Цитаты из книги «Дневник писателя», страница 3

Пов­то­ря­ю: су­ди­те рус­с­кий на­род не по тем мер­зос­тям, ко­то­рые он так час­то де­ла­ет, а по тем ве­ли­ким и свя­тым ве­щам, по ко­то­рым он и в са­мой мер­зос­ти сво­ей пос­то­ян­но воз­ды­ха­ет. А ведь не все же и в на­ро­де – мер­зав­цы, есть пря­мо свя­ты­е, да еще ка­ки­е: сами све­тят и всем нам путь ос­ве­ща­ют! Я как-то сле­по убеж­ден, что нет та­ко­го под­ле­ца и мер­зав­ца в рус­с­ком на­ро­де, ко­то­рый бы не знал, что он подл и мер­зок, тог­да как у дру­гих бы­ва­ет так, что де­ла­ет мер­зос­ть, да еще сам себя за нее пох­ва­ли­ва­ет, в прин­цип свою мер­зос­ть воз­во­дит, ут­вер­ж­да­ет, что в ней-то и зак­лю­ча­ет­ся L’Ordre и свет ци­ви­ли­за­ци­и, и нес­час­т­ный кон­ча­ет тем, что ве­рит тому ис­к­рен­но, сле­по и даже чес­т­но. Нет, су­ди­те наш на­род не по то­му, чем он ес­ть, а по то­му, чем же­лал бы стать. А иде­алы его силь­ны и свя­ты, и они-то и спас­ли его в века му­че­ний; они срос­лись с ду­шой его ис­ко­ни и наг­ра­ди­ли ее на­ве­ки прос­то­ду­ши­ем и чес­т­нос­тью, ис­к­рен­нос­тию и ши­ро­ким все­от­к­ры­тым умом, и все это в са­мом прив­ле­ка­тель­ном гар­мо­ни­чес­ком со­еди­не­ни­и. А если при­том и так мно­го гря­зи, то рус­с­кий че­ло­век и тос­ку­ет от нее все­го бо­лее сам, и ве­рит, что все это – лишь на­нос­ное и вре­мен­но­е, на­важ­де­ние ди­аволь­с­ко­е, что кон­чит­ся тьма и что неп­ре­мен­но вос­си­я­ет ког­да-нибудь веч­ный свет.

Да и одно ли вино сви­реп­с­т­ву­ет и раз­в­ра­ща­ет на­род в наше уди­ви­тель­ное вре­мя? Но­сит­ся как бы ка­кой-то дур­ман пов­се­мес­т­но, ка­кой-то зуд раз­в­ра­та. В на­ро­де на­ча­лось ка­ко­е-то нес­лы­хан­ное из­в­ра­ще­ние идей с пов­се­мес­т­ным пок­ло­не­ни­ем ма­те­ри­ализ­му.

... все беспокоятся, все во всем принимают участие, все желают высказать мнение и заявить себя, и вот только одного не могут решить, чего больше желают: обособиться ли в своем мнении каждый или спеться в один общий стройный хор.

Одним словом, праздность есть мать всех пороков.

Нет, на­род не от­ри­ца­ет прес­туп­ле­ния и зна­ет, что прес­туп­ник ви­но­вен. На­род зна­ет толь­ко, что и сам он ви­но­вен вмес­те с каж­дым прес­туп­ни­ком. Но, об­ви­няя се­бя, он тем-то и до­ка­зы­ва­ет, что не ве­рит в «среду»; ве­рит, нап­ро­тив, что сре­да за­ви­сит впол­не от не­го, от его бес­п­ре­рыв­но­го по­ка­яния и са­мо­со­вер­шен­с­т­во­ва­ни­я. Энер­ги­я, труд и борь­ба – вот чем пе­ре­ра­ба­ты­ва­ет­ся сре­да. Лишь тру­дом и борь­бой дос­ти­га­ет­ся са­мо­быт­нос­ть и чув­с­т­во соб­с­т­вен­но­го дос­то­ин­с­т­ва. «Достигнем то­го, бу­дем луч­ше, и сре­да бу­дет луч­ше». Вот что не­выс­ка­зан­но ощу­ща­ет силь­ным чув­с­т­вом в сво­ей сок­ры­той идее о нес­час­тии прес­туп­ни­ка рус­с­кий на­род.

Тут ос­та­ва­лась, од­на­ко, си­я­ющая лич­нос­ть са­мо­го Хрис­та, с ко­то­рою все­го труд­нее было бо­роть­ся. Уче­ние Хрис­то­во он, как со­ци­алис­т, не­об­хо­ди­мо должен был раз­ру­шать, на­зы­вать его лож­ным и не­ве­жес­т­вен­ным че­ло­ве­ко­лю­би­ем, осуж­ден­ным сов­ре­мен­ною на­укой и эко­но­ми­чес­ки­ми на­ча­ла­ми; но все-таки ос­та­вал­ся прес­вет­лый лик бо­го­че­ло­ве­ка, его нрав­с­т­вен­ная не­дос­ти­жи­мос­ть, его чу­дес­ная и чу­дот­вор­ная кра­со­та. Но в бес­п­ре­рыв­ном не­уга­си­мом вос­тор­ге сво­ем Бе­лин­с­кий не ос­та­но­вил­ся даже и пе­ред этим не­одо­ли­мым пре­пят­с­т­ви­ем, как ос­та­но­вил­ся Ре­нан, про­воз­г­ла­сив­ший в сво­ей пол­ной без­ве­рия кни­ге «Vie de Yé­sus», что Хрис­тос все-таки есть иде­ал кра­со­ты че­ло­ве­чес­кой, тип не­дос­ти­жи­мый, ко­то­ро­му нель­зя уже бо­лее пов­то­рить­ся даже и в будущем.

...чтоб судить о нравственной силе народа и о том, к чему он способен в будущем, надо брать в соображение не ту степень безобразия, до которого он временно и даже хотя бы и в большинстве своем может унизиться, а надо брать в соображение лишь ту высоту духа, на которую он может подняться, когда придет тому срок. Ибо безобразие есть несчастье временное, всегда почти зависящее от обстоятельств, предшествовавших и преходящих, от рабства, от векового гнета, от загрубелости, а дар великодушия есть дар вечный, стихийный дар, родившийся вместе с народом, и тем более чтимый, если и в продолжение веков рабства, тяготы и нищеты он все-таки уцелеет, неповрежденный, в сердце этого народа.

Самый крупный безобразник, самый даже красивый своею дерзостью и изящными пороками, так что ему даже подражают глупцы, все-таки слышит каким-то чутьем, в тайниках безобразной души своей, что в конце концов он лишь негодяй, и только.

Пред­п­ри­ни­мать что-нибудь не для пря­мой сво­ей вы­го­ды ка­жет­ся Ев­ро­пе столь неп­ри­выч­ным, столь вы­шед­шим из меж­ду­на­род­ных обы­ча­ев, что пос­ту­пок Рос­сии ес­тес­т­вен­но при­ни­ма­ет­ся Ев­ро­пой не толь­ко как за вар­вар­с­т­во «отставшей, звер­с­кой и неп­рос­ве­щен­ной» на­ци­и, спо­соб­ной на ни­зос­ть и глу­пос­ть за­те­ять в наш век что-то вро­де преж­де быв­ших в тем­ные века крес­то­вых по­хо­дов, но даже и за без­н­рав­с­т­вен­ный фак­т, опас­ный Ев­ро­пе и уг­ро­жа­ющий буд­то бы ее ве­ли­кой ци­ви­ли­за­ци­и.

Ну так знай­те же, есть та­кая тай­на при­ро­ды, за­кон ее, по ко­то­ро­му толь­ко тем язы­ком мож­но вла­деть в со­вер­шен­с­т­ве, с ка­ким ро­дил­ся, то есть ка­ким го­во­рит тот на­род, ко­то­ро­му при­над­ле­жи­те вы.