Цитаты из книги «Дневник писателя», страница 4

Я толь­ко роб­ко ос­ме­ли­ва­юсь за­ме­тить, что зло надо было все-таки наз­вать злом, нес­мот­ря ни на ка­кую гу­ман­нос­ть, а не воз­но­сить поч­ти что до под­ви­га.

А знаете ли вы, что такое оскорбить ребенка? Сердца их полны любовью невинною, почти бессознательною, а такие удары вызывают в них горестное удивление и слезы, которые видит и сочтет Бог.

Я по­яс­ню это: эти соз­да­ния тог­да толь­ко втор­га­ют­ся в душу нашу и при­рас­та­ют к на­ше­му сер­д­цу, ког­да мы, ро­див их, сле­дим за ними с дет­с­т­ва, не раз­лу­ча­ясь, с пер­вой улыб­ки их, и за­тем про­дол­жа­ем род­нить­ся вза­им­но ду­шою каж­дый день, каж­дый час в про­дол­же­ние всей жиз­ни на­шей. Вот это семья, вот это свя­ты­ня! Семья ведь тоже со­зи­да­ет­ся, а не да­ет­ся го­то­во­ю, и ни­ка­ких прав и ни­ка­ких обя­зан­нос­тей не да­ет­ся тут го­то­вы­ми, а все они сами со­бо­ю, одно из дру­го­го вы­те­ка­ют. Тог­да толь­ко это и креп­ко, тог­да толь­ко это и свя­то. Со­зи­да­ет­ся же семья не­ус­тан­ным тру­дом люб­ви.

Кар­ти­на дав­но уже всем из­вес­т­на: «Охотники на при­ва­ле»; один го­ря­чо и заз­на­мо врет, дру­гой слу­ша­ет и из всех сил ве­рит, а тре­тий ни­че­му не ве­рит, при­лег тут же и сме­ет­ся… Что за пре­лес­ть! Ко­неч­но, рас­тол­ко­вать – так пой­мут и нем­цы, но ведь не пой­мут они, как мы, что это рус­с­кий враль и что врет он по-русски. Мы ведь поч­ти слы­шим и зна­ем, об чем он го­во­рит, зна­ем весь обо­рот его вранья, его слог, его чув­с­т­ва. Я уве­рен, что если бы г-н Пе­ров (и он на­вер­но бы смог это сде­лать) изоб­ра­зил фран­цуз­с­ких или не­мец­ких охот­ни­ков (конечно, по-другому и в дру­гих ли­цах), то мы, рус­с­ки­е, по­ня­ли бы и не­мец­кое и фран­цуз­с­кое вранье, со все­ми тон­кос­тя­ми, со все­ми на­ци­ональ­ны­ми от­ли­чи­ями, и слог и тему вранья, уга­да­ли бы всё толь­ко смот­ря на кар­ти­ну. Ну а не­мец, как ни нап­ря­гай­ся, а на­ше­го рус­с­ко­го вранья не пой­мет.

Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, котороые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает.

<....>

Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому чем желал бы стать.

В са­мом де­ле: в Ев­ро­пе кри­чат о «русских зах­ва­тах, о рус­с­ком ко­вар­с­т­ве», но един­с­т­вен­но лишь что­бы на­пу­гать свою тол­пу, ког­да на­до, а сами кри­ку­ны от­нюдь тому не ве­рят, да и ни­ког­да не ве­ри­ли. Нап­ро­тив, их сму­ща­ет те­перь и ст­ра­шит, в об­ра­зе Рос­си­и, ско­рее неч­то прав­ди­во­е, неч­то слиш­ком уж бес­ко­рыс­т­но­е, чес­т­но­е, гну­ша­юще­еся и зах­ва­том и взят­кой. Они пред­чув­с­т­ву­ют, что под­ку­пить ее не­воз­мож­но и ни­ка­кой по­ли­ти­чес­кой вы­го­дой не зав­лечь ее в ко­рыс­т­ное или на­силь­с­т­вен­ное де­ло.

Без выс­шей идеи не мо­жет су­щес­т­во­вать ни че­ло­век, ни на­ци­я. А выс­шая идея на зем­ле лишь одна, и имен­но – идея о бес­с­мер­тии души че­ло­ве­чес­кой, ибо все ос­таль­ные «высшие» идеи жиз­ни, ко­то­ры­ми мо­жет быть жив че­ло­век, лишь из нее од­ной вы­те­ка­ют.

В сущ­нос­ти, эти иде­алы, эти «лучшие лю­ди» ясны и вид­ны с пер­во­го вз­г­ля­да: «лучший че­ло­век» по пред­с­тав­ле­нию на­род­но­му – это тот, ко­то­рый не прек­ло­нил­ся пе­ред ма­те­ри­аль­ным соб­лаз­ном, тот, ко­то­рый ищет не­ус­тан­но ра­бо­ты на дело бо­жи­е, лю­бит прав­ду и, ког­да на­до, вс­та­ет слу­жить ей, бро­сая дом и семью и жер­т­вуя жиз­ни­ю.

Что по­ко­ле­ние вы­рож­да­ет­ся фи­зи­чес­ки, бес­си­ле­ет, па­кос­тит­ся, по-моему, нет уже ни­ка­ко­го сом­не­ни­я. Ну, а фи­зи­ка та­щит за со­бой и нрав­с­т­вен­нос­ть. Это пло­ды цар­с­т­ва бур­жу­ази­и.

Даже док­то­ра здеш­ние сом­не­ва­ют­ся, чему от­дать пре­иму­щес­т­во, и во­об­ще труд­но и вы­ра­зить, ка­кой ог­ром­ный прог­рес­сив­ный шаг сде­ла­ла в наш век ме­ди­ци­на: у нее те­перь ро­ди­лись даже иде­и, а преж­де были одни ле­кар­с­т­ва.