеров. Но большая часть команды «Георгия Победоносца» отказалась перейти на сторону бунтовщиков. Броненосец снялся с якоря и двинулся в море для следования в Севастополь. На мачте «Потемкина» взвился сигнал: «Буду стрелять». «Георгий Победоносец» повернул обратно и, пройдя мимо «Потемкина», полным ходом пошел на Одессу. Пленница «Потемкина», «Веха», воспользовавшись темнотой, ускользнула в Очаков, а оттуда в Николаев.
19 июня в 5 часов пополудни «Потемкин» и миноносец № 267 прибыли в румынский порт Констанцу. Здесь главари бунта попытались захватить транспорт «Псезуапе», склоняя его команду к мятежу. Командир транспорта капитан II ранга Банов, узнав об этом, приказал развести пары и ночью ввел транспорт в гавань. За ним устремился было миноносец № 267, но его остановили выстрелом с румынского крейсера «Елизавета».
Утром 20 июня Фельдман послал во все иностранные консульства заявление: «Ко всем европейским державам. Команда эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический» начала решительную борьбу против русского самодержавия. Оповещая о том все европейские правительства, мы считаем своим долгом заявить, что мы гарантируем полную неприкосновенность всем иностранным судам, плавающим по Черному морю, и всем иностранным портам, здесь находящимся». В час дня «Потемкин» с миноносцем на буксире снялся с якоря и ушел в море.
22 июня в 7 часов утра корабли подошли к Феодосии и стали на якорь. От городского головы и гласного Думы, прибывших на броненосец, бунтовщики потребовали немедленно доставить продовольствие, воду и уголь. Обещав доставить провизию, представители города съехали на берег. В 4 часа дня катер с броненосца в сопровождении миноносца прибуксировал нагруженное продовольствием судно «Запорожец» к борту «Потемкина».
В 23 часа городской голова Феодосии снова получил от бунтовщиков требование: доставить на броненосец уголь под угрозой артиллерийской бомбардировки города. Голова доложил об этом министру внутренних дел и, оповестив горожан об опасности, рекомендовал всем покинуть город. 23 июня в 8 часов утра в порт пришел катер с броненосца. Представитель бунтовщиков объявил: если уголь не будет отпущен добром, то команда возьмет его силой. Городской голова не ответил. Тогда была сделана попытка захватить две стоявшие у набережной баржи с углем. На них с катера высадились несколько матросов, которые стали выбирать якоря. В это время к берегу подошла рота солдат, открывшая ружейный огонь по катеру и миноносцу. После первого залпа несколько человек с катера упали в воду, а перешедшие на баржи налетчики попрятались в трюмы. После второго залпа к баржам подошел катер с солдатами, которые арестовали укрывшихся на них матросов. Фельдман и матрос Кошуба спрыгнули во время обстрела катера в воду и были схвачены на берегу. Тем временем на «Потемкине» среди мятежников началась паника. Оставшийся на броненосце «Кирилл» Березовский подстрекал команду бомбардировать город и захватить его, но большинство потребовало идти в Румынию.
24 июня «Потемкин» и миноносец № 267 прибыли в Констанцу. На следующий день броненосец ввели в гавань, команду свезли на берег, и на борт «Потемкина» поднялись румынские солдаты. Миноносец № 267 не пожелал сдаться румынам, снялся с якоря и ушел в Севастополь. Бунтовщиков румынские власти разделили на партии и отправили из Констанцы в другие места для жительства. 48 потемкинцев решили вернуться в Россию, позднее к ним присоединились еще 62 человека. Таким образом, из общего числа 763 человек в Россию возвратилось 110 человек. Оставшаяся часть команды, боясь наказания, разделилась на две большие группы. Одна возвратилась в Россию в 1917 году, после Февральской революции. Другая навсегда осталась за границей, скитаясь по разным странам в поисках убежища. Известно, что часть из них осела в Южной Америке и Канаде, другие отправились искать счастья в Австралии.
26 июня на рейд Констанцы пришел отряд военных кораблей под командованием контр-адмирала Писаревского, который отвел «Потемкина» в Севастополь…
Да тот же Фельдман с «Потемкина»
С 25 января по 4 февраля 1906 года в Севастополе состоялся военно-морской суд. По делу о мятеже были привлечены 68 потемкинцев. Это были те матросы, которые участвовали в захвате барж с углем, и те, которые вернулись в Россию.
Царский суд понимал, что главные зачинщики и руководители мятежа сбежали за границу. «В рассматриваемом случае, когда важнейшие преступники были увлечены примером других, а все остальные действовали под угрозой лишения жизни, зачинщиков и главных виновников нет. Поэтому все наказания назначаются по усмотрению суда, в зависимости от вины и степени участия каждого».
На основании манифеста от 21 октября 1905 года смертная казнь трем матросам была заменена каторгой на 15 лет, 16 человек были осуждены к различным срокам каторжных работ, остальные отделались посылкой в исправительно-арестантские роты.
Руководители мятежа Матюшенко и Вакуленчук вошли в историю как герои. В Большой Советской Энциклопедии они названы «организаторами революционного движения на Черноморском флоте». Но по всем законам – божеским и человеческим – это были не герои, а бандиты, взявшие в заложники своих собственных товарищей. Они даже стреляли в них, не в буржуев, а в простых крестьянских парней. Матюшенко хвастался прибывшему на броненосец Фельдману, что из семерых офицеров он собственноручно убил пятерых. А сколько он наубивал бы, доживи до 1917 года! Но, к счастью, этого не произошло.
Этих убили до Октября:
матросы с «Потемкина» Афанасий Матюшенко и Григорий Вакуленчук.
А этих расстреляли в 1938-м:
революционеры из Одессы Константин Фельдман и Анатолий Березовский
Сбежав после восстания за границу, Матюшенко мечется из страны в страну. Из Румынии отправляется в Швейцарию, где, по воспоминаниям Н.К. Крупской, будто бы встречался с Лениным (непонятно, зачем они были нужны друг другу?). Из Швейцарии едет в Америку, оттуда во Францию, переходит из партии в партию – от социал-демократов к социал-революционерам, от социал-революционеров к анархистам, от анархистов к максималистам. Во всех странах Матюшенко живет на широкую ногу (видно, кто-то хорошо оплачивал его бандитизм). В июне 1907 года он возвратился в Россию под чужой фамилией, но был опознан, судим и 20 октября 1907 года по приговору военно-морского суда повешен.
А вот Фельдману удалось бежать. Через несколько дней после поимки, еще в Феодосии, к двери камеры, где он сидел, подошел какой-то солдатик-еврей. Назвался Мочедлобером и предложил свою помощь для побега. Но не сдержался: прежде, чем помог Фельдману, попытался убить начальника гарнизона Герцыка. Попытка не удалась – пуля сразила стоявшего рядом с Герцыком солдата, за что Мочедлобер и был повешен. Тем временем офицер Померанцев, допрашивавший Фельдмана, установил, кто такой на самом деле Матвей Иванов (так Фельдман называл себя, когда проник на броненосец).
Раскрыв псевдоним, Фельдмана перевели в Севастополь, где начальником военной гауптвахты был ефрейтор Бурцев. Бурцеву нужны были деньги, и он, узнав, какая «птица сидит в его клетке», решил разбогатеть, организовав Фельдману побег. Сначала хотели усыпить часового папиросами. Но потом возник другой вариант – найти среди солдат-охранников еврея. Как вспоминал Фельдман:
«Бурцев верил, что каждый еврей сочувствует революции и стоит ему сказать одно слово, чтобы заставить его действовать с ним.
– Уж ты, Костинька, подожди, – часто говорил он мне, – только придет на этот пост часовой-еврей! Как придет, так сейчас и уйдешь, – в этом не сомневайся! Эх, евреи – золотой народ! – заключал он, захлебываясь от восторга.
Сомневаюсь, прав ли он был вообще в своей вере в «еврейскую революционность», но на этот раз «еврейство» не обмануло его… Как-то утром Бурцев подошел к моей камере и сказал: «Сегодня в третьей смене часовой-еврей, действуй!»
И таким солдатом-евреем оказался Штрык. Он согласился помочь бежать Фельдману, но за деньги, сославшись на извечное, что он бедный еврей. Фельдман передал на волю записку: на организацию побега нужна тысяча рублей. К побегу были подключены: от Одесской организации Бунда брат Фельдмана, Самуил, по кличке «Евгений», от Киевской организации – Коган («Андрей») и Зборовский («Федор»), от Крымской организации – Канторович и известный впоследствии большевик Адольф Абрамович Иоффе, который и вывез Фельдмана за границу.
Деньги на побег выделила берлинская группа Бунда, которая оказывала материальную помощь «российской революционной эмиграции», и немецкий фабрикант Юлиус Герсон. На деньги германских социал-демократов был подготовлен контрабандный переход русско-германской границы, и через несколько дней на квартире Карла Либкнехта (Гарнштейна) Костя Фельдман подробно рассказал о своих приключениях…
Кому служили обманутые потемкинцы
События, происшедшие на броненосце «Потемкин», приоткрывают одну историческую тайну, о которой поведал троцкист X.Г. Раковский, проходивший в 1938 году по делу «Право-троцкистского антисоветского блока»: «Бунт на «Князе Потемкине» – это частичный, преждевременный взрыв обширного, смело задуманного плана всеобщего восстания, которое должно было охватить огненным кольцом весь русский Черноморский флот. Это восстание должно было вспыхнуть в июле, во время больших морских маневров. По условному сигналу – две ракеты, выпущенные с палубы броненосца «Екатерина II», – участвовавшие в заговоре матросы должны были убить своих офицеров и от «имени народа» (так у Раковского и записано с кавычками. – Авт.) овладеть всеми судами. Как известно, несчастный инцидент с тухлым мясом преждевременно вызвал бунт на «Князе Потемкине» и разрушил весь наш план».
Еще более конкретно об этом плане писал Фельдман: «Восстание должно было вспыхнуть на Тендре, пустынном острове, куда ежегодно выезжает на маневры эскадра. Ночью, в заранее условленный час, на всех кораблях участники заговора бросятся на спящих офицеров, свяжут их и объявят республику». Но, думается, мало кто из участников намечавшихся событий догадывался, что речь идет не об установлении республиканского строя во всей России, а о создании иудейской республики, отделенной от России. Похоже, об этом не знал даже Матюшенко, который за несколько дней до выхода к Тендре на стрельбы запрашивал Севастопольский комитет Бунда, не нанесет ли «Потемкин» вреда революции, если поднимет мятеж. Этот запрос вызвал переполох среди еврейских сепаратистов. «Состав команды «Потемкина», – писал Фельдман, – не особенно благоприятствовал восстанию». На броненосце почти не велась агитация, матросы считались самыми отсталыми, им больше импонировал бунт, чем организованное восстание. Поэтому Севастопольский комитет, не желая разъединять действия матросов-заговорщиков, просил Матюшенко не предпринимать никаких действий до начала восстания на других кораблях.
Но, видимо, хорошо зная характер потемкинских главарей, комитет понял, что удержать их от бунта не удастся. И чтобы не сорвать план всеобщего выступления флота и направить взбунтовавшуюся массу «Потемкина» в нужное русло, на броненосец и был срочно командирован Фельдман. «Надо немедленно заставить матросов высадить десант, вместе с рабочими взять город и основать республику в Одессе, – писал он. – Нужно было спешить к броненосцу. Не было времени сноситься с организациями, и я решил действовать за своей личной ответственностью». Прибыв на броненосец, Фельдман увидел следующую картину: «Из первых же разговоров на корабле стало ясно, что положение тут не такое простое, каким оно казалось со стороны. Вместо ожидаемого энтузиазма мы встретили здесь серый прием и неопределенное настроение. Матросы как будто сами были удивлены своим делом, не свыклись еще с новизной положения, не зная еще, что делать, куда и с кем идти». А далее Фельдман с горечью отмечал: «Мы убеждали матросов сойти на берег и примкнуть к восставшему народу, но матросы отказывались покинуть корабль и сойти на берег, чтобы вместе с рабочими захватить город, повелеваясь своему сознанию». Матросы не поддались уговорам Фельдмана стрелять по городу и воспротивились поднятию красного флага на «Потемкине».
Бунт на «Потемкине» никто из эскадры не поддержал. «Потемкин» сдался румынам после 11 дней скитания по Черному морю. «Георгий Победоносец» был в состоянии бунта одни сутки. «С того момента, как «Потемкин» превратился в корабль-скиталец (так поэтически окрестил его Боровский на страницах бундовской газеты «Пролетарий» № 10 за 1905 год), он потерял ценность и значение для революции…»
Судьба жестоко покарала тех, кто прямо или косвенно участвовал в событиях на «Потемкине». А.А. Иоффе покончил жизнь самоубийством в 1927 году. Карл Либкнехт расстрелян в 1919 году за попытку взять власть в Германии. В 1905 году в Констанце потемкинцев встречал X.Г. Раковский, чтобы «передать привет от европейского пролетариата и вдохнуть в их усталые души энергию к новой борьбе». За попытку государственного переворота в СССР он был расстрелян в ходе сталинских репрессий в 1941 году. Фельдман и два его брата за попытку создания на юге России «еврейской республики» были расстреляны чуть раньше – в 1937 году. Судьба Бурцева и Штрыка, бежавших вместе с Фельдманом за границу, неизвестна. М.И. Васильева-Южина, с запозданием прибывшего в Одессу по поручению Ленина для руководства восстанием, расстреляли в 1937 году, а «Кирилла» Березовского – в 1938 году…
Такой в картотеке не значится!
Семьдесят лет считался изменником родины капитан I ранга Алексей Щастный. Он был расстрелян за то, что не отдал немцам Балтийский флот. Имя отважного моряка открывает мартиролог жертв красного террора…
О чем должна была напомнить Павлу Дыбенко картина, подаренная моряками-балтийцами
В 1936 году командарм II ранга РККА Павел Дыбенко, знаменитый революционный матрос, председатель Центробалта в 1917 году, в день 47-летия получил от соратников знаменательный подарок: они привезли ему на квартиру огромное полотно «Ледовый поход 1918 года». Вручал картину юбиляру другой революционный матрос, бывший комендант Кремля Павел Мальков. Он при этом, по свидетельству дыбенковского биографа Ивана Жигалова, сказал небольшую речь:
– Пусть этот скромный подарок всегда напоминает тебе о наших незабываемых днях…
Увы, Мальков не мог выбрать более неудачного подарка, ибо всякое упоминание о Ледовом походе должно было напоминать юбиляру о том, что он был соучастником величайшего в истории предательства, о котором писал в своей книге «История большевизма в России» (Париж, 1922) известный жандармский генерал А.И. Спиридович. По его словам, русская контрразведка установила, что в начале июля 1917 года представитель германского генерального штаба тайно встречался в Кронштадте с еще не пришедшими к власти большевиками – Лениным, Троцким, Дыбенко и Раскольниковым – и вел с ними переговоры об организации немецкого разведочного отделения при будущем советском правительстве после захвата власти в стране большевиками.
Комментируя этот факт, Спиридович отмечал, что кронштадтский сговор «недостаточно освещен», то есть детали его остались неизвестными, но можно предполагать, что в обмен на германскую поддержку заговорщики обещали продать или передать немцам корабли Балтийского флота, необходимые немцам для грядущих операций против морских сил Антанты. «Не в этом ли совещании, – вопрошал Спиридович, – разгадка расстрела большевиками в 1918 году адмирала Щастного, который спас русский флот, не сдав его немцам, а приведя в Кронштадт?»
Сведения, добытые русскими контрразведчиками, вызвали в Петрограде грандиозный скандал: в то время как на фронте русские войска терпели от немцев страшные поражения, в самой столице претендует на власть политическая партия, вожди которой ведут тайные переговоры с представителями вражеского генерального штаба, а вражеский Имперский банк открывает счета «г.г. Ленину, Суменсону, Козловскому, Троцкому и другим деятелям на пропаганду мира». И вот в это время, как писал небезызвестный биограф Ленина Емельян Ярославский-Губельман, Временное правительство «решилось на самый гнусный шаг: обвинить Ленина в том, что он – германский шпион, агент германского правительства, что он получил будто бы деньги от германского правительства и на эти деньги работает для того, чтобы погубить русскую армию». Начались аресты, в ходе которых трое из кронштадтских заговорщиков – Троцкий, Дыбенко и Раскольников – оказались в Крестах, четвертый – Ленин – бежал из Петрограда и скрылся в Разливе, а министр юстиции Переверзев открыл уголовное дело…
Сообщение германской разведки Председателю Совета Народных Комиссаров (Ленину), подтверждающее факт выплаты денежных средств Ленину, Троцкому и другим большевикам для пропаганды поражения России в Первой мировой войне
Арестованных заговорщиков спас от суда генерал Корнилов: 8 сентября 1917 года он двинул войска на Петроград, чтобы свергнуть Временное правительство, которое, как он считал, «под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба». Общая угроза объединила прежних противников, большевики поддержали Керенского с условием освобождения сидящих в Крестах заговорщиков. Все они были выпущены под залог на протяжении сентября 1917 года.
Как пишет историк И. Бунич в книге «Золото партии», германский генеральный штаб пунктуально выполнил обязательства, принятые им на себя еще в марте 1917 года, когда в Берлине решался вопрос о пропуске Ленина и его соратников через Германию в Россию. Немцы тогда не только выделили значительные денежные средства на ведение подрывных действий, но и загодя приняли меры для оказания большевикам вооруженной помощи, если они захватят власть. Одновременно с Лениным в апреле 1917 года в Петроград с фальшивым шведским паспортом прибыл полковник генерального штаба фон Рупперт, который доставил секретный приказ немецким и австрийским военнопленным оказать вооруженную поддержку большевикам. Этот приказ, подписанный начальниками генеральных штабов Германии и Австрии, после второй мировой войны был обнаружен в немецких архивах.
В условиях развала и разложения, вызванного «демократическими реформами» Временного правительства, эти приказы были распространены в лагерях для военнопленных, расположенных в окрестностях Петрограда. Операция готовилась очень тщательно: революционные матросы Балтики на сторожевом корабле «Ястреб» тайно доставили из Фридрихсхафена в Петроград 12 тысяч немецких винтовок и даже прибуксировали пароход с немецкими полевыми орудиями. И когда грянул Октябрьский переворот, в распоряжении Смольного уже была хорошо подготовленная вооруженная сила – так называемые воины-интернационалисты…
Первая неделя, последовавшая за 7 ноября 1917 года, оказалась для большевиков критической. Юнкерские училища не подчинились новоявленной власти и захватили Инженерное училище и телефонную станцию, отключив от города Смольный и Петропавловскую крепость. Бежавший из столицы на фронт Керенский собрал боеспособные части казаков под командованием генерала Краснова и двинул их на город. Выставленные против них вооруженные рабочие и анархиствующие матросы никакого серьезного сопротивления этим испытанным в боях частям оказать, конечно, не могли.
«Рассеяв двумя неприцельными шрапнельными залпами «красногвардейцев», – пишет Бунич, – казаки Краснова начали продвигаться к столице со стороны Пулковских высот. Выдвинутая вперед сотня уральских казаков пыталась с ходу овладеть высотами, но вынуждена была отступить под великолепно координируемым и управляемым огнем. Казачьи офицеры, прошедшие через годы войны, быстро поняли по «почерку», кто занял оборону на высотах. Немцы! Не поверивший им генерал Краснов сам выехал в сторожевое охранение. Сомнений не было. Немецкая пехота и артиллерия преградили путь к «революционному» Петрограду. Немецкие и австрийские солдаты с большим удовольствием и без особого труда подавили восстание военных училищ в Петрограде, истерзав картечью и переколов штыками несчастных русских мальчишек»…
Характерно, что на те участки фронта, где действовали «интернационалисты», были направлены посвященные в их тайну кронштадтские заговорщики Троцкий и Дыбенко. Последний впоследствии стяжал славу главного спасителя Петрограда и пленителя генерала Краснова…
После того как опасность для советской власти миновала, Ленин решил провести смотр немецким батальонам, которые, по его замыслу, должны были пройти парадным маршем мимо стоявшего на ступеньках Смольного «рабоче-крестьянского» правительства и прокричать по-немецки: «Да здравствует мировая революция!» Но получилась накладка. Блеснув выправкой и печатая шаг, «интернационалисты» проорали: «Да здравствует кайзер Вильгельм!»
Платить за вооруженную поддержку, оказанную немцами в ноябре 1917 года, Ленину пришлось через три месяца, соглашаясь на унизительнейшие условия Брестского мира, одним из тайных требований которого была, похоже, сдача Балтийского флота немцам…
Правда и ложь о Ледовом походе
Мирные переговоры в Бресте начались 22 декабря 1917 года, 10 февраля 1918-го, после знаменитого заявления Троцкого «ни мира, ни войны», немцы прервали переговоры и 18 февраля начали наступление по всему фронту. 23 февраля советское правительство приняло германский ультиматум, и 3 марта советская делегация подписала Брестский договор. По его 5-й статье России предписывалось демобилизовать армию и флот, хотя ничего не говорилось о судьбе русских кораблей. О них, видно, существовали другие, тайные договоренности. Так, 24 февраля в разгар неприязненных отношений между Германией и Россией начальник Русского отдела германского генерального штаба О. Рауш доверительно писал Троцкому: «В Балтийском флоте матросы распродают с военных кораблей катера, мелкие механизмы, медные и бронзовые части машин и проч. Не было ли по сему своевременным поднять вопрос о продаже Германии этих расхищаемых и разоряемых военных кораблей? Решение Вашего правительства благоволите мне сообщить».
Но советскому правительству принять желательное для немцев решение было не так-то просто. В главной базе Балтийского флота в Гельсингфорсе (Хельсинки) сосредоточилось в то время несколько десятков тысяч моряков и более двухсот кораблей – дредноутов, крейсеров, эсминцев, подводных лодок, минных заградителей и пр. Чтобы сдать корабли немцам, нужно было каким-то образом обмануть эту многотысячную массу, а сделать это было нелегко: за год, прошедший после начала февральской революции 1917 года, балтийские моряки многое поняли и во многом разобрались…
Ожидания заезжих революционеров, считавших, что февральский переворот 1917 года автоматически вызовет на флоте резню офицеров, не оправдались. «Прошло два, три дня с начала переворота, – вспоминал большевик Шпицберг, – а Балтийский флот, умно руководимый своим командующим адмиралом Непениным, продолжал быть спокойным. Тогда пришлось для углубления революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия».
Как это было сделано? В Гельсингфорс были направлены группы переодетых в матросскую форму агитаторов и убийц, распространивших в городе список офицеров, намеченных к убийству. В него были включены командиры кораблей, старшие офицеры и старшие специалисты, без которых флот обрекался на полную неспособность к передвижению и боевым действиям. 3 марта 1917 года такие группы проникли на линкоры 2-й бригады и, застрелив адмирала Небольсина и восьмерых офицеров, взбунтовали команды. Все остальные офицеры были посажены под арест. В тот же день взбунтовались гарнизон крепости Свеаборг и минная дивизия, где жертв среди офицеров было гораздо больше. На следующий день вооруженная группа матросов арестовала адмирала Непенина и его штаб и повела их пешком в арестный дом. При выходе из порта один из конвоиров неожиданно выстрелил в Непенина и убил его наповал. 5 марта такая же бродячая группа «матросов» убила командира Свеаборгского порта генерала Протопопова. В целом за время мартовских событий в Гельсингфорсе было убито около пятидесяти офицеров, преимущественно старших. «Непроходимая пропасть между матросами и офицерами», о необходимости которой говорил большевик Шпицберг, была вырыта.
С этого момента Балтийский флот стал ареной скрытой борьбы между Временным правительством и рвущимися к власти большевиками. Если первое, выполняя союзнические обязательства перед Англией и Францией, ориентировало моряков на «войну до победного конца», то вторые, за обещанную немцами поддержку Ленина, стремились свести боеспособность флота к нулю, а если удастся, то и передать им лучшие корабли. Политику Временного правительства проводил адмирал Развозов, назначенный командующим в июле 1917 года. Политику большевиков проводил уже известный нам Дыбенко, в мае 1917 года возглавивший Центробалт – «высший выборный революционно-демократический орган матросских масс». В то время как Развозов готовил Балтийский флот к его последнему героическому бою с немцами в Моонзундском проливе, Дыбенко не уставал снабжать Петроград вооруженными матросами для свержения Временного правительства.
Октябрьский переворот положил конец этому противостоянию: 4 декабря 1917 года Центробалт упразднил пост командующего Балтийским флотом и его штаба и возложил его обязанности на так называемый Военный отдел Центробалта во главе с начальником минной дивизии Ружеком, произведенным в адмиралы. Брестский мир открыл новую страницу в истории Балтийского флота. России предписывалось вывести корабли из финляндских портов, но, поскольку ледовая обстановка в Финском заливе препятствовала этой операции, немцы предлагали до весны разоружить корабли, оставив на них небольшую охрану. Смысл этого требования не оставлял у моряков сомнения в том, что советское правительство готовит сдачу флота немцам. Не для этого ли Дыбенко на следующий же день после подписания Брестского договора ликвидировал своевольный выборный Центробалт и заменил его новым назначаемым коллегиальным органом – Советом комиссаров флота.
Капитан I ранга Алексей Щастный
Положение, в котором оказался Совет, было не из завидных: с моря с минуты на минуту ожидалась германская эскадра с десантным корпусом, с суши подходили части белофиннов, что делало невозможным уход по берегу. Команды кораблей поняли, что новоиспеченный Совет комиссаров им не поможет и что только объединение вокруг своего командования сможет спасти и флот, и экипажи. Власть, которую не смогли удержать комиссары флота, естественным порядком стала переходить в руки капитана I ранга Алексея Михайловича Щастного – начальника оперативной части штаба флота.
Письмо германского Генерального штаба Народному Комиссару по иностранным делам о состоянии Балтфлота (Троцкому)
Со свойственным ему умением быстро оценивать обстановку, Щастный понял, что команды решительно настроены на уход флота из Гельсингфорса. И он решил воспользоваться этим настроением.
Случай предоставил в распоряжение капитана I ранга документ чрезвычайной государственной важности – перехваченное русской контрразведкой письмо начальника секретной службы германского генерального штаба, адресованное Троцкому. Из письма было видно, что оно не первое, так как в нем обсуждались детали некой ранее разработанной операции, основанной на каком-то секретном пункте Брестского договора. По этим деталям можно было понять, что речь идет о передаче немцам лучших русских кораблей – дредноутов, эсминцев, подводных лодок, – но передача эта должна была быть произведена так, чтобы не создать Совнаркому осложнений с Англией, которая требовала уничтожить флот, если уж нельзя увести его из Гельсингфорса.
Из документа было видно, что Троцкий предложил немцам хитроумный план: взорвать часть кораблей по немецкому, а часть – по английскому способу. Для реализации плана он собирался сменить главного комиссара флота Блохина, назначить на его место своего ставленника Флеровского и посадить на все корабли своих агентов для наблюдения за тем, чтобы взрывы кораблей, предназначенных к сдаче, были произведены в последнюю минуту как бы в состоянии паники, неумелой рукой, так, чтобы к моменту подхода германской эскадры эти корабли не имели бы хода, но в то же время могли быть сравнительно быстро исправлены и введены в строй немецкого флота. Все же остальные корабли должны были быть взорваны так, как требовали англичане, то есть по-настоящему.
Подпись: Главный погубитель капитана Щастного, нарком иностранных дел и нарком по военным и морским делам, участник тайных переговоров с немцами Л. Троцкий (1879–1940)
Что же достигалось этим? Во-первых, исчезала необходимость содержать дорогостоящий и совершенно ненужный, как считали тогда большевики, флот, это постоянное гнездо анархии и контрреволюции. Во-вторых, сохранялось бы лицо в отношениях с Англией: мол, сами видите – все сделали, чтобы уничтожить корабли, попавшие к немцам, по-настоящему, да не удалось. Виновные понесут наказание. И в-третьих, можно было на законных основаниях расстрелять этих самых виновных во главе со Щастным.
Получив в руки столь важный обличительный документ, Щастный собрал секретное заседание Совета комиссаров флота и раскрыл им махинацию Троцкого. Возмущение было всеобщим. Совет постановил: не признавать Флеровского и не допускать его на флот, а комиссару Ружеку огласить секретную депешу Троцкого с приказанием взорвать флот. Общее собрание, возмущенное происходящим, выразило неограниченное доверие Щастному и Совету комиссаров флота и передало командующему всю полноту власти. По его приказу команды начали готовить корабли к переходу…
21 марта 1918 года перед полуостровом Ганге (Ханко) появились немецкие корабли и высадили десант. Русские моряки при его приближении уничтожили четыре подводные лодки, плавбазу «Орланд» и сторожевой корабль «Ястреб», а к адмиралу Мейреру, командовавшему немецким отрядом, выехала русская делегация из нескольких офицеров и матросов. Адмирал передал делегации требование, чтобы к 30 марта весь русский флот в Гельсингфорсе был подготовлен к сдаче немцам. В условленный час на кораблях должен быть поднят флаг «Щ», означающий: на кораблях осталась только охрана.
Как только Щастный получил немецкий ультиматум, он назначил выход эскадры. Вечером 22 марта медленно и тяжело русская армада двинулась в путь. Первыми ушли дредноуты. За ними потянулись линейные корабли, крейсера, минные заградители и транспорты. Последними вышли эсминцы, тральщики, яхты «Штандарт» и «Полярная звезда» с членами Совета комиссаров флота и посыльное судно «Кречет» со Щастным и его штабом.
Корабли двигались черепашьим шагом, с трудом преодолевая ледяные поля и торосы. Иногда стальные гиганты останавливались, машинисты и кочегары исправляли повреждения и неполадки, и снова звякали машинные телеграфы, снова бурлила вода за кормой, снова форштевни дробили лед. Преодолев за девять суток путь, на который в другое время понадобилось бы не более десяти часов, балтийский флот пришел в Кронштадт, часть кораблей вошла в Петроград и расположилась вдоль всей Невы, часть миноносцев и тральщиков прошла в Шлиссельбург для охраны берегов Ладожского озера. В тот же день германская эскадра вошла на Гельсингфорский рейд и ее десант одновременно с сухопутными войсками занял город, обнаружив там всего несколько русских кораблей, не имеющих никакого боевого значения! Щастный из-под носа у немцев увел 236 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев и миноносцев, 12 подводных лодок.
Впоследствии, когда Щастный был объявлен изменником и расстрелян, его имя всячески вымарывалось из отечественной истории. Чтобы скрыть имя героя, фальсификаторы советского периода русской истории выдумали легенду, будто флот выводился из Гельсингфорса небольшими группами: первый отряд будто вышел 12 марта, второй – 5 апреля, третий – 7—12 апреля. Действительная же хроника событий показывает: до 21 марта ни один корабль из Гельсингфорса не выходил…
Триумфальное появление флота в Кронштадте взбесило Троцкого, но как искусный интриган он понимал: в создавшейся обстановке трогать Щастного опасно. Поэтому он предпочел назначить 30 марта Щастного командующим морскими силами Балтийского флота и стал ждать случая, чтобы расправиться с ним. И случай не заставил себя долго ждать.
Независимый образ действий Щастного, его пренебрежение к распоряжениям из Смольного привели петроградского вождя Зиновьева в паническое состояние. Узнав, что командующий приказал перевести несколько дивизионов миноносцев на стоянку в Петроград, Зиновьев настрочил в Москву донесение, что Щастный готовит контрреволюционный переворот.
На срочном совещании у Свердлова собрались Троцкий, Раскольников и Дыбенко – все те, кто в июле 1917 года обещали германскому генштабисту сдать немцам Балтийский флот и из-за Щастного не выполнившие этого обязательства. Неудивительно, что они жаждали погубить опасного разоблачителя. Троцкий назначил на 29 мая заседание коллегии Высшего военного совета и вызвал на него Щастного. На этом заседании заговорщики и арестовали командующего… В этот же день был учрежден Верховный ревтрибунал.
Фарс и трагедия
20 июня 1918 года открылась первая сессия Верховного революционного трибунала. Первым слушалось дело Щастного. Председательствовал Александр Медведев – отец ныне известного правозащитника и историка Роя Медведева. Государственный обвинитель – Крыленко. Свидетелями должны были быть Троцкий, Раскольников, Блохин, Руте, Сакс, Флеровский – все сподвижники и ставленники Троцкого. Но из всех свидетелей присутствовал один только Троцкий.
Защитник Щастного адвокат Жданов ходатайствовал о переносе дела до вызова всех свидетелей, но Медведев отклонил это ходатайство, и суд приступил к допросу единственного свидетеля. Смысл его обвинений сводился к тому, что Щастный хотел поссорить флот с советской властью и для этого сам сочинил документы о связях его, Троцкого, с германским генштабом! Государственный обвинитель Крыленко поддержал обвинение в полном объеме. Ошеломленный защитник Жданов заявил, что фактического материала слишком мало и что обвинение базируется на умозаключениях и выводах, часто грешащих против логики, но на его слова суд не обратил никакого внимания. Затем последнее слово было предоставлено Щастному, который сказал, что он приложил все силы для благополучного вывода Балтфлота в русские воды и что для обвинений его в попытке создать катастрофическое положение на флоте нет никаких оснований. Далее он заявил, что Троцкий неопровержимыми документами уличен в тайных связях с германским генштабом, и тут Троцкий не выдержал и в бешенстве закричал, что Щастный – изменник. При этих словах Алексей Михайлович подошел к Троцкому и ударил его по лицу…
На следующий день, 21 июня, председатель суда зачитал приговор, неслыханный по своему цинизму. Революционный трибунал признал доказанным, что Щастный «сознательно и явно подготовлял условия для контрреволюционного государственного переворота… С этой целью, воспользовавшись тяжелым и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью в интересах революции уничтожения его и кронштадтских крепостей, вел контрреволюционную агитацию в Совете комиссаров флота и в Совете флагманов с предъявлением в их среде провокационных документов, явно подложных, о якобы имеющемся у советской власти секретного соглашения с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам…»
Дезавуировав таким простым и дешевым приемом ценнейшие документы, добытые русской контрразведкой, трибунал постановил расстрелять Щастного в течение 24 часов…
Ходило много слухов о том, как был расстрелян и похоронен русский герой капитан Щастный. Просматривая газету «Заря», издававшуюся когда-то в Харбине, я наткнулся на статью А. Лукина, в которой был приведен рассказ комиссара 1-го Рогожско-Симоновского комиссариата в Москве Андриевского, приведшего в исполнение приговор ревтрибунала и расстрелявшего Щастного.
– Так вот как это было. Ночью сидел у себя в комиссариате, как вдруг зазвонил телефон. «Откуда?» – спрашиваю. «Из Кремля. Комендант, пришлите наряд». В ту ночь мой комиссариат нес дежурство по расстрелу. Ну, значит, забрал китайцев, помощника и еду в Кремль. Мы тогда для таких надобностей мобилизовали всех «кули». Обычно особых формальностей не бывает. Делается просто. Подъезжаем к определенному подъезду, арестованных выводят, сажают в грузовик между китайцами и отвозят куда следует. Я в этих случаях сижу рядом с шофером и даже не вижу арестованных, их принимает мой помощник, пересчитывает и вручает мне только список. Не просматривая, сую его в карман, а когда слышу, как хлопают дверки машины и кричат «готово!» – приказываю ехать.
Так было и на этот раз. Однако только мы отъехали, как послышались крики: «Стоп! Остановись!» – «Что за дьявол?» – подумал я. Подбегают люди. Зовут в канцелярию Кремля. Комендант мне и говорит: «Сегодня дело особое. Будете расстреливать адмирала Щастного. Так, чтобы его сторонники как-нибудь его не перехватили или потом не вырыли и не причинили нам осложнений, расстреляйте его во дворе Александровского военного училища, а потом отвезете на Ходынку, где и зароете. Ежели будет дерн или трава, снимите осторожно, а потом уложите, чтобы не осталось следа».
Китайский красноармейский отряд из охраны Смольного. Эти люди в Москве в 1918 году расстреляли капитана Щастного
…Подъехали… Въехали во двор училища. Заброшено совсем. Остановились. Вылезают китайцы, за ними арестант. На этот раз он только один. Дай, думаю, взгляну, что за птица такая. Много слышал о нем, а никогда не видел. Подхожу. Темно, как у арапа… В двух шагах ничего не разобрать. Училище словно кладбище.
Вижу – стоит одинокая фигура. Подошел вплотную. На голове белеет фуражка. Лицо показалось симпатичным. Смотрю в глаза. Жаль мне его стало, я и говорю: «Адмирал, у меня маузер, инструмент надежный. Хотите, я сам застрелю вас, чтобы не погибать вам, русскому офицеру, от поганых рук». Сказал и смотрю на него. Жарко ему стало от моих слов. Снял фуражку, отер лоб. Но не отвечает ничего, а только мнет белую фуражку. Смотрит в сторону. «Нет, – говорит, – ваша рука может дрогнуть, и вы только пораните меня. Уж пусть лучше расстреляют китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, пусть целят в нее». «Воля ваша, адмирал», – сказал я.
Приказал китайцам приготовиться, а шоферу завести мотор. Китайцы зарядили винтовки, подошли ближе. Щастный прижал фуражку. Видел только его силуэт да белеющее пятно фуражки. Загудел мотор. Я даже залпа не слышал. Только увидел, как Щастный, точно птица, взмахнул руками, фуражка отлетела, и он упал.
Китайцы засунули его в мешок, взвалили на грузовик. Я обежал двор, не позабыли ли чего. Вижу, что-то белеет. Смотрю – фуражка. Сунул ее в карман… – С этими словами Андриевский встал, выдвинул ящик шкафа и достал фуражку. Весь чехол был в дырочках, будто от дробинок.
– Поехали на Ходынку. Представьте себе наше удивление, когда мы нашли там большое движение. В мастерских огни, какие-то аэропланы. Невозможно незаметно зарыть. Решили вернуться в училище, свалить тело, а помощника послать в Кремль на грузовике за указаниями. Привозит ответ – зарыть в училище, но так, чтобы днем с огнем не нашли. Пока искал место поудобней, само начальство пожаловало. Приказали вырыть под самым зданием яму поглубже. Так и лежит он там…
После расправы над Щастным его жена, оставшаяся с двумя малолетними детьми без всяких средств к существованию, несколько дней хлопотала о выдаче тела казненного мужа и его последних писем. Но ничего, кроме одежды и мелких вещей, она не получила. По совету Бонч-Бруевича она даже подала прошение о выдаче тела самому Ленину. Но великий конспиратор ничего не ответил вдове офицера, сорвавшего одну из его самых тайных операций.
Судьба сурово покарала всех причастных к гибели капитана Щастного. Убит террористом высланный из СССР Троцкий. При таинственных обстоятельствах погибает бежавший за границу Раскольников. Расстреляны в 1938 году Дыбенко, Медведев, Крыленко, Сакс, Петерсон и другие палачи русского народа. Но имя героя, бросившего им вызов, когда они были всесильны, продолжало пребывать в забвении вплоть до наших дней. И когда во время работы над этой статьей я обратился за справкой о Щастном в Центральный музей Вооруженных сил, мне ответили: «Такого в картотеке не значится…»
Вглядитесь в лицо этого человека! На этой с трудом нами найденной фотографии русский национальный герой Алексей Михайлович Щастный (1881–1918). Сын генерала-артиллериста, он избрал себе профессию моряка-минера, самостоятельно освоил радиотелеграфное дело, совершил несколько кругосветных путешествий, знал четыре европейских языка. Участник русско-японской войны, один из немногих командиров, приведших свои корабли во Владивосток. Старший офицер, потом командир дредноута «Полтава». После февральской революции назначен начальником штаба Балтийского флота, а после Ледового похода матросы избрали его командующим Балтийским флотом. А через три месяца высокопоставленные заговорщики, боясь разоблачения, казнили выдающегося офицера.
Новое прочтение дела Фанни Каплан
Что произошло на заводе Михельсона? Почему Ленин поехал на митинг без охраны? Кто был действительным организатором покушения на него?
На протяжении многих лет официальная версия покушения на В.И. Ленина, нашедшая свое отражение и в кинофильме «Ленин в 1918 году», не вызывала никаких сомнений у советских людей. Организаторами гнусного злодеяния все мы считали правых эсеров, мечтавших о возвращении власти помещиков и капиталистов, а исполнительницей, стрелявшей в Ленина отравленными пулями, фанатичную эсерку Фанни Каплан. Но примерно с 1990 года в нашей печати начали появляться публикации, пересматривающие эту версию. Так, наш бывший соотечественник, а ныне научный сотрудник Иерусалимского университа Б. Орлов в журнале «Родина» в 1993 году доказывает, что Каплан в принципе не могла стрелять в Ленина, поскольку в террористической борьбе предпочитала бомбу пистолету и была к тому же полуслепой. В Ленина, похоже, стреляла не Каплан, а другая эсерка-террористка, Лидия Коноплева, утверждает Орлов. А некий Г. Нилов, издавший в Лондоне «Грамматику ленинизма», договаривается до того, что покушение на Ленина было организовано с санкции самого Ленина, который будто бы позволил ВЧК имитировать покушение на самого себя, – чтобы получить повод для красного террора в России. Впрочем, Нилов допускает, что ВЧК могла организовать теракт и без ведома Ленина, по инициативе его соратников. Они будто бы решили припугнуть Ленина, чтобы он начал постепенно оттеснять с их пути притязающего на верховную власть Троцкого…
Похоже, в данном случае сложилась ситуация, не такая уж редкая в наше время: новые версии должны уводить внимание читателя от истины так же, как и старые, но только в совершенно противоположном направлении. Это побуждает нас критически рассмотреть события более чем семидесятилетней давности.
Пожалуй, в единственной публикации советского периода под названием «Фанни Каплан: «…Я стреляла в Ленина» (1990 г.) впервые сделана попытка документального расследования покушения на Ленина. Заканчивается этот сборник вопросами, которые побудили меня продолжить расследование.
Удивляет та лихорадочная поспешность, с которой Ф. Каплан была уничтожена (а не просто расстреляна) при обстоятельствах до того мерзких и неестественных, что трудно им найти разумное объяснение. Почему из вполне надежных подвалов Лубянки ее перевели в Кремль? Даже принимая во внимание суровость того времени, невозможно понять необходимость уничтожения Каплан именно в Кремле, где расположилось советское правительство. Почему постановление ВЧК о расстреле Каплан не исполняли сами чекисты? По какой причине организацию расстрела взял лично на себя председатель ВЦИК Я. Свердлов, назначив исполнителем коменданта Кремля?
Создается впечатление, что организаторы этого расстрела чего-то опасались. Последний, зафиксированный допрос Каплан состоялся 31 августа, а расстреляли ее 3 сентября 1918 года. Не начала ли она давать показания, которые не устраивали следствие, потому так спешно ее перевели с Лубянки в Кремль? Не появилась ли вероятность, что ее придется вернуть на Лубянку? Не связана ли эта вероятность с возвращением из Петрограда Дзержинского? Не потому ли и поспешили с расстрелом, совершив его в Кремле, где никто не мог помешать?
Возможно, когда-нибудь найдутся ответы на эти и другие вопросы, а пока нам остается внимательно вчитываться в имеющиеся документы и воспоминания, пытаясь понять, кто же стоял за спиной Ф. Каплан – террористки, которая сама стала жертвой террора?
Что мы знаем о Каплан?
«Меня зовут Фанни Ефимовна Каплан. По-еврейски мое имя Фейга. Всегда звали Фаня Ефимовна… Жила до 16 лет под фамилией Ройдман… Двадцать восемь лет… Родилась в Волынской губернии, уезда не помню. Отец мой был еврейский учитель… Воспитание я получила домашнее… Имею 4 братьев и 3 сестер… Теперь вся моя семья уехала в Америку…» – такие сведения о себе дала Каплан на допросах 30 и 31 августа 1918 года.
Из характеристики, составленной в Киевской тюрьме 30 июля 1907 года:
Имя, отчество, фамилия или прозвище и к какой категории ссыльных относится?
Фейга Хаимовна Каплан. Каторжная.
Куда назначается для отбытия наказания?
Согласно отношения главного тюремного управления от 19 июня 1907 года № 19641 назначена в ведение Военного губернатора Забайкальской области для помещения в одной из тюрем Нерчинской каторги.
Фанни Каплан. 1907 год
Следует в оковах или без оков?
В ручных и ножных кандалах.
Может ли следовать пешком?
Может.
Требует ли особого бдительного надзора и по каким основаниям?
Склона к побегу.
Состав семейства ссыльного?
Девица.
Рост?
2 аршина и 3,5 вершка (около 158 см. – Авт.).
Глаза?
Продолговатые, с опущенными вниз углами, карие.
Цвет и вид кожи лица?
Бледный.
Волосы головы?
Темно-русые.
Особые приметы?
Над правой бровью продолговатый рубец сантиметров 2,5 длины.
Возраст?
По внешнему виду 20 лет.
Племя?
Еврейка.
Из какого звания происходит?
По заявлению Фейги Каплан, она происходит из мещан Речинского еврейского общества, что по проверке, однако, не подтвердилось.
Природный язык?
Еврейский.
Говорит ли по-русски?
Говорит.
Каким судом осуждена?
Военно-полевым судом от войск Киевского гарнизона.
К какому наказанию приговорена?
К бессрочной каторге.
Когда приговор обращен к исполнению?
8 января 1907 года.
Характеристика на Каплан извлечена из так называемого статейного списка № 132. Эта довольно обстоятельная характеристика была составлена в Киевской губернской тюрьме перед отправкой арестованной в Сибирь.
Первоначально военно-полевым судом Киевского гарнизона Каплан была приговорена к смертной казни, позднее замененной вечной каторгой. Столь суровый приговор был вынесен за подготовку террористического акта, во время которого преждевременно взорвалась самодельная бомба, причем при взрыве пострадала сама Каплан. Вероятно, именно это обстоятельство, а также молодость неопытной начинающей террористки Доры – под этой кличкой ее знали киевские анархисты и полицейские – сыграло свою роль в смягчении приговора. Окончательно еще не оправившаяся от ранения Каплан сначала была отправлена в Мальцевскую каторжную тюрьму, а затем на вечную каторгу в Акатуй.
Там же, в Киевской тюрьме, была сделана фотография Каплан. Совместно со словесным портретом фотография дает некоторое представление о внешности и личности двадцатилетней террористки – малосимпатичной, целиком отдавшейся политической борьбе и фанатично уверенной в том, что будущее России невозможно без обильного кровопускания.
Позднее, как утверждают некоторые источники, под влиянием известной в революционных кругах М.А. Спиридоновой, с которой познакомилась на каторге, Каплан из анархистки «переправилась» в эсерки, но это, по всей видимости, не отразилось на ее приверженности к террору – главному оружию всех экстремистских партий и группировок, действовавших в то время в России.
Показания подруги Ф. Каплан Веры Михайловны Тарасовой, допрошенной 31 августа 1918 года: «…Знаю я всех тех каторжанок, с которыми я отбывала каторгу, в том числе и Ф. Каплан, которая в то время была слепа. Она ослепла, кажется, в январе 1909 года, причем до этого она хронически теряла зрение на 2–3 дня. Врачи разнообразно толковали причины слепоты. Зрачки ее реагировали на свет. Это было связано с резкими головными болями… В Чите – я тогда уже была за границей, думаю, это было в 1912 году, – она вновь прозрела».
Исходя из показаний Тарасовой, некоторые исследователи этого дела засомневались в причастности Каплан к теракту: «В самом деле, могла ли полуслепая Фанни Каплан поздно вечером произвести прицельно несколько выстрелов?» (см. «Комсомольская правда» от 29 августа 1990 г., статья В. Воинова «Отравленные пули»).
Из книги начальника боевого отряда партии эсеров Г.И. Семенова «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.»:
«…При первом же свидании Каплан произвела на меня сильное, яркое впечатление революционерки-террористки… Лучшим исполнителем я считал Каплан. Поэтому я послал ее в тот район, где я считал больше всего шансов на приезд Ленина…» (2 декабря 1921 г.).
И здесь у некоторых появились сомнения: «Не под диктовку ли писал Семенов свои воспоминания? Стоит ли принимать их во внимание?» И все-таки, думается, что какие-то крохи истины в книге Семенова есть.
Из показания Лидии Коноплевой на процессе правых эсеров в июне-июле 1922 года: «…Было намечено в качестве выполнителей несколько человек, а именно, Фанни Каплан, я и Козлов… Ленин приехал в Щипки, и Фанни стреляла в него…»
30 августа 1918 года. Официальная версия
В этот день в Москве, как обычно по пятницам, проводились митинги, и Ленин должен был выступать дважды: вначале в Басманном районе, на бывшей Хлебной бирже, а потом в Замоскворечье, на заводе Михельсона.
– На собрание на Хлебной бирже, – вспоминал старый большевик Ем. Ярославский, – я пришел часов в шесть, когда Ильич кончал свой доклад. Он быстро ответил на записки и направился к выходу. Перед ним расступались рабочие, провожая его добрыми, ласковыми взглядами. Мы встретились с ним, перекинулись двумя-тремя словами, пожали друг другу руки. Кто из нас мог подумать о том, что через полтора часа он будет лежать раненным, истекая кровью!
На заводе Михельсона в этот день, как вспоминал председатель заводского комитета Н. Иванов, было вывешено объявление: «Все на митинг!» «Рабочие спешили домой переодеться, чтобы к 7 успеть на митинг. В назначенный час гранатный корпус, вмещавший пять-шесть тысяч человек, был переполнен… Я и председатель правления завода И.Я. Козлов сидели на помосте, на столе (у нас скамеек не было) и совещались перед митингом… Но никто не мог точно сказать, будет ли у нас выступать Ленин. Я открыл митинг и дал слово докладчику. Вдруг послышалось со всех сторон: «Ленин приехал!»
Но, как выяснилось, Ленина на заводе Михельсона ждали не только рабочие. Каплан приехала на завод около шести часов вечера, ходила среди рабочих, прислушивалась к разговорам. Вскоре на территории появился в матросской форме другой эсер-террорист, Новиков; он должен был обеспечивать действия Каплан.
Каплан вошла в гранатный цех, когда митинг уже заканчивался. Собравшиеся с энтузиазмом встретили заключительные слова ленинской речи. А он, попросив у собравшихся извинения за свой срочный отъезд на заседание Совнаркома, двинулся к выходу из цеха, на ходу надевая пальто. Когда Ленин стал подниматься по лестнице к выходу, Новиков, сделав вид, что споткнулся, преградил ему дорогу и создал вокруг него затор. Он стал задерживать людей, крича: «Пропустите, пропустите товарища Ленина! Не напирайте!» Благодаря этому Ленин оказался в небольшой группе рабочих и женщин, среди которых находилась и Каплан, и вместе с ними медленно шел к машине, разговаривая с какой-то женщиной о провозе муки по железной дороге. Около машины один из рабочих открыл перед ним дверцу автомобиля – и тут грянул выстрел, а за ним с небольшим интервалом еще несколько. В толпе закричали: «Убили! Убили!» Люди бросились бежать, одни обратно в цех, другие через ворота на улицу, увлекая за собой Каплан.
После первого же выстрела шофер Ленина С. К. Гиль увидел высунувшуюся из толпы женскую руку с браунингом. Выхватив револьвер, он выскочил из машины и бросился за стрелявшей, но, заметив, что Ленин лежит на земле, вернулся к нему. Ленин хриплым, изменившимся голосом с явным усилием спросил его: «Поймали его или нет?» На что Гиль поспешно сказал: «Молчите, не говорите. Вам тяжело».
В это время Гиль увидел бегущего прямо на него возбужденного матроса, державшего правую руку в кармане. Шофер крикнул ему, закрывая своим телом Ленина: «Стой! Стреляю!» Матрос круто свернул налево и выбежал за ворота. Какая-то женщина, увидев склонившегося над Лениным Гиля с револьвером в руках, вцепилась в него, крича: «Что вы делаете? Не стреляйте!» Но в это время от цеха ей крикнули: «Это свой! Свой!» К Гилю от цеха бежали трое вооруженных людей. «Мы – заводской комитет! Свои!»
На опустевшем дворе около Ленина собралось несколько активистов. Они помогли Ленину встать, сняли пальто, пиджак. Санитар Сафронов перевязал рану куском собственной рубашки. Потом его усадили на заднее сиденье, двое сели рядом с ним. Гиль вырулил за ворота и погнал машину в Кремль. «Подъехал прямо к квартире Владимира Ильича во двор. Здесь мы все трое помогли выйти Владимиру Ильичу из автомобиля… Мы стали просить и умолять его, чтобы он разрешил нам внести его, но никакие уговоры не помогли, и он твердо сказал: «Я пойду сам»… И он, опираясь на нас, пошел по крутой лестнице на третий этаж»…
Террористку задержал помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии С. Батулин. После митинга он застрял в заторе, созданном Новиковым, и, выбравшись с задержкой в 1–2 минуты во двор, поспешил к группе, собравшейся около автомобиля. Когда до нее оставалось 10–15 шагов, прогремели выстрелы, и Ленин упал на землю лицом вниз.
– Я понял, что на жизнь тов. Ленина было произведено покушение, – показывал в тот же день Батулин. – Человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: «Держите убийцу товарища Ленина!» И с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различных направлениях перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди.
Добежав до стрелки, Батулин в смущении остановился. Ловить было некого. И вдруг позади себя около дерева он увидел странного вида женщину с портфелем и зонтиком в руках. Заподозрив в ней человека, стрелявшего в Ленина, помощник комиссара задержал ее и повел обратно на завод, где возмущенные рабочие едва не учинили над ней самосуд. Активисты вызвали заводскую машину и доставили Каплан в Замоскворецкий военный комиссариат. Здесь ее тщательно обыскали, и в присутствии председателя Московского трибунала А. Дьяконова, комиссара Замоскворечья И. Косиора, С. Батулина, комиссара И. Пиотровского и рабочего-михельсоновца А. Уварова она сделала официальное заявление:
«Я – Фанни Ефимовна Каплан. Под этим именем отбывала каторгу в Акатуе. На каторге пробыла 11 лет. Сегодня я стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Я считаю его предателем революции. Ни к какой партии не принадлежу, но считаю себя социалисткой».
Затем Каплан ответила на некоторые вопросы: возраст – 28 лет; место рождения – Виленская губерния; в Акатуе сидела как анархистка, хотя теперь к ним не принадлежит; в Ленина стреляла по собственному решению, так как он «подрывает у трудящихся веру в народовластие». На вопросы о том, сколько раз выстрелила, какой системы ее пистолет, кто ее знакомые, были ли у нее сообщники, каковы их политические взгляды, отвечать отказалась. Не пожелала она подписать и протокол допроса; его подписали как свидетели Батулин, Пиотровский и Уваров. В 11.30 вечера допрос в Замоскворецком комиссариате закончился, и Каплан отправили на Лубянку в ВЧК. Здесь в первом часу ночи было проведено еще четыре допроса. Первым допрашивал заместитель Дзержинского, Я. Петерс, вторым – нарком юстиции РСФСР Д. Курский, третьим – снова Петерс, четвертым – заведующий отделом ВЧК Н. Скрыпник. Эти допросы завершились в 2.25 утра и заняли в общей сложности около полутора часов. Каплан твердила, что в Ленина стреляла она, но не сказала ничего, что позволило бы выявить подлинных организаторов покушения. После этого ее оставили в покое.
Утром 3 сентября на Лубянку явился комендант Кремля, бывший балтийский матрос П. Мальков, с предписанием перевести Каплан в Кремль в полуподвальную комнату, тщательно охраняемую латышскими стрелками. А через несколько часов секретарь ВЦИК Аванесов вручил Малькову постановление ВЧК о расстреле Каплан.
– Когда? – коротко спросил Мальков.
– Сегодня. Немедленно, – ответил Аванесов и, помолчав минуту, спросил: – Где, думаешь, лучше?
– Пожалуй, во дворе Автоброневого отряда, в тупике.
– Согласен.
– Где закопаем? – поинтересовался Мальков.
– Этого мы не предусмотрели. Надо спросить у Якова Михайловича.
Пошли к Свердлову. В кабинете Аванесов спросил: где хоронить Каплан. И тут, как вспоминает Мальков, Яков Михайлович «медленно поднялся и, тяжело опустив руки на стол, будто придавив что-то, чуть подавшись вперед, жестко, раздельно произнес: «Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа»…
Мальков тут же отправился в комендатуру, вызвал несколько латышских стрелков-коммунистов и вместе с ними отправился в Автоброневой отряд, находившийся напротив Детской половины Большого дворца. Здесь он велел начальнику отряда выкатить из боксов несколько грузовиков и запустить моторы, а в тупик загнать легковую машину, повернув ее радиатором к воротам… Поставив в воротах двух латышей, которым было запрещено кого-либо пропускать, Мальков пошел за Каплан и через несколько минут вывел ее во двор отряда.
«К моему неудовольствию, – вспоминал он, – я застал здесь Демьяна Бедного, прибежавшего на шум моторов. Квартира Демьяна находилась как раз над Автоброневым отрядом, и по лестнице черного хода, о котором я забыл, он спустился прямо во двор. Увидя меня вместе с Каплан, Демьян сразу понял, в чем дело, нервно закусил губу и молча отступил на шаг. Однако уходить он не собирался. Ну что же! Пусть будет свидетелем.
– К машине! – подал я отрывистую команду, указав на стоящий в тупике автомобиль. Судорожно передернув плечами, Фанни Каплан сделала один шаг, другой… Я поднял пистолет…
Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков – собственноручном… Тело террористки было, как утверждают, сожжено в железной бочке в Александровском саду…»
Бесплатный фрагмент закончился.
