Читать книгу: «Кровь Ириму»

Глава 1. Девушка с золотой отметиной и Красная река

В те времена мир был иным. Не таким, как сейчас. Земля ещё не успела остыть после первых родов – она дышала жаром глубоко под ногами, и там, где проходили люди, иногда оставались следы, светящиеся по ночам. Деревья только учились тянуться к небу – они росли медленно, осторожно, будто пробовали воздух на вкус. А реки ещё не знали своих берегов: сегодня текли по одному руслу, завтра – по другому, а послезавтра и вовсе уходили под землю, чтобы вырваться наружу в сотне дней пути.

В этом мире, на границе леса и саванны, где тени от баобабов падали так далеко, что к вечеру достигали соседнего племени, жили люди. Они называли себя просто – Народ. Им не нужно было другого имени, потому что они были первыми. Или почти первыми. Они охотились с копьями из чёрного дерева – лёгкими, как птичье перо, но твёрдыми, как зуб слона. Хижины свои они строили из глины, замешанной на молоке диких антилоп, и из слоновой кости, что белела на солнце так, что слепила глаза.

Но главное – они знали. Знали имена всех духов, что обитают в траве, в воде и в облаках. Знали, о чём шепчутся термитники на закате. Знали, почему одна змея кусает, а другая – только смотрит и уползает. Знание это хранилось в стариках, передавалось шёпотом, вплеталось в песни, которые пели детям у костра.

И вот в этом племени родилась девочка.

Она пришла в мир на рассвете, в тот самый миг, когда ночь уже устала, а день ещё не решался вступить в свои права. Солнце в тот час вышло из-за горы ровно на три пальца – не больше и не меньше. И первый его луч, тонкий, как лезвие ножа, упал прямо на лоб новорождённой.

Все, кто был в хижине, ахнули. Потому что на лбу у девочки осталась золотая отметина – маленькая, с зернышко проса, но светящаяся. Не ярко, не слепяще – ровно настолько, чтобы каждый, кто смотрел на неё, понимал: эта не простая.

Её назвали Ньянга. Та, что носит имя утра.

Она росла – и росла не как все. В семь лет Ньянга ушла в лес и пропала. Люди уже оплакали её, уже приготовили обряды, уже старухи начали резать себя в знак скорби. А она вернулась на четвёртый день – и привела с собой старого слона, которого все знали: он пять дней назад упал и умер у дальнего водопоя.

– Он не умер, – сказала Ньянга, когда люди в ужасе попятились. – Он просто забыл, что надо дышать. Я напомнила.

Слон ступал тяжело, медленно, но в глазах его горела жизнь. Он подошёл к водопою, напился, поднял хобот к небу и затрубил так, что листья с деревьев посыпались. А потом ушёл в лес – доживать свою вторую жизнь, которую ему подарила девочка с золотой отметиной.

В десять лет Ньянга остановила бурю.

Это случилось в сезон дождей, когда небо разверзается и вода льёт так, будто кто-то наверху опрокинул океан. Туча пришла чёрная, тяжёлая, с багровым брюхом. Старейшины смотрели на неё и качали головами: такой тучи они не видели за всю свою жизнь. Она несла не просто дождь – она несла конец.

Ньянга вышла из хижины, подняла голову и просто посмотрела на тучу. Долго. Не мигая. А потом туча вздрогнула, замерла на миг – и медленно, неохотно поползла в сторону, туда, где за горами лежала пустыня. И там пролилась вся, до последней капли. А над деревней осталось чистое небо и радуга, которая висела двенадцать дней, потому что никак не могла решить, куда ей деться.

В тринадцать лет к ней пришли люди из соседнего племени. Их вождь умирал. Болезнь, которую не могли вылечить все колдуны от восхода до заката, пожирала его изнутри. Он уже не вставал, не ел, не пил – только смотрел в потолок и ждал.

Ньянга вошла в его хижину, посидела рядом, положила руку ему на грудь. А потом сказала:

– Ты не умрёшь сегодня. Ты умрёшь через семь лет, от копья врага. А сейчас вставай и ешь.

Вождь встал. И правда – через семь лет он погиб в битве, как она и сказала.

После этого случая старики в её племени стали собираться по ночам и шептаться.

– Эта девочка отмечена, – говорили они. – В ней сидит кто-то большой. Может быть, сам Мвари, великий дух, что живёт за небом? Может быть, древний предок, что вернулся, чтобы досмотреть свой род? А может быть…

Они замолкали и не договаривали. Потому что были вещи, которые даже старики боялись называть вслух. Имена, которые нельзя произносить, потому что названное – приходит.

А Ньянга жила, росла, смеялась, помогала матери, училась у бабушки травам, бегала с подружками к водопою. И ждала. Сама не зная чего.

Но было в ней одно качество, которое мать замечала и боялась. Ньянга никогда не отводила взгляд. Смотрела ли на огонь, на заходящее солнце, на змею, выползшую погреться на камень – она смотрела прямо и долго. «Ты как старуха, – ворчала мать. – Старухи смотрят в глаза смерти, потому что им терять нечего. А ты чего ищешь?» Ньянга не отвечала. Она просто знала: если смотреть достаточно долго, всё вокруг становится прозрачным. Даже будущее.

Внутри неё уже тикали те часы, что однажды прозвенят – и она пойдёт к реке.

За деревней, там, где лес редел и уступал место высоким травам, текла река. Не простая река – Мутенгва, Красная вода.

Имя ей дали не за красоту. По дну её лежала глина – густая, тяжёлая, цвета запёкшейся крови. В полдень, когда солнце стояло в зените, вода казалась прозрачной, как слеза. Но на закате, когда лучи падали косо, река вспыхивала багрянцем. Люди, приходящие за водой в этот час, опускали глаза и шептали молитвы. Потому что смотреть на Красную воду в закатный час значило видеть то, что видеть не положено.

Старики говорили: Мутенгва помнит. Она, помнит времена, когда первых людей ещё не было, когда по её берегам ходили только духи, огромные, как баобабы, и лёгкие, как дым. Духи пили из неё, разговаривали с ней, и река была счастлива. Потом духи ушли – туда, за горизонт, где сейчас живут только в снах и в памяти самых старых колдунов. А река осталась. И люди, которые пришли позже, казались ей чужими, шумными, неправильными.

Она не любила их. Мутенгва топила каждого, кто пытался перейти её вброд. Не сразу – сначала давала пройти несколько шагов, убаюкивала, успокаивала. А потом, на середине, когда человек уже думал, что справился, вода вдруг поднималась, закручивалась в воронку и утягивала вниз, в красную глину, где уже лежали кости сотен таких же смельчаков.

Она поднималась в полдень, когда никто не ждал. Тихое утро, спокойное солнце – и вдруг река вздувалась, выходила из берегов и затапливала хижины, стоящие слишком близко. Люди просыпались в воде, хватали детей, скот, пытались спасти хоть что-то. А вода, сделав своё дело, уходила так же быстро, как приходила, оставляя после себя грязь, трупы и тишину.

По ночам Мутенгва ревела.

Этот рев нельзя было спутать ни с чем. Не гром, не ветер, не звериный рёв – это был голос самой воды, глубокий, вибрирующий, проникающий в кости. Когда Мутенгва ревела, у женщин в деревне пропадало молоко. Они сидели у хижин, прижимая к груди плачущих младенцев, и плакали вместе с ними. У мужчин руки опускались – копья падали на землю, ножи выскальзывали из ладоней, охота в такие дни не удавалась.

Старейшины собирались на совет. Самые старые, с кожей, похожей на кору деревьев, с глазами, выцветшими от времени, шептались и кивали. Потом выбирали жертву.

Коз без единого пятнышка. Чёрных, как ночь, без единого светлого волоска. Кур с белыми перьями – таких искали по всем окрестным деревням, платили за них цену, равную цене хорошего копья.

Бусы из раковин каури – самые дорогие, те, что передавались из поколения в поколение, впитавшие пот и слёзы прабабок.

Всё это несли к реке на закате, когда вода становилась красной. Клали на берегу, жгли травы, пели древние песни – те, что уже никто не понимал, но все знали: их пели всегда, значит, надо петь и сейчас.

Река принимала дары. Вода на миг замирала, потом тихо вздыхала и успокаивалась. На несколько дней, на неделю, на месяц. А потом снова начинала свой красный бег, полный древнего, нечеловеческого гнева.

– Никто не перейдет Мутенгву, – говорили люди, возвращаясь с берега, мокрые от брызг, усталые, с глазами, полными страха. – Никто и никогда. Это вода духов, это кровь земли, это нельзя перейти.

Матери говорили это детям, засыпающим у костра. Охотники – друг другу, перед тем как разойтись по тропам. Старики – молодым, когда те, горячась, хвастались своей силой.

И все они были правы.

Почти все…

Глава 2. Слово, что двигает реки

Ньянге подошла в к возрасту замужества. В её племени это означало одно: пора выбирать. Пора смотреть на юношей, что приходят с охоты с тяжёлой ношей, пора опускать глаза, когда матери затевают разговоры о сватовстве, пора готовить приданое – циновки, горшки, бусы, которые потом перейдут в другую семью.

Но Ньянга не смотрела на юношей. Она сидела у входа в хижину, смотрела на закат и ждала.

Чего – она и сама не знала. Но внутри неё, глубоко, под сердцем, жило чувство, похожее на зуд в заживающей ране. Что-то чесалось, тянуло, не давало покоя. Иногда по ночам ей снились сны, от которых она просыпалась с мокрым лицом и колотящимся сердцем – но, открыв глаза, не могла вспомнить, что именно видела.

Однажды, когда луна была полной и стояла высоко, так высоко, что казалась не больше зернышка проса, Ньянга уснула и увидела сон, который запомнила на всю жизнь.

Ей приснился старик.

Он стоял посреди саванны, но вокруг не было ни травы, ни деревьев – только красная потрескавшаяся земля, уходящая во все стороны до самого горизонта. Старик был высокий, очень высокий – или это земля была слишком низкой? Кожа его светилась белым, как кора старого баобаба, давно умершего и высохшего на солнце. Глаза были белые совсем, без зрачков, без радужки – два белых шара, смотрящих сквозь неё, сквозь землю, сквозь всё сразу.

Изо рта у старика росла трава. Сухая, жёлтая, она свешивалась вниз, касалась груди, шевелилась, хотя ветра не было.

– Ты отмечена, – сказал старик. Голос его шёл не изо рта – он шёл из-под земли, из самой глубины, из тех мест, куда уходят корни самых старых деревьев. – Ты отмечена с рождения. Но отметина не для тебя. Она для того, кто придёт.

Ньянга хотела спросить, но язык не слушался. Она стояла и смотрела, как белые глаза старика прожигают в ней дыры.

– Ты узнаешь его по глазам, – продолжал старик. – В них будет гореть огонь, который не гаснет тысячи лет. Он придёт со стороны реки. Он будет искать. И ты ответишь.

– Что я должна ответить? – выдавила Ньянга.

– То, что скажет тебе кровь, – улыбнулся старик. И трава во рту его зашевелилась быстрее, будто внутри неё бегали мелкие зверьки. – А теперь просыпайся. Ты проспала восход.

Ньянга открыла глаза. Солнце и правда уже поднялось, косые лучи лезли в хижину, щекотали лицо. Мать возилась у очага, звенела горшками, ворчала, что дочь спит как сурок, что все приличные девушки уже три раза сбегали к водопою и обратно.

Ньянга села, обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в одну точку. Потом встала, умылась, оделась, взяла пустой глиняный кувшин и пошла к реке.

Она не знала, зачем идёт именно туда. Но ноги сами несли её по знакомой тропе. Внутри, под рёбрами, зудело то же чувство, что и во сне – будто кто-то зовёт её по имени, но так тихо, что разобрать нельзя.

«Если я приду и ничего не случится, – подумала Ньянга, сжимая кувшин, – значит, я просто сошла с ума. А если случится…» Она не договорила. Потому что на самом дне души, там, где люди прячут самые потаённые желания, жило другое: «А если случится – я узнаю, кто я такая на самом деле».

Она пришла на берег и села. Поставила кувшин рядом, забыв про воду.

Река текла мимо – красная, тяжёлая, равнодушная. Ньянга смотрела на воду и ждала. Чего – она всё ещё не знала. Но ждать было почему-то легко. Сидеть на тёплой земле, слушать, как плещется вода, как шумят листья, как где-то далеко перекликаются птицы, – в этом было что-то правильное, что-то такое, чему не надо учиться, что просто есть.

Так прошёл первый день.

Солнце поднялось в зенит, опустилось к горизонту, ушло за край земли. На небе высыпали звёзды – сначала робко, по одной, потом сразу сотнями, тысячами, заполнили всё небо до краёв. Ньянга сидела. Ночь была тёплая, звёзды – близкие, вода – тихая.

Наутро мать прибегала, кричала, звала, плакала. Ньянга не обернулась. Мать ушла, проклиная всё на свете, пообещав, что у неё больше нет дочери.

Второй день был труднее. Хотелось есть. Ньянга нащупала под рукой какие-то корешки, выкопала их пальцами, пожевала – горькие, вяжущие, но есть можно. Воды она не пила – река была рядом, но пить из Мутенгвы, не спросившись, не совершив обряда, считалось смертельным грехом. Ньянга терпела.

Третий день принёс голод и жажду, смешанные в одно тягучее чувство, от которого мутилось в голове и двоилось в глазах. Ньянга сидела и смотрела на реку. Иногда ей казалось, что вода зовёт её – тихо, на ухо, шёпотом, похожим на голос матери. Иногда – что в воде мелькают лица, старые, древние, которых она никогда не видела, но почему-то узнавала.