Читать книгу: «Антропология и современность»

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»

Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников, Б. Грант, Е.С. Данилко, Д.А. Трынкина, Э. Уигет, Е.И. Филиппова, В.И. Харитонова

ANTHROPOLOGY

AND MODERN LIFE

Franz Boas

With Introduction by

Ruth Bunzel

W.W. Norton & company inc.

New York, 1928

Перевод выполнен в рамках сотрудничества с Переводческим факультетом Московского государственного лингвистического университета (ФГБОУ ВО МГЛУ)

О переводчиках:

Анастасия Константиновна Данильченко, выпускница магистратуры

ПФ МГЛУ, преподаватель кафедры

переводоведения и практики перевода английского языка ПФ МГЛУ

Валентин Игоревич Фролов, к.ф.н.,

доцент кафедры переводоведения и практики перевода

английского языка ПФ МГЛУ

Елизавета Олеговна Яковлева, выпускница ПФ МГЛУ

© Кузнецов И., предисловие, 2024

© Коллектив переводчиков, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Предисловие

В серии «Методы антропологии» впервые выходит русский перевод книги Франца Боаса «Антропология и современность» (“Anthropology and Modern Life”). Так получилось, что работа опубликована почти что вслед за переизданием другого его значительного по объему труда, переведенного еще в 1926 году («Ум первобытного человека»). Нет смысла повторять биографические данные столь известного автора. Слегка коснемся лишь истории появления книги и ее содержания. В ней Боас в очередной раз предстает пламенным борцом с любыми проявлениями расизма и ксенофобии, таящимися, к примеру, под «научным» покровом евгеники.

Как известно, отец-основатель американской антропологии начал проводить свои антропометрические измерения, работая еще в Университете Кларка (Вустер, штат Массачусетс). Уйдя вскоре оттуда, ученый организовал такого же типа исследования в Окленде, штат Калифорния; в Торонто и в ходе Колумбийской выставки 1893 года в Чикаго. Так была сформулирована боасовская концепция «темпа роста»: скорость развития варьируется не только у мальчиков и девочек, но и у детей одного пола; и низкорослые могут быть просто отражением отставания в процессе роста на определенный момент их развития¹. Другим направлением его поисков стали исследования североамериканских индейцев в годы работы на Канадскую геологоразведку, посвященные роли наследственности и среды в образовании различий между группами.

Однако самым известным и масштабным проектом Боаса, связанным с расовой проблематикой, являлась его работа на Иммиграционную комиссию США. В мае – июне 1908 года он провел пилотное исследование в основном среди мальчиков в Городском колледже Нью-Йорка и двух государственных старших школах. Поначалу его интересовало, как среда влияет на сохранение стабильности (либо ассимиляцию) и на процесс роста. Но вдруг были получены неожиданные результаты: головной указатель у русских евреев изменился в Америке. И общим выводом стало следующее²: основные расовые различия носят вообще количественную, а не качественную природу. Суть боасовской критики расового формализма, как отмечает Дж. Стокинг, заключается в разрушении романтической концепции расы как надиндивидуального органического единства.

В «Антропологии и современности» специальное место отведено критике евгеники, к которой Боас относился также весьма и весьма насторожено, скорее, как к чему-то бесплодному, если не вредному. Например, он подчеркивал, что даже если мы сможем вытеснить у неимущего класса наследственные болезни и повысить его общие интеллектуальные способности, все равно социальные условия будут воспроизводить неблагоприятные (рецессивные) признаки снова и снова³. С другой стороны, предостерегал Боас, часто гении рождаются у родителей по евгеническим стандартам далеко не здоровых.

В 1920‑е годы евгеника, конечно же, приобрела особенную популярность. Но то, что Боас обратил на нее столь пристальное внимание, объясняется также и другой причиной, более личностного характера. Даже в тесном окружении Боаса находились те, кто поддался евгеническому искушению. Так, в нью-йоркское Общество Гальтона вошел Кларк Уисслер. Его книга «Человек и культура», в которой чувствовалось дыхание только что окончившейся войны и Версальско-вашингтонской системы, содержала откровенные пассажи про представителей «нордической расы» – хранителей «факела цивилизации»⁴. В 1920–1921 годах Уисслер председательствовал в Отделении антропологии и психологии Национального исследовательского комитета (NRC), куда Боас, напротив, был не вхож. Между учителем и учеником разгорелся конфликт, отразившийся, в какой-то мере, и на сиюминутном изменении академических интересов «папы Франца».

Если довериться «инсайду» Мелвилла Херсковица, то основу «Антропологии и современности» составили лекции, которые Боас прочел в 1927 году в либеральной нью-йоркской Нью Скул (Новой школе социальных исследований). Тогда «большой зал, отведенный для него, был переполнен мужчинами и женщинами, которые, как говорят, в основном находились под его руководством, будучи студентами, а в зрелые годы осознали, что не смогли воспользоваться возможностью, которая имелась у них в колледже»⁵. В книге были впервые сформулированы взгляды ученого на практическое значение культурной антропологии, что также представляло собой свежую идею во времена господства профессорских мантий и дубовых кафедр. «При написании настоящей книги, – заявил Боас, – я хотел показать, что некоторые из наиболее прочно укоренившихся мнений нашего времени с более широкой точки зрения кажутся предрассудками»⁶.

На актуальность оценок, примеров, но особенно антирасистских (и антиевгенических) аргументов, содержащихся в книге Боаса, указывает еще одна его ученица Рут Банзл, предваряя издание 1962 года [после первого издания “Anthropology and Modern Life” (1928), были еще переиздания (1929, 1932 и т. д.)]. Именно на ее время приходится скандал в Американской ассоциации физических антропологов вокруг памфлета стойкого сторонника сегрегации, директора авиакомпании “Delta Airlines”, публициста Карлтона Патнэма. Его «Раса и разум: взгляд янки» – демагогия вокруг доктрины «разделенные, но равные». Книжка содержала множество околонаучной критики. При этом К. Патнэм отталкивался от идей антрополога Карлтона Куна, последнего крупного полицентриста, доказывавшего, что процесс сапиентации ранее всего начался и дольше всего шел не в Африке, а в Азии и Европе. Подобные взгляды уже плохо принимались антропологическим сообществом, и весной 1962 года ежегодное собрание ассоциации проголосовало за запрещение «Взгляда янки».

Что изменилось со времени, когда Банзл работала над своим «Введением»? Физические антропологи деконструировали само понятие «раса», приучили нас различать не столько биологические, сколько социокультурные его коннотации, что закрепилось в Декларации ООН о расе и расовых предрассудках (1979) и Декларации принципов терпимости ЮНЕСКО (1996). Но, увы, события последних лет показали: спор, а точнее открытый конфликт между сторонниками и противниками толерантного отношения к инаковому, вовсе не исчерпан. Серия, в которой “Anthropology and Modern Life” появилась в 1962 году, носила название “Books That Live” («Книги, которые живут»). Наверное, и нам не придумать ничего лучше столь емкого лозунга!

Игорь Кузнецов

23 ноября 2023 г.

Антропология и современность

Введение

«Американская антропологическая ассоциация отвергает возникающие последнее время в Соединенных Штатах Америки заявления о том, что чернокожие уступают белым в биологическом развитии или врожденных умственных способностях, а также вновь заявляет, что не существует научных доказательств, которые могли бы оправдать отказ какой-либо расе в правах, предусмотренных Конституцией США. Основные принципы равенства возможностей и равенства каждого перед законом вполне соотносятся с тем, что нам известно о биологии человека. Возможности, необходимые для полноценного участия в демократическом укладе жизни и современном технологическом обществе, присущи всем расам».

Данное постановление было принято 17 ноября 1961 года на собрании Совета членов Американской антропологической ассоциации, прошедшего в Филадельфии – колыбели американской демократии – и борцы за равенство и всеобщее братство, для которых демократия была вопросом морали, тем самым вновь заручились поддержкой научного сообщества. В этот исторический период, когда тень расизма вновь накрыла планету, переиздание крупным тиражом исчерпывающих представлений о расе и культуре, изложенных человеком, который, как никто другой, ответственен за создание понятийного аппарата и научной основы антропологического подхода к этой важной проблеме современности, пришлось как нельзя кстати. Книга «Антропология и современность», написанная после более чем тридцати лет исследований в области расы и культуры, стала выражением убеждений Франца Боаса. Более ранняя публикация на ту же тему была переведена на немецкий язык (Kultur und Rasse, Leipzig, 1914) и в конечном итоге заняла почетное место на аутодафе в нацистской Германии.

Когда в конце XIX века Боас впервые обратился к антропологии, так называемая этнография представляла собой преимущественно бессистемные описания первобытных народов, сделанные очевидцами и путешественниками, не имевшими должного образования, а этнология – теоретические рассуждения об истории цивилизации, которые редко опирались на полученные сведения. Оба этих подхода к науке о человеке были в равной степени далеки от проблем современности. Пока «дикарей» воспринимали как иной биологический вид или низшую, менее развитую человеческую ветвь, у них едва ли можно было чему-то научиться, а к изучению их странных обычаев относились исключительно как к антикварной или коллекционной диковинке. Однако же Боас рано осознал, что истинное значение антропологических исследований гораздо шире. В 1889 году он писал: «Исследования [различных форм устройства семьи] показали, что эмоциональные реакции, которые нам кажутся естественными, на самом деле обусловлены культурой. Нам нелегко понять, что эмоциональная связь отца и сына отличается от привычной нам, но сведения о жизни народов, общественное устройство которых отличается от нашего, приводят к тому, что возникают ситуации, в которых конфликты и взаимные обязательства в корне отличаются от привычных нам и противоречат тому, что мы считаем “естественными” эмоциональными реакциями на кровных родственников. Этнологические данные доказывают, что структура нашей общественной жизни и история нашего народа определяет не только то, что мы знаем, но и то, что мы чувствуем. Чтобы понять развитие человеческой культуры, необходимо попытаться сбросить с себя эти оковы… Следует отбросить в сторону очевидные для нас точки зрения, ибо в древности они вовсе не были очевидны. Невозможно a priori определить, какие стороны нашей духовной жизни можно отнести к общечеловеческим, а какие – к обусловленным непосредственно нашей культурой. Благодаря этнологическому знанию мы можем не только достичь этого понимания, но и взглянуть без предубеждений на нашу собственную цивилизацию».

Жизнь Боаса кипела от многочисленных разногласий, и одно из них касалось устройства музейных коллекций: Боас твердо отстаивал свою классификацию экспонатов по принципу географии и племенной принадлежности, выступая против сторонников традиционного деления артефактов по их типам. Он полагал, что, помимо прочего, музеи должны «просвещать и развлекать», а этнологические коллекции необходимо представить таким образом, чтобы они показывали образ жизни народа, а не научные типологии. Его принципы одержали победу во всех американских музеях (кроме Национального музея США), а также во многих музеях Европы. Таким способом – одним из многих – Боас стремился при помощи антропологии высвободить человеческий разум из оков традиционного мышления, знакомя публику с разными, связанными друг с другом образами жизни.

Боас был воспитан в духе либерального романтизма, благодаря которому мир увидел Карла Шурца и философов-анархистов XIX века. Он был абсолютный протестант – превыше всего ценил независимость, уважал исключительные возможности каждого индивида. Он верил, что человек есть разумное животное и что он может, при постоянстве усилий, освободиться от суеверий и всего нерационального, дабы вести благоразумную и осмысленную жизнь в добропорядочном обществе. Впрочем, он прекрасно понимал, что для достижения этой цели человечеству предстоит пройти еще долгий путь. Этим отчасти объясняется его непреклонное противостояние Фрейду и всему психоанализу с его трагическим взглядом на жизнь и принятием нерациональности как неотъемлемой части человеческого бытия. В последние годы жизни – он скончался во время Второй мировой войны – картины накатывающих волн ненависти и войны повергли его в глубочайшее уныние. Но, несмотря на чувство беспомощности, вызванное возрастом и недугом, ничто не поколебало его веры в человека. Однажды его коллега сказал, как это, должно быть, трудно для их студентов взрослеть в самый разгар Великой депрессии, находясь под угрозой войны. На что Боас ответил: «Будь я молод, я бы что-нибудь сделал». Он всегда сохранял активность.

«Что-нибудь сделать» значило для него использовать его науку во благо человека. Целью своей он считал просвещать человечество посредством антропологии. Он был неутомимым лектором, хотя и не любил публичных выступлений, а от частичного паралича ему бывало трудно говорить. Он без устали писал в различные научные журналы и в средствах массовой информации, был постоянным автором «писем в редакцию». Его влияние как преподавателя бесценно. Благодаря ему антропология в Америке обрела статус науки. Его студент в Университете Кларка Александр Фрэнсис Чемберлен стал первым, кто получил докторскую степень по антропологии в американском университете, и на протяжении более сорока лет едва ли не каждый американский антрополог находился под прямым или косвенным влиянием Боаса. В ранние годы Ф. Боаса в Колумбийском университете среди его студентов значились такие выдающиеся антропологи, как Альфред Крёбер, Роберт Лоуи, Александр Гольденвейзер, Эдвард Спайер, Кларк Уисслер, Пол Радин, Лесли Спир. В 20‑е годы ХХ века его студентами были Рут Бенедикт, Маргарет Мид, Мелвилл Дж. Херсковиц и Отто Клайнберг, а также целая плеяда менее знаменитых ученых, которые организовывали кафедры и проводили свои исследования по всему миру. Боас был суровым преподавателем – он не шел на уступки невежеству. Он не предоставлял своим студентам списков литературы для прочтения и всяких пособий. Свой курс по биостатистике он начинал так: «Полагаю, вы все знаете исчисления. Если нет – научитесь». На семинарах он задавал читать книги на голландском и португальском языках; ни один студент не осмелился бы сказать Боасу: «Я не понимаю голландского». Так или иначе, такой студент учился справляться. Боас редко предлагал темы диссертаций: если за два года изучения антропологии студент не отыскал проблему, которую хотел бы изучать, то он не стоил того, чтобы им заниматься. Ф. Боас обсуждал со студентами вопросы общего порядка, но не комментировал и не читал неоконченных работ. В своей критике он был краток («Вы упустили самую суть!») и почти никогда не хвалил. Чтобы выжить, надлежало быть стойким, независимым и целеустремленным. Он был строгим учителем и строгим человеком. Однако, несмотря на кажущуюся сдержанность, он искренне заботился о своих студентах, об их жизни и карьере, впрочем, по большому счету имел свое представление о том, что для них будет хорошо. Хотя он ценил независимость, порой был авторитарен. Он устраивал им поездки в поле, подыскивал работу и глубоко уязвлялся в случае отказа. Но ничто не могло поколебать его преданность студентам, как бы сильно он их ни осуждал. И хотя некоторые студенты жестоко ссорились с ним, как из-за научных, так и личных вопросов, никто из них никогда не терял к нему уважения и преданности. Сплоченные духом единства, они вместе боролись за утверждение их науки и возможность заявлять о своих идеях. Сейчас едва ли удалось бы создать узы, столь тесно связывающие учителя со студентами и студентов между собой.

Среди проблем, которые Боас считал необходимым осветить, была проблема рас. В своей ранней вышеупомянутой работе он указывал на необходимость различать те черты, которые народ наследует биологически, и те, что он приобретает как часть народной культуры. Этот вопрос занимал его на протяжении всей жизни и служил объединяющей темой для книги «Антропология и современность». Всякий раз, когда он изучал распространение физических типов человека, или народные черты, или уровень преступности, или темпы роста и развития детей, он старался тщательно построить свое исследование таким образом, чтобы отличать культурно приобретенные черты от врожденных задатков. В свидетели себе он призывал историю и всегда настаивал: те, кто объясняет различия между людьми биологическими причинами, обременены необходимостью это доказать. Боас получил образование в области естественных наук. То, что он привнес в антропологию из своего физического образования, не было особым методом: в самом начале своей карьеры он осознал, что методы одной области научного знания нельзя применить к другой, а общественные науки необходимо передавать иными средствами, нежели науки лабораторные. Он привнес в антропологию строгий стандарт доказательств, критический скептицизм в отношении всякого обобщения и свойственное физику нежелание относиться к любого рода обобщениям или объяснениям как к чему-то большему, чем просто полезная гипотеза, до того момента, пока не будет доказано, что такое объяснение – единственно возможное. Данный аспект теоретического подхода Боаса особенно раздражал тех его коллег, которые предпочли бы упрощенные обобщения и считали его стандарты доказательств «методологической смирительной рубашкой».

В области физической антропологии он был великим новатором; для него интерес представляли исключительно живые люди. Изучение окаменелостей и скелетов, которое составляло бóльшую часть физической антропологии XIX века, его не интересовало. Он был недоволен существующими определениями расы, основанными либо на отобранных формах «чистых» представителей, либо на столь же неудовлетворительных грубых статистических «усреднениях». Вместо размытого понятия «расы» он взял за единицу для исследования привязанные к определенному месту и времени народности, тем самым предвосхитив современные направления развития в генетике. Его исследования об изменчивости человеческих типов («Изменения в строении тела потомков иммигрантов», 1911) нанесли сокрушительный удар по теориям неизменности расовых признаков. Его выводы вызвали волну критики, но впоследствии были полностью подтверждены. Особое значение имеют результаты исследований Ф. Боаса о взрослении детей. Он не только ввел понятие физиологического возраста, отделив его от хронологического, что оказало значительное влияние на педиатрию и образование; его исследования жизни детей в разных социально-экономических условиях и в особенности изучение отставаний в развитии воспитанников из детских домов сыграли важную роль в преобразовании программ ухода за детьми дошкольного возраста и принятии плана по подготовке системы приемных семей.

Сделав акцент на том, что основным механизмом наследования служат семейные линии, а не раса, он создал научную основу индивидуализма. Равенство рас не есть равенство индивидов. Каждый человек исключителен; он – творение его особой наследственности, которую может разделить разве что однояйцевый близнец, а также жизненного пути, который в том числе составляет его культура. В истинно демократическом обществе всякий индивид, вне зависимости от цвета кожи, классовой принадлежности и пола, обладает равным правом пользоваться благами своей культуры и полностью раскрывать заложенные в нем неповторимые способности. Боас от лица науки провозгласил права человека.

Во время первой своей поездки к эскимосам Ф. Боас столкнулся с парадоксом единства и многообразия культур: «Plus ça change plus c’est la même chose»⁷. Он писал об эскимосах: «После длительного и тесного общения с эскимосами я покидал своих арктических приятелей с тоской и сожалением. Я увидел, что они, как и мы, наслаждаются жизнью – и жизнью нелегкой! Они тоже считают природу прекрасной. Чувство дружбы также укоренилось в их сердцах. Эскимосы – такие же люди, как и мы, несмотря на то что жизнь их кажется столь примитивной в сравнении с нашей. Их чувства, их добродетели, их недостатки так же берут свое начало в природе, как и наши собственные»⁸.

Эти два аспекта культурной антропологии постоянно прослеживались в том, о чем он думал и о чем писал: единство человека как биологического вида, универсальность моделей его культуры (или, как ее впоследствии назовут, биограмма человека) и человеческая изобретательность, с которой он подходит к решению жизненно важных вопросов перед лицом различных и случайных условий, в какие его погрузили время и история.

Однако Боас не был склонен к культурному релятивизму, предполагавшему, что в этике не существует никаких абсолютов. У эскимосов и папуасов практика поедания ближнего своего может быть приемлемой и даже желательной, но не только оттого что первые делают это из нужды, а вторые – из религиозных убеждений. Подобные практики играют определенную роль в той конкретной культурной среде, в которой они находятся. Чтобы изучить данный феномен, антропологу надлежит подойти к нему с той же беспристрастностью, что биологу – к изучению хищных повадок тигров (которые оказываются не такими уж и хищными, как принято думать). Но такой беспристрастности трудно достичь, не запутавшись в моральных принципах, поскольку антрополог изучает людей и поскольку все мы являемся частью человечества и каждый, в глубинном смысле, есть сторож брату своему. Нам не доводилось жить, каждый день рискуя умереть от голода; нас не учили верить в то, что необходимо окропить землю кровью, дабы она стала плодоносить. Мы можем позволить себе роскошь ценить каждую человеческую жизнь.

Одно из распространенных заблуждений о Боасе заключалось в том, что его считали противником теории эволюции. В самом деле, он противостоял этноцентричному взгляду на эволюцию, бытовавшему в XIX веке: дескать, человечество прошло единый ряд ступеней эволюции от «дикости» до викторианской Англии, а все существующие культурные формы следует оценивать исходя из их сходства или отличия от этой наиболее развитой из культур. Однако он верил в эволюцию культуры, как должен верить каждый, кто наблюдает за столь длительной историей человечества на нашей планете. Он стремился исправить именно этот подход и предвзятость этноцентризма. Он верил не только в эволюцию, но и в прогресс, особенно в двух сферах деятельности человека: в накоплении знаний, повлекшем за собой развитие технологий и увеличение контроля человека над окружающей его средой, и в возросшем умении человека контролировать собственную агрессию, что позволило ему мирно сосуществовать со все увеличивающимися группами собратьев. На тот момент Боас не располагал обширными сведениями о поведении приматов, показывающими, при помощи каких механизмов животные поддерживают мир внутри группы либо с другими группами. Разделяя бытовавший в XIX веке взгляд о том, что в животном мире все решается «клыками и когтями», Боас представлял, что древние люди жили в состоянии непрекращавшейся борьбы. Однако он справедливо отмечал процессы непрерывной взаимной интеграции групп в более крупные объединения, бывшей не только результатом, но и необходимым условием для развития технологий. В 1928 году он пришел к заключению, что следующим неизбежным шагом будет интеграция всего человечества в единое братство, поскольку взаимозависимость наций делала национальное соперничество несостоятельным. Боас умер в 1942 году, до того, как на Хиросиму обрушилась бомба, а развитие человеческих способностей к самоуничтожению превратило интеграцию в единую общественную систему, в рамках которой война была бы запрещена, в саму основу выживания.

Книга «Антропология и современная жизнь», как и ее предшественница – «Ум первобытного человека», лишена претенциозности: они написаны простым языком, без нагромождения профессиональной терминологии и педантичности, описания сведены к минимуму. Однако эти книги – одни из тех, что изменили сознание людей. Если какие-то развитые в них идеи и кажутся нам теперь совершенно очевидными, то лишь потому, что за прошедшие с момента их написания тридцать лет они стали частью нашего образа мыслей. Но старое мышление умирает тяжелой, медленной смертью. Американской антропологической ассоциации было необходимо в 1961 году вновь утвердить свою установку на равенство всех рас. Многие полагают, что поддержки заслуживают лишь те общества, чье устройство напоминает наше; что богатства, которыми природа наградила Америку, можно делить лишь с теми, кто разделяет наши взгляды. Наблюдая, как развиваются страны Африки и Азии, мы должны устремить взгляд не только в далекое прошлое жизни человека на Земле, но и в далекое будущее – на следующую ступень его эволюции.

Рут Банзл Колумбийский университет,

Нью-Йорк,

15 января 1962 г.

Глава I
Что такое антропология?

Бытует мнение, что антропология представляет собой набор занимательных фактов о необычной внешности экзотических народов и их странных обычаях и верованиях. Она кажется увлекательной, но далекой от нас наукой, не имеющей никакого отношения к жизни цивилизованных обществ.

Такое мнение ошибочно. Более того, я надеюсь, мне удастся показать, что, в полной мере уяснив принципы антропологии, мы сможем пролить свет на общественные процессы нашего времени и увидим, – если мы будем готовы воспринять этот урок, – что делать, а чего следует избегать.

В подтверждение своего тезиса я намерен вкратце объяснить, чем на самом деле занимаются антропологи.

Может показаться, что исследовательская ниша антропологии – науки о человеке – уже занята целым рядом других наук. Антрополог, изучающий человека с точки зрения биологии, оказывается лицом к лицу с анатомом, который вот уже на протяжении столетий исследует строение человеческого тела – от самых грубых основ до мельчайших его особенностей. Физиолог и психолог посвящают свои изыскания работе тела и разума. В таком случае есть ли у антрополога основания утверждать, что он может внести свой вклад в обогащение наших знаний?

Работа антрополога отличается от работы анатома, психолога или физиолога. Они имеют дело в первую очередь с наиболее типичным строением и функционированием организма человека. Небольшие отклонения, которые возникают в любой группе, либо остаются без внимания, либо воспринимаются как черты странные, не имеющие особого значения для всей группы, впрочем, иногда свидетельствующие о происхождении человека от низших форм жизни. Интерес всегда сосредоточен на личности как типичном представителе группы, а значение его внешности и работы его тела рассматривается с точки зрения морфологии, физиологии и психологии.

Для антрополога же, напротив, человек важен как член определенной расы или общности. Исследовать надлежит именно диапазон различий между людьми и их распространение, а также те характерные черты, которые выделяют сами члены этой общности. Распространение особенностей анатомии, физиологических функций, психических реакций – все это является предметом исследования антропологии.

Можно сказать, что знания об анатомии отдельного человека, его физиологии и психологии антропологию дополняют и она применяет эти знания по отношению к группам. Исследования в каждой из этих наук должны проводиться – и проводятся – с точки зрения антропологии.

В первую очередь интерес для антрополога представляет именно общность, а не личность. Мы можем изучать, кáк в рамках расовой или социальной группы распределены размеры человеческого тела с точки зрения роста и веса. Личность представляется важной только потому, что является членом данной группы, ибо нас интересуют факторы, определяющие распределение форм и функций в рамках группы. Физиолог может изучать влияние тяжелых физических нагрузок на работу сердца. Антрополог берет эти данные и исследует группу, в которой условия жизни в целом способствуют сильным физическим нагрузкам. Его интересует влияние нагрузок на то, как распределяются строение тела, общественные роли и модели поведения среди индивидов, составляющих группу, или на всю группу целиком.

Развитие и деятельность личности – это развитие и деятельность члена расовой или социальной группы. Строение тела наследуется от предков и определяется условиями среды, в которой человек живет. Хотя работа его организма регулируется этим строением, она зависит и от внешних условий. Организм людей, которые питаются исключительно мясом, по собственному желанию или из отсутствия выбора, будет работать совершенно иначе, нежели организм людей, имеющих такое же строение, но питающихся исключительно растительной пищей. Или же наоборот: если члены разных расовых групп питаются одинаково, в их физиологическом поведении будет прослеживаться определенный параллелизм.

Можно привести множество примеров того, что люди общего происхождения ведут себя по-разному в зависимости от их социальной среды. Психические реакции индейцев Межгорного плато, обладающих примитивной культурой, отличаются от психических реакций мексиканцев, принадлежащих к той же расе, но обладающих культурой более развитой. Сельские жители в Европе отличаются от жителей больших городов; рожденные в Америке потомки иммигрантов отличаются от их европейских предков; средневековый викинг – от средневекового скандинавского земледельца, проживавшего на северо-западных территориях; древний римлянин времен республики – от его выродившегося потомка периода Римской империи; русский крестьянин до революции – от того же крестьянина после революции.

Явления анатомии, физиологии и психологии можно рассматривать с индивидуальной, неантропологической точки зрения, поскольку кажется, что, теоретически, можно изучать личность обособленно, равно как и ставить вопрос о разнообразии форм и функций таким образом, чтобы общественный или расовый фактор не учитывался. В экономике, общественной структуре, религиозных верованиях, искусстве и иных основных общественных явлениях это совершенно невозможно.

Психолог может попытаться исследовать психические процессы, сопровождающие художественное творчество. Пусть сущность этих процессов везде одинакова, но сам акт творчества подразумевает, что мы имеем дело не только с художником как творцом, но и с его реакцией на культуру, в которой он живет, и реакцией других членов общества на его творение.

Чтобы распутать сложный клубок экономических процессов, экономист просто обязан изучать именно общность, а не отдельные личности. То же можно сказать об исследователе, изучающем общественную структуру. Ее можно рассматривать с чисто формальной точки зрения, дабы посредством тщательного анализа показать, какие понятия заложены в ее основании. С этого антрополог начинает свое исследование динамических процессов, протекающих в такой общественной структуре и проявляющихся как в жизни отдельной личности, так и в жизни группы.

Языковед может исследовать норму языкового выражения, характерную для данного времени, механические процессы, приводящие к изменениям фонетики, психологическое мироощущение, выраженное в языке, и условия, обусловливающие изменения значений слов. Наибольший интерес для антрополога представляет социальный аспект языковых явлений, язык как средство общения и его взаимосвязь с культурой.

Словом, чтобы рассуждать о реакциях человека на его собратьев, надлежит сосредоточить внимание на обществе, в котором он живет. Мы не можем рассматривать личность как нечто обособленное. Личность надлежит изучать в ее социальной среде. Вопрос заключается в том, представляются ли возможными обобщения, при помощи которых можно обнаружить функциональную связь между тем, что мы в целом знаем об обществе, и тем, как устроена и представлена жизнь отдельного человека. Иными словами, существуют ли какие-либо общезначимые законы, регулирующие жизнь целого общества.

Для научного исследования такого рода интерес представляют лишь взаимосвязи между изучаемыми явлениями, подобно тому как для физики и химии интерес представляет то, как с точки зрения наших органов чувств проявляется равновесие и движение материи. Вопрос о том, насколько полезно это знание, совершенно неуместен. Интерес физика или химика сосредоточен на том, чтобы всецело уяснить хитросплетения окружающего мира. Всякое открытие имеет ценность лишь потому, что оно по-новому освещает общие вопросы в данных науках. Физика совершенно не волнует вопрос о том, как применить полученный опыт для решения технических задач. Что представляет наибольшую ценность на практике, его может и вовсе не интересовать, а что для злободневных хлопот не имеет никакой ценности, для него может быть бесценным. Чистая наука признает лишь один подход к оценке новых открытий – их значимость для решения абстрактных вопросов общего порядка.

Такое представление о чистой науке применимо и к общественным явлениям, однако быстро становится ясно, что оно имеет гораздо более непосредственное отношение к нам самим, ибо едва ли не любая проблема антропологии касается самых сокровенных глубин нашей жизни.

Развитие группы детей зависит от их расового происхождения, экономического положения и общего благосостояния. Зная, как эти факторы взаимодействуют между собой, мы можем контролировать рост членов данного общества и обеспечить их наилучшими условиями жизни. Вся демографическая и общественная статистика весьма тесно связана с политикой, которую стоит принять либо же от которой следует отказаться. Оттого нелегко увидеть, что с точки зрения чистой науки интерес к нашим проблемам не представляет практической ценности, которую мы приписываем результатам исследования.

Наша цель – рассмотреть на страницах данной книги проблемы современной жизни в свете результатов антропологических исследований, проведенных с позиций чистого анализа.

Для этого необходимо разъяснить два ключевых понятия: раса и постоянство культуры. Их мы рассмотрим в соответствующих главах.

Глава II
Проблема расы

Теперь мы полагаем – или по крайней мере полагали до недавнего времени, – что человеческая культура расслаивается на различные культурные формы в соответствии с делением на расы. Несходство между европейской цивилизацией и цивилизацией Восточной Азии казалось разительным до тех пор, пока Япония не стала внедрять европейские культурные модели. Еще более впечатляющим представлялось несходство между европейцами и австралийскими аборигенами, африканскими неграми и американскими индейцами. Оттого неудивительно, что вопросу взаимосвязи между расой и культурой было уделено столько внимания. Даже в самой Европе мы наблюдаем существенные различия между культурой Северной Европы и Средиземноморья, Восточной Европы и Западной, и их также связывают с различиями в физическом строении. Этим объясняется возникновение бесчисленного множества книг, основанных на суждении, что каждой расе свойствен свой особый духовный характер, определяющий его культурное и общественное поведение. В частности, в Америке высказываются опасения, что расовое смешение, изменение или вырождение народного духа, вызванное притоком в Америку новых расовых типов, повлечет негативные последствия. Государство предлагает политику, которая контролировала бы рост населения, и принимает основанные на подобных суждениях законы.

Иным образом проявляется расовый конфликт в Меланезии. Если белый мужчина берет себе в жены туземку, которая, овдовев, может потерять и оставленное мужем имущество, и опеку над детьми. Даже будучи хорошо образованной, она или обречена на голод, или вынуждена выйти замуж за такого же туземца, чтобы вернуться к исконной жизни. Такое случалось, даже когда муж завещал жене свое имущество.

В Южной Африке экономическая нужда стала причиной острого конфликта между белыми и коренными жителями. Был издан закон, закрепивший одни территории исключительно за белыми, другие – исключительно за африканцами. За этим сей же час последовало немедленное насильственное выселение коренных жителей из регионов, отведенных белым, в то время как белые с африканских территорий уходить отказались. Политика буров⁹ в целом заключалась в том, чтобы подавлять и эксплуатировать местное население.

Различия в культурном мироощущении и телесном облике не раз порождали вражду, которую пытались объяснить инстинктивной неприязнью между двумя расами.

В отношении понятия расы ясности нет. Мы четко определяем лишь популяции, и нам необходимо определить, насколько популяция (или локальная раса) совпадает с расой или же отличается от нее. Говоря о расовых признаках, мы имеем в виду те черты, которые в каждой расе определяются наследственностью и свойственны всем ее представителям. Если мы захотим сравнить цвет кожи, волосы и глаза шведов и негров, мы скажем, что у шведов наследственным признаком является низкий уровень содержания кожного пигмента, у негров – высокий; у шведов прямые или несколько волнистые волосы, у негров – кучерявые; у шведов узкий и вздернутый нос, у негров – широкий и плоский. Все это суть наследственные расовые признаки, ибо практически всем шведам свойственен один набор черт, а всем неграм – другой.

Во всем прочем определить расовые черты не так просто. Анатомы не могут с точностью отличить мозг шведа от мозга негра. Внутри одной группы устройство мозга разных ее членов может столь существенно различаться, что в отсутствие иных показателей сказать наверняка, принадлежит ли данный мозг шведу или негру, порой бывает весьма трудно.

Чем теснее связь между популяциями, тем больше у них будет общих черт. Знание всех телесных особенностей конкретного человека из Дании отнюдь не дает нам возможности говорить, что он – датчанин. Если он высок, у него светлые волосы, голубые глаза, продолговатое лицо и проч., он равным образом может быть и шведом. Такие же люди встретятся нам в Германии, во Франции и порой даже в Италии. Определить, что человек относится к определенной популяции (или локальной расе), не представляется возможным.

В таких условиях мы не можем говорить о расовой наследственности. Строго говоря, чтобы определить популяцию как расу, необходимо, чтобы определенными чертами были наделены все представители популяции, такими как структура волос, цвет кожи и форма носа негра в сравнении с теми же чертами у жителей Северной Европы. Когда такими отличительными чертами обладают лишь некоторые представители популяции, в то время как все остальные внешностью и работой организма схожи между собой, эти черты уже нельзя считать истинно расовыми признаками. Значение их тем меньше, чем больше представителей популяции, которых можно по этому признаку сопоставить. Жителям севера Италии присуща круглая форма черепа, скандинавам – продолговатая. Однако внутри каждой группы может наблюдаться такое разнообразие форм, а иные черты могут быть между собой столь схожи, что с уверенностью утверждать, что случайно отобранный нами человек – итальянец или скандинав, попросту невозможно. Наиболее ярко выраженные черты можно с наибольшей долей вероятности отнести к той или иной местности, однако черты усредненные могут быть свойственны и другой группе. Особенности телесного облика двух групп суть не расовые признаки в строгом смысле этого слова. И хотя в наиболее типичных таких группах можно описать количественные параметры тела и особенности внешности, не все ее представители будут этим показателям соответствовать.

В качестве примера можно привести физические особенности итальянцев. В Италии наиболее разительно отличаются друг от друга жители Пьемонта и Сардинии. Мы располагаем данными о форме черепа людей в этих двух группах, а также о структуре и цвете их волос. Если мне, на основании этих трех черт, нужно будет совершенно случайно определить принадлежность человека к одной из двух групп, меж собой идентичных, я ошибусь 125 раз из 1000. Если же мне нужно будет определить, является ли человек пьемонтцем или сардинцем, я ошибусь 43 раза из 1000. Невзирая на существенные различия между этими двумя группами, вероятность того, что я определю их представителей верно, лишь в три раза выше, чем в случае со случайным распределением.

В заблуждение легко может привести общее впечатление. У большинства шведов светлые волосы, голубые глаза, высокий рост и продолговатый череп. От этого в наших умах формируется образ типичного шведа, и мы забываем, что в Скандинавии встречается множество других вариантов внешности. Говоря о сицилийцах, мы представляем себе смуглого, невысокого человека с темными глазами и волосами. Когда мы думаем о «типичном» сицилийце, люди иной внешности нам на ум не приходят. Чем более народ однороден, тем крепче наше представление о таком типе. Нам представляется, что всякая страна населена людьми определенного типа, характерные черты которого заключаются в наиболее часто встречающихся особенностях. Впрочем, это ничего не говорит нам о том, в каком сочетании они наследуются и как могут между собой различаться. Тип формируется довольно субъективно на основе нашего повседневного опыта.

Также стоит помнить, что тип есть в большей или меньшей степени абстракция. Редко в одном человеке можно наблюдать все характерные черты, однако поскольку они часто встречается во всей массе населения, нам представляется типичный образчик, наделенный ими всеми одновременно.

Субъективность оценки типа можно вывести также из следующего соображения. Предположим, что швед, проживающий в регионе, где у подавляющего большинства жителей светлые волосы, голубые глаза и высокий рост, прибыл в Шотландию и простодушно делится своими впечатлениями. Он скажет: там так много людей шведского типа, однако есть в этой стране и еще один тип, со смуглым лицом, темными волосами и глазами, но высокий и с продолговатым черепом. Создается впечатление, что население делится на два типа, хотя нет никаких биологических доказательств того, что имело место смешение двух рас. Он выразил свою мысль, основываясь на своем предыдущем опыте. Мы выделяем незнакомый тип как нечто новое и склонны воспринимать этот новый тип как принадлежащий к другой расе. И наоборот, если шотландец посетит Швецию, он будет поражен тем, что большинство шведов так похожи на светловолосых шотландцев. Он скажет, что у многих знакомых ему шотландцев светлые волосы, и ему не придет в голову вывод, что тип его собственной страны – смешанный.

Подобным образом мы рассуждаем о расовых типах. Когда мы смотрим на американских индейцев, мы признаем, что некоторые из них похожи на азиатов, другие – на жителей Восточной Европы, а третьим приписывают еврейские черты. Мы различаем многообразие форм, основываясь на своем предыдущем опыте, и склонны считать, что наиболее непохожие из них, глубоко закрепившиеся в нашем сознании, суть чистые типы, особенно если черты их внешности выражены наиболее ярко.

Так, многие считают чистыми типами светловолосого жителя Северной Европы или армянина с его высокой переносицей и примечательно высоким подъемом головы, которая, если смотреть в профиль, из шеи переходит сразу в затылок, без какой-либо видимой округлости.

С биологической точки зрения такое суждение не обоснованно. Представители с наиболее яркими проявлениями расовых черт вовсе не обязательно представляют собой чистые типы. Мы не знаем, насколько их потомки меж собой различались и каково было их происхождение. Даже если будет найдено доказательство тому, что представители с наиболее ярко выраженными чертами имеют однородное происхождение, это никак не докажет, что происхождение промежуточных типов в меньшей степени однородно.

Важно помнить, что наследственность есть передача анатомических и физиологических признаков от предка к потомству. Популяция состоит из множества семейных линий, и доказать их общее происхождение от единого предка невозможно.

Когда у пары рождаются дети, они воплощают в себе переданные по наследству качества своих предков. Подобная группа братьев и сестер называется семейным поколением.

Не все представители семейного поколения похожи друг на друга. Они все вращаются вокруг одного среднего значения. Если бы все типичные формы во всех группах братьев и сестер, составляющих популяцию, были распределены одинаково, мы могли бы говорить о расовой наследственности, ибо каждое братство представляло бы собой набор расовых признаков. Если представители разных семейных поколений друг от друга отличаются, о расовой наследственности говорить не приходится, то есть распределение форм в разных семьях различно. В таком случае в семейных поколениях представлены различные семейные линии. В действительности же во всех известных нам популяциях семейные поколения показывают, что отдельные семейные линии весьма разнородны. Это указывает на то, что наследственные признаки в семьях разнятся, чего можно ожидать в тех случаях, когда предки обладают разными наследственными признаками, которые наследуются независимо друг от друга. Вдобавок можно заметить, что у семейного поколения в одной расе может иметься поколение-двойник в другой расе; другими словами, наследственные признаки, обнаруженные в одной расе, могут принадлежать не только ей, но и другим расам.

Это можно рассмотреть на показательном примере. Если мне захочется узнать, каков типичный житель Нью-Йорка, я не смогу просто отобрать любую конкретную семью и утверждать, что она – хороший представитель этого типа. Быть может, мне попадется семья с чисто английскими корнями. А может – семья ирландцев, итальянцев, евреев, немцев, армян или негров. Все эти типы столь не похожи друг на друга, что, если они не будут смешиваться с другими типами, продолжение их рода будет весьма последовательно и никого из них нельзя будет принять за типичного жителя Нью-Йорка. Подобные условия наблюдаются и во Франции. Француз может быть светловолосым представителем Северной Европы, более смуглым жителем Центральной Европы или средиземноморским типом. Как в Нью-Йорке, так и во Франции семейные линии столь разнообразны, что в них нет ни расового единства, ни расовой наследственности.

Иначе обстоят дела в древних общинах, в которых имело место кровосмешение. Если несколько семей на протяжении веков заключали браки между собой, не смешивая свою кровь в ощутимом количестве с чужой, родственные связи между ними будут весьма крепки и во всех семьях будут проявляться одни и те же черты их предков. Братья и сестры одной семьи могут быть довольно непохожи друг на друга, однако во всех семейных линиях будет наблюдаться видимое сходство. В отличие от предыдущих случаев здесь мы с гораздо большей вероятностью сможем получить общее представление о популяции на примере исследования только одной семьи, а несколько семей дадут нам хорошее представление о целой группе. Подобные условия часто встречаются среди землевладельцев маленьких европейских деревень. Их можно найти как среди европейской знати, так и в некоторых обособленных племенах. К примеру, эскимосы, проживающие на севере Гренландии, жили обособленно на протяжении столетий. Численность их никогда не превышала нескольких сотен человек. У них нет строгих правил, регламентирующих близкородственные браки, отчего можно предположить, что при выборе супруга редко придерживались какой-либо системы. Предположительно, предками этого племени было небольшое число семей, которые, так случилось, поселились на этой земле и чья кровь течет в жилах каждого представителя нынешнего поколения. Все члены племени весьма похожи друг на друга, однако, к сожалению, мы не можем сказать, насколько похожи их семейные линии.

Нам известно, что такая ситуация наблюдается в одной из изолированных долин штата Теннесси, где люди вступают в межродственные браки на протяжении столетия. Семейные линии в этой общине крайне схожи.

В таких случаях, однородно ли происхождение народа или восходит к разным расам, значения не имеет. Пока люди вступают в межродственные браки, семейные линии будут обретать сходство друг с другом. Различия между расами, к которым восходит группа, проявится скорее в различиях между братьями и сестрами: одни будут тяготеть к наследованию одних черт предков, другие – других. Чем дольше группа будет заключать браки лишь внутри самой себя, тем больше будут схожи разные расовые формы, распространенные во всем многообразии семей. На это мы можем привести несколько примеров. Бастеры Южной Африки – в основном давняя смесь из голландцев и готтентотов; чиппева восточной Канады – потомки французов и индейцев; кисарцы со смешанной кровью – жители острова в Малайском архипелаге, потомки голландцев и малайцев, – все они представляют собой близкородственные сообщества. Соответственно, семейные линии у них показывают значительную близость, в то время как братья и сестры в каждой отдельной семье сильно отличаются друг от друга.

В современном обществе, особенно в городах, условия не благоприятствуют кровосмешению. Чем больше населенная людьми территория, чем плотнее и подвижнее население, тем меньше межродственных союзов и тем больше вероятности появления весьма разнообразных типов семейных линий.

Истинность данного утверждения легко доказать. Несмотря на мнимую однородность шведского народа, в нем представлено множество различных семейных линий. Многие из них – «типичные» белокурые шведы, однако в других семьях по наследству передаются темные волосы и карие глаза. Диапазон наследственных форм весьма широк.

Ранее уже говорилось, что многие представители шведского типа могут встречаться в соседних странах. То же самое относится и к семейным линиям. Найти в Дании, Германии, Голландии или Северной Франции семьи, которые, вероятно, с таким же успехом могут оказаться шведами, не составит труда; или же найти в Швеции семьи, которые с таким же успехом могли бы оказаться французами или немцами.

Истолковать это можно двумя разным способами. Возможно, шведский, немецкий, голландский и северофранцузский типы имеют одинаковое происхождение, однако они столь изменчивы, что подобные линии встречаются во всех этих группах. Или же разнообразие можно объяснить смешением глубоко различных расовых типов, каждый из которых достаточно устойчив.

Если исходить из первого предположения, следует упомянуть, что наследственные признаки не являются расово обусловленными, а относятся к семейным линиям, которые встречаются во всех этих местных группах. В таком случае понятие «расовая наследственность» теряет всякий смысл. Мы можем говорить исключительно о наследственности по семейным линиям.

Можно также предположить, что популяция возникла в результате смешения различных типов. Мы уже рассмотрели, что наше представление о типах зиждется на субъективном опыте. Из-за того, что «типичных» шведов большинство, мы склонны считать всех людей другого типа представителями иной расы, чужеродными примесями. В Швеции представлен несколько особый тип в старых горнодобывающих районах, в которых поначалу работали валлоны, и более чем вероятно, что бóльшая смуглость кожи в этом регионе обязана притоку валлонской крови. Мы с готовностью стремимся объяснить любое отклонение от типа подобным образом. Во многих случаях это, несомненно, верно, ибо смешение различных типов людей происходило на протяжении тысячелетий. Однако нам неизвестно, до какой степени может измениться тип в условиях отсутствия примеси чужой крови. Из опыта животноводства видно, что даже при высокой степени кровосмешения между чистыми представителями породы, между отдельными особями все равно будут наблюдаться существенные различия. Мы не можем сказать, в какой степени подобные различия могут проявляться в чистой человеческой расе, и обретение сколько-нибудь убедительных доказательств маловероятно, ибо у нас чистых рас нет.

Даже в случае крайне тесного кровосмешения и крайне единообразных признаков предков мы всегда должны ожидать некоторую изменчивость семейных линий, ибо наследственные признаки наследуются отдельно. Одни наследственные формы могут встречаться в одной группе потомков, другие – в другой. Однородность могла бы возникнуть только в том случае, если бы все признаки предков были абсолютным единым целым, которые было бы невозможно расщепить на составляющие. У человека же такие условия не возникают никогда.

Приведем пример: цвет кожи может зависеть от конкретных наследственных признаков таким образом, что если структура оплодотворенной яйцеклетки изменится в одну сторону, пигментация будет более темной, если в другом – более светлой. Тогда цвет кожи членов одного семейного поколения, произошедших от этих яйцеклеток, будет наследоваться по-разному, а образовавшиеся семейные линии – различаться между собой, поскольку наследственный признак разделился на две отдельные линии.

Из истории человеческих рас, насколько мы можем проследить, видно, что человечество находилось в постоянном движении: народы Восточной Азии переселялись в Европу; народы Западной и Центральной Азии вторгались в Южную Азию; народы Северной Европы захватили страны Средиземноморья; народы Центральной Африки расширили свои территории, почти полностью захватив Южную Африку; народы Аляски переселялись на север Мексики и наоборот; жители американского Юга поселились практически на всей восточной части континента; малайцы переселялись дальше на запад, вплоть до Мадагаскара и до Тихого Океана на восток. Словом, с древнейших времен можно наблюдать картину постоянного переселения и, соответственно, смешения различных народов.

Вполне возможно, что именно таким положением дел и объясняется отсутствие четких географических и биологических границ между населением разных территорий, даже между разными расами. Подобные условия нередко можно наблюдать в мире животных. Локальные расы, проживающие в отдаленных местностях, можно легко распознать, однако во многих случаях их объединяют некие промежуточные формы.

Предположение, что во всякой популяции сочетается несколько расовых типов, привело к попыткам проанализировать популяцию и выявить, из каких рас она состоит. В таких похожих друг на друга популяциях, как в Европе, не располагая глубокими знаниями морфологической устойчивости черт и строгих законов наследования, нам удастся разделить население на расовые типы исходя из исключительно субъективной оценки черт. Мы уже отметили влияние повседневного опыта на установление типов. В подобного рода исследованиях изучались цвет кожи, структура волос, голова, нос, лицо, строение тела, однако так и не было дано ни единого доказательства того, что такой искусственно созданный чистый тип действительно существовал и популяция берет свое происхождение именно от него. Даже голубой цвет глаз – признак, явно закрепленный генетически, – мог развиться в разных типах независимо друг от друга в процессе одомашнивания человека, как это произошло при одомашнивании многих видов животных. В нынешних смешанных популяциях, произошедших от совершенно разных рас, таких как евразийцы, мулаты, самбо или американские метисы, все составляющие элементы нам известны, и мы можем изучать, какое влияние они оказывали на семейные линии этой смешанной популяции. Если же, наоборот, нам нужно будет по данным смешанной популяции воссоздать, от каких неизвестных нам типов она произошла, мы легко можем прийти к неправильным выводам об их характерных особенностях. Попытки путем исследования теперешних популяций установить «чистые расы предков» – затея авантюрная.

Как мы уже показали, порой из-за отсутствия резких различий между соседними популяциями семейные линии, внешне тождественные, встречаются в обеих популяциях, и человек в одной из них может физически походить на человека в другой. Невзирая на их сходство, можно доказать, что с генетической точки зрения они отнюдь не тождественны, так как, если сравнить их детей, окажется, что они в большей или меньшей степени восходят к тому типу популяции, к которому принадлежат их родители. Приведем пример: у жителей Богемии голова преимущественно круглая, у шведов – продолговатая. Однако и в той и в другой популяции можно найти родителей с одинаковой формой головы. У выбранной группы шведов голова будет естественным образом более круглой, чем у среднестатистического шведа, а у выбранных богемцев – более продолговатой, чем у среднестатистического богемца. Головы детей отобранной группы шведов окажутся более вытянутыми, чем у их родителей, а головы детей отобранной группы богемцев – более продолговатыми, чем у их родителей.

Это нетрудно объяснить. Если мы отбираем шведов с коротким черепом, то это станет индивидуальным ненаследственным признаком. Более того, их родственники будут в основном похожи на шведский тип с продолговатой головой, а поскольку форма потомства зависит не только от родителя, но и от особенностей всех членов семьи, по крайней мере четырех бабушек и дедушек, и вполне вероятно, что произойдет возврат к характеристикам всей популяции. То же самое верно и в отношении жителей Богемии.

Из этого следует заключить, что люди с одинаковой внешностью, происходящие из популяций разного типа, необязательно одинаковы с генетической точки зрения. По этой причине совершенно неоправданно выбирать из популяции определенный тип и утверждать, что он совпадает с соответствующим типом в другой популяции. Каждого человека надлежит изучать как члена группы, от которой он произошел. Нельзя утверждать, что датчане с круглыми головами и темными волосами и такие же люди из числа швейцарцев идентичны. Даже если различия в анатомии между этими двумя группами незаметны, они все же представляют собой генетически различные штаммы. Идентичные люди встречаются только в самых исключительных случаях.

Если мы отберем группу высоких светловолосых сицилийцев, мужчин и женщин, которые заключат браки между собой, следует ожидать, что их потомство в последующих поколениях в большей или меньшей степени вновь станет похоже на сицилийский тип, и, наоборот, если мы отберем группу темноволосых, кареглазых шведов, их потомство в большей или меньшей степени станет похоже на шведов со светлыми волосами и голубыми глазами.

До сих пор мы говорили лишь об особенностях наследственности устойчивых рас. Под термином «расовая наследственность» мы подразумеваем, что последующие поколения идентичны по своему составу. Когда одно поколение умирает, следующее, вероятнее всего, представит собой популяцию того же типа. Это произойдет только в том случае, если в каждом поколении браки заключаются без какой-либо системы. Если в первом поколении супругов выбирались случайным образом, такое условие должно насколько возможно соблюдаться и в последующих поколениях. Всякий раз, когда брак будет заключаться исходя из каких-то предпочтений, когда будут возникать условия отбора, вызванные разными уровнями смертности и рождаемости или переселением, генетический состав группы будет меняться.

Оттого с точки зрения наследственности ни одну из современных популяций нельзя считать устойчивой. В популяции, возникшей в результате переселения, разнородные семейные линии будут постепенно становиться более однородными, если потомки продолжат жить на том же месте. В наших крупных городах и смешанных сельскохозяйственных общинах в силу того, что меняется порядок выбора супруга, продолжаются и постоянные перемены в наборе наследственных признаков, несмотря на то что переселение уже окончилось. Заключение браков между людьми, проживающими в определенной местности, порождает местные типы. Благодаря избеганию близкородственных браков все семейные линии популяции становятся все более похожими. Когда браки между кузенами поощряются или даже предписываются, что во многих племенах встречается часто, устанавливаются отдельные семейные линии и повышается однородность популяции.

Перед нами встает еще один вопрос. Мы рассмотрели только устойчивость наследственности генетических линий. Теперь необходимо задаться вопросом, подвержены ли расы влиянию окружающей среды.

Влияние окружающей среды особенно явно прослеживается у низших организмов. Если растения переместить с низин в высокие горы, они разовьют короткие стебли; листья полуводных растений, расположенных под водой, отличаются по форме от листьев тех же растений, расположенных на поверхности. У культурных растений тычинки превращаются в лепестки. При соответствующем подходе растения можно превратить в карликовые или, наоборот, подстегнуть их рост. Всякое растение устроено таким образом, что в определенных условиях оно обретает определенную форму. Микроорганизмы столь разнятся в зависимости от условий среды, что порой установить, что за вид перед вами, становится весьма затруднительно.

Возникает вопрос, встречается ли такого же рода изменчивость среди высших организмов. Создается впечатление, что их устройство обусловлено не средой, а наследственностью. Молодняк грейхаунда суть грейхаунд, шортгорнской коровы – шортгорнская корова, серой крысы – серая крыса. Ребенок европейца есть европейский тип, ребенок китайца – монголоидный тип, ребенок африканца – негроидный.

Между тем при глубоком исследовании становится ясно, что строение и размер тела определяются не только наследственностью. Из сведений о росте людей середины прошлого столетия видно, что почти во всех странах Европы средний рост увеличился более чем на два сантиметра. Впрочем, это нельзя назвать убедительным доказательством того, что изменения действительно имеют место, ибо благодаря улучшениям состояния здоровья населения изменился его состав. И хотя маловероятно, что именно это послужило причиной увеличения среднего роста, все же это можно допустить. Более убедительным доказательством послужат изменения в росте поселившихся в Америке потомков европейцев. В данном случае мы видим, что дети переселенцев самых разных национальностей выше своих родителей, что, по всей видимости, объясняется лучшими условиями жизни.

Также было установлено, что строение тела зависит от рода занятий. Рука человека, занятого тяжелым ручным трудом, непохожа на руку музыканта, развивающего каждую мышцу своей руки по отдельности. Пропорции и форма конечностей зависят от того, в каком положении и как человек привык их использовать. Привычка восточных людей сидеть на согнутых ногах в некоторой степени изменила строение их тела.

Иные изменения объяснить хорошим питанием или образом задействования мышц не получится. Форма головы или лица – признак не вполне устойчивый и поддается влиянию окружающей среды, в которой живет человек, отчего после переселения в новую среду ребенок будет несколько отличаться от своих родителей.

Рассмотренные выше изменения незначительны и не меняют глубинный характер наследственных форм. Однако пренебрегать ими нельзя. Нам неведомо, насколько значительны будут порожденные такими изменениями метаморфозы, равно как мы не можем утверждать наверняка, что, вернувшись в прежние условия, человек не утратит обретенные признаки. Хотя негр никогда не будет выглядеть как европеец, не исключено, что некоторые незначительные различия между населением разных европейских стран обусловлены скорее средой, чем наследственностью.

До сих пор мы говорили единственно об анатомическом устройстве рас, чтобы добиться более четкого понимания того, что подразумевается под понятием расы. Возможно, будет нелишним повторить, к чему мы пришли в ходе наших рассуждений.

Мы обнаружили, что понятие «расовая наследственность» применимо строго в том случае, когда определенные анатомические особенности присущи всем представителям расы. Во всякой расе, если рассматривать ее целиком, семейные линии заметно различаются по своим наследственным признакам. Распределение семейных линий таково, что многие из тех, кто в одном или нескольких отношениях похожи или даже тождественны, встречаются на прилегающих друг к другу территориях. Туманное представление о типах, извлеченное из нашего повседневного опыта, не доказывает, что это суть биологически различные расы, а вывод о том, что разные популяции состоят из представителей разных рас, субъективно понятен, но объективно недоказуем. Особенно непозволительно ставить в один ряд типы внешне одинаковые, но встречающиеся в популяциях с разным составом. Каждого конкретного человека надлежит рассматривать только как члена его группы.

Нам представляется, что эти замечания необходимы, ибо они вносят ясность в то, как применяется понятие расы, обычно расплывчатое. Говоря о наследственности, мы, как правило, имеем в виду семейные линии, а не расы. Наследственные черты семей, составляющих даже самую однородную популяцию, весьма сильно разнятся, а от соседних популяций, производящих порой совершенно иное впечатление, они отстоят не так уж и далеко.

Взаимосвязь расовых типов можно рассмотреть и с другой стороны. Допустим, в близкородственных типах сколько-нибудь точно определить, к какому из типов относится конкретный человек, невозможно. Тем не менее распределение людей и семейных линий в разных расах устроено по-разному. Если мы решим отобрать из европейцев людей с большим мозгом, такие люди будут встречаться чаще, чем среди негров. К примеру, пятьдесят процентов населения Европы обладает мозгом весом более, скажем, полутора тысяч граммов, в то время как среди негров такой показатель встречается лишь у двадцати процентов. Поэтому тридцать процентов европейцев с большим мозгом и тридцать процентов негров с большим мозгом – группы несопоставимые.

Сравнивать расы с этой точки зрения представляется вполне оправданным при условии, что мы не станем применять наши результаты к отдельным людям.

С общебиологической точки зрения важно установить, является ли какая-либо из человеческих рас по форме или по функционированию более удаленной от животного предка, чем другая, можно ли расположить расы по восходящей линии. Хотя мы не владеем вполне достоверной информацией об устройстве наших предков, некоторые их признаки можно определить, сравнив анатомию человека и человекообразных обезьян. Отдельные черты можно расположить в порядке возрастания, чтобы проследить, каким образом расовые формы становились все менее похожими на животные, однако каждый отдельный признак будет располагаться в таком ряду по-своему.

У предков был плоский нос. Плоские широкие носы имеют бушмены, негры и австралийцы. У монголоидов, европейцев и особенно армян носы узкие и выступающие. В этом смысле они наиболее далеки от животных форм.

У человекообразных обезьян узкая линия губ. У белых губы тонкие, у многих монголоидных типов – более полные. У негров губы наиболее толстые, самые «человеческие» из всех.

Волосяной покров обезьян умеренно развит. Среди человеческих рас наибольшее количество волос на теле встречается у австралийцев, европейцев и некоторых разрозненных племен в других расах; наименьшее – у монголоидов.

Подобные наблюдения можно сделать в отношении формы стопы, позвоночника, пропорций конечностей. По каждому из этих признаков отличие конкретной человеческой расы от животных имеет разную степень выраженности.

Особый упор был сделан на размер мозга, который также у разных рас различается. Если не принимать во внимание пигмеев-бушменов и другие миниатюрные расы, у негроидных рас мозг меньше, чем у монголоидов, а у монголоидов он в целом меньше, чем у европейцев, хотя некоторые монголоидные типы, например эскимосы, превосходят по размеру мозга многие европейские группы.

Во всякой расе размер мозга может быть весьма различен, и в разных расах можно наблюдать совпадение этого человеческого показателя. По размеру и форме мозга невозможно определить, кто перед вами – негр или белый, но в среднем мозг негра не столь выраженно «человечен», как мозг белого.

Мы склонны определять работу мозга его размерами. Это справедливо лишь в незначительной степени. Среди млекопитающих пропорционально мозг больше у животных с наиболее высоким интеллектом. Однако размер как таковой не есть адекватный критерий. Гораздо важнее размера сложность его структуры. У некоторых птиц мозг пропорционально гораздо больше, чем у высших млекопитающих, что, впрочем, не свидетельствует об их высоком интеллекте.

Размер мозга измеряется его весом, который зависит не только от нервных клеток и волокон, но включает в себя также большое количество вещества, не имеющего прямого отношения к работе центральной нервной системы.

В некоторой мере высоко развитый интеллект человека связан с размером мозга. У людей с микроцефалией, чей мозг значительно меньше нормы, наблюдается умственная отсталость, но человек с исключительно большим мозгом необязательно окажется гением. На размер мозга влияет множество факторов. Чем больше тело, тем больше мозг. Поэтому у людей, которые хорошо питаются и обладают большой массой тела, мозг больше, чем у тех, кто питается плохо, но не потому, что их мозг имеет более сложную структуру, а потому, что большая масса тела является характерной особенностью всего организма. Люди с выдающимися способностями обычно принадлежат к классу людей, которые лучше питаются, а потому причина, по которой их мозг обладает большей массой, остается неясной. Разброс в размерах мозга выдающихся людей также весьма ощутим, и у некоторых он значительно ниже нормы.

Вопрос, который действительно необходимо изучить, – проблема взаимосвязи между строением мозга и его работой. Взаимосвязь между грубым строением мозга у человеческих рас и особенностями его работы столь мала, что нельзя делать на основе незначительных различий между расами конкретных выводов. Различия эти носят такой характер, что и поныне установить расовую принадлежность человека по его мозгу невозможно. Мы можем определить разве что, была ли голова продолговатая или круглая, высокая или низкая и прочие грубые характеристики, которые, по всей видимости, не имеют никакого отношения к мельчайшим особенностям строения и работы мозга. По крайней мере, существование такой зависимости никогда не было доказано, и сколько-нибудь тесная взаимосвязь не представляется вероятной.

Различия между расами весьма незначительны и ограничиваются узким диапазоном, в рамках которого все они могут функционировать одинаково хорошо. Мы не можем утверждать, что во всех расах доля людей с мозгом или нервной системой, работающими заметно хуже нормы, одинакова, равно как и то, что редко встречающиеся образчики совершенства во всех расах попадаются одинаково часто. Не исключено, что такие различия существуют, как существуют и разные уровни приспособляемости и в других органах.

Если даже анатомическое устройство мозга есть сомнительный показатель умственных способностей, то относительно различий в иных частях тела это тем более справедливо. Насколько мы можем судить, ни форма стопы и сильные икры негра, ни его выступающие крупные зубы, ни грузное лицо монгола, ни различия в цвете кожи разных рас не имеют никакого отношения к интеллекту. По меньшей мере все попытки это доказать были обречены на провал.

При всякой попытке вписать человеческие расы в эволюционный ряд мы должны помнить, что современные расы суть формы не дикие, а одомашненные. В отношении питания и средств искусственной защиты образ жизни человека похож на образ жизни одомашненных животных. Добыча огня, повлекшая за собой искусственные изменения в питании, и изобретение орудий труда стали первыми шагами к самоодомашниванию человека. И то и другое произошло на заре времен, до последнего обширного оледенения Европы. Человека надлежит считать самым древним одомашненным видом. Об этом свидетельствуют наиболее характерные черты человеческих рас. Слабая пигментация у светловолосых, голубоглазых рас, черные волосы у негров суть черты, которые среди диких животных не встречаются вовсе. Исключение составляет черная шерсть дикой пантеры, черного медведя и крота. Кучерявые волосы негров, кудрявые волосы у других рас, длинные волосы на голове – все эти черты не встречаются у диких млекопитающих. Постоянство (а не периодичность) половых функций и работы молочной железы у женщин, отклонения в половом поведении в наибольшей степени свойственны одомашненным животным. Одомашнивание человека похоже на одомашнивание животных, которых разводят в первобытных племенах, не выводя определенные породы при помощи отбора. Тем не менее в их стадах развиваются особи, непохожие на их диких сородичей.

Некоторые черты человека, которые можно принять за черты, свойственные более низким ступеням эволюции, также можно объяснить одомашниванием. Лицо становится меньше или неестественно вытянутым. Этой же причиной, быть может, объясняется чрезмерное уменьшение лица у некоторых белых и удлинение линии рта у некоторых негров. Эти черты могли развиться вторично из неких промежуточных форм. Мозг одомашненных особей, как правило, меньше, чем у диких; больше он бывает лишь в исключительных случаях. Пигмеи и великаны суть формы одомашненные. Так называемые примитивные черты, встречающиеся у разных рас, вовсе не обязательно свидетельствуют о ранней остановке в эволюционном развитии – вполне вероятно, что они были приобретены позднее и закрепились в процессе одомашнивания.

Все это, однако, едва ли имеет отношение к образу мышления у разных рас, который обусловлен биологически и который часто считают основой социального поведения. Особенности мышления весьма тесно связаны с физиологией, и подходить к этому надо как к изучению функционирования организма, рассматривая при этом слово «функционирование» в самом широком смысле.

Ранее уже отмечалось, что, описывая анатомические особенности рас, мы впадаем в ошибочные обобщения, основанные на впечатлении, которое производит на нас большинство представителей данной расы. То же самое относится и к нашему восприятию устройства жизни популяции, в особенности – в том, что касается образа мышления. Наша характеристика образа мышления народа есть не более чем осмысление тех его черт, что встречаются в нем чаще всего и оттого производят на нас впечатление. В иной популяции впечатляют и осмысляются черты иные. Однако если в третьей популяции встретятся обе черты, то это вовсе не доказывает, что она возникла в результате смешения. Сложно сказать, в чем заключается ценность подобных обобщений, ибо они возникают из субъективного восприятия типов, широкое разнообразие которых во внимание не берется.

На самом деле можно предположить, что функционирование мозга и организма, проявляемые всей расой, наследуются в еще меньшей степени, чем особенности анатомии, ибо различия между разными людьми и разными семьями столь велики, что не все представители расы одинаково ведут себя в одних и тех же условиях.

Когда организм перестает расти, черты его на протяжении длительного времени остаются неизменными, пока не наступят изменения, связанные со старением. Неважно, в какой момент мы станем исследовать организм, результаты будут практически одинаковыми. Хотя порой происходят колебания веса, количества жира, мышечной массы, они сравнительно невелики и при нормальном состоянии здоровья, питании и физических нагрузках до наступления старости практически незаметны.

Иначе обстоит дело с тем, как организм функционирует. Сердцебиение меняется в зависимости от условий. Во сне оно медленное, в состоянии бодрствования, во время еды, при физической нагрузке – учащенное. Диапазон частоты сердечных сокращений человека весьма широк. Состояние пищеварительного тракта зависит от количества пищи и ее вида; наше зрение работает по-разному при ярком свете и в темноте. Организм каждого отдельного человека отличен от другого. Более того, организм людей, составляющих одну популяцию, часто функционирует неодинаково. Изменчивость анатомических признаков исходит исключительно из различий между отдельными людьми. Что же касается физиологического функционирования, оно, помимо прочего, зависит еще и от того, что в разное время человек ведет себя по-своему. Поэтому неудивительно, что организм людей, составляющих популяцию, функционирует весьма и весьма различно.

Средние показатели того, как функционируют органы чувств у представителей разных рас, живущих в одинаковых условиях, неодинаковы, однако по сравнению с тем, как различаются между собой представители каждой расовой группы, эти различия невелики. Результаты исследований работы одних и тех же органов чувств у представителей разных рас, например белых, индейцев, филиппинцев и жителей Новой Гвинеи, показывают, что их чувствительность практически одинакова. Бытует мнение, будто первобытные люди обладают необычайной остротой зрения и слуха, однако тщательные наблюдения этого никак не подтверждают. Такое впечатление возникает в связи с тем, что они тренируют свою наблюдательность, которая направлена на явления, нам незнакомые. Были обнаружены довольно существенные различия в основном обмене веществ у монголоидов и белых, однако наблюдения эти были опровергнуты данными о коренных жителях полуострова Юкатан. У выходцев из Восточной Азии, проживающих на территории США, интенсивность основного обмена в среднем была низкая, в то время как у юкатеков из Юкатана она была высокая. Вероятно, существуют различия в работе пищеварительного тракта и кожи между белыми и неграми. Физиологическое устройство различных рас еще предстоит подробно изучить, перед тем как мы сможем измерить различия между ними в количественных показателях.

Изменчивость работы организма есть факт хорошо известный. Мы уже упомянули в данном ключе сердечный ритм. Представим себе человека из Нью-Йорка, ведущего сидячий образ жизни и пренебрегающего физическими упражнениями. Перенесем его на высокогорные плато Боливийских Анд, где ему предстоит физический труд. Поначалу ему будет трудно, однако если он здоров, он в конце концов приспособится к новым условиям. Впрочем, его обыкновенный сердечный ритм изменится. Легкие его тоже будут в разряженном воздухе работать иначе. Это тот же самый человек, но в новой среде, а потому количественные показатели работы его организма переменятся.

Схожим образом проявляется изменчивость строения тела у низших организмов, подверженных существенным изменениям со стороны окружающей среды. Разные органы работают, подстраиваясь под разные нужды. Выражаясь словами доктора Мельтцера, у каждого органа есть свой запас прочности. В определенных пределах он может функционировать нормально в соответствии с тем, чего требует окружающая среда. Даже орган, работающий лишь частично, способен удовлетворять нужды организма. Нарушения в работе происходят тогда, когда условия среды за эти пределы выходят. Определенные условия будут наиболее благоприятны, однако если они изменятся в рамках запаса прочности, нарушения работы организма будут весьма незначительны.

В большинстве приведенных здесь примеров мы рассматриваем случаи, когда окружающая среда воздействует на различных людей одинаково. Если мы поместим двух людей с разными особенностями организма в одну и ту же среду, функционирование и реакции их организма могут стать похожи и у нас может сложиться впечатление, что сходство в работе различных анатомических форм обусловлено средой, а не их внутренним строением. В одних и тех же условиях различия могут проявляться ярче лишь в том случае, когда среда воздействует на организм с разной силой и, быть может, даже в противоположных направлениях. К примеру, у одного человека запас прочности может быть столь невелик, что для него воздействие условий среды окажется чрезмерным, а у другого – столь широк, что он сможет должным образом приспособиться, и в таком случае первому станет плохо, а второй останется здоров. Чарлз Девенпорт обратил внимание на типичный случай такого рода, когда два человека с похожим цветом кожи подвергаются солнечному свету: у одного кожа покраснеет, а другой обретет бронзовый загар.

То, что верно в отношении физиологической работы организма, еще более верно в отношении психических реакций. Это можно показать на простом примере. Если нас попросят отреагировать на некий раздражитель, например постучать, когда услышим звон колокольчика, мы сможем установить минимальный временной интервал между звоном и стуком, который будет получен, если мы не устали и сосредоточены на сигнале. Как только устанем или наше внимание станет рассеянным, интервал увеличится. Возможно даже, мы так погрузимся в иные дела, что и вовсе не услышим звон. Скорость реакции обусловлена условиями среды. У разных людей минимальный интервал может весьма существенно различаться, и все же при различных условиях окружающей среды они будут реагировать одинаково. Если условия жизни у одного человека таковы, что он вынужден постоянно сосредоточивать свое внимание, в то время как от другого этого никогда не требовалось, они вполне могут реагировать одинаково, хотя по своему устройству представляют разные типы.

Такая способность различных типов подстраиваться под единую норму часто встречается и в более сложных психических и социальных явлениях. Люди, принадлежащие к одной общности, обладают столь единообразным произношением, что ухо знающего человека сможет по его артикуляции распознать, откуда человек родом. С точки зрения анатомии у всех людей, использующих данное произношение, рот, внутренняя часть носа и гортань устроены по-разному. Рот может быть большим или маленьким, язык может быть тонким или толстым, нёбо сводчатым или плоским. Тембр и высота голоса могут быть разными. Тем не менее диалект будет одинаков у всех. Артикуляция существенно зависит не от устройства рта, а от того, как человек его использует.

На работу нашего тела и разума оказывает влияние подражание, при помощи которого мы привносим в свою повседневную жизнь привычки общества, частью которого являемся. А потому мы можем наблюдать единообразие в мышлении и действиях людей, по строению своему весьма различных.

У нас нет оснований утверждать, что строение тела не имеет никакого отношения к тому, как организм функционирует с точки зрения физиологии и психики. Я убежден, что Уотсон ошибается, говоря, что умственная деятельность человека якобы всецело обусловлена его личным опытом и что так называемые способности или характер обусловлены внешними обстоятельствами, а не биологическим строением. По моему мнению, это идет вразрез с данными, полученными вследствие наблюдения за умственной деятельностью как животных, так и людей. Что верно в таком крайнем случае, должно быть верно и тогда, когда различия менее выражены. Хотя полностью отбросить влияние окружающей среды, которое приводит к сходству или несходству, все же невозможно, кажется неразумным предполагать, что наряду с различиями во всех остальных чертах организма существует какое-либо биологически обусловленное однообразие в психике. Впрочем, необходимо признать, что влияние окружающей среды может превосходить и перекрывать биологические различия.

В таких условиях с уверенностью определить, какие психические черты передаются по наследству, практически невозможно. В глубоко интегрированном обществе модели поведения людей самого разного происхождения столь схожи, что по ним одним нельзя определить, к какой расе человек принадлежит. В таком обществе имеют место и индивидуальные особенности, и особенности конкретных семейных линий, однако среди людей здоровых их взаимосвязь со строением тела столь незначительна, что определить принадлежность человека к конкретному семейству или расе с определенными наследственными особенностями функционирования организма по одним этим особенностям в равной степени невозможно.

В этом отношении диапазон разнообразия наследственных линий, составляющих расу, столь широк, – даже шире, чем в случае с анатомическими формами, – что одни и те же типы линий наследственности могут встречаться в разных расах. Если в случае с анатомией у негров и белых имеются наследственные расовые черты, то к функционированию организма это не относится. У всякого представителя данной расы психика столь особенна, что по ней одной невозможно отнести человека к той или иной расе. Действительно, в отношении некоторых рас, таких как южноафриканские бушмены, у нас на этот счет нет никаких сведений, и от категорических суждений можно воздержаться, однако я не предвижу здесь никаких коренных различий.

Опыт позволяет нам утверждать, что различия между разными семейными линиями гораздо существеннее, чем между расами. Можно предположить, что представители одной семейной линии, которые внешне и внутренне представляют собой некие крайние формы, весьма отличаются от представителей иной семейной линии, внешность и устройство которых представляет собой противоположную крайность, хотя и те и другие принадлежат к одной расе. В то же время крайне сложно будет найти такие семейные линии в одной расе, представителей которых нельзя было бы встретить в другой близкородственной расе.

Предположение, что расы обладают глубинными психическими наследственными признаками, нередко основано на аналогии с психическими особенностями разных пород одомашненных животных. Безусловно, психика пуделя отличается от психики бульдога, а психика ломовой лошади – от психики скакуна.

Аналогия эта не вполне обоснованна, ибо породы одомашненных животных сопоставимы скорее с человеческими семейными линиями, чем с расами. Они возникают в результате строго контролируемого скрещивания. Их семейные линии однородны – у человека они многообразны. Типы, составляющие породу, можно сравнить с семейными линиями, которые встречаются во всех человеческих расах, которые, однако, лишены устойчивости в силу отсутствия жестких правил скрещивания. В этом отношении человеческие расы надлежит сравнивать не с выведенными искусственно домашними животными, а с дикими.

Как выяснилось, все эти выводы опровергаются так называемыми тестами на оценку уровня интеллекта, цель которых изначально заключалась в том, чтобы установить врожденный уровень интеллекта. В действительности эти тесты показывают значительные различия не только между отдельными людьми, но и между расовыми и социальными группами. Тест есть выражение того, как функционирует разум и психика человека. Как и в случае с другими функциями, интеллектуальные тесты показывают, что у людей, принадлежащих к разным группам, ответы совпадают, и обычно по ответу отнести человека к соответствующей группе невозможно.

Тест как таковой показывает лишь то, что человек способен решить поставленную перед ним задачу более или менее удовлетворительно. То, что результат во многом или даже полностью зависит от биологически заложенного интеллекта, еще необходимо доказать. Люди с нарушениями развития не способны выполнить некоторые задачи из теста. В более узких пределах показываемого результата необходимо прояснить, насколько строение организма, внешние условия среды способны влиять на результаты теста. Поскольку сильному влиянию со стороны окружающей среды подвержено функционирование организма в целом, вероятно, что и здесь влияние среды будет преобладать и затмевать те аспекты реакции, что обусловлены внутренней структурой.

Рассмотрим это на примере. Один из простейших тестов состоит в том, чтобы вставить детали различной формы в соответствующие им отверстия. Существуют примитивные общества, которые много времени уделяют изготовлению украшений, а подгонка деталей разной формы играет в нем значительную роль. Это может быть аппликация, мозаика или роспись по трафарету. Другие народы могут и вовсе не иметь опыта в работе с формами.

Доктор Отто Клайнберг провел тестирование способностей индейских девочек, которые еще в некоторой степени владели старым способом работы с бисером, в отношении их способности воспроизводить геометрические формы различной сложности. Он обнаружил, что девочки сак и фокс, племени в котором живо еще было ремесло бисероплетения, обладали наилучшими способностями к воспроизведению бисерных узоров. С ними равнялись девочки дакота, заметно превосходящие белых девочек. Все девочки значительно превосходили мальчиков, белых и индейцев, незнакомых с бисероплетением. Опыт позволял этим девочкам быстро и легко схватывать навык плетения новых, доселе неизвестных им форм.

Клайнберг также исследовал результаты простых тестов у представителей различных рас, живущих в совершенно разных условиях. Он обнаружил, что все исследованные им расы реагируют в городских условиях быстро и ошибаются, в то время как те же расы в отдаленных сельских районах реагируют медленно, но более точно. Спешка и стремление получить результат, свойственные жизни в городе, приводят к формированию иного отношения, которое никак не связано с врожденным уровнем интеллекта, а является следствием культурных условий.

В Германии провели эксперимент, основанный на совершенно разных типах тестов, которые показали схожие результаты. Тестирование проходили дети из разных типов школ. Представители социальных групп, посещающие начальную школу и высшие учебные заведения различных типов, отличаются друг от друга по своим культурным установкам. Едва ли их происхождение восходит к разным расовым группам. Напротив, население в целом достаточно однородно. При этом ответы в различных школах были совершенно разными. Нет особых причин полагать, что представители этих групп обладают разным биологическим строением. Более вероятным представляется, что мы имеем дело с последствиями культурных различий.

Во всех тестах, основанных на языке, важную роль играет то, как испытуемый им владеет. Знание языка, то, насколько легко человек понимает, что от него требуется, оказывает на результат решающее влияние. Это становится особенно очевидно, когда тест дается на иностранном или любом плохо освоенном языке. Кроме того, мы систематизируем все наше чувственное восприятие в соответствии с языковыми законами, а то, как мы систематизируем наше восприятие, оказывает глубокое влияние на наше мышление. Зачастую объем выраженного в слове понятия определяет ход нашей мысли, а категории, которыми мы выражаемся в силу грамматической формы языка, удерживают в нашем сознании определенные виды модальности или связи. Если язык диктует мне проводить четкую границу между старшим братом и младшим, между братом отца и братом матери, моя мысль будет направлена совершенно иначе, нежели чем при использовании более расплывчатых понятий, нам привычных. Когда понятия «сын» и «сын брата» никак не разграничены, направление хода мысли сменяется в неожиданную для нас сторону, ибо мы эти понятия четко различаем. Если язык в каждом конкретном случае четко определяет форму предметов (круглый, длинный или плоский), или орудие, при помощи которого совершается действие (рука, нож, острие), или источник знания о высказывании (наблюдал, видел воочию, услышал), то все эти единицы могут создавать цепочки ассоциаций. Сравнив реакции людей, говорящих на в корне различных языках, можно, таким образом, выявить влияние языка на ход мысли, а не то, какое различие в образе мышления является врожденным.

Приняв все эти соображения во внимание, мы вынуждены усомниться в том, можно ли провести границу между тем, где на реакцию человека оказывает влияние среда, а где – внутреннее устройство организма, если два человека проживают в разной среде.

Весьма трудно создать абсолютно одинаковые условия среды даже в нашей собственной культуре. Каждый дом, каждая улица, каждая семья и школа имеют свой особый характер, который с трудом поддается оценке. В крупном скоплении людей мы можем предположить, что в одинаковых, до определенной степени, условиях среды может находиться группа людей, занимающая сходное экономическое и социальное положение, и в таком случае вполне оправданно предположить, что возможности среды влиять на человека значительно ограничены, а биологически обусловленные различия проявляются более отчетливо.

Стоит нам сравнить различные общественные группы, относительная одинаковость социального фона стирается, и, если мы имеем дело с популяциями, где у людей общее происхождение, существует большая вероятность того, что различия в типе ответов обусловлены прежде всего влиянием среды, а не биологическими различиями между группами.

Ответы на задания в тесте могут быть обусловлены тем, как человек распознает чувственные ощущения, тем, как он способен двигаться, например, выполнять сложные движения, или тем, как он использует приобретенные знания. Во всем этом значительную роль играет опыт. Общая картина жизни мальчика, выросшего в городе, воспитанного книгами, знакомого с удобствами городской жизни, привыкшего к стремительному движению транспорта и научившегося сохранять бдительность на улицах города, совершенно иная, нежели у мальчика, выросшего в уединенной сельской местности, не сталкивавшегося с механизмами современной городской жизни. Их чувственное восприятие, двигательные навыки и образ мыслей будут различаться.

Разумеется, ни один из когда-либо проводившихся тестов не способен исключить влияние индивидуального опыта, и я сомневаюсь, что это вообще возможно.

Необходимо помнить, как приобретается манера действовать и мыслить. С самых ранних дней жизни мы подражаем поведению тех, кто нас окружает, а наше поведение в последующие годы определяется тем, чему мы научились в младенчестве и детстве. Реакция на любой раздражитель зависит от этих приобретенных на ранних этапах жизни привычек. На индивидуальном уровне это может также зависеть от биологических, наследственных факторов. В крупной популяции они могут быть самыми разными. В однородной социальной группе опыт, обретенный в детстве, довольно единообразен, оттого его влияние будет более значимым, чем влияние биологического устройства.

Дилемма исследователя отчетливо проявляется в результатах тестов на определение уровня интеллекта, проведенных с неграми Луизианы и Чикаго. Тестирование проводилось во время Первой мировой войны; в нем приняли участие военнослужащие из этих двух групп, и показали они совершенно разные результаты. В пигментации кожи людей данных двух групп существенных различий нет – и те и другие в основном мулаты. Негры с северной территории прошли тесты гораздо успешнее, чем негры с юга. Негры из Чикаго приноровились к городской среде. Они работают вместе с белыми и, благодаря сходству занятий и постоянному взаимодействию, привыкли к определенной степени равенства. Всего этого сельские негры Луизианы лишены. Доктор Клайнберг показал, как все устроено на самом деле. Он изучил результаты тестов на уровень интеллекта негров, переехавших из деревни в город, а также тех, кто переехал из южных общин, живущих более размеренной жизнью, в Нью-Йорк. Он обнаружил, что в течение нескольких лет они приспособились к новой среде. Те, кто только недавно переехал в город или в Нью-Йорк, в среднем показали низкие результаты, а результаты тех, кто прожил в городе или Нью-Йорке какое-то время, были тем лучше, чем дольше они жили в новой среде. Причину следует искать в характере этих тестов, поскольку они основаны на опыте жизни в городе, а не в сельской местности.

Ранее утверждалось, что рассмотренные различия между городским и сельским населением объясняются тем, что переселение происходит выборочно – якобы из деревни в города и в Нью-Йорк переезжают наиболее деятельные и сообразительные из негров, а слабые и менее умные остаются на прежнем месте. Доктор Клайнберг решил проверить это предположение в целом ряде испытаний и сравнил результаты тестов на определение уровня интеллекта тех, кто остался, и тех, кто переехал (до того, как они переехали). Результаты сколько-нибудь существенной разницы между двумя группами не показали, разве что совсем легкое, скорее всего, незначительное преимущество у тех, кто не переехал.

Нам кажется, что пренебрегать влиянием общественной среды необоснованно. Известно, что среда исключительна и что она оказывает поразительное влияние на поведение человека. Согласно некоторым тестам, отбор не играет существенной роли в переселении негров с юга в северные города. Было бы неправомерно приписать различия в умственных способностях исключительно результатам отбора, оставив без какого-либо внимания влияние среды. Те, кто говорит о биологической разнице, обязаны доказать это, изучив различия между двумя этими группами до переселения.

Даже если бы было правдой то, что за различие в ответах на задания теста между этими двумя группами ответственны процессы отбора, это не имеет никакого отношения к вопросу расовых признаков, ибо в таком случае мы бы имели дело лишь с наиболее одаренными людьми или семейными линиями, каждая из которых принадлежит к одной расе. Это обретает сходство с ситуацией, которую часто приводят в пример, но так ни разу и не доказали, основываясь на результате переселения людей из Новой Англии на Запад США. Вопрос о том, существует ли между набором расовых признаков этих двух групп какая-либо разница, остается открытым. Насколько нам известно, доли белой и черной крови у людей из данных групп приблизительно равны.

Другие тесты, направленные на изучение расово обусловленных различий между умственными показателями негров, мулатов и белых, неубедительны, поскольку обеспечению равного социального фона испытуемых не было оказано должного внимания. Доктор М. Херсковиц исследовал умственные способности группы, принадлежащей к одному социальному слою, и результаты не показали никакой связи между степенью выраженности негроидных черт и умственными достижениями. Вплоть до настоящего времени ни один тест не сумел сколько-нибудь пролить свет на роль расовых различий, которые нельзя было бы в полной мере объяснить влиянием опыта общественной жизни. Даже исследования филиппинских пигмеев доктором Р. Вудвортсом не кажутся убедительными, поскольку мы ничего не знаем о культурной среде испытуемых.

Пристальный взгляд на все исследования такого направления, где психические реакции рассматриваются с точки зрения расовых отличий, не разрешит наших сомнений относительно того, какой фактор служит определяющим – культурный опыт или расовая принадлежность. Необходимо еще раз подчеркнуть, что существует принципиальная разница в характере таких явлений, как различия между людьми, отобранных из групп одного происхождения, например, между сиротами, нередко обладающими плохой наследственностью, и нормальными детьми, и различиями между произвольно взятыми людьми из разных рас. В первом случае результаты теста, вероятно, покажут расхождения между семейными линиями. Похожие особенности можно обнаружить при сравнении небольших сообществ, в которых заключаются близкородственные браки, ибо такие сообщества отличаются своим особым социальным поведением. В том, что касается более крупных расовых групп, приемлемых доказательств того, что заметные умственные различия можно объяснить биологическими причинами, а не социальными, так и не было приведено.

Ученые-этнологи всегда были столь впечатлены общим сходством глубинных черт человеческой культуры, что при исследовании культуры конкретного народа никогда не считали необходимым принимать во внимание его расовое происхождение. Это касается всех современных антропологических школ. Эдвард Б. Тайлор и Герберт Спенсер в своих исследованиях эволюции культуры, Адольф Бастиан в своем стремлении настоять на том, что в основном образ мышления у всех рас одинаков, Льюис Г. Морган в своем исследовании типов обществ, Вестермарк в своих изысканиях из истории нравственности и брака – никто из них не брал в расчет расовую принадлежность.

Исследуя историю распространения культурных форм, Фридрих Ратцель не уделял никакого внимание расе, за исключением тех случаев, когда он время от времени прибегал к пространным попыткам дать характеристику умственным способностям расовых групп – убеждению, которое он унаследовал от старой дедуктивной школы этнологов, таких как Клемм и Карус. Следует признать, что такие исследователи, как Грэбнер, патер Шмидт и доктор Копперс, которые пытаются восстановить очень древние культурные слои примитивных обществ, склонны связывать их с основными расовыми группами, не приводя, однако, никаких доказательств того, что общественные черты действительно зависят от характера расы.

В целом из опыта этнологов, исследовавших этнологические явления современности, видно, что какими бы ни были биологические различия между представителями крупных рас, роль их окажется несущественной, если рассматривать их влияние на культурную жизнь.

Независимо от того, с какой точки зрения мы рассматриваем культуру, культурные формы никогда не зависят от расы. Можно сравнить изобретения в области хозяйственной жизни эскимосов, бушменов и австралийских аборигенов. Развитие представителей мадленской культуры, живших в конце ледникового периода, весьма сходно с развитием эскимосов. С другой стороны, можно сравнить между собой уровень сложности изобретений и хозяйственной жизни негров Судана, древних индейцев пуэбло, наших раннеевропейских предков, использовавших каменные орудия труда, и жителей Древнего Китая.

При изучении материальной культуры мы постоянно сталкиваемся с необходимостью сравнивать похожие изобретения, которыми пользовались люди самого разного происхождения. Копьеметалки из Австралии и Америки; броня с островов Тихого океана и Америки; игральные предметы из Африки и Азии; духовые трубки из Малайзии и Южной Америки; художественные орнаменты почти со всех континентов; музыкальные инструменты из Азии, островов Тихого океана и Америки; головные уборы из Африки и Меланезии; зарождение письменности в Америке и в Старом Свете; применение нуля в Америке, Азии и Европе; производство бронзы; способы добывания огня во многих частях света – все эти достижения надлежит изучать исходя не из распределения между различными расами, а из их географического и исторического распространения либо же как независимые достижения человека, никак не связанные со строением тела представителей расы, которые этими изобретениями пользуются.

Пожалуй, есть и другие, более впечатляющие стороны культурной жизни, которые характеризуют ее более основательно, чем изобретения: ценностные ориентиры в Африке, Америке, Азии, Европе и на островах Тихого океана; схожие типы устройства семьи, например, малых и расширенных типов семей с матрилинейной или патрилинейной системами наследования; представления о тотеме; обычай избегать близких родственников; отстранение женщин от священных обрядов; образование возрастных групп, – все эти явления можно встретить в весьма похожем виде у всех рас. При их изучении не следует принимать во внимание расовое происхождение исследуемого народа, ибо к расовым типам эти сходства и различия не имеют никакого отношения.

Неважно, распространились ли сходные черты у разных рас из одного центра или возникли независимо друг от друга. Их существование убеждает нас в том, что раса и культура не зависят друг от друга, поскольку распределение этих черт не совпадает с расовыми линиями.

Глава III
Взаимосвязь рас

Как мы уже убедились, если подходить к данным вопросам с чисто биологической точки зрения, представление о целостности расы рушится. В каждой расе представлено такое великое множество генеалогических линий, такое разнообразие типов отдельных людей и семей, что ни одна раса не может рассматриваться как единое целое. Более того, сходство между близкими расами – а в том, что касается функций, даже между расами отдаленными, – настолько велико, что с уверенностью отнести человека к той или иной группе невозможно.

Тем не менее расовое сознание существует, и нам необходимо исследовать его источник. Обычно говорят об инстинктивном расовом сознании. Даже Ромен Роллан пишет о нем: «Ce vieux levain d’antipathie instinctive, qui couve au fond des cœurs de tous les hommes du Nord pour les hommes du Midi»¹⁰.

Взаимные чувства между белыми и неграми в нашей стране носят именно такой характер. Создается ощущение прямой противоположности между ними, которое выражается в распространенном убеждении о превосходстве белой расы. Чувства эти возникают даже там, где доля негритянской крови крайне незначительна, и нет уверенности в том, к какой расе принадлежит человек. Доказательством тому служат многочисленные иски о разводе, основанные на якобы негритянском происхождении супруга. В этом случае определяющим фактором может служить распространенное мнение о том, что потомки могут вернуться к чисто негритянскому типу. Это соображение не учитывается в судебных исках, возбужденных с целью отменить усыновление детей из-за их расового происхождения, равно как и в трудностях, с которыми сталкиваются учреждения по устройству детей в семьи, пытающиеся найти дом для детей с предположительно негритянским происхождением, – и неважно, насколько слабо это может быть выражено в их внешнем облике.

Необходимо прояснить для самих себя, что мы имеем в виду, когда говорим об инстинктивном расового сознания.

Надлежит выяснить, действительно ли расовое сознание и неприязнь рас друг к другу объясняются инстинктом, или же они возникают вследствие привычек, обретенных в детстве.

Расовое сознание и неприязнь рас друг к другу зиждутся на догматичном убеждении в существовании четко определенных рас, у всех представителей которых основные телесные и умственные черты одинаковы. Поскольку мы пришли к тому, что понятие расы лишено ясности, мы вынуждены задаться вопросом, являются ли такие чувства общечеловеческими и развиваются ли подобные чувства непохожести у других типов групп.

Степень развития расового сознания может быть весьма разной. В Соединенных Штатах, если рассматривать их в совокупности, сильнее всего выражено чувство отчужденности между белыми и неграми. На Тихоокеанском побережье оно уравнивается с чувством неприятия белыми азиатов и индейцев. Чувство неприятия по отношению к японцам наиболее ярко проявилось в принятии закона, запрещающего браки между белыми и японцами. Это привело к совершенно ненормальному положению детей, рожденных в Америке от японских родителей, которые стали совершенными американцами и которым тем не менее нет места в обществе белых.

Люди, знакомые с положением дел в округе Гумбольдт, штат Калифорния, говорили мне, что белые готовы разделить еду с неграми, но не с индейцами. В целом чувство неприязни к индейцам не очень сильно. Отмечается даже заметная склонность людей с примесью индейской крови гордиться своим происхождением. По крайней мере, так было до недавнего времени, пока не стало больше известно о том, что негры и восточные индейцы ранее смешивались друг с другом.

В Бразилии чувства между белыми, неграми и индейцами, основанные на расовом сознании, похоже, совсем не такие, как в нашей стране. На побережье проживает большое число негров. Также весьма заметна примесь индейской крови. Правовое неравенство между этими тремя расами значительно меньше, чем в нашей стране. Также практически отсутствуют социальные барьеры, препятствующие смешению рас или улучшению положения в обществе. Подобные условия часто встречаются на острове Сан-Доминго¹¹, где испанцы и негры заключают браки. Возможно, утверждать, что в этих случаях расового сознания и вовсе нет, было бы слишком категорично, но оно, несомненно, гораздо менее выражено, чем у нас.

Если верно то, что между разными группами человечества расовая неприязнь принимает различные формы и выражается с разной силой, возникают сомнения в том, что мы имеем дело с явлением инстинктивным.

Было бы полезно исследовать схожие явления в животном мире. Нам известно, что между некоторыми животными, такими как собака и кошка, лошадь и верблюд, существует особая неприязнь. Она обусловлена биологически, хотя в отдельных случаях ее можно преодолеть. Можно было бы предположить, что она похожа на неприязнь между расами, но только если бы между представителями разных человеческих рас существовала такая же инстинктивная вражда или страх. Однако такого никогда не наблюдалось. Напротив, при благоприятных условиях реакция походит скорее на дружелюбное любопытство.

При первом взгляде на совершенно инородный тип у нас, вероятно, возникнет впечатление, что мы резко отличаемся, которое вполне может перерасти в неприязнь. Примером тому может послужить ужас, который голубоглазые белокурые орды Ариовиста наводили на римские легионы. Не стоит путать первую реакцию на странную внешность с расовой неприязнью, поскольку она совершенно равносильна отвращению, которое мы испытываем к неприятной внешности, сильному запаху тела, уродствам или даже дурным манерам, встречающимся в нашей жизни. Оно зависит не от расы, а от определенных эстетических стандартов, которыми определяются наши симпатии и антипатии. Постоянное соприкосновение с чужими типами настолько меняет эти стандарты, что сознание непохожести становится малозаметным. Данный процесс был показан на приведенных ранее примерах.

Подобные обстоятельства, наблюдаемые в расовых группах, имеют место и в сообществах животных. Стайные животные живут либо в открытых, либо в закрытых сообществах. Открытые сообщества суть те, в которых к стаду может присоединиться любая посторонняя особь. Они встречаются среди млекопитающих и птиц, но особенно среди рыб, насекомых и других низших животных. Рой комаров или косяк рыб держатся вместе, однако, если к ним прибьется новичок того же вида или даже другого вида, они его не отвергнут. Стада жвачных животных часто живут под началом вожаков, однако и те новичков не отвергают. В корне отличается поведение животных, занимающих определенную территорию, где они добывают себе пропитание. Каждого новичка они воспринимают как врага, и, хотя после нескольких схваток ему удается пробиться на территорию, первое, что делает стадо, – прогоняет или убивает нарушителя. Говорят, что такое поведение свойственно многим стаям обезьян. Пингвины на местах гнездования прогоняют бродячих посетителей, в то же время подпуская соседей. Наиболее известный пример – собаки-парии в городах Востока. Собаки одной улицы не подпускают к себе чужака с другой, и он погибает, если не успевает поспешно скрыться. Самые совершенные формы закрытых сообществ встречаются у насекомых. Муравьи одного муравейника узнают друг друга по запаху и на каждого чужого муравья нападают. И даже если насекомые относятся к другому виду, но имеют запах конкретного муравейника, их принимают. Принадлежность к одному и тому же виду не определяет отношение к особи. Общий запах муравейника – вот признак, по которому определяется принадлежность к группе.

У членов группы необязательно должно быть общее происхождение. Они могут объединиться случайно. Тем не менее, согласно повадкам данного вида, они формируют закрытое сообщество.

В первобытном обществе всякое племя представляло собой закрытое сообщество. Его поведение походило на поведение собак-парий.

На заре человечества наша земля была мало заселена. Небольшие группы людей были рассеяны тут и там. Людей каждой общины объединял язык, обычаи и религиозные верования. Они кочевали с места на место по своему местообитанию, преследуя дичь или собирая коренья и плоды деревьев и кустарников, чтобы утолить свой голод. Их связывала крепкая сила привычки. Успех одного члена племени был успехом всей группы; ущерб и вред, нанесенный одному, был ущербом и вредом для всей общины. Интересы каждого так или иначе совпадали с интересами его соплеменников.

За пределами охотничьих угодий племени жили другие племена, отличавшиеся речью, обычаями и, быть может, даже внешностью. Само их существование представляло угрозу. Они охотились на дичь, они угрожали опустошением урожаю кореньев и плодов. Они вели себя иначе, их мысли и чувства были непонятны, их интересы никак не совпадали с интересами родного племени. А посему они были ему противопоставлены как существа иного вида, с которыми не может быть никаких общих интересов. Навредить им – а если возможно, истребить их – было вполне очевидным поступком в целях самосохранения.

Таким образом, в самом примитивном обществе жизнь представляла собой непрерывную борьбу. Рука каждого члена одного племени была поднята на каждого члена племен чужих. Всегда начеку, готовый защищать себя и своих сородичей, человек почитал убийство чужака делом высокой чести.

Склонность образовывать закрытые сообщества вовсе не заканчивается на первобытных племенах. Она во многом представлена и в нашей цивилизации. До недавнего времени, а в некоторых случаях – и до сих пор, закрытым сообществом можно считать представителей старой аристократии. В этом смысле патриции и плебеи, греки и варвары, уличные банды, мусульмане и безбожники и даже наши современные нации – все это суть закрытые сообщества, которые не могут существовать без вражды.

Устои, скрепляющие эти сообщества, могут быть самыми разными, но всех их объединяет чувство враждебности по отношению к другим группам.

В одном отношении расовые группы отличаются от перечисленных здесь обществ. Положение человека в социально определенной группе неочевидно, однако оно становится очевидным, когда группа формируется в соответствии с внешним видом. Если бы, как в былые времена, снова распространилось убеждение, что все рыжие обладают скверным характером, общество бы тут же их изолировало в обособленную группу, и ни один рыжеволосый человек не смог бы этого избежать. Негра можно сразу узнать по его внешности, а потому его автоматически помещают в его класс, и ни один негр не может избежать этого отчуждения от закрытого сообщества белых.

Когда люди, занимающие господствующее положение в обществе, хотят объединить неких людей в закрытую группу, они могут присвоить им отличительный признак, чтобы человека, не имеющего иных опознавательных черт, можно было сразу же отнести к этой группе и обращаться с ним соответствующим образом. Примером служит одежда средневековых евреев или тюремная форма заключенных.

Отнести человека к закрытой группе можно также при помощи отличительного имени, например прозвища «даго», применимого к итальянцам, назначение которого – вызвать в голове все мыслимые черты, без раздумий приписываемые всем представителям этого народа. Вероятно, ярче всего в современных Соединенных Штатах эта предрасположенность проявляется в том, что всякого человека с еврейским именем относят к нежелательным лицам. Владелец заведения, исходя из собственной прихоти, может не пустить такого человека в здание, не позволить остановиться в отеле, не принять в клуб и, будучи человеком, неспособным к размышлению, видящим в другом лишь представителя конкретного класса, иными способами всячески ущемлять его.

Как уже было отмечено, с биологической точки зрения у нас нет оснований проводить четкую границу между расами, ибо генеалогические линии каждой из них в физиологическом и психологическом плане могут значительно разниться, а линии, похожие с точки зрения функционирования организма, встречаются у всех рас.

В нашей действительности мы должны подходить к формированию расовых групп с социальной точки зрения. В обществе, где представлены два разных типа и между этими типами существует четкая социальная граница, социальное разделение лишь усиливается внешностью этих людей, каждого из которых тотчас автоматически причисляют к его группе. В других сообществах, например, среди мусульман или в Бразилии, где социальные и расовые группы не совпадают, все происходит иначе. Группы, в социальном плане представляющие единое целое, состоят из разных рас. Поэтому отнести человека к той или иной расовой группе уже не так легко, и чем больше группы совпадают по своему социальному составу, тем труднее. Характерный тому пример – Южная Африка, где белые, негры и южноазиатские малайцы образуют три отдельные группы. Негры суахили, которые, как и малайцы, исповедуют ислам, принадлежат не к негритянской группе, а к малайской.

Доктор Мануэль Андраде, с которым у нас состоялась личная беседа, так описывает взаимоотношения между расами в Доминиканской Республике: «Нет ни единого ресторана, отеля или клуба, где проводилось бы деление по цвету кожи. Путь к правительственным должностям, разумеется, открыт для всех, и на всех государственных постах мы можем встретить негров и мулатов, включая пост президента.

Как-то мне довелось стать свидетелем смотра одной войсковой части. Старший офицер был почти белым, однако большинство капитанов и лейтенантов были неграми. С другой стороны, среди простых солдат было несколько белых.

Как и во всех испаноязычных странах, по вечерам люди прогуливаются на площадях. Здесь можно увидеть пары, состоящие в браке или помолвленные, с самыми разными сочетаниями цвета кожи, включая мужчин-негров со светлокожими женщинами. Но у меня сложилось впечатление, что черные мужчины, женатые на белых или почти белых женщинах, встречаются чаще, чем белые мужчины, женатые на черных женщинах. Здесь могут сыграть роль материальные соображения. Белая женщина может согласиться выйти замуж за темнокожего мужчину из-за его доходов или политического положения.