Цитаты из книги «Щастье», страница 2
Нет университетского профессора лучше параноика. Самые популярные лекции, самые посещаемые спецкурсы. Я сам был аспирантом у такого. Бездна учености, остроумия и неподдельный живой интерес к предмету. Слишком, наверное, живой.
как-то Аристид Иванович захотел попробовать себя в амплуа "сама доброта". Необходимость лгать по-крупному, сразу же при этом возникшая, настолько озадачила его и огорчила, что он, тотчас сорвавшись, стал вдвое злее и раздражительнее против того, чем был.
Прекрасные здания не просто обветшали, они перестали быть зданиями, превратились в диковинные существа. Чем они держались - неизвестно, но держались крепко, и любой понимал, что отныне попытка их потревожить повлечет за собой катастрофу, и ремонт станет прелюдией окончательного краха. "А нам и так хорошо", - словно говорили своим видом дома
Первая книга, первая книга! - Фиговидец яростно размазал своим платком по лицу страдальца кровь, сопли и слезы. - Подумаешь! Сперва не найти издателя, потом не найти читателя, потом какой-нибудь маститый пердун пишет к ней предисловие! Еще десять таких у тебя будет! Двадцать пять!
- И все кровь, кровь...
Увидев что опасность миновала, писатели прибежали на помощь. Они толклись вокруг и гневались. Один, жирный, что-то крикнул о геноциде. Другой, еще жирнее, призвал меня в свидетели.
- Свидетели чего?
- Как - чего? - завопил он - Дискриминации и позора и бесконечных унижений! Нас травят как крыс! Трактуют как скотов бессмысленных! Сами крысы! Сами скоты! Невежественный сброд! Отрыжка цивилизации! Доторчались до того, что берутся судить об Искусстве!
- Бывает, - сказал я. - Бывает.
- На Волковом кладбище, - буркнул Фиговидец, - похоронены писатели классической древности. Память о них дорога каждому филологу, а уж как могилы дороги и сказать тебе не могу.
- И Аристотель там?
- Там все. Лежат себе, лапочки, в мраморных гробиках
- НЕ БЫ-ВА-ЕТ НЕ ССССВО-Е-ГО ДЕ-ЛА.
- Это философия карманников
Дама обернулась. У нее было уверенное, приветливое, милое лицо. Почти у всех богатых такие лица.
- А, - крикнул Фиговидец, - пусть твой рот заполнится землей и камнями! Да разве же меня интересует, хороший он поэт или плохой?
- Но хорошим нужно прощать.
- Прощать? Нужно прощать? Прекрасно. Хоть бы ты думал изредка своей пижонской головой, что ты говоришь. Ты родной сестре простить не можешь, а я должен прощать этой скотине - и только из-за того, что у кого-то что-то там поет по его милости. А у меня не поет! И не запоет! Никогда не пело! Дерьмо в картонке!
Ты что думаешь, он чайник изобретет и на нем остановится? Чайники твои, если хочешь знать, вообще побочный продукт. Как очередную бомбу сделают, заодно из отходов что-нибудь смастерят, бытовое такое. Чтобы бомба легче проглатывалась.
Самой страшной его чертой было отсутствие малейших следов благоообразия, привкуса едейности, той фальши глаз, слов и интонаций, которая заставляет чутких людей безошибочно шарахаться в сторону от задумчивых старцев с мягкими улыбками и безупречной репутацией.
