Читать книгу: «АДАМ»

АДАМ

Пролог: Свет в конце тоннеля

Печатная машинка стояла на столе как памятник самоубийству.

Старая, немецкая, сделанная ещё до войны. Весила столько же, сколько моя совесть в хороший день. Клавиши липли. Буква «а» западала, и приходилось тыкать в неё как в кнопку лифта, которому насрать на твои планы.

Я ткнул в неё снова.

Адам.

Моё имя. Начало. Ирония судьбы. Меня назвали в честь первого мудака, который спихнул вину на бабу из-за огрызка.

Под столом заворочалась соседка.

Её звали то ли Марта, то ли Марфа, то ли Виолетта. Я забыл её имя на третьей минуте знакомства, когда она предложила налить ей вина, а потом, не договариваясь, сползла под стол – там было тепло и не так светло. Свет она ненавидела. Я её понимал.

Она возилась с ширинкой моих джинсов. Пальцы холодные, но настойчивые. Как у мясника, который проверяет свежесть, но делает вид, что просто гладит.

– Давай уже, – сказал я тихо, чтобы не сбить ритм.

Она что-то промычала. Достала.

Я закурил.

Сигарета была последней. Пачка мятая, пустая, валялась рядом с пепельницей. Пепельница была переполнена до такой степени, что окурки образовывали новую форму жизни. И где-то в этой куче тлело то, что вчера казалось спасением.

Спорт позволяет экономить на бухле и никотине, но я решил на себе не экономить и свет в конце тоннеля оказался тлеющим и недокуренным хабцом в заполненной пепельнице.

Я посмотрел на него и понял, что ещё жив. Потому что настоящий свет так не воняет.

Она начала работать. Деловито, без фантазии, но с той старательностью, когда организм понимает, что надо отрабатывать выпитое. Я откинул голову на спинку стула. Потолок был в трещинах. Они складывались в карту материков – Пангея распадалась прямо надо мной.

Я опустил взгляд на лист.

Адам.

Всё. Дальше не шло.

Потому что Адам не должен был писать книгу. Адам должен был поливать газон, красить забор и благодарно жрать то, что дают. Адам не должен задавать вопросов. Особенно тому, кто его выгнал.

Я затянулся. Дым пошёл в нос, защипало глаза, я закашлялся.

– Как можно верить в спасение чуваку, – сказал я вслух, – который выставил тебя на грязную улицу за то, что ты сожрал из его запасов?

Под столом прекратили двигаться.

– Ты это мне? – глухо спросила соседка.

– Нет. Это я богу.

Она помолчала. Потом снова начала двигаться.

– Странный ты. Третий день за машинкой сидишь. Кому это надо?

Вот это был вопрос.

Я посмотрел на стопку исписанных листов. Штук двадцать. Некоторые смяты, некоторые в пятнах вина, на одном – чёткий отпечаток дна кружки. Смесь исповеди, бреда и показаний свидетеля обвинения, где обвиняемый – я сам.

Соседка права. Никому это не надо.

Но машинка стояла на столе. И я сидел перед ней. Потому что если сейчас встану и пойду к дивану, то лягу и не встану уже никогда. Не потому что умру. А потому что стану мебелью. Ещё одной единицей хлама, который здесь накапливался годами.

Кресло жопу формирует.

Моя жопа уже начинала приобретать форму этого стула. Скоро я бы сросся с ним. Стал бы памятником самому себе – идиоту, который когда-то имел ключи от рая, а теперь печатает текст под ритмичные движения чужого рта.

Я нажал на клавишу.

Книга. Глава первая.

Машинка клацнула, как выстрел холостым. Соседка вздрогнула и на секунду сжала зубы. Больно. Но это было даже хорошо. Напоминало, что я ещё чувствую.

– Слушай, – сказал я, глядя в потолок. – Ты веришь в ангелов?

Она остановилась.

– Ты кончать-то будешь? У меня язык уже отваливается.

– Верю, – сказал я сам себе. – У них мечи. Всегда с мечами. Красивые, крылатые, с мечами. А демоны – голые. Рога, хвосты, красные рожи с перепоя. И никакого оружия. Как думаешь, почему?

Соседка вылезла из-под стола. Спутанные волосы, опухшее лицо. Вытерла губы тыльной стороной ладони, взяла со стола мою кружку с остатками вина и залпом допила.

– Потому что ты ебанутый, – сказала она.

– Возможно. Но если у тебя есть меч, а у твоего врага нет – кто здесь зло?

Она поставила кружку, пошатнулась и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Я остался один.

Машинка смотрела на меня пустым листом. Я перечитал то, что написал за три дня. Строчки прыгали. Смысл ускользал.

Одна фраза зацепилась.

«То, что человеческая жизнь не бесценна, показывают суммы страховки в билетах на самолёты».

Я смотрел на эту фразу и пытался вспомнить, когда в последний раз летал. Не мог. Как не мог вспомнить, где оставил ключи от той жизни. Той, где я не просыпался с лицом, прилипшим к клавишам. Той, которую я называл раем.

Я вставил новый лист и напечатал:

Глава 1. Как нас выгнали из рая.

А потом долго смотрел на эти слова, пытаясь понять – был ли рай вообще. Или это просто называлось так, пока нас не выперли.

Глава 1. Как нас выгнали из рая

Арендодатель любил порядок.

Я запомнил это раньше, чем его лицо. Запах. Он пах хлоркой и старыми деньгами. Так пахнут больницы, где лечат не тело, а душу, и частные школы, куда ты не поступил.

Мы сняли у него мастерскую в центре.

Три окна на юг, высокие потолки, стены, которые можно было красить, если потом вернуть в исходное состояние. Это был рай. Потому что там был свет – настоящий, жёлтый, густой, который лился в окна с утра до вечера.

Я работал. Строил что-то на бумаге, в голове, в жизни. Думал, что строил. Сейчас не могу вспомнить что именно. Какие-то проекты. Чьи-то портреты. Чью-то улыбку, которую пытался удержать.

В раю я был не один.

Она была там. Женщина, чьё имя я теперь боюсь произносить вслух – если произнесу, она станет реальной, а реальность – это когда тебе больно. Сейчас я хочу, чтобы было просто пусто. Пустота лучше боли.

Она тоже что-то делала. Рисовала. Лепила. Читала. Или просто была. Я не помню. Помню только, что когда она была рядом, стены переставали быть стенами. Они становились светом.

А потом мы сожрали его запасы.

Ерунда. Какие-то консервы. Бутылка вина из кладовки. Мы думали – раз платим, то всё, что внутри, наше.

Арендодатель думал иначе.

Он пришёл утром. Без звонка. Просто открыл дверь своим ключом и увидел пустую бутылку и две грязные тарелки в раковине.

Он не кричал. Стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел так, как смотрят на насекомых. Не со злом – с брезгливостью.

– Вы нарушили договор, – сказал он.

– Мы взяли пару банок. Мы вернём.

Он покачал головой. Медленно. Как судья, который уже вынес приговор, но хочет, чтобы осуждённый сам в нём расписался.

– Это не про банки. Это принцип.

Как можно верить в спасение чуваку, который нас выставил на грязную улицу за то, что мы что-то там сожрали из его запасов?

Он выставил нас через час.

Мы стояли на улице с двумя сумками. Она плакала. Я курил и смотрел на окна, которые ещё минуту назад были нашими. В них отражалось небо – серое, мокрое, готовое пролиться дождём.

– Это несправедливо, – сказала она.

Я не ответил.

Потому что справедливость – это когда у тебя есть сила отстоять свои правила. У нас силы не было. Мы были гостями в чужом раю. И нас вышвырнули, когда мы забыли, что мы гости.

Я думал, что это самое страшное, что может случиться.

Глупый.

Самый страшный день был не тогда, когда нас выгнали. А когда я понял, что она ушла не из-за арендодателя. Она ушла из-за меня. Потому что я не смог создать свой рай. Я мог только арендовать чужой – и даже там умудрился обосраться.

А сейчас я сижу за машинкой.

Соседка ушла. Наверное, вернётся – здесь всегда кто-то возвращается, потому что уходить некуда.