Читать книгу: «Между»

Мамка

Шаманка Нина поклонилась кострищу во дворе, трижды зачерпнула ложкой из деревянной миски молоко и вылила на угли — покормила духов огня. После спустилась к реке. Буйная Кия несла с ледников талые воды, теперь в них текло молоко. Завершив утренний обход, Нина сварила кофе на газовой плите, заляпанной свёклой, уселась на лавку под прибитой к стене сарая медвежьей шкурой, сделала глоток и закурила первую за много лет сигарету. Майское солнце пригревало, шаманка сняла куртку, осталась в платье-рубище из льна. Муж сколотил лавку под свой рост, поэтому ноги Нины не доставали до земли. Нина сбросила галоши и болтала нагими стопами, щурясь от удовольствия, потягивая то кофе, то сигарету. Позавтракав таким образом, женщина заплела волосы в свободную косу.

На грудь Нины резко навалилась тяжесть, перехватившая дыхание. В женщину сокрушительно врезалось несбывшееся, о котором она и так не забывала. Недавно Нина забеременела, беременность оказалась внематочной: очередная попытка выносить ребёнка и — неудача. За годы замужества четырежды звучали слова: «Сердцебиение отсутствует». Хирург выскабливал её матку, нерождённые дети по неведомой причине переставали развиваться. Теперь, в пятую беременность, Нине удалили маточные трубы. Её тело ослабло после операции, поэтому она осталась дома, муж уехал в Тыву без неё. После первых потерь Нина злилась на себя, презирала свою неполноценность: она не могла выносить дитя, не могла сделать то, что считается элементарным для женщины, Нине было стыдно за своё материнское бессилие. Вместо радости рождения — больничная кровать, металл по плоти и горе. Теперь женщина пыталась свыкнуться с мыслью о том, что детей у неё не будет. Забеременеть естественным образом она больше не может, ЭКО уже делали — безуспешно. Хватит, Нина решила оставить тело в покое. Муж сказал, что ему и так хорошо, что ему замечательно с Ниной и без детей.

Супруги жили в доме-пенале, где одна половина со своим отдельным входом предназначалась для постояльцев, а другая — для хозяев. На стене справа от входной двери висел кнут против злых духов. Внутри дома сияли оклады православных икон, на полках стояли фигурки индуистского бога Ганеши из мрамора и нефрита, многочисленные статуэтки — Матери Мира; над дверями были закреплены языческие куклы-обереги из прутьев; на паласе поблескивал бисер, случайно просыпанный перед обрядом; в углу кухни высилась башня из закруток, в благодарность люди привозили Нине варенья, лечо, солёные помидоры и огурцы — она давно сама не делала заготовок. Нина надела гетры, взяла кошелёк, пакет и пошла в магазин.

Дом шаманов стоял в заброшенном посёлке среди тайги. Раньше в водах горной реки местные жители мыли золото, которое перерабатывали на заводе соседнего района. Золото давало работу и достаток. В начале 2000-х годов государство закрыло завод, сейчас его руины доедала тайга, крыша рухнула, в трещинах кирпичных стен росли берёзы, а подоконники покрылись травами и мхами.

Вторым «золотом» для посёлка некогда был лес: деревья пилили, укладывали штабелями, весной сплавляли по реке. И лес тоже перестал интересовать государство. На большой земле словно забыли о существовании посёлка, люди постепенно разъехались, теперь вместо тысячи человек здесь остались 24. Муж Нины оказался в посёлке на заработках десять лет назад, ещё до их знакомства. Виктор работал в частной золотодобывающей артели и искал место, где хочется жить и однажды умереть, место, чтобы остаться навсегда. Сюда же после свадьбы он привёз жену.

Нина шла по главной улице, старые дома потемнели, большинство сложились, придавленные крышами, у некоторых крыши ещё держались на печках. Лишь некоторые домишки выглядели ухоженными и обжитыми, возле них стояли собачьи будки, на коротких цепях сидели лайки, каждый год собак бросали туристы, в сезон сплавлявшиеся по реке, местные из жалости подбирали псов.

Единственный магазин расположился в старом опрятном доме. На входе — красный телефон с номером экстренной службы, внутри дом был обклеен обоями с рисунком в виде берёзовых листьев. В центре небольшой комнаты — печь, напротив печи — прилавок с яйцами в бумажных контейнерах, с рыбными и мясными консервами, с печеньем, со сгущёнкой, возле прилавка — стул для покупателей, на нём сидела пожилая женщина с пушистыми фиолетовыми волосами и увлечённо беседовала с продавщицей. Увидев Нину, обе селянки прервали разговор и поздоровались. Нина попросила полкило конфет «Морские камушки» и упаковку кексов. Продавщица посчитала сумму на деревянных счётах, приняла оплату наличными — терминал здесь не работал, не было связи.

Фиолетововолосой Светлане 71 год, 40 лет назад её муж приехал в посёлок на рыбалку, ему понравилось место, он перевёз сюда семью. Продавщице Катерине 67 лет, она попала в тайгу вслед за родителями. Обе говорили, что не живут здесь, а доживают. Домишки в посёлке продаются за бесценок, на эти деньги на большой земле ничего не купишь. Медпункта нет, скорую надо вызывать из райцентра, который находится в пятидесяти километрах, а зимой, когда метель заметает дома по окна, дорога к посёлку исчезает на недели.

От магазина шаманка направилась к мосту, по пути встретила соседа, 80-летний дядя Тимофей копал ямы под столбики для забора.

— Как дела, дядя Тимофей? — спросила Нина.

— Робю помаленьку. А ты что, холостая, муж уехал? Можно приду к тебе женихаться?

— Виктор уехал. Приходите завтра, я вас чаем напою, — предложила Нина, — внуки давно не навещали, заскучали, поди, один?

— Некогда скучать. То медведь из лесу выйдет, то лось. Вчера вечером сосед Валерка палил из ружья, слыхала? Как ещё ему развлекаться? Выйдет во двор и палит, дурень старый. Так и живём, кто стреляет, кто в бубен бьёт, в общем и целом не скучно.

— Ладно, дядя Тимофей, заходите.

Старик довольно улыбнулся, обнажив две челюсти золотых зубов. Когда Нина расспрашивала соседа о золотодобыче, которой он занимался всю свою трудовую жизнь, тот отвечал, что не принёс домой ни кусочка золота, всё сдавал государству, говорил это, а во рту сияло солнце.

Женщина остановилась посреди моста над рекой и огляделась, уже восемь лет она жила здесь. С северной стороны посёлок обрамляли горы, на одной из них голубело кладбище, «Однажды и я там буду» — подумала Нина. С юга и востока посёлок опоясывала река Кия и сразу за ней простиралась густая тайга, сейчас тайга цвела, из-под земли россыпями полудрагоценных камней бойко выскочили подснежники, адонисы, медуницы, фиалки, лютики, ветреницы. Мерцали аметистовые, золотисто-жёлтые, искрящиеся синие, нежно-розовые, лиловые лепестки, лес вдоль грунтовой дороги был устлан коврами первоцветов, над которыми лохматой стеной росли берёзы, осины, ели, пихты. На пути Нина встречала высохшие деревца, не пережившие зиму. Посреди большой поляны царствовал кедр, его могучий ствол обвивали хлопковые ленты, сплетённые в косы людьми, приезжавшими к Нине и Виктору из разных концов страны и зарубежья, каждая коса — чья-то мечта: о здоровье, деньгах, мире, семье, любви, сексе, известности. Здесь муж с женой проводили обряды, кормили духов.

Нина рассыпала у кедра морские камешки, положила кексы, духи любят жирное и сладкое. Шаманка уселась под стволом в позе лотоса, закрыла глаза, областью между бровями она видела материнскую энергию земли, рождение жизни, движение каждого корня, кожей слышала, как корни перешёптывались, обращались к самому большому кедру за помощью. Нина ощущала пульсирующую по деревьям влагу, как вырастают из почек младенцы-листья. Жизнь током неслась сквозь Нину, женщина была вплетена в вечное движение. Шаманка расслабила спину, привалилась к кедру, вибрирующая сила поднималась по дереву из нижнего мира в верхний.

Нина скрестила ладони на груди, чтобы согреться, чтобы сделать вдох — иначе не могла, её душило несчастье. Каждый раз, узнав о беременности, Нина придумывала детям имена: Светланка, Ириша, Женёк, Олежка, Катюша. Шаманка вспоминала свои давние мечты о нормальной человеческой судьбе: выйти замуж, родить и вырастить детей, работать — как все, раз в год ездить в отпуск, по выходным — на дачу. В груди у шаманки зияла дыра, которую не могла заполнить ни весна, ни любящий муж, ни ученики, ни весь космос — её слёзы поили кусты черники.

Нина вступила на свой странный путь в 30 лет, тогда она жила в большом городе и работала управляющей ресторана. В какой-то момент она начала болеть — падала в обмороки, традиционная медицина не помогла, диагноз так и не поставили — по всем показателям женщина была здорова. Облегчившая её состояние знахарка сказала, что у Нины дар — лечить людей. А как лечить? «Не знаю, девка. Щупай. Если не будешь передавать энергию — сгоришь от неё сама», — бескомпромиссно заявила старуха. С тех пор Нина искала, пробовала: рэйки, массажи, карты Таро, йогу, цигун. Иногда она бунтовала — не хотела соприкасаться с чужой болью, бросала свои занятия, сразу возвращалась её собственная болезнь. Спустя несколько лет женщина поехала в Тыву на шаманский праздник, поняла — вот её дело, училась шаманизму.

— Ниночка, соседи тебя сожгут, всю нашу семью заколют вилами, если узнают, чем ты занимаешься, — трепетала мама.

В одной из поездок Нина встретила мужа, Виктор подходил ей, потому что мог выдержать её сложность, потому что видел Нину целиком и не боялся не справиться. Муж с женой вдвоём старались помогать людям. Нина умела успокоить, создать в человеке импульс для действия, поддерживала в проживании утраты, снимала зажимы в организме — столько благодарных сообщений и звонков она получала. Но ничего Нина не могла сделать с собственным телом, не способным выносить детей. Она завидовала полчищам пьющих, неблагополучных, падших баб, которые живут по всему свету и будто даже не рожают, а с лёгкостью отпочковывают от себя младенцев.

Нине дарили статуэтки в виде детей, открытки с нарисованными малышами, обереги в виде аистов, ей желали стать мамой, о ней молились близкие люди. После удаления маточных труб Нина сожгла и выбросила всё подаренное. Хватит!

В последние годы к Нине всё чаще обращались ученики, которые однажды должны были взять в руки и оживить собственный бубен. Бубен Нина считала частью души, она называла его конём, призывавшим духов, поднимавшим энергию и переносившим в другие миры. Нина обучала шаманизму подобных себе — людей лишних в нормальном мире и своих в мире потустороннем. Она была снисходительна к их капризам, сопротивлению, гневу и неверию. Нине не удалось подарить материнскую нежность родным детям, и она окутывала ею учеников. Некоторые, даже не слишком отличавшиеся от Нины по возрасту, в ответ звали её мамкой.

Нина всё сидела под кедром, не заметив, как наступил вечер. Когда сорока на макушке дерева истошно застрекотала, шаманка поднялась и побрела домой. Огромные лужи на грунтовой дороге отражали закат, Нина шла, выкручивая из кожи клещей, гонцов весны.

Когда стемнело, женщина вновь курила во дворе на лавке. В нескольких метрах за забором был обрыв, на дне которого голосила неуёмная река. Сколько ещё дней будет умирать внутри острая боль из-за несбывшегося? Сколько месяцев или лет? Нина не знала этого, но она знала, что сумеет отгоревать мечту, потому что давным-давно выбрала быть счастливой тем, что у неё есть.

Троица

Уже в Москве Ася незаметно перекрестилась и, беззвучно шевеля губами, прочла «Отче наш», пообещав себе больше никуда не ездить с Ольгой — та опять гнала. Подобные клятвы Ася давала не впервые, все они были нарушены. За несколько лет подруги вдвоём исколесили Подмосковье и близлежащие регионы, побывали в старинных монастырях, в музеях деревянного зодчества и картинных галереях. В пути они громко пели, смеялись, говорили об уязвимом, плевали ядом в недругов, то есть совершали действия, миллионы лет исцеляющие женщин от хандры. Взгляды на стиль вождения у подруг не совпадали: Ольге нравились скорость и риск, у Аси же они вызывали тревогу.

Выбравшись из Москвы, встали в пробку. Ольга наморщила нос, фыркнула, обнажив зубы под верхней губой. Ася возрадовалась. Через час Ольга, пытаясь объехать пробку, свернула на просёлочную дорогу, где перестал ловить навигатор, несколько раз она повернула наугад. Миновали деревеньку.

— Оля, куда мы едем?

— Как обычно, туда — не знаю куда, чтобы принеси то — не знаю что.

Ольга остановилась на пустыре у заброшенного пионерского лагеря. За железными воротами с облупившимися звёздами тянулась еловая аллея.

— Любопытное местечко. Зайдём? — предложила Ольга.

— Вдруг там собаки?

Ольга проползла под воротами, Ася — следом. На квадратной территории под голубыми елями пустовали корпуса и беседки. Женщины заглянули в разбитое окно покосившегося корпуса: казалось, дотронься — рухнет. Внутри были свалены ржавые сетки от кроватей, заплесневелые книги, доски, пахло скверно. На поляне у здания коровы и чёрные козы жевали первые ростки зелени. Козы были породистые, с длинными свисающими ушами. Козёл смело направился в сторону подруг.

— Какой ты милый! — ласково затянула Ася. — Жаль, у меня нет для тебя угощения.

Неожиданно козёл саданул Ольгу рогами в живот, она закричала. Обе женщины, визжа, рванули к воротам, козёл — следом, он ещё несколько раз добирался рогами до Ольги. Как только подруги проскочили под воротами, а козёл уверенно побрёл восвояси, Ольга позвонила мужу, рассказала о происшествии.

— В итоге, Костя, ты представляешь, меня забодал козёл! — кривя большой рот, вопила пострадавшая.

— Ольга, а чего ты хотела? Ты влезла на частную территорию, там могло быть всё, что угодно, вплоть до призрака пионера. Ещё легко отделалась. Ну куда ты опять попёрлась? — недоумевал по громкой связи муж.

Впервые в совместном путешествии женщинам пригодилась аптечка, Ольга приложила к животу лёд, пластырем заклеила ссадины. Очистили одежду от земли, попили чай из термосов, активно жестикулируя, охаяли козла и вернулись к изначальному маршруту. Пробка на трассе уже рассосалась, Ольга ехала со скоростью 150 километров в час. Ася смотрела вперёд, не фокусируясь на предметах, видела расплывчатые бежевые поля и дорогу, машины мыслями пролетали по встречной полосе. Женщина думала о своём отце, отсидевшем за убийство в пьяной драке. В детстве на каникулах бабушка с дедушкой возили Асю к отцу в тюрьму. Пионерский лагерь, в который они с Ольгой забрались, напомнил Асе барак для свиданий. Лет в шесть, во время одного из визитов к отцу, Ася решила, что будет учиться на юридическом и спасать всех зэков этого мира.

— Оль, я думаю уволиться, сменить деятельность.

— А как же твоя юриспруденция? — удивилась Ольга.

— Уже не моя, я там будто бы всё своё отработала. Не рассказывала тебе — я пару месяцев волонтёрю в хосписе, читаю людям книги, держу за руку умирающих старушек. Хочу и дальше помогать неизлечимо больным людям и их родственникам, сделать это своей профессией, для этого надо отучиться на психолога, — подытожила Ася.

Скорость машины упала до 100 километров в час. Подруг обогнала фура, которую Ольга обошла несколько минут назад.

— Оля, ты здесь? Почему ты молчишь?

— Вспомнила, как пару лет назад ты побрилась налысо и сдала копну белокурых волос в салон «Волосы дорого».

— Да, тогда я экспериментировала, чтобы понять, как буду чувствовать себя с лысой головой, исследовала свою женственность в отрыве от канонических атрибутов красоты. Потом пришлось ходить в суды в парике, пока волосы не отросли обратно.

— Увидев твою лысую голову, я подумала, что ты умеешь удивлять. Теперь ты, Аська, превзошла саму себя. Тебе не страшно? Ты не будешь оставлять в хосписе все силы? Что есть такого в этой работе, чего нет в других, более щадящих? Не отговариваю, просто волнуюсь за тебя, хочу защитить.

— Для меня важно быть частью чего-то честного и большого. В смерти много правды и любви, смерть учит меня чувствовать себя живой, — призналась Ася.

— Тогда пусть у тебя всё получится даже лучше, чем ты представляешь, — мягко сказала Ольга. — Ты собралась учиться на психолога, а я планирую посещать психолога.

— Просто решила попробовать или какие-то сложности?

Ольга взглянула на Асю уничижительно, и та тут же поправилась:

— Я заметила, что ты сама не своя, явно что-то происходит, — сконфузилась Ася.

— Мои успехи в бизнесе — горе для моего мужа. После того, как я сама купила эту машину, Костя заявил: «Раньше я называл тебя Оленькой, ты была хрупкой и нежной, а теперь у меня язык не поворачивается так тебя назвать, теперь ты — Ольга Геннадьевна». Он не может принять мою силу, ему некомфортно жить с успешной женщиной, которая зарабатывает больше него. Я как дикое дерево, которое поместили в чудесную оранжерею и заставляют расти не вверх, а вбок. Костя хочет, чтобы я родила ещё ребёнка и перестала работать.

— А ты чего хочешь?

— Втащить ему я хочу. Самое поганое в этой ситуации, что мой муж — добрый человек, который заботится о семье, любит детей, который давал мне много внимания. От таких не уходят! Я хочу, чтобы муж принял меня, но как пробить крышу оранжереи и при этом сохранить семью? Меня сжирает чувство вины перед детьми.

Во второй половине дня подруги добрались до Сергиева Посада. Ольге позвонили с работы, она долго разговаривала, сидя на парковке, наконец женщины оставили порш кайен и пешком побрели в гору к храму. Обе были одеты в джинсы и плотные удлинённые рубашки, пальто несли в руках — припекало солнце. Навстречу попадались священники и редкие туристы, людей было мало — Страстная пятница. Женщин догнал батюшка, тяжело дыша, он карабкался в гору. Поравнявшись с подругами, священник спросил:

— Девочки, у вас есть, чем прикрыться? Монахам в храме и без того тяжело живётся, а тут ещё появитесь вы — с такими роскошными задницами.

От неожиданности Ольга и Ася остановились, взглянули друг другу в глаза и громко расхохотались, они смеялись впервые за день. Ася внимательно рассматривала остряка. Пожилой мужчина, точно старше 70 лет, может быть, под восемьдесят, в чёрной утомлённой рясе, с седой кудрявой бородой, плотный, высокий, гармоничные черты лица — наверняка в молодости он был очень хорош собой. На его левой щеке виднелся след от зарубцевавшегося ожога или ранения, и похожий след — на левом безымянном пальце, словно он от чего-то прикрывал лицо рукой: пострадали и кисть, и щека.

— Не судите меня строго, девочки. Какие у меня, у старого, остались искушения, разве что на ваши прелести посмотреть?

Ольга подумала, что священник умён и играет с ними. Подруги поздоровались с батюшкой, он назвал своё имя — Алексей, указал на храм, в котором служит. Женщины тоже представились.

— Расскажите, почему вы работаете в церкви? Почему связали с ней свою жизнь? — Асе отчего-то ужасно захотелось поговорить с этим человеком, она боялась, что сейчас он уйдёт и пыталась задержать его.

— Это интимный вопрос, — заметил священник.

— Думаю, не более интимный, чем ваши комплименты, — парировала Ася.

— Поймала! Я поступил в семинарию уже после 40 лет. Жизнь крепко скрутила: или умру, или уйду в церковь. Думаете, с детства хотел стать священником? Никогда! Сначала служил в спецназе, и об этом я вам ничего не скажу. Позже открывал магазины в Подмосковье. У меня была семья, деньги, недвижимость, внешне — всё благополучно, а внутри — пепел, я этот пепел ощущал во рту, он скрипел на зубах. Так и пришёл в церковь.

— А жена, как на это решение отреагировала ваша жена? — взвизгнула Ольга.

— Без радостных фанфар, но жена осталась со мной. Она — мой близкий человек, берегу как умею, с возрастом ценность любимых людей возрастает.

— Иногда люди меняются, связи рвутся. Как вы относитесь к разводам? — протараторила Ольга.

— Церковь разрешает разводы только в крайних случаях: наркотики, алкоголь, рукоприкладство... Я считаю, нужно сделать всё возможное для сохранения семьи. Однако порой ко мне на исповедь приходят женщины, для которых брак стал пыткой, потому что их не любят, не уважают. Им уйти — стыдно, а жить с такими мужьями — противно. Всё уже попробовала: и заботу, и ласку, и детей родила. В нелюбви внутренний свет человека меркнет, в таких случаях не убеждаю оставаться, честнее — развестись, даже если церковь считает это грехом. Вообще, девоньки, православие — это не про «не грешите». Старайтесь намеренно не совершать дурных поступков, старайтесь жить по совести. Но лишать себя радости, находиться в горе и унынии, пытаясь во всём быть правильной — это преступление. Жить не свою жизнь — это преступление. Если вы согрешили, искренне покайтесь, больше так не делайте и езжайте дальше. Я вижу, что ты, Ася, читала Библию, скажи, почему Бог изгнал Адама и Еву из Рая?

— Потому что они ослушались Бога, вкусили плод с древа познания добра и зла.

— А вот и нет, — батюшка поднял вверх указательный палец. — Потому что они не покаялись. Он, Всеведающий, пришёл к ним. Понимал ли, что они нарушили Его наказ, что они съели плод с древа познания добра и зла? Разумеется! Но Адам и Ева не вышли к Богу с сожалением, вместо этого они спрятались в Райском саду. Адам стал оправдываться и говорить, что ослушаться его убедила жена, которую Бог создал. Вы поймите, Бог — не жестокий судья, Бог — любящий отец, Он даёт право на ошибку, даёт право на жизнь, Он всё простит, ты только признайся самому себе в правде, раскайся и искренне попроси о прощении.

Это был один из редких разговоров, в котором впервые встреченный человек кажется давно знакомым. Оля и Ася не были религиозными и не любили, когда их поучают, но им хотелось слушать отца Алексея.

Из-за киоска с церковными товарами показался лысый мужчина в кожаном плаще и кожаных брюках, заправленных в высокие казаки, его глаза закрывали солнцезащитные очки на пол-лица. Двигался мужик как резиновый шланг, из которого хлещет фонтан воды.

— По какому праву охрана не пустила меня в лавру? Если я выпимши, мне, что, нельзя поклониться, нельзя помолиться? Я крещёный, я платил за это деньги, я умею зарабатывать. Почему меня не пускают? — кричал кожаный человек.

— Не знаю, — сухо ответил батюшка.

Пьяный принялся бранить церковнослужителей. Священник рассвирепел, линии бровей сдвинулись.

— Уйди отсюда, — сквозь зубы рявкнул отец Алексей, сжав большие кулаки. Лысый ретировался, побрёл к воротам, над которыми было изображение «Троицы» Андрея Рублёва. На солнечном фоне вписаны в круг три фигуры: Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Святой Дух. В центре — чаша, знак жертвоприношения Христа.

— Икону «Троица» ведь перенесли сюда из Третьяковской галереи, я и забыла, — Ася достала айфон и сфотографировала вход в лавру.

— Зря перенесли. В музее сохранилась бы дольше, — заметил батюшка. — Жизнь художника Андрея Рублёва — это дорога к «Троице». Каждый человек, каждая ситуация толкали его к искусству, которое он должен был принести людям. Человек рождается, чтобы познать, зачем он, и воплотить замысел Творца. Все мы для чего-то: соль передать, икону написать или как я сегодня — почесать языком с красивыми женщинами. Вообще же, служа людям, человек служит Богу. Помню, в ковид прихожанам запретили посещать храм. Я не знал об этом, шёл на службу, чувствовал, что-то не так, ноги не вели. Захожу, а храм пустой, никого. Жутко. Зачем священник в храме, если там нет прихожан? Я не понимаю смысла монашества: ну что толку в ограничениях, самоистязаниях и молитвах, если всё это без реальной помощи людям? Ох, девчонки, я прогнал пьяного, теперь сожалею, — признался батюшка.

Попутчики говорили о человеческой природе Иисуса и его молении о Чаше в Гефсиманском саду: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты». Чаша не миновала. Ася вслух заметила, что отец Алексей лопоухий, как и она, все трое расхохотались. Батюшка заявил, что не любит посещать большие церковные праздники, так как чувствует рядом скопление бесов: «А где им быть? Праздник же». Тем временем пьяного прогнала охрана, он поприставал к посетителям, к священникам и наконец вернулся к Ольге, Асе и батюшке. Шатаясь, постоял рядом, потом улёгся прямо на брусчатку и уснул.

Батюшка положил руки на свой каменный живот, Ася попыталась его сфотографировать.

— Аська, прохиндейка! Не снимай, пожалуйста, и никуда меня не выкладывай, у меня будут проблемы. Ты — сложноскроенная натура, ты должна меня понять...

Отец Алексей хотел сказать ещё что-то, но его перебила Ольга:

— А я? А я какая натура?

— Ты, Оленька, хорошая мама. Ася, открывай послание апостола Павла, сейчас ошибочно считают, что оно посвящено любви между мужчиной и женщиной, но оно — о любви вообще. Открывай и читай вслух, сейчас.

Ася опять достала из кармана джинсов только что убранный телефон, нашла послание и принялась читать, выразительно и медленно:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит.

Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда позна́ю, подобно как я познан. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

Помолчали несколько секунд.

— Вы всё поняли? — спросил батюшка.

— Да, — хором заорали подруги.

— Вы не обижайтесь на меня, девоньки, за то, что я сначала про прелести ваши сказал. Вы мне понравились, захотел вас остановить и растерялся, не знал, как, вот и брякнул, что первое пришло на ум.

Батюшка обнял Ольгу, затем Асю. Женщины пошли в лавру, а батюшка — по своим делам.

Через полчаса подруги сидели на лавке в храме, смотрели на «Троицу» Андрея Рублёва, потерявшуюся среди огромного иконостаса. Сквозь решётчатую дверь в собор струился свет и воздух, который носил по полу частички земли, перья и нитки. По храму гуляли длинные тени.

— Аська! Я заметила, что мои близкие люди — лопоухие. Дети, муж, ты. У меня особая симпатия к торчащим ушам, наверное, поэтому батюшка мне понравился.

— Твой личный дресс-код — торчащие уши.

Подруги возвращались в Москву затемно. В поле у трассы горела прошлогодняя трава, двое мужчин остановили машину, подкапывали лопатами землю, засыпали пламя землёй, но сбить огненную рябь не могли. Огонь подбирался к стволу толстой ивы. Набросился ли он на неё, или дерево удалось отстоять, женщины не узнали: Ольга мчалась — 190 километров в час, поле осталось позади за секунды.

Между

Мы с Ульяной бродили по залам Третьяковской галереи, кроме нас с утра посетителей не было — первый рабочий день после новогодних праздников. Обе хорошо знаем постоянную экспозицию, пришли к картинам как к старым друзьям, чтобы встретиться и поговорить. Задержались в зале Михаила Врубеля, моего любимого художника: смотрели на доброго Лешего под луной, на мятежного Иисуса, на Демона, которому холодно и тесно в закатных лучах. Наконец, на Царевну Лебедь, написанную в миг её обращения, перехода между птицей и человеком. Художник создал героиню в честь жены Надежды, которая пела партию царевны в спектакле.

— Какие у неё потусторонние глаза — голубые топазы. Она будто знает большую тайну и обречена её хранить. Личико девичье, а взгляд старухи, — как всегда тихо произнесла Ульяна, рядом с ней мне приходится напрягать слух.

— Она и женщина, и лебедь. Как его жена Надежда: женщина и певица. Знаешь, как начались их отношения? Врубель работал в театре художником по костюмам, шла репетиция, он услышал женский голос, ворвался за кулисы, поцеловал руку обладательнице голоса, назвал его прелестным, через несколько дней сделал певице предложение. Репутация у художника была паршивой: Врубель страшно пил, транжирил деньги, резал себя ножом — чтобы через физическое страдание облегчить душевную боль. Кажется, духи и сущности, которых он писал, были ему ближе людей, он жил в мире нечисти больше, чем в мире живых, — допустила я. — Удивительно, но Надежда ответила этому странному человеку взаимностью, они поженились, впоследствии певица говорила, что с художником ей было весело и удивительно легко.

— Певицы много в этом зале, он писал её отдыхающей после выступлений, рисовал наряды для её спектаклей, на его картинах она гораздо красивее, чем на фотографиях — хороший художник пишет тело души. Врубель, определённо, любил жену, — Ульяна сняла очки и приблизилась к Царевне Лебеди.

— Как, по-твоему, что такое любовь? — спросила я.

— Это сложный вопрос, дорогая.

— Хорошо. Как ты поняла, что любишь своего мужа? — не унималась я.

Ульяна задумалась. Я заметила, что моя подруга вписывается в атмосферу зала, она и сама напоминала героинь Врубеля: у неё вытянутое лицо, острый нос с горбинкой, чёрные волосы почти без седины, что редкость для 50-ти лет. Есть в её лице что-то мистическое, только глаза другие, взгляд прямой, тёплый; и тело — плодороднее, чем у Врубелевских героинь.

— У нас с мужем случилось постепенное узнавание. Мы познакомились в отпуске, в походе. Много беседовали, не помню, о чём, помню, что полночи сидели у костра. Он проявлял ко мне интерес, у меня появилась симпатия. Наблюдала, как он разговаривает с людьми, как решает бытовые вопросы, как ведёт себя в стрессовых ситуациях в горах. После отпуска мы продолжили общаться, он прямо сказал, что видит меня своей женой, приглашал на свидания, ухаживал, представил своим друзьям — достойные люди. Увидела, как к нему относятся коллеги — ему часто звонят посоветоваться, спрашивают его мнение. Мне хотелось чувства, которое вырастет из дружбы и уважения, мы с мужем медленно узнавали друг друга.

— Выходит, с мужем не было искр?

— Я поздно дебютировала, вышла замуж в 42 года, родила ребёнка в 44. Я была взрослой, он был взрослым, мы создавали семью, делая упор не на страсти, — пояснила Ульяна.

— А до мужа? Ты когда-то испытывала притяжение как Врубель?

— Давно. Брала интервью у талантливого режиссёра. Было что-то восточное в его внешности: высокие скулы, раскосые глаза. Он пожал мне руку, и у меня подогнулись колени, чуть не упала от его прикосновения. На следующий день после знакомства я заболела, поднялась высокая температура. Этот мужчина приехал ко мне, мы легли на диван, уткнулись лбами и долго лежали так, не шевелясь, голова к голове. Рядом с ним я была размером со Вселенную, это необъятное счастье и покой, физически ничего между нами не было, но между нами было всё. Однако у него жена, двое детей, он не планировал уходить из семьи, и я не хотела, чтобы из-за меня его семья распалась. Что он мог предложить мне? Стать его любовницей? Едва ли это для меня. Мы не пошли в романтические отношения, прервали связь, чтобы не искушать друг друга. Несколько раз сталкивались на премьерах фильмов. Что удивительно, ещё не увидев его, я уже знала, что он рядом, угадывала его присутствие, — Ульяна говорила громче, чем обычно.

— Ты не жалеешь, что отказалась от той любви?

— Ничуть. Я выбрала — не пойти в роман. Честно призналась себе: чувство есть, но союза между нами не будет, потому что это противоречит моей природе, я не совершу диверсию против себя. От приключившейся любви сначала я не могла спать, не могла есть, страшно похудела. Когда сон вернулся, по ночам режиссёр снился мне, а днём я думала о нём, казалось, что его душа всегда была рядом и напоминала о себе. Эта агония продолжалась несколько лет, потом она стихла. Я встретила мужа. Моё уважение к мужу и его забота взрастили во мне светлое чувство. Я нежусь мужем, это приятно, он сберегает меня. Когда он в командировке, я сплю на его подушке, мне нравится купаться с ним в озере голышом, путешествовать, болтать ночью на балконе, ходить в театр, вместе воспитывать сына. Знала, что встречу такого человека: надёжного и моего. Я люблю мужа, просто другой любовью. Нашу любовь и отношения мы выстраиваем как храм, кирпичик за кирпичиком, пока отношения живые, храм строится, поднимается к небу. В нём, конечно, случаются поломки, недопонимания — ну что же, тогда затеваем ремонт. Главное — прочный фундамент, а с остальным разберёмся в процессе.

Ульяна опустилась на мягкую кушетку, обитую синим бархатом, я присела рядом. Она смотрела на картину «Царевна-Лебедь», а я — на Ульяну. Мы вновь говорили о Врубеле и его поющей жене, о том, как эта пара похоронила крошечного сына, как Врубель предчувствовал смерть ребёнка.

— Мне кажется, талант Врубеля угробил его. Художник создавал мистическое искусство, подключался к другим мирам, в итоге ослеп и сошёл с ума, — предположила я.

— Ты не знаешь, Надежда приходила к нему в клинику для душевнобольных? Или, когда он заболел, она вычеркнула его из своей жизни? — спросила Ульяна.

— Приходила. С Врубелем постоянно находилась его сестра, но Надежда тоже заботилась о нём. Он просил её петь ему, и она пела.

— Пока в зале никого нет, может, послушаем что-нибудь в её исполнении? — предложила Ульяна.

Серебристый и чуткий голос звучал, обрамлённый потрескиванием старой записи, на пальцах Царевны Лебеди мерцали медовый и изумрудные перстни, в тумане шумели её перламутровые крылья. Пёрышки становились кружевами платья или, наоборот, кружева обращались в перья, этого я не могла понять, но подумала, что это самый прекрасный и самый сложный миг: «между» — ещё секунда, и она станет лебедью или женщиной.

Земля Анны

Машина остановилась у дома, скрытого от глаз прохожих разросшимися сиренью и черёмухой. Анна вышла, достала из сумки ключи, воткнула самый тонкий в висящий на воротах амбарный замок, дважды повернула, замок скрипнул и открылся. Во дворе было теплее, чем на улице, цвели вьюнок, клевер и колокольчики, торчали худые зонтики укропа, землю застилала кудрявая трава, среди которой нервно ковыляли жуки, моторами жужжали пчёлы, сновали шафрановые бабочки. Игорь извлёк из багажника чемоданы, прикатил к крыльцу. Вторым ключом Анна отперла дверь на веранду, третьим — в дом, внутри пахло прелым осенним лесом, Анна распахнула форточки. Игорь проверил работу электрики — всё включилось; натаскал в эмалированный бак воду из колодца; растопил печи — обе, и в доме, и в бане, оказались исправными, дым через трубы потянулся к небу. Игорь поцеловал Анну на прощание, она бросила под колёса машины горсть риса, перемешанного с бисером, прошептала: «Белой дороги». Игорь уехал, путь предстоял не близкий.

Первую ночь Анна не спала, ленты её волос чёрными змеями расползлись по подушке. Скрипел пол, черёмуха колотила ветвями о железо на крыше. Чтобы в пандемию не сидеть взаперти в квартире, Анна уехала в посёлок, в старый дом, который построили её прадед и прабабушка. Несколько лет назад родители выставили дом на продажу, повезло, его никто не купил: были желающие, но в последний момент одним не одобрили ипотеку, другие нашли вариант лучше. После смерти бабушки родители проводили в доме пару летних месяцев, теперь дом принадлежал Анне.

Анне надоело лежать в кровати, она поднялась и вышла на улицу, двор освещала горчичная луна. Босиком женщина встала на синюю траву, вдали завыла собака. Сквозь закрытые ворота с улицы вошло существо на двух ногах, голова его была оленьей, с широкими рогами, из-под коричневого плаща выглядывало тело-скелет. В правой костлявой руке гость нёс деревянный посох. «Может ли олень болеть ковидом? Вдруг заразный?» — пронеслось в голове Анны. Олень достал из кармана бусы из сухой рябины, протянул их Анне, она взяла, сжала в ладони.

— Эйко, — сказал олень.

— Тебя так зовут?

Он кивнул.

Анна и Эйко сидели на крыльце, смотрели в небо. Эйко стучал посохом о ступеньку, из посоха выпрыгивали искры и устремлялись к звёздам. Искры складывались в фигуры людей, животных, растений. В искрах Анна видела силуэты мамы, бабушки и отца, они махали ей, она помахала в ответ. Бабушка ушла пять лет назад, а родители недавно — умерли от ковида. Анна вглядывалась в искры, всякий раз надеясь увидеть в них своих, и свои появлялись. Слева от крыльца вокруг лампочки кружились мотыльки, обжигались о раскалённое стекло и падали. Анна устала, тело всем своим весом давило на веки. Женщина положила голову на плечо Эйко. Она открыла глаза, когда светало, над лесом появилась нежно-розовая полоса. Эйко встал и через огород пошёл в сторону сосен.

Рядом с палисадником, засаженным черёмухой и сиренью, был колодец. Анна крутила ручку, ведро опускалось под землю, ворчала металлическая цепь. Когда послышался плеск воды, Анна наклонилась, вгляделась во мглу: в колодце было темно и тихо, захотелось спуститься по цепи вниз, но Анна выпрямилась и принялась крутить ручку в обратную сторону — наполненное ведро ползло вверх. Анна услышала голоса мамы и бабушки, много лет назад споривших у колодца. Бабушка всю жизнь была недовольна выбором мамы: «Слишком прост, работяга, ох, не генерал, с твоим-то умом и красотой, Маруся, ты могла разумнее выйти замуж!». Анна перелила воду и опять стала крутить ручку колодца. Домой она несла на коромысле два ведра воды.

После колодезной ручки Анна пшикнула на ладони антисептик и принялась за уборку. Вычистила углы от пыли и паутины, достала из-под кровати комки, похожие на хлопок, протёрла потолок. В кухонном углу заметила влетевшую в паутину муху, она извивалась, пытаясь выбраться. На муху рухнул паук, укусил и стал вязать сетями.

— Оставляю тебя в доме, Борис, охотник мне пригодится, — сказала Анна пауку. Она прошлась влажной тряпкой по стенам, щёткой прочистила щели между досками нового деревянного пола — папа уложил прошлым летом, вымыла половицы тряпкой, сделанной из собственной детской юбки. Развесила на заборе два коврика, чтобы выхлопать, но заметила на них дыры от моли. Анна бросила истлевшие вещи в тележку, покатила на свалку по глиняной дороге.

Солнце садилось, когда Анна принесла в баню последнее ведро воды. Звенели сухие берёзовые поленья. Железная печь нагрелась, дышала огнём, в баке булькало. Анна добавила в бак студёной воды, чтобы успокоить кипяток. Разделась, повесила футболку и штаны на крюк, облила свежепомытый полок, уселась на него, подняла колени и поставила ноги в таз с приятно горячей водой. Ей нравилось держать стопы в тепле. Плеснула эвкалиптовое масло на раскалённые камни, пар ринулся на Анну. Говорят, эвкалипт укрепляет лёгкие. Анна обняла собственные колени, расслабила шею, опустила живот к широким бугристым бёдрам. Баба Лиза говорила: «Нюта в мою породу, мясистая». Так и есть — и глаза тёмно-карие, раскосые, как у бабушки-якутки. Анна уложила голову на колени. Прохладные слёзы, горячие щёки. Анна шевелила пальцами в тазу, приятно ныли мышцы натруженного тела, кожа на ладонях размякла, покрылась барашками. Баню заполнил жар. Анна начала мыться, лишь когда в голове застучало от перегрева. Сполоснула с себя пену, накинула халат, выбралась из пекла и осела у уличной стены, поползла на четвереньках по кудрявой траве. Ток-ток-ток — стучало внутри. Женщина легла на спину, к ней подбежал незнакомый кот, лизнул правое колено, уселся в ногах. Анна достала из кармана рябиновые бусы, сжала в ладони. Планета неслась среди звёзд, во дворе лежала Анна. Ток-ток-ток. Под женщиной шевелилась трава, двигались слои песка, глины, подземные воды, Анну одеялом опутали стебли. Анна слышала землю: земля рассказывала свою историю. Сначала из хаоса появилась оранжевая лава, потом в лаве зародилась любовь, из-за любви лава обратила своё внимание к небу и умиротворённо дышала. Любовь изменила лаву, сделала её землёй, которая рожала и творила жизнь. Однажды на земле построили дом, в нём поселились люди, она заботилась о них, такое счастье для земли — заботиться, защищать, приносить дары! Земля последние годы тосковала по людям, они были редкими гостями. Трава отпустила Анну, женщина поднялась, вернулась в остывшую баню, ещё раз помылась, как следует вытерлась полотенцем. Той ночью, едва коснувшись подушки, женщина провалилась в крепкий здоровый сон.

Анна приводила дом в порядок: вымыла окна, постирала занавески, покрасила входную дверь и резные наличники гранатовой краской, а стены снаружи — белой. Купила у соседских старух половики, связанные из разноцветных кофт. Прополола траву под вишнями, посаженными родителями; почти все ягоды уже склевали синицы. Анна отправилась к соседям — здороваться, знакомиться, надев медицинскую маску, стучала в ворота.

— Здравствуйте, я — Анна Большова, дочь Марии и Петра, внучка Елизаветы.

— Нюта, ты ли?! Приехала? Молодец, — пожилые называли её как в детстве. Спрашивали об умерших родителях. Интересовались, не вышла ли она снова замуж. Когда узнавали, что вышла, переходили к следующим темам — как в городе, что говорят о вирусе? Люди стояли на расстоянии, боялись подойти близко, это было непривычно: в детстве Анны в посёлке все ходили друг к другу в гости, закрывать ворота было не принято.

Взяв у рыжеволосой тёти Лиды ножовку, Анна спилила несколько веток черёмухи, закрывавшей окно в спальне. В дом хлынул свет, оттолкнулся от хрустальной люстры, заплясал родинками по стенам. Всего в доме было четыре комнаты: кухня, гостиная и две спальни. Анна разложила по углам связки полыни.

К обеду субботы приехал Игорь, его айти-отдел лишь частично перевели на удалёнку, дважды в неделю он должен был появляться в офисе, поэтому жить с Анной в посёлке не мог. Он привёз продукты, забытую Анной аптечку и целый чемодан с материалами для творчества. Игорь договорился с местными, купил машину дров и до ночи складывал поленницу.

На ужин Анна в одной сковороде жарила котлеты; в другой, на шкварках, картошку с луком — не накрывала крышкой и мало перемешивала, чтобы картошка вышла хрустящей. Нарезала солёные огурцы, подаренные тётей Лидой. Выложила на тарелку ровные куски Бородинского хлеба, налила в вазочки аджику и сметану. Игорь цеплял вилкой несколько брусков картошки, отщипывал от котлеты, окунал в аджику, ел быстро, много; у людей, сидящих с ним за столом, всегда разыгрывался аппетит.