Читать книгу: «Святая юность»

Name: Святая юность
Author: Евгений Поселянин
ISBN: 5-7868-0036-9

Шрифт:

Предисловие

Святое детство, святая юность… Как-то светло становится на душе, когда видишь доверчивых, милых детей. Даже сердце зачерствевшего в жизненной борьбе и пороках человека смягчается, когда он слышит лепет детей, и сумрачные лица озаряются улыбкой.

У одного из глубоких русских поэтов, Хомякова, есть превосходное стихотворение «К детям», где он говорит о той великой отраде, какую доставляет душе общение с чистыми душой детьми.

Бывало, в глубокий полуночный час,
Малютки, приду любоваться на вас.
Бывало, люблю вас крестом знаменать,
Молиться, да будет на вас благодать,
Любовь Вседержителя Бога.
Стеречь умиленно ваш детский покой,
Подумать о том, как вы чисты душой,
Надеяться долгих и счастливых дней
Для вас, беззаботных и милых детей…
Как сладко, как радостно было!
Теперь прихожу я: везде темнота,
Нет в комнате жизни; кроватка пуста;
В лампаде погас пред иконою свет…
Мне грустно, малюток моих уже нет.
И сердце так больно сожмется.
О дети, в глубокий полуночный час
Молитесь о том, кто молился о вас,
О том, кто любил вас крестом знаменать, —
Молитесь, да будет и с ним благодать,
Любовь Вседержителя Бога.

Быть может, многие взрослые, которых жизнь ожесточила или которые замерли в холодном себялюбии, может быть, эти люди провели бы жизнь свою иначе, если бы им пришлось воспитывать каких-нибудь детей и заботиться об этих детях.

Что может быть выше, чем детская незлобивая и чистая душа, которая вместила в себя Бога?

Святость – это свобода от греха, это неведение зла, это любовь к людям, это стремление к Богу, живая постоянная связь с Богом.

И вот вы видите молящегося ребенка… Как трогательны эти уста маленького, беспомощного существа, которое произносит эти величайшие во вселенной имена – Бог, Христос, Пресвятая Дева…

И вот некоторые дети какой-то чудной силой привязывались ко Христу, как привязался к Нему младенец Игнатий Богоносец. Предание видит в нем того мальчика, которого благословил Христос, когда произносил Свои слова: «Не возбраняйте детям приходить ко Мне». Это же предание передает, что, когда Игнатий Богоносец был растерзан львами, на земле нашли его сердце, на котором было вырезано имя Бога.

И сколько таких детей знала Церковь, в сердце которых обитал Бог, хотя на их сердцах не было таинственного изображения Божия Имени.

Перед нами пройдут многие святые отроки и отроковицы, которые отдали Богу всю свою привязанность, все свои мысли и которых Бог в детском возрасте взял к себе, венчая их венцом святости.

Пусть узнают они, как будущий Феодосий Киево-Печерский ребенком трудился для Церкви. Как он узнал, что обедня в их приходе не служится ежедневно из-за недостатка просфор, и как он стал добывать муку и сам заниматься тяжелым для его возраста делом – месил тесто и пек просфоры.

Пусть увидят они образ будущего великого богатыря, неодолимого Александра Невского – мальчиком. Перед иконами в одинокие вечерние часы тужит он о бедствиях униженной и подневольной Руси, и в пылком молодом воображении слагаются картины будущего, как станет он служить народу. Пусть с отроком Елевферием, будущим первосвятителем Московским, Алексием митрополитом, они на подмосковном лугу, раскинув сети для перепелов, услышат призывающий Божий глас и, не отходя от ребенка, вернувшись с ним в терем, следят за происшедшей с ним переменой.

Пусть узнают они, как Бог прославил крестьянского мальчика Артемия из дальнего села Русского Севера – Верколы, убитого молнией на поле во время работы, и подумают о том, как праведна должна была быть жизнь этого маленького простолюдина, который всем существом своим чуял Бога и тянулся к Нему своей детской душой.

Пусть пройдет перед ними образ маленького страдальца, родившегося в почете, славе, богатстве и прожившего в уничижении, – княжича Гавриила Бельского. Отец его был правителем Русского государства в малолетство царя Ивана. Когда же злые бояре убили князя Бельского, сын его был запрятан доброжелателями в Старицу и более не пожелал вернуться в мир…

Пройдут перед нами и другие дети, благословенное детство которых отразилось на их будущей жизни и которые в детских уже летах были полны благодати, со временем в них развивавшейся все сильнее и сильнее.

И пусть эти святые дети научат наших детей тому, как Бог призывает к Себе людей и как Он отвечает тому, кто к Нему идет.

Обстановка их жизни была так разнообразна. Иные родились в царских дворцах, другие в бедной доле сельского пастушка. Но для всех них Бог был главной целью их жизни, и их детское сердце трепетало божественной любовью. И чем больше эти дети о Боге думали, тем больше им хотелось о Нем думать. Сердцем своим они глубоко усвоили и оценили величие жизни Христа на земле, Его за нас страдания, искупление нас Его пречистой Кровью.

Озаренные светом Христовым, они избегали жизненного зла и у престола Божия воспевают пресветлому Богу непрестающую хвалу…

И над бытом этих святых детей высятся, сияют два благословенных, пречудных детства – детство Богоматери и детство Спасителя мира.

Приведенная родителями по обету в храм малым ребенком, Дева Мария училась у надзирательницы ручным работам. Ими усердно Она занималась всю жизнь Свою до конца Своих дней. Для молитвы Она уходила во Святая святых. Ей необходимо было ежедневно уединяться. В одиночестве Она думала о величии Божием, и душа Ее все ярче отражала чудные совершенства Божества.

Благоговейной тихостью отличалось поведение Девы Марии. С Ее кротких уст не срывалось никогда ни одного неспокойного слова.

Ежедневно с раннего утра Пречистая Дева молилась до девятого часа. Потом в шестом часу занималась рукоделием или читала Священное Писание. С трех часов дня Она опять начинала молитву, пока Ее молитву не прерывал Ангел – он приносил Ей пииту.

Дева Мария много думала и очень мало говорила. Пряжа и шерсть были самым обычным Ее рукоделием. Она часто вышивала шелками, больше всего для храма.

А кто изобразит тайну священной ночи Рождества Христова!.. Лежит, повитый пеленами, Неприступный Бог. От страшного Престола Своей славы Он спустился на землю и возлег на холмике соломы.

Все – тайна, все – чудо, все – святыня в священной ночи Вифлеема…

Хочется всмотреться, вдуматься, замечтаться над священным детством и отрочеством Господа Иисуса Христа в родном Назарете.

Занятый тяжелым трудом столярным старый Иосиф. Этим трудом он кормит Деву Марию и Младенца Иисуса. А сама Дева Мария тоже все за рукоделием: то прядет, то вышивает. Иисус то помогает Пречистой Матери в хлопотах по хозяйству, то столярничает вместе с Иосифом…

А в свободное время отрок Иисус, Царь и Создатель вселенной, озирает детскими очами мягкие склоны Галилейской страны, и тихое и мирное озеро Тивериадское, и белых голубей, летающих вокруг их скромного домика, поля с поспевающей жатвой, сады с серебристыми маслинами…

И что говорили с высоты неба серебряные звезды? О чем шептали Ему, радостно кивая своими головками, цветы на зеленых лугах?

Один немецкий художник нарисовал прекрасную картину-мечту.

Весна, яркий луг с разбросанными кое-где деревьями, много одуванчиков в траве. Утреннее – не жгучее, а ласкающее солнце, пасущееся стадо овец. Маленький босоногий пастушок одет, как одеваются мальчики в немецких деревнях… Ему видение… Предстала перед ним Дева с Младенцем на руках, и чистое детское сердце сказало ему, Кто эта Дева и Кто этот Младенец… Пастушок весело наклонился, сорвал с земли одуванчик и протянул его Младенцу… Младенец радостно потянулся к цветку под призором Девы в белом покрывале, и все замерло в умилении: и пастушок со своим даром Творцу миров – «Твоя от Твоих Тебе приносяще», и ласковые деревья со свежими весенними листьями, и мягкий уклон луга, и одуванчики в траве.

Не так же ли тянулись к Христу-отроку лесные цветы, и звезды, и лучи солнца, как на этой картинке протянул свои одуванчики Младенцу Христу пастушок?

С Богом в путь!

Пусть узнают наши дети о святых, которые в своем детстве умели славить Христа и которых прославил Христос.

И пусть над детством наших детей и нашей молодежи, над всем тем чистым, благородным, отзывчивым, справедливым, что есть в душе человеческой в эту пору, – пусть над ними склонится, с благостью в очах, с призывным взором, с обещанием высокого счастья, победивший зло, открывший людям вечное блаженство Христос.

Е. Поселянин

Январь¹

Юность святителя Василия Великого, архиепископа Кесарийского

(Память 1 января)

Какое чудное сияние исходит из детских лет великого отца Церкви Василия… Он был сын матери-христианки Эмилии и рос в семье глубоко благочестивой.

Старшая сестра Василия, Макрина, потеряв своего жениха, решила провести свою жизнь в девстве, и причислена Церковью к лику святых. Из девяти детей, бывших у отца Василия, четверо были прославлены святостью: кроме Макрины и Василия, братья его Григорий Нисский и Петр Севастийский. Бабушка Василия, Макрина старшая, вложила в душу внука благочестие. А отец его, чрезвычайно образованный человек, занимался первоначальным его обучением. Схоронив отца по четырнадцатому году, Василий жил несколько лет в поместье своей бабушки, где впоследствии возник монастырь.

Способности у Василия были необыкновенные: он изучал философию еще совсем мальчиком. Схоронив и бабушку, шестнадцати лет от роду он вернулся в Кесарию. Но так как он быстро сравнялся в мудрости со своими наставниками, то отправился в Афины, где было тогда средоточие эллинской образованности. Тут товарищами его были святой Григорий, впоследствии патриарх Цареградский, нареченный Богословом, и Юлиан, бывший впоследствии императором римским и греческим и отступивший от Христа.

У Василия с Григорием была великая и нераздельная дружба. Они жили в таком тесном единении духовном, как будто в двух телах у них была одна душа.

Они избегали забав. Не посещали шумных собраний, игр в цирках и знали только лишь две дороги – в храм и в школу.

Душа Василия горела жаждой познать божественные тайны, и вот однажды в сердце его зажглось непреодолимое желание изучать в тишине Священное Писание. Он оставил Афины и ушел в Египет, где в безмолвии наслаждался изучением Божественного Слова, питаясь водой и зельем. Потом поплыл он в Иерусалим, чтобы посетить святые места, и уже оттуда во всеоружии веры вернулся в Афины. Тут он просиял великой человеческой и божественной мудростью, и сияние это не погасло до конца его жизни и ярко озаряет его имя в веках.

Детские годы Прохора Мошнина, впоследствии преподобного Серафима, великого Саровского старца

(Память 2 января)

Когда задумаешься о небесном, порой какое-то желание овладевает душой.

Хочется увидать воочию Ангела небесного… Думается: вот прилетит Ангел; он реял в лучах горнего света; он видел престол Вседержителя; он воспевал Богу хвалу. Он будет держать в руках райскую ветвь с расцветшими в райских садах цветами… Как укрепится этим видением моя вера!.. С какой радостью брошусь я к нему навстречу!.. При виде его мне покажется, что я сам был в дивном небе.

Эта радость, возбуждаемая слетевшим с неба Ангелом Божиим, переживалась теми людьми, которые воочию видели великого Саровского старца Серафима.

Трудно представить себе человека, который в земной своей жизни так сильно напоминал о небе, как Саровский старец Серафим.

Все было в нем необыкновенно, особенно, не похоже на других людей.

Вот идет он, опираясь на суковатую палку, в неуклюжих больших кожаных чеботах, в тулупчике с дырами, подпоясанный полотенцем; с рук спускаются грубые кожаные четки, на нем мягкий клобук такой формы, как носили в старой Руси, плечи покрыты полумантийкой.

В этом древнем ослабленном старце – он и выпрямиться не мог, так как напавшие однажды на него в лесу разбойники сломали ему спину, – в этом древнем старце живет необыкновенная жизненность. Со своими седыми волосами, затрудненной походкой, он светится какой-то непобедимой юностью… Голубые глаза пронзительно смотрят в душу всякого… Ангел, Ангел…

Как же протекло детство старца Серафима, носившего в миру имя Прохор?

В том самом Курске, который был родиной отца русского монашества, преподобного Феодосия Киево-Печерского, родился Прохор 19 июля 1759 года. Отец его, Исидор Мошнин, брал на себя работы по каменным подрядам. Он строил обширный храм Преподобного Сергия Радонежского, что ныне – Курский собор. Не успел он докончить эту работу, как умер. Дело его после смерти продолжала вести его вдова Агафья, женщина разумная и деловитая.

Мошнины были люди старозаветные и благочестивые. Тогдашние родители воспитывали детей в страхе Божием. Есть рассказ об одной семье, – серпуховского гражданина Путилова. Его дети были современниками старца Серафима и стали настоятелями: один – Саровской пустыни, другой – Оптинской пустыни и третий – Мало-Ярославецкого монастыря.

Обучались дети дома, у отца, а в школу не ходили: отец боялся для них дурного товарищества. В праздник отец водил их в церковь и, когда возвращались домой, расспрашивал их о службе и заставлял пересказывать содержание Апостола и Евангелия. В церкви Путилов певал на клиросе, так как имел хороший голос. В праздничные дни он любил заниматься с детьми церковным пением. Из открытых окон лились звуки голоса отца, смешиваясь с голосами его молодых сыновей, и прохожие останавливались под окнами, говоря: «Сладко поют у Путиловых». Часто посещали дом Путилова духовные лица. Дети с детства слыхали много полезного для души.

Таким же строем текла жизнь и в доме Мошниных.

В чистых скромных комнатах в углах теплятся перед старыми тяжелыми иконами лампады. Всякий день Мошнина идет к обедне. Она отличалась особым благочестием. Любимым делом ее была забота о девушках-сиротах: их она выращивала и выдавала замуж, отпуская им необходимое приданое. Эту чуткость матери ко всякой нужде унаследовал и развил в себе великий ее сын.

Что-то необыкновенное чувствовалось в Прохоре.

Господь приставляет к детям Ангелов Хранителей. Часто эти Ангелы, когда дети готовы куда-нибудь упасть, поддерживают и спасают их. Но ни над кем в детстве не выказалась столь ясно сила охраняющего Ангела, как над маленьким Прохором Мошниным.

Довершая начатое мужем дело, Агафья достраивала высокую колокольню Сергиевского собора. Как-то пошла она осмотреть ее и взобралась до верхнего яруса. Перил еще не было там устроено. Прохор увязался за матерью. По живости своей подбежал к самому краю, перевесился и стремглав полетел на землю. Что переживала в это время бедная мать!

Не помня себя от ужаса, бросилась она бежать вниз по лестнице, чтобы подобрать не трупик, а лишенный всякого образа мешок с костями: все, что должно было остаться от ее сына… Спустившись вниз с остановившимся сердцем, выступила она из каменного строения наружу. Не верит своим глазам, думает – наваждение: Прохор весело бежит к ней навстречу… Сон… Но нет, не сон, его голос зовет ее: «Мамка, мамка!»

Никогда, до последнего издыхания своего, Агафья Мошнина не забывала этого часа, и, быть может, когда взглядывала она на своего сына, ей казалось, что за плечами у него трепещут белые крылья…

Когда Прохора стали учить грамоте, он принялся за дело с большой охотой, быстро стал он успевать в учении, как вдруг – занемог. Тут снова проявилось над ним великое Божие чудо.

Прохор увидел во сне Пресвятую Богородицу. Она обещала посетить мальчика и излечить его. Сновидение свое Прохор рассказал матери. Как-то вскоре Крестным ходом несли по Курску чудотворную Коренную икону Божией Матери. Несли ее по той улице, где стоял дом Мошниных. Ударил сильный ливень. Для сокращения пути Крестный ход свернул через дом Мошниных. Агафья воспользовалась этим случаем и поднесла к иконе больного мальчика. После этого он стал поправляться и скоро совсем выздоровел.

Прохор был рослый ребенок, с живыми голубыми блестящими глазами. Он был острого ума, впечатлительный, владел прекрасной памятью, был кроткий и благонравный мальчик.

До сих пор хранится память в Курске о том, что Прохор Мошнин избегал шумных игр со сверстниками. Он предпочитал читать Священное Писание и постоянно ходил в церковь. Любил он зазывать к себе ребят своего возраста и читать им духовные книги.

Прохор продолжал учение. Он прошел Часослов, Псалтирь, писал. У брата его Алексея была в Курске торговля разным деревенским товаром: ремнями, дегтем, бечевками, дугами, лопатами, железом. Прохора старались приучить к торговле, но сердце его к этому не лежало. До торговли он ежедневно ходил к обедне и вечерне. Теперь же он не мог посещать этих служб и вставал рано, чтобы побывать у заутрени.

Сердцем чуяла умная мать Прохора, что не жилец ее мальчик в миру, что иная ждет его доля.

Когда из того же Курска стремился в обитель отрок, будущий Киево-Печерский Феодосий, его мать всячески противодействовала ему в его подвиге. Она жестоко наказала сына, когда увидела на теле его вериги. Когда же он потом ушел из дому со странником, она догнала его и привела домой, избила и заковала в цепь.

Иначе вела себя умная и благочестивая Агафья Мошнина. Она решила без ропота уступить сына своего Богу в добровольную жертву.

Осторожно, чтобы не огорчать мать, и постепенно Прохор старался вызнать мысли матери, пустит ли она его в монастырь. Он мог заметить, что противодействия не будет, и стал прямо заговаривать об этом предмете. С ним вместе пять человек из курской купеческой молодежи решили начать иноческую жизнь.

Представим себе картину из святых отроческих дней юного Прохора.

Над старым именитым городом Курском раскинулась теплая ласковая ночь. Горят, мигают в небе звезды, полные каких-то высоких мыслей, сияет в небе неугасимая, непреходящая Божия слава. Среди утихнувшего города, в затихшем доме Мошниных тихие, бесстрастные огоньки лампад озаряют темные лики икон.

Бережно, чтобы его кто-нибудь не услыхал, подобрался Прохор к иконам, опустился перед ними на колени, смотрит, благоговеет, молится без слов. Полна душа веры, полна душа восторга.

«Господи, Господи, Ты столько сделал для нас!.. Хотел бы воздать Тебе хоть малым. Хотелось бы предаться Тебе, одного Тебя только видеть в жизни, Тобой радоваться, Тебе служить… Чем мне воздать Тебе? Возьми Себе мою жизнь, отдаю ее Тебе всю: чувства, мысли, желания, порывы, мечты – Тебе, Тебе одному…»

И ночь длится… И радость, и жажда жертвы все сильнее и сильнее заполняют непорочную, не познавшую мирского зла, юную душу.

И Ангел взлетает над молящимся отроком, и чудный, таинственный голос нарекает над ним то имя, которое прогремит потом по всей Руси: «Серафим, Серафим»…

Когда пришло время расставания с матерью, сперва по русскому обычаю все посидели. Потом Прохор встал, помолился Богу, поклонился матери в ноги. Она дала ему приложиться к иконам Спасителя и Богоматери, потом благословила его большим медным крестом. Этот крест хранил он как величайшую святыню, никогда не снимал его с себя, носил открыто, иногда поверх одежды. С ним же он и скончался.

И вот Прохор в Сарове.

Саровская пустынь, далекая от больших дорог, затерянная в глубине темниковских лесов, отличалась строгой жизнью иноков. В ней прожил Прохор полвека в великих подвигах.

Ревностный смолоду, великий постник, неустанный работник и молитвенник, он в зрелые годы увеличил свои подвиги. Он один совместил в себе такие подвиги, которые и в отдельности возводили людей до вершины духовной силы: он был отшельник, столпник, молчальник.

Во время жизни его отшельнической в Саровском лесу к нему приходили медведи, которых он кормил хлебом из своих рук. Тысячу ночей и тысячу дней молился он, стоя неподвижно на двух камнях под открытым небом, а днем – у себя в келье.

После явления и указания ему Богоматери он открыл двери своей кельи для наставления монахов и мирян. Народ ехал к нему со всех сторон – принять его благословение, просить его совета, порадоваться на этого Ангела Божия, слетевшего с неба на бедную землю.

Небо стало для него родным и близким. Он жил на земле, как бы в небе. После дивной жизни он скончался тихо, уединенно 2 января 1833 года.

Он был найден отошедшим, стоя на коленях в своей келье перед иконой Божией Матери.

И все, что сияло русскому миру в лице старца Серафима, что горело в нем самом и грело своим огнем других, – все это выросло из тех семян, которые заложены в душу Прохора его праведной матерью.

Слава праведной наставнице и великому ее сыну!

Старец Серафим отличал особой любовью детей.

Г-жа Надежда Аксакова, бывшая у старца маленькой девочкой и дожившая до открытия его мощей, передает свои воспоминания о старце.

Из Нижнего приехало в Саров большое общество. Старца Серафима не оказалось в келье: он уединился в лесу, прячась от народа.

– Вряд ли вам отыскать его в бору, – говорил озабоченно игумен, – в кусты спрячется, в траву заляжет. Разве сам откликнется на детские голоса. Забирайте детей-то побольше, чтоб наперед вас шли. Непременно бы впереди вас бегли.

Весело было детям бежать одним, совсем одним: без присмотра и без надзора бежать по мягкому бархатному слою сыпучего песка. Лес становился все гуще и рослее. Детей все более и более охватывало лесной сыростью, лесным затишьем и терпким, непривычным запахом смолы. Под высокими сводами громадных елей стало совсем жутко.

По счастью, где-то вдалеке блеснул, засветился солнечный луч между иглистыми ветвями. Дети ободрились, побежали на мелькнувший вдалеке просвет и вскоре все врассыпную выбежали на зеленую, облитую солнцем поляну.

Смотрят: около корней отдельно стоящей на полянке ели работает, пригнувшись чуть ли не к самой земле, низенький худенький старец, проворно подрезая серпом высокую лесную траву. Серп же так и сверкает на солнечном припеке.

Заслышав шорох в лесу, старичок быстро поднялся, насторожив ухо к стороне монастыря, и затем, точно вспугнутый заяц, проворно шарахнулся к чаще леса. Но он, не успев добежать, запыхался; робко оглянувшись, юркнул в густую траву и скрылся у детей из виду. Тут только вспомнился детям родительский наказ при входе в бор, и дети чуть ли не в двадцать голосов дружно крикнули: «Отец Серафим, отец Серафим!»

Случилось как раз то, на что надеялись богомольцы. Заслышав неподалеку от себя звуки детских голосов, отец Серафим не выдержал в своей засаде, и старческая голова его показалась из-за высоких стеблей лесной травы. Приложив палец к губам, он умильно поглядывал на детей, как бы упрашивая ребяток не выдавать его старшим, шаги которых уже слышались в лесу.

Протоптав к детям дорожку через всю траву, старец, опустившись на траву, поманил детей к себе. Самая маленькая из девочек, Лиза, первая бросилась к старичку на шею, прильнув нежным лицом к его плечу, покрытому простым рубищем.

– Сокровище, сокровище, – приговаривал он едва слышным шепотом, прижимая каждого из детей к своей старческой груди.

Дети обнимали старца, а между тем замешавшийся в толпу подросток, пастушок Сема, бежал со всех ног обратно к стороне монастыря, зычно выкрикивая: «Здесь, сюда! Вот он! Вот отец Серафим… Сюда!»

Когда подошли взрослые, старец был смущен, как домохозяин, застигнутый врасплох среди разгара своего рабочего дня.

– Нечем мне угостить вас здесь, милые, – проговорил он мягким тоном.

Но тут же он, как бы обрадовавшись собственной догадке, прибавил:

– А вот деток, пожалуй, полакомить можно.

И затем, обратившись к мальчику-подростку, сказал:

– Вот у меня грядки с луком. Видишь? Собери всех деток. Нарежь им лучку. Накорми их лучком и напой хорошенько водой из ручья.

Дети побежали вприпрыжку исполнять приказание отца Серафима и засели между грядками на корточках. Луку никто не тронул. И все дети, залегши в траве, смотрели из-за нее на старичка, так крепко и любовно прижимавшего их к груди своей…

И сколько, сколько раз потом помогал детям старец Серафим уже из небесных обителей!

В июле 1856 года единственный сын костромского вице-губернатора Борзко, 8 лет, занемог схватками в желудке. Болезнь осложнилась. Появились припадки с тоской, разрешавшиеся пеной. Врачи не помогали. Родители опасались за жизнь сына. В это время госпожа Давыдова, впоследствии знаменитая игуменья костромского монастыря мать Мария, подарила матери больного книгу об о. Серафиме.

В одну ночь ребенок видел во сне Спасителя в красной одежде, в сонме Ангелов. Спаситель говорил: «Ты будешь здоров, если исполнишь то, что прикажет тебе старец, который к тебе придет». Потом явился старец, назвал себя Серафимом и сказал: «Если хочешь быть здоровым, возьми воды из источника, находящегося в Саровском лесу и называемого Серафимовым, и три дня утром и вечером омывай голову, грудь, руки и ноги и пей ее». Ребенок рассказал сон няне, а няня родителям. Им же повторил сон и сам мальчик. На следующее утро он рассказал, что после первого сна ему являлась еще Пречистая Дева с Ангелами и с любовью приказывала исполнить слова старца. Воды из Серафимова источника достали через госпожу Давыдову. И ребенок совершенно выздоровел.

А вот помощь старца мальчику, державшему экзамен.

В 1864 году у госпожи Сабанеевой в Петербурге заболел сын Димитрий. А он как раз должен был держать экзамен и перейти в Горный институт. Мать была в горе и молилась старцу Серафиму.

Ночью видела она во сне старца, и он сказал: «Сын твой выздоровеет и испытание в науках выдержит». В лазарете мать уже не нашла сына – он был на экзамене.

Вернувшись с успехом и радостный, он рассказал матери, что и он видел во сне любимого и чтимого им о. Серафима, который сказал ему: «Выздоровеешь и испытание выдержишь».

Дети, любите кроткого и тихого чудотворца, дивного старца Серафима. Зовите его в ваших нуждах и горе.

И как тогда, на лугу, он возьмет вас невидимо на руки и, прижав к своей груди, прошепчет над вами: «Сокровище мое, сокровище!» И станет вам отрадно от его ласки.

Детство праведной Иулиании Лазаревской

(Память 2 января)

К концу шестнадцатого и началу семнадцатого веков относится жизнь блаженной боярыни Иулиании праведной. Она просияла русскому миру необыкновенным своим милосердием: во время великого «глада», бывшего в царствование Бориса Годунова, она питала окрестное население.

О подвигах праведной Иулиании мы знаем из повествования о ней сына ее, Каллистрата Осоргина. Начало повествования его вскрывает перед нами поэзию ее тихой детской и девичьей жизни:

«Во дни благоверного царя великого князя Ивана Васильевича, от его царского двора был некоторый муж, благоверен и нищелюбив, именем Иустин, по прозванию Недюрев, саном ключник… И имел он жену, боголюбиву и нищелюбиву, именем Стефаниду, Григорьеву дочь, Лукина, от пределов города Мурома. И жили они во всяком благоверии и чистоте; и было у них много сыновей и дочерей, много богатства и рабов множество. От них же родилась и блаженная Иулиания. И когда ей было шесть лет от роду, мать ее померла; и вдова, именем Анастасия, Григорьева жена Лукина, Никифорова дочь Дубенского, воспитывала ее шесть лет во всяком благочестии и чистоте. А когда исполнилось блаженной двенадцать лет, бабка ее преставилась от жития сего. И заповедала она дочери своей Наталье Араповой взять внучку свою Иулианию к себе в дом и воспитывать ее во всяком благочестии, потому что тетка ее имела своих дочерей-девиц и одного сына. Блаженная же от младых лет возлюбила Бога и Пречистую Его Матерь, премного почитала тетку свою и сестер и во всем была им послушна, любила смирение и моление, молитве и посту прилежала. И за то тетка много ее бранила, а сестры над ней смеялись, потому что в такой молодости томила она свое тело; и говорили ей ежедневно: “О, безумная! Зачем в такой молодости плоть свою изнуряешь и красоту девственную губишь?” И часто понуждали ее с раннего утра есть и пить. Но она не вдавалась их воле, хотя с благодарностью все принимала; чаще же с молчанием от них отходила, потому что она была послушлива ко всякому человеку и с детского возраста кротка и молчалива, невеличава. От смеха и всякой игры удалялась; и хотя много раз от сверстниц своих на игры и песни путошные была принуждаема, однако не приставала к их сборищу и таким образом таила свои добродетели. Только о пряже и пяличном деле прилежание великое имела, и во всю ночь не угасал светильник ее. А сирот, и вдов, и немощных в веси той всех обшивала и всех нуждающихся и больных не оставляла без призрения; и все дивились ее разуму и благоверию. И вселился в нее страх Божий.

Не было в той веси церкви, ни вблизи ее, а была версты за две. И не случалось блаженной в девственном возрасте ни разу быть в церкви, ни слышать божественных словес прочитаемых, ни учителя, учащего на спасение. Только смыслом благим была наставляема нраву добродетельному и, не научившись книгам, ни учителем наставляемая, еще в девственном возрасте все заповеди исправила и, как бисер многоценный, светилась среди тины. В благочестии подвизалась и желала слышать слово Божие; но в девственном возрасте ни разу того не получила. И от невежд была осмеяна за свои добрые дела».

По шестнадцатому году блаженная вышла замуж и стала матерью не только своих многочисленных детей, но и всех, с кем сводила ее судьба и кто нуждался в ее помощи, сострадании, заботе.

Искупительный подвиг мученика Онуфрия

(Память 4 января)

Жизнь святого мученика Онуфрия представляет собой пример глубокого раскаяния только за слова, сказанные в дни ранней юности.

Онуфрий – болгарин, уроженец города Габрово, происходил из богатой семьи и был хорошо образован. Одно тяжкое воспоминание юности привело его на Афон к монашеским подвигам.

Как-то отец наказал его за шалость, и он, не помня сам, что говорил, закричал отцу, что потурчится. Его верующую душу, полную стремления ко Христу, мучила и жгла, не переставая, эта словесная измена христианству. Он жаждал смертью за веру искупить свой невольный грех. Приготовившись к подвигу великому иноческими трудами, он всенародно обличил ложь Корана и принял мученическую смерть на тридцать втором году, четвертого января 1818 года.

Детство Иоанна Крестителя

(Память 7 января)

Иоанн Креститель и Христос… Лучшие художники всего мира истощили силы своей кисти на то, чтобы представить детство Христа рядом с детством на полгода старшего Его Иоанна Крестителя.

Вот изумительное полотно великого испанского художника Мурильо, чья душа была полна той умиленной веры, которая эту душу, словно оставившую тело, возносит в заочные обители.

Младенец Иисус усердным движением руки подает младенцу Иоанну Крестителю в раковине воду. Иоанн, коленопреклоненный, опираясь на знамение благовестия, жадно пьет эту воду… На все это смотрит на земле овечка, а с неба херувимы с благоговейно сложенными ручками… Как живо выражен характер обоих младенцев – ласковая мягкость Христа и суровость Иоанна!

Так как праведная Елисавета, мать Иоанна Крестителя, была родственницей и особенно любима Пречистой Девой Марией, то можно думать, что они иногда и посещали друг друга, хотя и жили на большом расстоянии.

Особенно же в то время, когда святое семейство из Назарета приходило на праздник в Иерусалим; тогда Христос должен был видаться с Иоанном не только в Иерусалиме, но и в селении Иуте, местожительстве священника Захарии, недалеком от Иерусалима.

И жажда подвига, жажда пустыни жгла душу Иоанна, и он ушел за Иордан, тогда как Христос остался до зрелого возраста при Пречистой Своей Матери.

Юность Феодора Колычева, впоследствии Филиппа, митрополита Московского, священномученика²

(Память 9 января)

Идет заутреня в домашней церкви большой усадьбы богатого и знатного боярина Колычева.

Все погружено во мрак. Редкие восковые свечи да огни лампад озарят край иконы, скользнут по темному ее лику и как бы замрут. На клиросе звучит одинокий голос дьячка. Старый священник как-то по-будничному выговаривает возгласы, но, несмотря на буднюю службу, она вся захватила собой сына боярина, Феодора.

Ему нравится, да нравится так, что словно вросла в его сердце эта тихая церковь, и темнота раннего зимнего утра, и задумчивые огоньки, и голос на клиросе, и голос из алтаря, и чувствует душа его, как невидимо и неслышно к этому храму подходит Сам Христос и смотрит в душу людей.

Смотрит Он и в душу его, Феодора, смотрит долгим, немного грустным взглядом, и взор этот спрашивает мальчика: «Любишь ли ты Меня, помнишь ли ты Меня?»

Не слышит уже Феодор ни голоса дьячка, ни голоса священника, не видит более он ни знакомого иконостаса, ни темноты, ни огоньков. Видит он только одного стоящего перед ним Христа, слышит только шепот слов Христовых, слышит не слухом, а сердцем, душой…

«Любишь ли ты Меня, будешь ли ты Меня помнить? Сколько было таких, как ты, детей, которые прежде думали обо Мне, а потом обо Мне забыли и сменили Меня на мир… Останься при Мне, отдайся Мне, посвяти Мне все твои мысли, и чувства, и силы… Я щедр к тем, которые Мне все отдают. Я ниспосылаю им великое счастье… Любишь ли ты Меня, будешь ли ты Меня помнить?.. Мир лежит перед тобой и манит тебя. Ты знатен и богат, и пригож, и умен. Ты будешь в мире счастлив, и в этом счастье ты забудешь Меня. И вот Я спрашиваю: любишь ли ты Меня, будешь ли ты Меня помнить?..

Ты читал о людях, которые были взысканы Мной мирским счастьем больше, чем ты, но которые сами в жизни искали только одного – быть Моими верными рабами. Можешь ли и ты забыть свою знатность и свое богатство, лишить себя всех удовольствий, к каким льнут твои товарищи, бросить свою блестящую боярскую одежду, забыть о шумных и пышных охотах и веселых пирах, о службе царской и пойти за Мной на безвестные труды и уничижение?.. Любишь ли ты Меня, будешь ли ты Меня помнить?..»

И много, много еще говорит неслышно внешнему слуху и внятно душе голос Спасителя отроку Феодору, и, незнамо ни для кого, одна за другой проходят в душе его картины его будущего быта…

Уйти потихоньку из Москвы, так, чтобы никто не знал, не отговаривал, не плакал перед ним и не жалился на него. Уйти, скрыться, исчезнуть из мира, как исчезает в глубокой воде брошенный камень. Бедная одежда… хлеб и вода, отшельничество, молитва и часто-часто сходящий к душе Христос, беседующий с душой, как вот сейчас беседовал Он с Феодором.

Кто-то дернул мальчика за рукав. Служба отошла. Вышли наружу. Загорелась заря. Тонкий дымок весело подымался из труб. В морозном чистом воздухе перекликались московские колокола. Подымалось по городу движение. Приятно хрустел снег под ногами, а в душе Феодора отдавались таинственные слова: «Любишь ли ты Меня, будешь ли ты Меня помнить?»

Феодор Колычев родился пятого июня 1507 года и был первенцем Колычевых. Его родители не щадили ничего для его образования. Когда начали его учить грамоте, он привязался к чтению духовных книг. Это чтение было для него, как сласти для других детей. Он был сосредоточенный ребенок, избегавший детских игр. Феодор искал общества старших, любил слушать рассказы о былом русской земли, о лучших русских людях. Его готовили к царской службе. С другими товарищами обучался он воинскому искусству, соколиной охоте, метанию копья, искусству владеть мечом. Малолетний царь Иоанн заметно отличал Феодора, но Феодор все слышал в душе таинственный призыв. Видимо, он не хотел связать себя с миром и до тридцати лет не женился. Тут однажды он услышал в церкви слова Евангелия о том, что нельзя служить двум господам, нельзя одновременно работать Богу и миру…

Он решил забыть мир и служить Богу. Он тайно ушел в виде простолюдина из Москвы, пробрался на Север, прожил где-то в уединении, потом поступил послушником в Соловецкий монастырь.

Взятый отсюда после долгих лет подвигов на Московскую митрополию, он обличил царя Иоанна в его жестокости и сам был замучен.

Из юности святителя Саввы, архиепископа Сербского

(Память 12 января)

У Стефана Немани, правителя Сербии, третий сын носил имя Ростислав. Дав ему прекрасное образование и видя его редкие способности, родители думали на пятнадцатом году вручить ему управление Герцеговиной. Дальше они надеялись его женить.

На одном из пиров в доме отца сидел как-то Ростислав, ему было не по себе. Не раз замечал он эту тоску в то время, когда вокруг кипело молодое веселье. Так и тут он так же был задумчив, душа его стремилась к чему-то иному.

За пиром Ростислав узнал, что к ним пришел русский инок. Незаметно выйдя из-за стола, Ростислав привел его к себе в комнату и стал слушать рассказы его о монашеской жизни. И тут понял он, что перед ним то сокровище, по которому он тосковал. Нечего было ему больше желать и искать, счастье пришло вдруг к нему, громадное, захватывающее. Все забыть, отречься от мира, всецело отдаться Христу!..

С решимостью, которая всегда в нем проявлялась, Ростислав задумал бегство.

Он сказал отцу, что отправляется на долгую-долгую охоту, а там слуг своих разослал в разные стороны и уплыл на Афон.

Отец был раздражен и опечален, когда сын послал ему весть, что он инок. Стефан Неманя писал начальнику Солуни – а Афон находился у него в подчинении – что, если он не вернет ему его сына Ростислава, он пойдет на Солунь войной. Исполняя волю отца, воевода прибыл на Афон, желая предупредить пострижение Ростислава. Но Ростислав перехитрил, и в то время, когда солдаты, которым велено было следить за ним, уснули, он вышел из храма, и над ним быстро совершили иноческое пострижение. Родителям он послал одежду, волосы и письмо, в котором с ними навсегда прощался.

Впоследствии Савва был поставлен в Сербию архиепископом и был для родины светлым явлением, подобно нашим московским святителям и преподобному Сергию Радонежскому. Он столь же прославился святостью, как государственным умом и дальновидностью, и имя святителя Саввы является для сербов залогом их народного величия.

Юность преподобного Иринарха, затворника Ростовского

(Память 13 января)

В Борисоглебском Ростовском монастыре почивает преподобный Иринарх-затворник. Он был уроженец села Кондаково нынешнего Угличского уезда, назывался в миру Ильей, был сыном простой крестьянской семьи. В детстве его замечательно то, что рос он необыкновенно быстро, так что стал ходить, имея от роду всего двадцать недель.

Мальчик был чрезвычайно благочестивый, отмеченный какой-то Божией печатью. Игр он не любил, любил говорить о Боге, был кроток, тих, ласков, приветлив. Удивительным образом душа его влеклась к тяжкому подвигу с младенчества, и раз, в возрасте шести лет, он сказал своей матери: «Вот вырасту, постригусь, буду носить на себе железо и трудиться ради Бога, буду всем наставником». То было пророчество, которое сбылось самым точным и чудным образом.

Как-то в ту пору был у родителей его в гостях один священник и повествовал им о жизни преподобного Макария. Калязинский монастырь, основанный преподобным Макарием, лежит в сорока верстах от родины Ильи.

– Я буду таким же монахом! – воскликнул вдруг мальчик, усердно слушавший рассказ.

Преподобный Иринарх прославился святостью жизни. Жил в затворе Борисоглебского Ростовского монастыря, видел в царствование царя Иоанна Грозного в видении Москву, объятую пламенем и во власти ляхов. И когда пришел к нему знаменитый Сапега, бесплодно осаждавший Сергиево-Троицкий монастырь, Иринарх сказал ему: «Возвратись, пан, в свою землю, полно тебе разорять Русь. Если не выйдешь от нас или опять придешь, то, Богом тебя уверяю, убьют тебя в Русской земле…»

Так и случилось. Сапега был убит под Москвой.

Юность Нины, равноапостольной просветительницы Грузии

(Память 14 января)

Бывают избранные люди, которыми с детства владеет какая-нибудь святая мечта. Так ребенок, будущий великий писатель, еле держа перо в руках, старается уже записать свои мысли и чувства. Так будущий ваятель лепит из глины все, что видит вокруг себя. Так маленький Глинка, будущий великий русский композитор, прислушивался ко всяким раздававшимся вокруг него звукам.

Была в христианстве одна святая дева, жизнь которой явилась исполнением мечты, зародившейся в ней в ее детские годы.

Уроженица Малой Азии, святая Нина была единственная дочь знатных и благочестивых родителей. Отец ее был родственник святого великомученика Георгия Победоносца, а мать ее была сестрой патриарха Иерусалимского.

Двенадцати лет от роду она посетила с родителями Иерусалим. Отец ее остался в святой земле иноком, а мать тогда была поставлена в диаконисы для службы нищим и больным женщинам. Нина была поручена одной благочестивой старице, Нианфоре.

При рассказах старицы юную Нину особенно занимала мысль о том, что сталось с той одеждой Христовой, о которой метали жребий воины римские. Нианфора передала ей предание о том, что тот воин, которому досталась риза, отнес ее в свою страну, Иверию, в город Мцхет. Все сильней и сильней волновала Нину мысль о хитоне; она жаждала видеть его, ее душа стремилась в неведомую Иверию, к этому городу со странным названием. Она тосковала по Мцхету.

«Владычица, – говорила она в своих тайных молитвах, – дай мне осязать своими руками, дай мне видеть своими глазами одежду, в которой принял начало мук Своих Христос, дай мне увидеть эту далекую страну, вступить в этот город».

Так как мечты Нины были возбуждены в ней Духом Божиим, то чудесным образом сбылось то, о чем она мечтала. Раздумывая о хитоне, об Иверии, о Мцхете, Нина увидела во сне Пресвятую Деву. Владычица в сиянии, с лицом, являющим святость и благость, подошла к ней и сказала: «Нина, иди в страну Иверскую, проповедуй там Евангелие Господа Иисуса Христа, и Я буду покровом твоим».

– Как я, слабая дева, – возразила Нина, – совершу столь великое дело?

Тогда Владычица подала ей крест. Крест этот был сплетен из лозы виноградной.

– Возьми этот крест, – произнесла Владычица. – Он будет тебе шитом и оградой от видимых и невидимых врагов твоих; его силой ты водрузишь в Иверии знамение веры.

И с этим крестом Нина пошла в далекую Иверию и преклонила страну ко Христу.

К прекраснейшим местам Кавказа, блещущего дивной красотой, принадлежит древняя столица Иверии, Мцхет, в двух часах езды от Тифлиса; там долго хранился крест, врученный Нине Богоматерью. Теперь он находится в Сионском соборе Тифлиса.

Редкий народ более грузин терпел гонение за веру. Никакие натиски магометан не сокрушили в нем того православия, которое было насаждено рукой могучей духом христианской девушки. И наравне с чудными иконами, какими благословил Бог Иверскую землю, и с мощами мучеников грузинских хранился во Мцхете тот дивный крест, который Пречистая Дева небесная вручила деве земной, посылая ее на неисполнимый, казалось, подвиг.

И в летописях христианских заветное место займут эти девичьи чистые мечты о том, чтобы обрести хитон Христов, сбывшиеся в жизни Нины.

Приход в дальнюю страну, обращение царя и царицы после многих чудес, крещение в быстротечной Куре народа, обретение ризы Господней, смерть в бедном шалаше среди приведенных ею ко Христу двух народов, карталинского и кахетинского, – как все это возвышенно, прекрасно, чудно. Юные мечты ее были основой того громадного дела ее жизни, за которое она, наравне с другими немногими женщинами, получила полное значения имя равноапостольной…

Мощи Нины равноапостольной почивают на месте кончины ее – в женском Бодбийском монастыре.

Мученик Неофит

(Память 21 января)

Город Никея в северо-западной Азии – тогда цветущее, теперь ничтожное, забытое селение – был родиной Неофита. Заботливо растили его родители и в десятилетнем возрасте отдали его учиться грамоте. Вселилась тогда в него благодать Божия. Господь, создающий Себе хвалу из уст младенческих, вселился в него, и отрок явился чудотворцем.

Когда дети из училища расходились по своим домам, отрок Неофит брал с собой домой бедных своих товарищей и распределял между ними то, что получал от родителей на обед, а сам оставался голодным.

И шел он тогда к воротам с восточной стороны города, чертил там на земле крест и поклонялся перед ним распятому за нас на кресте Христу. А товарищи его, съев оставленный обед, приходили к нему и тоже молились. И порой Неофит ударял рукой по каменной стене и изводил из нее воду, как из источника, чтобы его товарищи могли напиться. И так ежедневно Неофит обедами своими питал сверстников своих и поил их водой, чудесно изводимой из камня. Притом он запрещал им кому-нибудь рассказывать об этом; и в этот год даже родители его ничего не знали о том, кроме тех бедных детей.

На второй же год матери его Флорентин было открыто в сонном видении, что сын ее, подобно Моисею, изводит воды из камня и напояет ею жаждущих отроков.

Тогда мать стала молиться Богу, чтобы ей явлено было что-нибудь еще о судьбе сына, и Флорентия увидела белого голубя, севшего на постель спящего Неофита и провещавшего человеческим голосом: «Я послан сохранить Неофита непорочным».

От этого чудного видения Флорентия пала, как мертвая, и весь город сошелся к их дому.

Неофит, вернувшись от городских ворот, сказал отцу: «Не плачь: мать не умерла, она крепко спит». И, подойдя к матери с отцом, он взял ее за руку и сказал: «Встань, мать моя, ибо ты сладко уснула». И она встала… Весть о чудесах Неофита разошлась по всему городу, и многие язычники обратились тогда ко Христу.

И с тех пор нередко слетал к отроку Неофиту голубь и наставлял его.

Однажды голубь сказал ему: «Выйди, Неофит, из дома отца твоего и следуй за мной».

Простясь с родителями, Неофит пошел за голубем. Голубь довел его до горы и влетел в одну из пещер. Войдя в нее, святой нашел в ней льва, страшного видом, и сказал ему: «Выйди отсюда и найди себе другую пещеру, а здесь мне повелел жить Господь».

Лев, выслушав такой приказ святого ребенка, облизал ноги его языком и вышел, а Неофит стал жить в той львиной пещере, питаемый Ангелом. Через год, по повелению Божию, он пошел к родителям своим в Никею, так как они приблизились к смерти. Все оставшееся после них имение он роздал нищим и вернулся в свое прежнее жилище, в пещеру, и там жил он до пятнадцати лет от роду, возносясь душой к Богу, как Ангел, и принимая пищу из рук Ангела.

К тому времени игемон Декий издал приказ, чтобы все граждане и окрестные жители торжественно принесли языческим богам жертву. И в час этого мерзкого жертвоприношения Ангел Божий взял и принес на руках святого отрока Неофита и поставил его среди никейской площади, блистающего лицом, как некогда Моисей. И возгласил всенародно отрок: «Меня обрели не ищущие меня, я явлен тем, которые не вопрошали обо мне, чтобы обличить зловерие».

Долго не могли отгадать граждане никейские, что это за чудный отрок, пока не признали в нем сына Флорентин. На приказание первому принести жертву богам отрок стал обличать языческие суеверия.

Игемон Декий, приведенный этим в ярость, велел юношу обнажить, повесить руками к дереву и бить крепкими воловьими жилами, а потом бросить его в раствор уксуса с серой. И в этих страшных муках, когда по ранам, образовавшимся от бичевания, разливалась едкая жидкость, Неофит громким голосом проповедовал стоящему вокруг него народу Христа. Тогда игемон велел снова привязать Неофита к дереву и строгать его ребра острыми железными скребницами.

«Сыне Божий, помилуй меня, Сыне Божий, помилуй меня, Сыне Божий, помилуй меня», – только и слышалось из уст отрока, терпевшего эту невыносимую муку. Палачи сменяли один другого, и кости обнажились, а юноша воспевал псалмы, призывая Бога на помощь.

Не взяв Неофита муками, Декий надеялся взять его добром: он обещал залечить его раны с помощью искуснейших врачей, только бы он поклонился идолам. На отказ юноши-мученика Декий велел заключить его в темницу.

Утром была растоплена жгучим огнем печь, в которой должны были сжечь Неофита. Бросив его в эту печь, устье ее затворили на три дня и на три ночи – так, чтобы и кости мученика в ней истлели. Но совершилось новое чудо: отрок Неофит, охлаждаемый среди огня Божественной росой, как среди отрадного покойного места, пел псалмы, воспевая спасение свое. Когда же через три дня пришли палачи раскрыть печь и разгресть уголья, они нашли мученика невредимого, а пламя, вырвавшись из печи, попалило почти всех их. Прославляя Бога, Неофит молил Его о помощи до конца совершить свой подвиг и вышел из печи совершенно невредим. Потом осужден был святой на съедение зверям.

Посреди окруженного забором пространства привязали обнаженного Неофита и спустили на него медведя. Тот с ревом пошел на святого, приблизился к нему, остановился, поглядел и вернулся обратно. Изумлялись мучитель-игемон и все зрители.

Тогда выпустили на него лютую медведицу, и она приползла к нему, как преданная собака, прилегла у его ног, как бы поклоняясь ему, и отошла назад…

В это время пастухи привели к игемону льва, громадных размеров и свирепого видом, которого они поймали в пустыне. Этот лев пять дней оставался без пищи. Обрадованный игемон велел выпустить льва на отрока, и все видевшие льва были поражены его страшным видом. Но когда лев увидел святого, он остановился и, опустив голову к земле, стал плакать странными львиными слезами, как будто источник образовался у него в глазах. И он лизал ноги святого. Это был тот самый лев, которого Неофит выселил из пещеры, чтобы поселиться в ней самому. Узнав его, Неофит велел льву идти в ту же пещеру, которую он уступил ему, и запретил при этом трогать когда-либо людей. Лев, поклонясь мученику, выбежал со страшным ревом, разбил двери ограды и стал прыгать сквозь народ. Все бросились в бегство, боясь лютого зверя, но он, никого не задевая, быстро побежал по повелению святого к прежнему своему логовищу.

Не знал игемон, что еще более делать, и велел убить мученика. Там стоял некий человек, зверообразный и жестокого нрава. С мечом в руках он бросился к мученику, ударил его с размаху мечом в грудь и нанес ему сквозную рану.

Так мученик Неофит, закланный, как агнец, предал чистую душу свою в руки Господа своего месяца января в 21-й день, прожив от рождения всего пятнадцать лет и четыре месяца, ныне же наследовал бесконечную жизнь в царстве Источника жизни – Христа Бога, с Отцем и Святым Духом славимого вовеки.

Мученица Агния

(Память 21 января)

Мученица Агния приняла венец святости в возрасте еще более молодом, чем Неофит: ей было тогда всего тринадцать лет. Она была римлянка рождением и родителями своими воспитана в благочестии. Молодая годами, она была зрела разумом, была прекрасна лицом, сияла великой верой и любовью к сладчайшему Иисусу, покорившему ее чистое сердце, и не мечтала она о другом земном женихе, уневестив себя небесному Обручнику.

Она очень понравилась сыну градоначальника, который видел ее возвращающейся из училища. Разузнав, где она живет, он стал посылать ее родителям богатые дары, обещая присылать гораздо больше, чтобы только она стала его невестой.

Агния отвечала на все отказом, говоря, что она обручена с лучшим Женихом, имеет от него более прекрасные дары и что изменить Ему не может. Чтобы приобрести ее любовь, молодой человек не жалел ничего: он купил еще лучших даров – из драгоценных каменьев, золотой утвари, многоценных одежд, – и сам просил ее и уговаривал через друзей и соседей, чтобы она забыла своего жениха и дала слово ему за его любовь к ней, за его знатность, богатство, за все те блага земные, которые он постарается перед ней повергнуть.

«Отойди от меня, искуситель, – отвечала ему юная дева. – Другой предупредил тебя, прислав мне лучшие дары и украшения. Он обручился со мной перстнем веры. Ты не можешь сравниться с Ним ни родом, ни саном. Он возложил на меня дорогие уборы духовной красоты, на шею и на десницу мою драгоценные каменья, и одел меня в золототканые одежды, и показал мне бесценное сокровище, которое обещает дать мне, если я сохраню к Нему веру. Не могу смотреть я ни на кого другого, чтобы не обесчестить моего первого Обручника. Я связана с Ним крепким союзом любви. Его знатность несравненна, могущество неотразимо, красота неописанна, любовь сладчайша. Она строит мне дивный чертог. Он весь чуден.

Ему служат Ангелы, солнце и луна. По слову Его мертвые воскресают, прикосновением Его больные исцеляются. Его богатство никогда не иссякает, хранилища не оскудевают. Ему я хочу быть верной, ему себя вверяю».

От отказа Агнии жених с печали заболел, и когда отец услыхал о причине его болезни, то послал приближенных к родителям Агнии, чтобы обручить ее своему сыну. Опять последовал отказ, и тут обнаружилось, что Агния – христианка. Отец обрадовался, думая, что запугает ее и заставит исполнить свою волю.

Долго уговаривал градоначальник Агнию согласиться на брак с его сыном и отречься от Христа. Оскорбивший Агнию сын градоначальника пал мертвым, но был воскрешен словами Агнии и уверовал во Христа, причем с ним уверовали сто шестьдесят свидетелей этого чуда. Тогда Агния была приговорена к сожжению. Ее бросили в огонь. Но пламя разделилось и пошло на две стороны, не трогая девы. И святая среди двух огненных стен громко славила Бога. После этого велено было пронзить гортань святой мечом. И вознеслась Агния на брак к бессмертному своему Жениху..

Память священномученика Климента Анкирского

(Память 23 января)

Родители священномученика Климента Анкирского были разной веры: мать его была христианка, отец – язычник.

Мать его, Евфросиния, воспитала его в христианстве и в добрых нравах, всю силу своей души она вложила в его первоначальное воспитание.

Ей тяжек казался брак с язычником, но, выходя замуж, она мечтала о том, как приведет мужа своего к истинной вере. Но не только в этом не успела, но муж, наоборот, старался склонить ее к язычеству. Вскоре после рождения сына, Климента, отец его умер, и мать питала его благочестием, как молоком.

Тихо шли детские годы его в частом хождении в церковь, в изучении священных книг, в тех добрых делах, к которым приучала его мать.

Ему было всего двенадцать лет, когда Евфросиния почувствовала, что смерть ее близка.

К тому одру, с которого она уже не вставала, она позвала своего Климента и стала говорить с ним о его жизни. Было что-то особое в этом предсмертном завете христианской вдовы, которая старалась утвердить в сердце своего сына самое дорогое для нее – сокровище веры.

Как глубоко должны были врезаться в сердце Климента эти слова его матери, любимой и навсегда его оставлявшей! Ему казалось тогда, что он вдруг стал взрослым, так как до сих пор его оберегали отовсюду заботы его матери, а теперь уже никто не будет больше о нем думать, и он должен направлять свою жизнь.

В притихшем покое тихо раздавались проникновенные слова умирающей матери, полные глубокой мысли, – те слова, которые сын сберег и в своей жизни исполнил.

«Милое дитя мое, – говорила Евфросиния, – ты осиротел с пеленок, но Христос Бог был тебе отцом и обогатил тебя Своими дарами. Я, мать твоя, родила тебя плотью, а Христос родил тебя духом, считай же Его своим отцом, а себя Его сыном. Смотри, чтобы не напрасным было твое усыновление Богу. Служи единому Христу Господу, полагая свою надежду на Христа. Он воистину наше спасение и жизнь бессмертная. Он с небес сошел к нам, чтобы нас с Собой вознести к небу. Он сделал нас возлюбленными детьми Своими и обожествил нас. Тот, кто служит такому Владыке, избегнет всех диавольских сетей и одолеет всякие сопротивные силы. Он не только посрамит нечестивых правителей и мучителей, поклоняющихся идолам, но сотрет главы всех тех бесов, которых они почитают».

Крепко держа сына за руку, Евфросиния заливалась слезами и, вдохновенная наитием благодати Божией, стала пророчески предсказывать судьбу сына своего.

«Молю тебя, – говорила она, – возлюбленное чадо, одним даром воздать мне за все мои о тебе страдания и попечения. Предстоит лютое время, начнутся гонения. Ты же, приведенный перед владыками и царями, будь тверд, окажи мне эту честь, стой за Христа дерзновенно и мужественно, сохрани крепко и непоколебимо свое исповедание, а я уповаю на Христа, что скоро увенчает тебя венцом мученичества – в почесть для меня и во спасение многих душ…

Приготовь же сердце твое к подвигу страдальческому, чтобы время не нашло тебя неготовым. Знай, что золоту полезно, чтобы оно перегорело в горниле искушений. Не бойся: страдания временны, а воздаяние вечно. Скоро проходит скорбь, и вечно остается радость. Кратковременно земное бесчестие, и вечная от Бога слава. Один день продолжаются угрозы мучителей и раны, и бывает поругаема ярость земных мучителей, и угашается огонь, которым они пытали Христовых мучеников, ржавчина изъедает их мечи, погибают их силы. Из-за этих ничтожеств, грозящих тебе, не отказывайся от Христа, но взирай на небо и оттуда ожидай великого, богатого, вечного от Бога воздаяния.

Бойся Его величия, ужасайся Его суда, трепещи Его всевидящего ока, ибо те, которые отрекаются от Него, готовят себе страшную судьбу, а те, которые Его открыто исповедали, будут жить в неизреченном веселии и радовании и примут отраду со святыми исповедниками. Так вот, милый сынок мой, воздай мне за муку рождения твоего и за труды твоего воспитания тем, что я явлюсь матерью исповедника Господня, что прославлюсь в теле сына моего, за Христа страждущего.

Вот, сын мой, я уже стою у кончины моей. Завтра не загорится для меня этот видимый свет. Ты теперь для меня свет мой во Христе; ты жизнь моя в Господе. И молю я тебя, чтобы не постыдиться мне в уповании моем на тебя, но чтобы спаслась я, как говорит апостол, через чадородие. Я родила тебя, и пусть я постражду в твоем теле, как бы это тело было мое собственное. Не щадя, пролей ту кровь, которую ты получил от меня, чтобы и мне получить за это награду. Предай тело твое на раны, чтобы я ими возвеселилась перед Господом.

Некогда еврейская жена³ принесла Богу за благочестие семь сыновей своих, душой своей пострадала в телах сыновей своих и осталась непобедимой. А для моего спасения достаточно страдания тебя одного, если ты крепко будешь подвизаться за благочестие. Предваряя нынче тебя, я, идя перед тобой, указываю тебе путь к Богу. Телом отхожу, а дух мой да не будет отлучен от тебя, чтобы мне с тобой сподобиться предстать к престолу Христову, хвалясь перед Ним твоими страданиями и великими твоими подвигами…»

Так говорила эта умирающая христианка. Лучшим счастьем своим она считала, если рожденное ею дитя пострадает на земле за Христа и явится к ней в вечные обители в мученическом венце. Она смотрела на своего милого сына, обнимая его, целуя его голову, очи, лицо, уста, руки и пальцы. И в уверенности, что сын исполнит ее завет и отойдет к Богу прекрасной, чистой жертвой, она, целуя его, говорила: «Блаженна я, что лобызаю тело мученика».

И в тихой беседе, склонясь на грудь сына, она предала душу свою в руки Господа и с миром почила.

Какое лучшее наследство могла оставить христианка своему сыну, как не эту пламенную веру, которую она в нем воспитала, разжигая в нем стремление принести Богу в жертву жизнь, полную надежд!

По погребении матери двенадцатилетний Климент остался в горьком сиротстве: у него был только небесный Отец. И Бог, общий Промыслитель, пекущийся о сиротах и бедных, дал отроку Клименту другую мать.

В том же городе жила одна знатная, уважаемая, богатая женщина, именем София, бывшая в дружеских отношениях с матерью Климента. Жила она в Боге, занималась молитвой день и ночь и, так как была бездетна, приняла к себе блаженного отрока Климента, любила его, как бы настоящего своего ребенка, и всячески о нем заботилась.

В то время по той стране свирепствовал голод, и язычники бросали по дорогам своих детей, не зная, чем их накормить, а сами разбегались из города в разные стороны.

Тогда Климент этих покинутых детей стал собирать в дом своей названой матери Софии, воспитывал их на ее средства, одевал, учил и приводил к святому крещению, и из дома Софии образовались сиротопитательница и училище, так что она стала в Боге матерью многих детей.

А сам Климент в раннем отрочестве, являясь мужем совершенного разума, стал умерщвлять постом и воздержанием свою плоть. Живя по-монашески, он питался одним хлебом и овощами, пил одну воду. Потом, ввиду уважения, каким он пользовался, Климент в двадцать лет был поставлен епископом. Когда же открылось гонение императора Диоклетиана, Климент в течение двадцати восьми лет подвергался мученичеству, посылаемый из города в город и в этих городах обращая ко Христу множество народа.

Когда на престол вступил император Максимин, о Клименте и страдавшем вместе с ним юноше Агафангеле было донесено: «Что делать с этими странными юношами? Много лет мучим их, но они остались живы, и вот – мы думаем, не бессмертны ли они?»

В день 23 января после совершения божественной Литургии Климент был обезглавлен…

28-летнее мученичество его является совершенно исключительным в летописях христианства.

Христианская мать

(25 января память мученицы Филицаты и ее семерых сыновей)

В 164 году в Риме за проповедь христианскую были схвачены дети мученицы Филицаты. Им предстояло или отречься от Христа и остаться жить, или принять за Христа мученическую смерть.

Праведная мать их не только не думала отклонять их от подвига исповедничества, но просила – умоляла детей безбоязненно и крепко стоять за веру. Сперва мать с детьми были жестоко пытаны, потом пять различных судей судили их, и все они были замучены различными пытками. Имена сыновей этой счастливой матери – святые: Януарий, Феликс, Филипп, Сильван, Александр, Виталий и Марциал.

Детские годы святителя Григория Богослова

(Память 25 января)

Григорий Богослов, уроженец восточной части Азии, происходил из благородной и благочестивой семьи. Мать его, Нонну, можно считать высоким образцом христианской женщины. Отец его, Григорий, был язычником, и, выйдя за него замуж, благочестивая Нонна молилась Богу, чтобы с помощью Божией привести мужа своего в христианство. И было ему такое видение: ему казалось, что он поет слова из псалмов Давида, которых раньше никогда не было на его устах и которые он слыхал от своей молящейся супруги.

В этом пении он ощущал необычайную сладость. Проснувшись в радости, он рассказал обо всем супруге, и она поняла, что Сам Бог призывает мужа ее к Себе. Она стала говорить ему о христианской вере и привела его ко Христу. Вскоре он принял крещение, а впоследствии был в своем родном городе Назианзе епископом.

Блаженная Нонна, получив от Бога долгожданную милость, стала молиться о другом: чтобы Господь послал ей сына, и она обещала, что ребенка, который у нее родится, она посвятит на служение Богу.

И Бог, творящий волю боящихся Его и внимающий их молитве, исполнил просьбу сердца благочестивой жены. В ночном видении Он предуказал ей, какой у нее родится отрок: она видела своего будущего ребенка и узнала его имя.

Григорий был мальчик великих способностей, острого ума, был усердный и бодрый в учении и легко одолевал даже такие знания, которые с трудом даются взрослым. Он не любил детских шуток, не терпел праздности, всегда был занят. Когда он стал постарше, мать рассказала ему, как она его вымолила у Бога и как обещала посвятить на служение Богу. И глубоко запали в душу мальчика эти рассказы. Он был разума поразительного, являя во всем любовь ко Христу, любил целомудрие душевное и положил себе в закон сохранить во всю жизнь непорочность тела и души.

В этом намерении утвердило его одно таинственное видение. Однажды во время сна увидел он перед собой двух девиц, облаченных в белые одежды. Блистая красотой, равные ростом и летами, они не имели на себе никаких украшений – ни золота, ни серебра, ни жемчуга, ни драгоценных каменьев, ни дорогих монист, ни шелковых мягких одежд, ни золотых поясов. Одетые в простые белые одежды со скромными опоясаниями, с лицами, занавешенными тонкой тканью, опустив взоры книзу, они были полны целомудрия и стояли молча, сияя непорочной своей красотой.

Отрок, глядя на них, ощущал в сердце своем великую радость и не знал, земные ли то девы или они выше земли. Ласково смотрели на него светлые девы, видя, как он радуется на них.

– Кто вы? – спросил он. – И откуда пришли?..

Первая назвала себя мудростью, а другая – воздержанием. И сказали они, что предстоят престолу Царя славы Христа:

– Будь в единомыслии с нами, чадо, и мы вознесем тебя на небеса…

При этом обещании они стали подыматься к небу, а отрок Григорий провожал их робким взором, пока они не скрылись за облаками, и, очнувшись, ощутил в сердце невыразимую радость…

Вся жизнь Григория Богослова была проникнута тем духом воздержания и целомудрия, в котором богатейшее развитие получили его великие природные способности.

О том, в каком настроении прошла юность святителя, он сам вспоминал в таких прекрасных словах: «Меня не пленяли прекрасные волны шелковых одежд. Не любил я продолжительных трапез, не любил пресыщения, матери плотоугодия. Не любил я жить в громадных великолепных палатах, расслаблять сердце нежными звуками, предаваться неге и ласкать себя роскошными благоуханиями благовонных мазей. Серебро и золото предоставлял я другим. Мне приятнее всего был кусок хлеба, сладкая приправа – соль, питье – трезвенная вода. Мое богатство – Христос, постоянно возносящий мой ум к небесам. Не нужно мне ни счастья, которое проходит скоро, как разливающееся дыхание, ни скорогибнущей славы. Не важно для меня увеселяться лживыми мечтами, которые одни за другими уходят и исчезают».

Преподобные Ксенофонт и Мария и сыновья их Иоанн и Аркадий

(Память 26 января)

Один из первейших цареградских вельмож, Ксенофонт, жил по-христиански. Он не возносился своим положением и усердно помогал бедным, посылая свое богатство их руками в небо.

Когда детям его, Иоанну и Аркадию, настало время получить образование, сообразное их званию, родители отправили их в финикийский город Вирит, славившийся в то время своей образованностью.

Через несколько времени Ксенофонт разболелся, и супруга его Мария выписала детей обратно, чтобы проститься с отцом. Отцу стало лучше от радости свидания, и он произнес тут детям своим поучение, которое должно помнить всем христианам:

«Завещаю вам, дети: во-первых, бойтесь Бога, стройте жизнь свою сообразно Его святым заповедям. Подражайте отцу своему, который был любим и почитаем не за его сан, а за его кротость и доброту. Он никогда никого не обидел, не оклеветал, не уничижил, никому не позавидовал, а всех любил, со всеми жил в мире, вечером и утром не оставлял церкви Божией, не презирал нищих, но питал их и каждого утешал словом и делом, всегда посещал находящихся в темницах и, выкупая из плена, многих пленников отпустил на свободу.

Я полагал ограждение устам моим, чтобы не говорить ни зла, ни лукавства, и не взирал на чужую красоту, чтобы не исполниться нечистых пожеланий. Угождайте и вы Богу, и Бог подаст вам долгую жизнь. Раздавайте милостыню убогим, вдовам и сиротам, посещайте больных и заключенных, избавляйте несправедливо осужденных, имейте сами мир, храните верность вашим друзьям, благодетельствуйте врагам, не воздавайте злом за зло, но ко всем будьте добры, кротки, любящи, блюдите непорочной вашу чистоту душевную и телесную, благотворите священникам и инокам, посещайте и не забывайте скитающихся Господа ради в пустынях, горах, вертепах и пропастях земных, и не оскудеет рука ваша через милостыню. Достойную честь воздавайте вашей матери, слушайте ее для страха Господня, всегда творя ее волю и никогда ее не ослушиваясь. Будьте милостивы к рабам вашим, старых отпускайте на свободу, до конца обеспечивайте их пищей и кровом. Помните, что скоро прекратится мир этот и ни во что обратится его слава, и да будет с вами мир Божий».

Внимая отцу, дети тихо плакали и уверяли его, что он еще долго с ними поживет. И последовало ему в видении чудесное извещение, что Господь ему продолжает жизнь. Выздоровевши, Ксенофонт велел детям ехать обратно кончать свое учение.

В море постигла их страшная буря. В слезах, на корабле, который кидало из стороны в сторону и било волнами, братья молили Бога продлить им жизнь. Капитан судна с матросами сел в небольшой, но безопасный челн, надеясь на то, что их прибьет к берегу, а Иоанн и Аркадий со своими рабами остались беспомощными на корабле. Волны уже разбивали его, отовсюду хлестала вода. Видя наступление последней гибели, братья сбросили одежду, чтобы дольше продержаться на поверхности волн, и с рыданием звали своих далеких родителей, как будто они стояли перед ними:

– Живи, дорогой отец, живи, милая мать; вы больше нас не увидите, и мы не увидим вас.

Потом они стали прощаться друг с другом:

– Возлюбленный брат, свет очей моих, как ужасно разлучаемся мы! Где родительские молитвы за нас? Где их благодеяния нищим, взошла ли к Богу хоть одна молитва их за нас или если и взошла, то была ли услышана по грехам нашим? Отец, прилежно заботящийся о нашем воспитании, ты даже не увидишь нас и мертвыми! Мать, мечтавшая о браке сыновей своих и до времени готовившая им брачный чертог, ты не увидишь даже и гроба сыновей своих! Вы надеялись в глубокой старости получить от нас погребение, а вы не можете оказать нам этого последнего долга!

Перед тем, как кинуться в море, они обнялись и крикнули друг другу: «Спасайся, брат, и прости меня». А к Богу взывали: «Хоть в смерти не разлучай нас, но пусть единая волна нас покроет и одна утроба морского зверя да будет нам гробом». «Спасайтесь, друзья, и простите нас!» – закричали они своим рабам. И, когда корабль стал погружаться, они схватились за подвернувшиеся под руку балки и очутились в воде, и далеко разнесло их волнами.

Благодать Божия, готовя в них великих угодников, спасла их всех и прибила к разным странам: рабов в одну сторону, Иоанна в другую, Аркадия в третью; и не столько радовались они о спасении своем, как тужили о гибели других.

И снова в природе все было спокойно и ласково. Младенцем, улыбающимся в колыбели, казалось под синим небом то море, которое еще накануне свирепствовало и жестоко губило людей.

Грустно озирал Иоанн тот берег, куда он был выброшен, и говорил себе: «Как явлюсь я перед лицом человеческим? Пойду в монастырь, где живут иноки, и там в нищете и смирении буду служить Богу, спасшему меня от смерти. Вероятно, для того Господь не внял молитвам, что родители хотели женить нас, оставить нам свои великие богатства, и мы погибли бы в суете мира, и лучшую долю послал нам Вседержитель».

– Господи, – говорил он, воздевая руки к Богу, – Ты, спасший меня от волн морских и от смертной борьбы, спаси и раба Твоего, брата Аркадия, избавь его от горькой смерти, как и меня избавил милостью Твоей. И если Ты сохранил его живым, то отверзи ему ум, чтобы направить его в иноческой жизни. Дай ему угодить Тебе. Спаси же и бывших с нами рабов, чтобы ни единый от них не погиб в море, но чтобы во всех их прославилось Твое святое имя.

Углубляясь внутрь страны, Иоанн дошел до иноческой обители. Вратарь подал ему одежду, предложил трапезу и стал расспрашивать его, откуда он.

Иоанн поселился в этом монастыре и вскоре принял там пострижение.

Между тем Аркадий, тоже оставшись в живых, был прибит к берегу Святой Земли. Он получил на берегу от одного доброго человека старую одежду, оделся в нее, пошел в бывшую вблизи церковь и со слезами стал молиться о спасении брата. Он уснул, и тут было ему видение.

Видит он брата своего Иоанна, и тот говорит ему: «Зачем, Аркадий, ты так горько оплакиваешь меня и смущаешь сердце твое? Я жив благодатью Христовой, не печалься».

С обновленным духом проснулся Аркадий и благодарил Бога, что Он утешил его.

– Что делать мне? – стал он раздумывать. – Вернуться к родителям? Но так как брата моего не будет со мной, то я опечалю их… Продолжать ли учение и потом вернуться к ним, но, видя меня одного, они зарыдают… Отец мой всегда почитал иноческую жизнь, приближающую душу к Богу… Пойду в монастырь и стану иноком.

Обойдя достопамятные места Святой Земли, он стал искать места для иноческой жизни и встретил прозорливого старца, который прямо сказал ему: «Не печалься – брат твой жив, как живы и все бывшие с вами на корабле. Все они стали иноками, также и твой брат Иоанн. Твоя молитва услышана. Придет день, и ты увидишь брата». Этот прозорливый инок постриг Аркадия в лавре святого Харитона.

Уже прошло два года, как потонул корабль, везший детей боярина Ксенофонта и Марии, и Ксенофонт снарядил одного из рабов своих в Вирит, чтобы повидать Иоанна и Аркадия и разузнать, здоровы ли они и скоро ли закончат свое учение. Он удивлялся, что дети за это время ему ни разу не написали.

Раб, не найдя их в Вирите, отправился искать их в Афины: думал, вдруг они изменили свое намерение и поехали в Афины, где был расцвет эллинской образованности. Но и там он их не разыскал и ни от кого о них не слышал. Готовясь вернуться в Византию, он как-то встретился с монахом, шедшим на поклонение в Иерусалим. Лицо этого монаха было ему знакомо – он оказался одним из рабов, сопровождавших Иоанна и Аркадия в Вирит. От этого раба он узнал о крушении корабля. «Из всех уцелел я один, – говорил раб, – ноя предпочел начать иноческую жизнь, чем возвращаться домой и принести такую злую весть нашим господам. И теперь я стал иноком и иду на поклонение в Иерусалим».

Посланец вернулся в Царьград с печальной вестью… Вот уже он в знакомом доме, в знакомых покоях. Но сердце его скорбно, он не может раскрыть рта и молчит. Призвала его к себе Мария, со страхом спрашивает его:

– Здоровы ли дети наши?

– Здоровы, – отвечает он.

– А где их письма?

– Пропали в дороге.

– Говори правду, – произнесла несчастная мать, – душа во мне трепещет, силы духа оставляют меня.

Тогда раб зарыдал: «Увы, госпожа, твои любимцы погибли в море, корабль разбился, и все утонули».

Не криком отчаяния, не ропотом, не рыданием выразила Мария свою скорбь. В комнате воцарилось молчание. Молчал смущенный раб, молчала госпожа, и потом она тихо проговорила: «Благословен Бог, устроивший так, как было угодно Его воле; буди имя Господне благословенно отныне и до века… Бог дал, Бог взял. И все, что Он делает, то нам на пользу…» Рабу она велела никому не рассказывать о гибели детей.

Вечером вернулся из царских палат Ксенофонт. Он шел, окруженный множеством слуг, которые предшествовали ему и следовали за ним. Тут он сел за стол, так как принимал пишу один раз в день. Мария рассказала ему о приходе раба и открыла ему страшное горе.

Глухой стон вырвался из груди отца, но он пересилил себя и произнес: «Да будет благословенно имя Отца и Сына и Святого Духа вовеки… Не скорби, госпожа: я верю, что Господь не допустит погибнуть детям, и я надеюсь, что он успокоит опечаленных родителей. Будем молиться Ему всю ночь об этом. Верь, что Господь откроет нам, живы они или нет…»

Они заперлись в молитвенной храмине своей и всю ночь молились в ней со слезами, с той верой, которая двигает горами. К утру прилегли отдохнуть – всякий в отдельном покое, и было им обоим порознь видение… Они видели детей своих, предстоящих в великой славе Христу Господу: для Иоанна был приготовлен престол, венец и скипетр царский, украшенный драгоценностями; над Аркадием сиял венец из звезд, и крест был в деснице его.

Родители пересказали друг другу это сновидение и поняли, что сыновья их живы и что их покрывает милость Господня.

– Мария, – сказал Ксенофонт, – я почему-то чувствую, что сыновья наши в Иерусалиме. Пойдем туда на поклонение святым местам и, быть может, найдем там детей.

И они собрались. Сделав все нужные распоряжения управляющему, раздав обильную милостыню и захватив с собой достаточное количество золота, они поплыли к Иерусалиму.

Там обходили они святые места и затем стали посещать святыни, окружающие Иерусалим, повсюду ища своих детей.

В Палестине встретили они одного из бывших своих рабов, ставшего иноком, и он утверждал, что все утонули, кроме него.

В Иорданской стране родители встретили того прозорливого старца, который постригал в иноческий образ сына их Аркадия, и, когда они подошли под благословение к нему, прозорливый старец произнес: «Что привело вас в Иерусалим, как не надежда увидеть потерянных детей ваших? Не скорбите, чада, дети ваши живы, и Бог открыл вам во сне уготованную им славу. Когда вернетесь от Иордана во Святой град, то увидите чад ваших…» И старец, утешивши родителей, как некогда утешил Аркадия, быстро простился с ними. Прозорливый старец пришел в Иерусалим и в церкви Воскресения Христова у святой Голгофы сел на землю. В это время юный инок Иоанн, сын Ксенофонта, пришел в Иерусалим поклониться святыне из своей дальней обители. Он подошел к старцу под благословение, и старец сказал ему, что родители его сейчас будут здесь и ищут его, а сам он ищет своего брата.

– Садись около меня, – отвечал старец, – и скоро увидишь своего брата. И тут действительно подошел другой юный инок, Аркадий. Но как трудно было его узнать: от телесных трудов иссохло лицо его, и от безмерного поста глаза были еле заметны на лице. Увидевши знакомого старца, он бросился к нему и сказал: «Отец, ты оставил свою ниву, не посещаешь ее третий год. Много выросло на ней терний, и немало предстоит тебе потрудиться, чтобы очистить ее».

– Знай, чадо, – ответил старец, – что я время от времени посещаю тебя и верую Господу, что на сердце твоем нет терний, а выросла лишь пшеница, достойная трапезы Царя царствующих. Сядь около меня.

Аркадий сел. И так сидели, разделенные этим старцем, два брата, не узнавая друг друга. Когда же старец навел речь Иоанна на то, откуда он, и Иоанн назвал отца своего и брата Аркадия, они бросились навстречу друг другу и с плачем обнимались.

Через два дня вернулись с Иордана Ксенофонт и Мария и пришли помолиться на Голгофу и у Живоносного Гроба Господня. Тут встретили они того же прозорливого старца и просили его исполнить данное им обещание, показать им детей их. А оба юноши-инока стояли около старца, но старец велел им молчать и не подымать взоров от земли. Дети узнали родителей и радовались, но родители не могли узнать детей своих, так как они были в иноческой одежде и лица их сильно изменились.

– Идите туда, где вы остановились, – сказал Ксенофонту и Марии прозорливый старец, – и приготовьте нам трапезу, я приду с учениками моими, а потом открою вам, где ваши дети.

И вот Иоанн и Аркадий со старцем сидят в гостях у родителей своих.

– Как живут дети наши? – спрашивают Ксенофонт и Мария у старца.

– Не сокрушайтесь о детях ваших, – говорил старец, – они подвизаются добрым подвигом.

– Как нравятся мне ученики твои, – сказал Ксенофонт старцу, – как был бы я рад, если бы и дети наши были таковы; моя душа влечется к этим юным инокам. Когда я увидел их, почувствовал какую-то радость.

– Чадо, – сказал отец Аркадию, – расскажи, где ты родился, где воспитан и откуда сюда приехал.

И начал Аркадий повествовать все о себе. Тут родители узнали, что перед ними их сыновья, и после первой радости свидания прославили соединившего их Бога.

Иоанн и Аркадий стояли на верной дороге ко Христу. Ксенофонт и Мария, давно уже жившие жизнью иноческой, поняли, что они должны разделить судьбу сыновей своих. Прозорливый старец постриг их, и все они расстались. Аркадий, простившись с родителями, ушел со старцем в пустыню. Ксенофонт через доверенного продал византийский свой дом, все имения, отпустил рабов на свободу и поселился в пустыне в безмолвии, а Мария вступила в женскую обитель. И все они угодили Богу и сподобились великих даров. Иоанн и Аркадий просияли среди пустынников, как светила, и, предузнав кончину свою, отошли к Богу.

Февраль

Юный чудотворец

(Память святого мученика Трифона 1 февраля)

Юный чудотворец, прославивший Бога мученичеством своим, Трифон происходил из Фригии. Это был благодатный отрок. Он всегда был погружен в какие-то глубокие думы, был чужд обычных детских шалостей, не капризничал, как другие его сверстники, не был жаден, никого не обижал.

Бывало, ветер состроит из нагроможденных друг на друга облаков причудливые здания, и Трифон пристально смотрит на них, точно желая проникнуть туда, в высокую даль. Или, когда бесчисленные звезды разгорались в темном небе, Трифон часами всматривался в них, как будто миганием своим они рассказывали ему какие-то священные и дивные тайны.

Когда он видел играющих детей и кто-нибудь из них, бывало, зашибет себе ногу или руку, он прибегал к ушибленному, заботливо брал его за руку, старался принести ему холодной воды, чтобы положить примочку на ушибленное место… Не раз случалось, что он возвращался домой без верхней одежды, которую отдал какому-нибудь бедному мальчику, встреченному им по дороге. Родители не бранили его, понимая, что весь он какой-то особенный…

И, когда шел по улице отрок Трифон, высокий, тонкий, светясь каким-то огнем, наружу просвечивающим сквозь истонченную оболочку его тела, внимательные люди приглядывались к нему, чувствуя, что прошел человек исключительной духовной красоты.

В юном возрасте у Трифона в жизни была великая тайна, и эта великая тайна была – его близкое духовное общение с Божеством.

Через все, что было вокруг него: через блеск Своих звезд, через лучи Своего солнца, через журчание Своих ручьев, через пение Своих вольных птиц, через мягкие волны Своей спеющей жатвы, растопленное золото заката, счастливое шествие весны – Господь говорил с отроком, искавшим Его… Любя Божие творение, отрок Трифон был готов жить так долго, как повелит ему Бог, и в то же время тосковал по небу, как тоскует без родителей привыкший к ним ребенок, как бы ему в гостях ни было хорошо.

И так стремился отрок Трифон ко Христу, что благодать Божия вселилась в него, и он получил дар чудотворения, так что Бог в этом отроке совершал хвалу Себе не только из уст его, но и из чудес его.

И всякая болезнь исцелялась, и бесы бывали прогоняемы от людей святым отроком Трифоном. И вот одно из чудес его.

Римским царством правил тогда император Гордиан. Хотя и идолопоклонник, он не гнал христиан. У него была дочь-красавица, мудрая разумом, по имени Гордиана. Она достигла уже брачного возраста, и многие могущественные люди желали обручить ее со своими сыновьями за ее красоту, разум, богатство. В эту девицу, по попущению Божию, вошла нечистая сила, мучившая ее постоянно, ввергая ее в огонь и в воду.

Искуснейшие врачи не оказали помощи, и, наконец, из больной раздался голос: «Никто меня не может изгнать, кроме Трифона-отрока».

И тогда царь разослал по всей вселенной гонцов, чтобы отыскали отрока Трифона. Многие находились Трифоны, всех их доставляли к царскому дворцу, но никто не мог освободить от ужасного недуга царскую дочь.

Наконец отрок Трифон был найден во Фригии…

Луг, покрытый изумрудной травой, весь блестел на солнце, и ярко выделялось на нем белое оперение гусей.

Крупные жирные птицы, важно переваливаясь, медленно ходили всем стадом по лугу, выгибая шеи и роясь в земле своими желтыми носами.

Предоставив им свободу, пастушок Трифон задумчиво смотрел по сторонам. Все окружавшее его было ему так давно знакомо.

Он знал этот луг, мягким уклоном спускавшийся к ручью, и разбросанные по нему одинокие деревья, и видные там, наверху склона, здания родного селения, знал это безоблачное небо в золотых солнечных нитях – знал и лишний раз любовался всем этим, и в душе его слагалось то настроение, которое так хорошо выражено в словах одной молитвы: «Велий еси, Господи, и чудна дела Твоя, и ни едино же слово довольно будет к пению чудес Твоих».

И, не молясь словами, душа его молилась, потому что весь он стремился к престолу Божию, туда, в высоту, откуда раздалось творческое Слово, вызвавшее к жизни всю эту сверкающую перед ним красоту мира…

В раздумье своем он не заметил, как, быстро махая руками, бежали к нему несколько детей из селения. Только громкие голоса их вывели Трифона из его задумчивости.

– Трифон, иди скорей домой, ищут, пришли из Рима за тобой, пришли…

Трифон вздрогнул. Дети в это время уже подбежали к нему и окружили его кольцом. Они были, по-видимому, взволнованы. Их очень занимала эта необычайная новость в жизни Трифона.

– Ну да, – кричали они наперерыв, – за тобой из Рима пришли и взять тебя хотят.

Трифон пошел за ними. Что-то грустное было в том взоре, которым он оглядывал знакомую картину луга, точно навсегда с ней прощался. Его счастливое детство кончалось, и начиналась пора подвига, а потом и страдания.

Трифону было шестнадцать лет, когда его привели в Рим. Нечистая сила, мучившая царскую дочь, предузнала приход его, и мучения несчастной стали еще более жестоки.

– Не могу здесь дольше жить, – взывал нечистый дух, – Трифон приближается и придет сюда на третий день… Не могу более терпеть…

Так кричал лукавый дух и оставил больную.

Трифон действительно пришел на третий день. Когда он был приведен в царские палаты, то был ласково принят царем. Царь понял, что он есть желанный Трифон, из слов нечистого духа, что он придет на третий день. Но царю хотелось испытать, он ли есть исцелитель его дочери, и царь просил его показать им духа-искусителя так, чтобы они могли его видеть своими глазами.

Шесть дней пробыл Трифон в посте и молитве и, получив свыше еще большую власть над нечистыми духами, в седьмой день на восходе солнца призвал к себе царя с его синклитом.

Исполнившись силы Святого Духа, умственными очами смотря на невидимого Бога, Трифон сказал: «Тебе говорю я, дух нечистый, во имя Господа моего Иисуса Христа явись очевидно здесь находящимся, покажи твой скверный образ и исповедай твою немощь».

И вот явился демон в образе черного пса, с огненными очами и головой, влачащейся по земле.

– Кто тебя, демон, послал сюда, – спросил его святой, – чтобы ты вошел в эту отроковицу, и как дерзнул ты войти в тварь, созданную по образу Божию, будучи сам безобразен, немощен, исполнен всякой мерзости?

–Я послан, – отвечал ему дьявол, – от моего отца: он мне велел мучить эту отроковицу.

– А кто дал вам власть посягать на создания Божии?

– У нас нет власти над теми, – отвечал демон, – которые ведают Бога и веруют в Единородного Сына Его Иисуса Христа, за Которого умерли здесь, в Риме, апостолы Петр и Павел. От тех мы бежим со страхом, разве будет попущено извне испытать их легкими искушениями. А кто не верит в Бога и Сына Божия и творит дела, угодные нам, над теми мы получаем власть.

С ужасом смотрел царь на это ужасное зрелище и с ужасом слушал страшное признание нечистого, а святой Трифон велел духу отойти во ад, и он исчез.

Многими дарами одарил царь святого и отпустил его с миром в его землю.

Блаженный отрок все полученное от царя роздал по пути нищим, и сам, вернувшись домой, продолжал упражняться в обычных делах милосердия, исцеления недужных и угождения Богу святой, непорочной жизнью.

После царствования Гордиана настало царствование Филиппа. Но и он правил недолго, быв убит своими воинами, а потом воцарился царь Декий, который воздвиг лютое гонение на христиан.

Страдания мученика Трифона начались в городе Никее.

После разных пыток мучивший его начальник Аквилин, отправляясь на охоту, велел влачить за собой мученика, привязанного к коню… Пальцы ног его отвалились, так как вследствие страшной стужи он их отморозил, и, кроме того, конские копыта, наступая на него, били его по ногам. А мученик, взирая к Богу и согреваясь любовью к Нему, как бы не чувствовал этой муки. И молился он словами псалма: «Стопы моя направи по словеси Твоему, и да не обладает мною всякое беззаконие…» Еще говорил он: «Господи, не поставь им это во грех».

Во время одной из пыток внезапно осиял мученика небесный свет и прекрасный венец лучей сошел на главу его, так что мучители его пали в страхе. Наконец мученик был осужден на смерть от меча. Когда он был приведен на место казни, то, став лицом к востоку, помолился Богу, говоря: «Господи, Боже богов, Царь царствующих, Святейший выше всех святых, благодарю Тебя, что Ты сподобил меня совершить до конца этот подвиг… И ныне молю я Тебя, чтобы не коснулась меня лукавая рука врагов невидимых. И введи меня через святых Твоих Ангелов в возлюбленные селения и соделай меня наследником вожделенного Твоего Царства… Прими в мире душу мою. Всех же, кто меня, раба Твоего, будет вспоминать и в память мою принесет Тебе святые жертвы, услышь их с высоты святыни Твоей и призри на них от святого жилища Твоего, подавая им изобильные и нетленные дарования, ибо Ты один благ, Ты один щедрый Податель во веки веков»…

И во время молитвы святого, прежде чем коснулся его смертоносный меч, Господь принял его святую душу в Свои руки, а честное тело его осталось мертвым на земле.

Никейские христиане, обвив тело его чистой плащаницей и помазав ароматами, хотели схоронить его у себя, в защиту своему городу, но святой явился им в видении и велел перенести его мощи в родной ему город Кампсаду, во Фригии.

Так юный мученик, святой Трифон, с детства освященный Богом, привел ко Христу множество людей и, бесчисленные болезни врачевав в людях, после многих мук, принятых за Христа, был увенчан нетленным венцом от Отца и Сына и Святого Духа, Единого в Троице Бога…

Святой мученик Трифон пользуется великим уважением русского народа. Он принадлежит к тем немногим святым, которые перед отходом своим от земли молились Богу о том, чтобы Господь услышал тех, которые после их конца будут призывать их имя.

В России мученик Трифон изображается верхом на белом коне, с соколом в руках.

Вспоминается при этом, какую страшную казнь претерпел юноша, когда, привязанного к коню, его влекли на охоту вслед за мучившим его тираном.

Вспоминается еще одно событие, происшедшее в нашей России во дни первых Романовых. Один из царских сокольничих потерял любимого царского сокола. Опасаясь царской опалы, несчастный не мог найти себе места и скитался в тех рощах, где он выпустил сокола, надеясь, не вернется ли сокол в эту рощу. После долгих и бесплодных поисков он слезно стал молиться мученику Трифону, в которого имел большую веру, и, изнеможенный, уснул. Во время этого сна явился сокольничему чудотворец Трифон в виде юного отрока со светлым, приветливым лицом; на руке у него сидел сокол. Проснувшись, сокольничий увидал близ себя сокола, который позволил взять себя на руку.

Благодарный сокольничий воздвиг на месте сновидения, в благодарность своему избавителю, храм во имя мученика Трифона. В этом храме есть образ с частью мощей мученика Трифона, и редко, зайдя в эту церковь, вы не услышите в ней звуков молебна. По преданию, великомученик Трифон имеет благодать помогать в бедах, подобных той, от которой избавил сокольничего.

С детства отдаться Христу и в детских годах стать чудотворцем, безбоязненно исповедать Христа перед правителями и перед толпами народа, претерпеть лютейшую казнь и, быв при жизни милосердным ко всем, в предсмертной молитве подумать о будущих людях, которые станут звать его к себе на помощь, и в этот час мученической смерти, когда молитва мученика так высока и действенна перед очами Божиими, испросить услышания всем тем, которые призовут его в будущих веках на помощь, и затем остаться живым для людей, в этом ореоле сбывающихся обещаний, в этой непрестающей цепи чудес! Какое счастье, какой чудный удел!..

Страдания юной мученицы Фавсты и обращенных ею ко Христу мучеников Евиласия и Максима

(Память 6 февраля)

В городе Кизике во дни нечестивого императора Максимилиана жила юная дева Фавста. Родители ее, люди богатые, воспитали ее в христианских догматах. Тринадцати лет от роду Фавста схоронила отца и мать и стала жить уединенной праведной жизнью. Она упражнялась в посте и молитве, в чтении Божественных книг, соблюдала себя в непорочности, презирала все прелести и все приманки мира – богатство, удовольствия, плотоугодие – и проходила скорбный, трудный путь отреченной жизни.

Все окрестные христиане знали и прославляли добродетели Фавсты. Знали их и язычники, и, во исполнение слов Писания: «не может град укрыться, на верху горы стоящий», – слух о ней дошел до самого царя Максимилиана.

И царь послал в Кизику первого жреца Евиласия, чтобы отыскать невесту Христову, Фавсту. При этом он дал ему завет: если она согласится принести жертву богам, то осыпать ее всякими наградами; если же откажется, то бросить ее в пучину морскую.

И вот Евиласий в Кизике. Он увидел деву, совершенно юную годами, но старую и верой, и разумом. Поставив ее на суд свой, жрец принуждал ее принести жертву суетным богам.

– Не принесу я, – отвечала ему святая, – жертвы тем богам, которые и глухи, и слепы, и не имеют ни одного из чувств, так как сотворены руками человеческими. У меня есть отец и жених – Христос – на небеси. Не могу я оставить Его; не откажусь от того наследства, которое ждет меня у Господа моего.

– Принеси, Фавста, жертву богам, – настаивал жрец, – иначе умрешь ты лютой смертью.

– Не считай меня, – возражала Фавста, – безумной: я молода годами, но сердце мое много пережило и чует Бога.

Крепость мученицы привела Евиласия в невыразимый гнев. Он велел, для бесчестия и поругания, остричь голову мученице, повесить ее на дерево и крепко бить.

Наступили те минуты в жизни Фавсты, которых со страхом и с нетерпением, с некоторым призывом ждет всякий истинный христианин, – она страдала за Христа.

Как часто раньше мечтала она об этих муках!.. Мечтала о них с детства, когда в доме их говорили о страданиях мучеников… Мечтала о них у гроба родителей, когда чувствовала, что самое тяжелое для нее, что могло ее страшить, – жалость расстаться с родителями, – теперь миновало и что переход родителей в вечность сильнее будет разжигать в ней желание скорого конца… Мечтала в одинокие часы молитвы, когда, стоя духом перед Богом, не находя слов для выражения того, что теснилось в душе ее, пылала, горела, изливалась, благоговела, звала, преклонялась перед Создателем своим.

И вот эти часы наступили. Пытка коснулась ее тела. Открыт небесный чертог, и на пороге его с улыбкой на лице, протягивая к ней руки, стоит Он, Божественный Жених, и шепчет ее сердцу: «Терпи, Фавста, Я жду тебя: претерпи, и воцаришься со Мною…»

В жестоких муках, словно раздвоенная, снедаемая болью и полная в то же время невыразимого счастья, Фавста молилась… И вдруг появилась в небе яркая блестящая молния, сверкающая из голубого безоблачного неба, и многих эта молния поразила насмерть.

Смятение охватило площадь, и, когда Евиласий пришел в себя, он воскликнул:

– Скажи мне, Фавста, кто ты? Я вижу, что ты творишь волшебные дела.

– Я объясню тебе, почему я так равнодушна к мукам, – отвечала дева. – Если хочешь послушать меня, вели живописцу написать мое изображение и поместить там те муки, которым ты меня подвергаешь.

Художник, по приказанию великого жреца, наспех исполнил это изображение.

– Ну вот, – сказала дева, – слушай теперь: как это изображение мое не может страдать и болеть, так и тело мое не ощущает тех пыток, которые ты мне наносишь, ибо душа моя утверждена в Господе моем. Вот тебе мой ответ, а далее делай, как хочешь.

Мучитель приказал положить ее в тесный деревянный ящик вроде футляра и, забив ящик гвоздями, перепилить его и помещающуюся в нем Фавсту пилой.

Страшно было слышать визг пилы по сухому дереву, которое она разрезала. И вот, притаив дыхание и образовавши у ящика круг, люди ждали нечеловеческого крика мученицы. Но в ящике было все тихо: Фавста не страдала.

Сильней и сильней налегали на оба конца пилы мучители, но тщетно: совершилось знамение – тело Фавсты вдруг окаменело и пила не брала его. Несколько часов тщетно трудились палачи и, наконец, от усталости попадали на землю.

Некоторые из них бросились к Евиласию и взмолились: «Эту деву, которую ты предал нам на муку, мы пилили забитую в ящик от первого до шестого часа и ничего не могли сделать. Мы затупили шесть пил, но ни одна из них не повредила ей. Мы бросали огонь на ковчег, чтобы сжечь его с ней вместе. Но огонь не коснулся ее и не опалил ковчега».

Как новая некая Неопалимая Купина⁴, юная мученица стояла невредимой и в огне и воспевала слова из Исаии-пророка: «Если сквозь огонь пройду, не сожжет меня, и пламень не опалит меня».

Елубоко поражен был Евиласий. Он приказал привести святую деву и сказал ей: «Дева, твои чудеса удивляют меня: мне восемьдесят лет от роду, и не видал таких дел… Заклинаю тебя тем Богом, Которому ты веришь, открой мне всю истину».

Может быть, чудным даром провидения, который нисходит на душу, озаренную лучом света Божественного, предвидела дева, что великая душевная работа творится в старом жреце, что истина должна озарить то сердце, которое столько лет заблуждалось, и, призвав Бога на помощь, святая начала:

– Слушай меня прилежно, я открою тебе мою тайну… Сила Божия сохраняет меня целой в муках, как ты видел сам. И если ты внимательно выслушаешь слова мои, то скоро станешь другом моей веры.

– Расскажи мне скорей всю истину, – отвечал с нетерпением жрец, – я буду слушать со вниманием.

– Бог, – повела свою речь мученица, – бессмертен и вечен, и истинны все дела Его, и праведен суд Его и свят. Бог соблюдает и хранит на всяком месте рабов Своих, праведно живущих и несущих на себе подвиги духовные. Бог укрепляет тех людей, которые посрамили дьявола, отвергли и презрели идолов, почитаемых вами за богов, и победили злые дела мира сего. Мы презрели все земное, возжелали небесного и живем в чистоте, соблюдаем непорочно заповеди Божии, и вышний Бог хранит нас от всякого зла. Мы знаем, что мы во власти Единого Бога и что нет иного, кроме Него, сошедшего на землю, вселившегося во Святую и Пречистую Деву и родившегося от Нее неизреченно… Скажу вкратце: Христос, придя в возраст, сотворил много преславных чудес, научил нас чудным научением, а Сам взошел на крест, пострадал плотью, чтобы спасти нас, и, быв погребен, воскрес в третий день и во славе вознесся на небо. И с этого неба снова придет Он судить живых и мертвых и воздать каждому по делам его. И мы, следуя примеру Его, отдаем себя на раны и муки ради славы небесной, чтобы не погибнуть навеки: здесь умрем, там же будем жить нескончаемой жизнью.

Не в словах человеческих, которыми трудно выразить всю веру пламенеющую, благоухающую, волнующуюся в душе человеческой, а в чудном выражении лика святой девы, когда она исповедовала своего Христа, в музыке ее голоса была вдохновенная сила, покорявшая старого жреца.

Что-то творилось в нем. Что-то расцветало в его сердце. Что-то лучшее, громадное открывалось перед ним. И, внимая чувству своего опытного старческого сердца, он знал, что он изменился. Он сделал рукой знак палачам снять с мученицы Фавсты узы и отпустить ее на свободу.

Один из рабов его бросился с доносом к царю Максимилиану:

– Великий царь, Евиласий презрел милости твои. Он хочет сам стать христианином. Скорей спасай его от христианской прелести, пока он окончательно не уклонился в христианство.

Задумался царь. Он знал уже на деле эту заразу христианства, которая втягивала в себя самых, казалось, недоступных для христианства людей, людей ему близких и нужных…

«Евиласий… Евиласий, – шептал царь, – верховный жрец».

Царь решил действовать круто.

Он призвал епарха Максима, жестокого и бесчеловечного мужа, и, закляв его именем богов, послал его в Кизику к Евиласию.

Горя негодованием, решив действовать беспощадно, Максим, придя в Кизику, стал допрашивать Евиласия:

– Как смел ты, злобная голова, оставить великих богов и, презрев их, отдаться безумным христианам и перейти в их мерзкую секту?

– Клянусь главой моей, – отвечал Евиласий, – если и ты послушаешь девицу Фавсту, то скоро откроется тебе Бог живой и станешь и ты блаженным.

Максим велел пытать Евиласия, и его, как Фавсту, повесили на дерево и стали терзать ударами.

«Владыка Боже Всемогущий, – молился Евиласий, – Ты, помогший рабе Твоей Фавсте во всех ее муках и показавший моим очам чудеса Твои, избавь и меня, смиренного, от лютого и жестокого епарха, ибо я возжелал Тебя, Господи, после Твоих чудес».

Потом епарх велел опалять бока мученика горящими свечами, и в этом страдании он молил святую Фавсту, стоявшую тут же и смотревшую на его страдания, чтобы она помолилась о нем Господу.

– Господи Боже мой, – стала молиться мученица, – яви благодать Твою и вонми молению рабы Твоей: прими Евиласия в ограду словесного Твоего стада, вчини его в число праведников Твоих, Ты, благословенный вовеки.

Тут Максим велел поставить перед собой на суд и Фавсту, так как она склонила жреца в христианство.

– Уповаю на Бога, призвавшего Евиласия, что и тебя Он призовет к познанию Себя и явит Себя тебе, – так говорила Фавста.

– Не безумец я, – во гневе закричал епарх, – чтобы поддаться твоим басням, как этот выживший уже из ума старик!

Начались новые пытки. Железные гвозди вбивали в ноги девы. Но святая не испытывала боли.

Тогда Максим призвал отряд воинов и предложил им выдумать для нее более жестокую муку.

Один из воинов посоветовал бросить ее на съедение зверям. Ее повели в зверинец и выпустили на нее львицу, но львица и другие животные, которых выпускали на нее, припадали к ногам ее и ласкались к ней.

И новую изобрели муку Обнажив ее, связали ей ноги и влачили на канате по земле. И, влачимая по земле, она взывала к Господу: «Господи Иисусе Христе, покрой создание Твое, чтобы на наготу его не смотрели нечестивые очи».

И светлый облик сошел с неба и облек святую, как брачной одеждой.

Пришел один жестокий воин, Евсевий, и просил у Максима позволения мучить Фавсту. И началась тогда одна из тех пыток, при описании которых содрогаешься всем существом своим. В своей кузнице Евсевий забил длинные гвозди в голову, в лоб, в грудь и в глаза Фавсты.

Давняя жажда мученицы исполнялась: она несла крестную муку, и тело ее было пронзено, как некогда на кресте тело Христово. Что терпела она с пронзенной головой, с пронзенными глазами, со страшным шаром вместо головы, из которого обильно струилась кровь?

«Господи мой, – молилась она в том священном исступлении, в котором уже не чувствуется мука, – этими страданиями моими молю я Тебя о Максиме-епархе: обрати сердце его, открой очи, соедини его с теми, которые исповедуют Тебя Богом».

Евсевий-палач, видя, что юная дева, вся пронзенная, с головой, истекающей кровью, как бы не чувствует никакой муки, велел принести большой котел, наполнить его смолой и серой и, растопив его, бросить в клокочущую страшную смолу Фавсту с Евиласием. Но в этом котле мученики стояли, как в прохладном месте, пели и славословили Бога. Огонь внезапно погас, и котел оказался холодным.

Чудо, которого просила у Бога мученица, совершилось: Максим-епарх уверовал.

«Боже вечный, – раздался вопль его к тому небу, с которым он враждовал, – сделай и меня участником страданий за Тебя рабы Твоей Фавсты. Прими и меня, окаянного, учини меня с двумя третьим, чтобы я, худой и меньший, пополнил то священное число троичное в образе Троицы Пресвятой, христианами исповедуемой. Господи Боже сил, яви Твою благостыню мне, недостойному рабу Твоему, и взыщи меня милосердием Твоим, чтобы на мне, мученике, прославилось имя святое Твое».

И вдруг отверзлись небеса и виден был епарху Сын Божий с ликами ангелов и архангелов, с собором святых, сияющих паче солнца…

Укрепляемый этим дивным зрелищем, епарх возгласил: «Господи, прими меня, как раба Твоего Евиласия. Не помяни беззаконий и неправд моих!..»

И, сам осуждая себя на муку, Максим подбежал к котлу, в котором были святая Фавста и святой Евиласий, и, воззрев на небо, перекрестился и воскликнул: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, я иду к вам!» И, сбросив с себя одежду и снова перекрестившись, он бросился в котел. Фавста, видя нового мученика, прославила Бога.

Во время этой молитвы раздался голос с неба: «Приидите ко Мне все труждающиеся в подвигах, обремененные страданиями имени Моего ради, Я успокою вас в Царстве Небесном!»

Слышали святые этот глас и, исполненные радости неизреченной, предали Богу в руки дух свой…

Так пострадала за Христа Фавста-дева, юная мученица, подвигом своим обратив ко Христу Евиласия, великого жреца, и Максима-епарха.

Боярин Елевферий

(Память святителя Алексия, митрополита Московского, 12 февраля)

Весело прошел воскресный день.

К обеду в дом боярина Феодора съехалось несколько других бояр с детьми, сверстниками его старшего сынка Елевферия.

Обедали дети отдельно. Вверху стола сидела почтенная осанистая женщина, мамка детей боярина Феодора, из обедневшей боярской семьи, наблюдавшая в доме за порядком. Священник-вдовец, живший на усадьбе, отправлявший службы в домашней церкви и благословлявший все трапезы, пришел и тут – перекрестил праздничный обед детей. Затем все уселись, и началась праздничная еда, за которой молодые зубы работали исправно.

Была та пора, когда в природе весна начинает бороться с зажившейся зимой, когда мороз уже не жжет, а нежно щиплет щеки, когда полуденное солнце растопляет залежавшийся на крышах снег и они к вечеру окаймляются рядом причудливых замерзших ледяных сосулек, когда солнце все дольше и дольше загащивается в небе, как будто неохотно уходя за горизонт.

Как ни была вкусна обильная воскресная трапеза, детей тянуло наружу. С громким хохотом высыпали они на широкий двор, в конце которого стояли ворота с широкими столбами. Поодаль тянулась изгородь обширного сада, были разбросаны всякие жилые постройки – амбары, колодцы, ледники, людские. Во дворе уже стояла выстроенная детьми раньше высокая снежная баба.

Кто-то из шаловливых бояричей снес ее до половины роста, и все принялись вновь ее восстанавливать и выстроили в полтора раза выше. Потом предложили окопаться в снегу, как бы в городе, так, чтобы одни защищались, а другие брали его приступом.

Во всех этих играх первым затейником был молодой хозяин, принимавший своих гостей, боярич Елевферий, стройный тринадцатилетний мальчик, легкий, ухватистый, быстрый и решительный. С разгоревшимися щеками и живыми бойкими глазами он то и дело давал приказания товарищам и объяснял им игры.

– Будет это у нас примерно, – говорил он, – Владимир, и вот мы, русские, будем в нем отсиживаться, а вы будете татары.

Елевферий со своими «русскими» быстро сделал круглый валик из снега и утоптал пространство внутри, причем им усердно помогали будущие враги «татары», потом Елевферий засел в городе, который другая кучка товарищей стала брать приступом.

Дети чрезвычайно увлеклись игрой, с величайшей ожесточенностью накидывались на вал, но были сбрасываемы защитниками, которые то и дело выскакивали наружу и вступали с ними в единоборство на валу или на снегу рядом.

Пользуясь тем, что внутри оставался один Елевферий, двое мальчиков хотели пробраться внутрь вала, но, когда они ворвались, Елевферий совершенно неожиданно для них схватил их обоих за руки и поволок обратно. Такая его доблесть воодушевила других, и, сплотившись, защитники, оставив крепость пустой, прогнали «татар» далеко в сад.

На этом игра и кончилась, так как начинало темнеть, и уже кучера на конном дворе запрягали в возки лошадей, чтобы везти бояричей обратно по их домам.

Пока же Елевферий со своими товарищами обсуждали различные происшествия этой защиты Владимира и ликовали, что они так посрамили «татар».

Веселый день кончался. С многочисленных приходских, монастырских и боярских церквей раздавался мерный звук колоколов: благовестили к вечерне.

Пошел в церковь на своем же дворе и Елевферий.

В его мозгу странно перемешались молитвы и псалмы, в которых душа человеческая просила у Бога помощи и посещения, с только что игранными сейчас играми и с радостью победы над мнимыми татарами.

Он вспоминал, как вспоминали тогда часто русские люди разного возраста, о том, что остаются неотомщенными позор и несчастие, и пленение Руси Батыем, что Русь не самостоятельная, как прежде, земля, а татарская данница, что русские князья получают от ханов ярлыки на свое княжение…

И под звуки молитвы в разгоряченной голове Елевферия его сегодняшняя победа над мальчиками, прикинувшимися татарами, разрастается в какую-то победу всего русского народа над всей татарской ордой.

Ему мерещится жар сеч, и в них русские знамена. Носящиеся по полю русские родные витязи врубаются в татарские ряды. Что-то властное идет невидимо над русской ратью, что-то полное мужества и решимости. И все сливается в одно восхитительное ощущение, в один чудный исход, который называется победой.

Умный мальчик знает из разговоров родных, из тут и там услышанных слов, из своих соображений, что земле враздробь не одолеть татар, что надо ей слиться в одно ядро, под одной главой, чтобы стать несокрушимой.

И под чтение псалмов в тихой церкви, под мягкий свет вечереющего дня, проникающего сквозь небольшие оконца и прорезь купола, мерещится Елевферию крепкая, несокрушимая сила, идущая на татар, и среди вооруженного воинства он, Елевферий, одушевленный, как и все идущие с ним рядом, решимостью вырвать себе победу и сокрушить угнетателя.

И глубокой ночью, когда все на усадьбе спали, если бы кто подошел к кроватке Елевферия, он увидал бы, как раскинувшийся во сне мальчик чем-то встревожен, как грудь его прерывисто поднимается, как горят щеки, потому что он и во сне, как и наяву в мечтах, бьется с татарами, завоевывая свободу униженной Руси.

Как хорошо в ту пору, когда совершившая свое дело весна уступает место лету; когда листья уже распустились, но от них идет еще свежее благоухание; листва дуба клейка еще и бледна, жатва еще не налилась желтыми тяжелыми колосьями, и луга пестреют разнообразными яркими цветами.

Какая радость бродить тогда по молодому лесу, по свежему лугу, смотреть в ясное голубое небо, опрокинувшееся над мирозданием светлым шатром, какое счастье чувствовать вокруг себя неизъяснимый, торжественный праздник обновившейся природы…

Погожим приветливым утром Елевферий вышел из отцовской усадьбы с силком в руках. Он шел за Москва-реку, в луга, ловить перепелов.

Мальчик наслаждался и каплями росы, блестевшей на траве под солнечными лучами; и сладким духом, несшимся из садов, в которых тонула тогдашняя Москва; и тихим благовестом, раздававшимся то на одной, то на другой московской колокольне; чистыми струями плескавшейся под горой реки Москвы. Миновав пригород, раскинувшийся за Москвой и за прибрежными лугами, выбрав местечко по сердцу и раскинув силки, Елевферий притаился в траве.

Привольно было после быстрой ходьбы лежать тут, в мягкой мураве.

То пчела прожужжит над ухом, повьется над чашечкой цветка и повиснет на ней, клоня ее книзу тяжестью своего мохнатого тельца.

Там, вдали, словно подвешенный к небу на длинной нитке, трепещет крылышками на одном месте жаворонок и проливает над лугом серебро своей мирной песни. Порой проплывет благовест от Москвы и растает в воздухе… Хорошо… хорошо…

Следит Елевферий за силком, гадает, какой из вьющихся неподалеку перепелов попадется первым. От раннего вставания и быстрой ходьбы за несколько верст, от утомленного внимания мальчик и не заметил, как задремал.

Дремлет он – и вдруг вздрогнул. Ясно прозвучал ему громкий голос:

– Алексий, что всуе трудишься? Тебе предстоит ловить человеков.

Он задрожал, оглянулся вокруг себя. Луг, как гладкая скатерть, виден во все стороны: нет ни души, а голос был, был несомненно. Он поднялся на колени и стал пристально оглядываться кругом, не откроет ли, кто говорил с ним… Никого, никого.

А слова звучат неотступно, как бы просверливая мозг: «Алексий, что всуе трудишься? Тебе предстоит ловить человеков».

Он поднялся на ноги, оглянулся вокруг. С грустью он чувствовал, что пришел конец его беззаботной жизни, что с ним случилось что-то громадное, что он стал другой.

Не беззаботным мальчиком, вставшим пораньше, чтобы позабавиться на светлом лугу любимой забавой, возвращался теперь в Москву, в родительский дом отрок, которому прозвучал Божественный призыв.

Вся жизнь теперь изменилась.

Крестный сын наследника московского престола, князя Иоанна Данииловича, сын знатного боярина, занимавшего видное место при московском дворе, Елевферий должен был занять в Москве столь же видное положение. Жизнь его сложилась бы, как жизнь царедворца; к тому дело и шло, а теперь все изменилось.

Божественный призыв звучал в его душе. Первый в играх, он теперь уклонялся от них. Его видели постоянно задумчивым и молчаливым, и все то, что в нем происходило, он таил в себе, никому не открываясь.

Родители изумлялись сосредоточенному выражению его лица, слезам, которые показывались на его глазах, когда он сравнивал, как много сделал для людей Христос, восшедший за них на крест, и как мало люди воздают Христу.

Родители старались разузнать у слуг, что́ случилось с их мальчиком. Слуги не умели им ничего ответить: они знали только, что Елевферий уходил в пустынные места.

Еде-нибудь в лесу, в далеком поле, как-то ближе чувствовал Елевферий Бога. И он, когда мог, уходил молиться среди природы. Дома же он сидел больше над книгой. Родители решились поговорить с ним о его задумчивости, о том посте, который он на себя налагает. Они уговаривали его жить, как живут другие дети, как жил еще недавно и он сам.

– Не печальтесь обо мне, – ответил им Елевферий. – Сами наслаждайтесь Божиими дарами, а надо мной сбудется Божия воля.

И все молчаливей становился мальчик, и все больше искал уединения. Ему было пятнадцать лет, когда он решил окончательно оставить отца и мать и сделаться иноком.

В возрасте двадцати лет он был пострижен в Московском Богоявленском монастыре близ Кремля и в постриге получил имя Алексий, которым был назван в таинственном видении. Можно думать, что постриг в Москве был единственной уступкой, которую он сделал родителям: отпускать его в дальние монастыри было бы им слишком тяжело.

Всю жизнь свою святитель Алексий провел в Москве, был отличаем святителями московскими, и сам был митрополитом. За малолетнего великого князя Димитрия Иоанновича митрополит Алексий управлял государственными делами. Он берег Россию и своими заботами скопил ту русскую силу, с которой вскоре по кончине его князь Димитрий Иоаннович Донской вступил в бой с татарами и одолел их.

Не сбылись мечты юного отрока Елевферия. Не пришлось ему рубиться в жаркой сече с татарами. Но иным путем он послужил своей родине и был одним из тех чудных кузнецов, которые сковали победоносный меч и дали его в руки русскому народу, чтобы добыть утраченную им ранее свободу.

Равноапостольный Кирилл, просветитель славянских стран

(Память 14 февраля)

Хороша привольная, веселая, шумная, многолюдная Солунь, ныне Салоники, один из главнейших торговых городов Балканского полуострова. Окружено любовью родителей детство будущих просветителей славян – Кирилла, в миру Константина, и Мефодия.

Константину семь лет, и его начинают учить. В это время снится ему чудный сон.

Он видит, что какой-то воевода собрал лучших невест города и говорит юноше: «Выбирай одну из них, чтоб она была тебе помощницей в жизни». И он стал выбирать. Среди них на первом месте спокойно стояла одна. Не описать словами ее красоты, тишина дышала вокруг нее, ее взор смотрел глубоко в душу, и становилось светло и отрадно под этим взором. Бесценные сокровища, украшавшие ее, меркли в сиянии ее лица. Он подошел к ней и услышал: «София».

«София» по-гречески значит премудрость.

Когда Константин приступил к книжному учению, то его память и понимание оказались выше, чем у всех его сверстников. Быстрота его понятия была необыкновенна.

Вот он изучает Писание, и легко дается ему премудрость, и из всех учителей церковных больше всего он чтит творения святителя Григория Богослова. Его детское сердце бьется великим восторгом. Однажды, чтобы излить возбужденное в его душе словами великого учителя Церкви восторженное волнение, он на стене чертит крест, а под крестом свою детскую молитву: «Святителю Божий Григорий Богослов, ты телом был человек, а жизнью Ангел: устами, как серафим, ты славил Бога; твое учение просветило вселенную. Молю тебя – прими меня. С верой и любовью прихожу я к тебе. Будь учителем мне».

Вначале Константин позволял себе забавы, свойственные его возрасту и его высокому роду.

Однажды он был в поле на охоте. Ястреб сидел на его руке. По усмотрению Божию, внезапно поднялся вихрь и унес птицу. Отрок огорчался, что потерял любимого ястреба. Его уныние было так велико, что он два дня не принимал пищи. Но в это самое время случился с ним спасительный перелом: он понял тут, как опасно и вредно для души привязываться к вещам житейским.

С тех пор он отказался от скоропреходящих утех, которые вместо радости причиняют печаль. В нем разом пала привязанность ко всему житейскому – он отдался исключительно одному учению и почти не выходил из дому, читал одни священные книги…

Все больше и больше преуспевает отрок в разуме, до Царьграда доходит слух о его способностях, и берут его ко двору, в товарищи к его сверстнику, царю Михаилу. Знаки внимания, которых так жадно добиваются люди, – придворные отличия одно за другим сыплются на царского товарища, но только одна мудрость занимает его душу.

И вот, озабоченный его мирской участью, чтоб закрепить его блестящую будущность, воспитатель царя и Константина предлагает ему в жены знатную девушку, богатейшую наследницу. Но не к миру влечет Константина, и он тайно бежит и постригается в монастыре.

Проходит несколько месяцев первых монашеских подвигов, и его нашли и против его воли возвратили в Царьград. Он принял сан иерея. Много ученых трудов, состязания о вере, и ради них далекие поездки, и снова тихая, пустынная жизнь, молитвы, чтение. А душа жаждет великого дела, которое заняло бы все ее силы.

В далекую пустыню, где Константин жил с братом своим Мефодием, приходит зов из Царьграда, от патриарха и царя, и вот начало новой жизни.

Горячие молитвы об успехе и благословении Божием на проповедь Евангелия среди славянских народов, изучение славянских наречий. Вот великое чудо, которое подкрепляет веру Константина, когда он приступал к трудам своим: тело священномученика Климента, папы Римского, много столетий почивавшее на дне морском, явлено верующим: ночью над тем местом моря, где лежали мощи, сияет светлый столб, и святые мощи показываются на поверхности…

Начинается проповедь. Толпы народа и отдельные лица, ему внимающие, и выражение на этих лицах новых мыслей, пробуждаемых его словами, и радостные для проповедника обращения. Торжество крещения, незабвенные, дорогие, благодатные картины. Вот тот неизъяснимо радостный день, когда братья составили славянскую азбуку, начертали с помощью ее первые написанные на славянском языке священные слова: «В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово».

Если прозревший взор в минуту разлучения души с телом видит грядущее, быть может, перед взором апостола славян в последний его час предстала далекая еще, в будущем необозримая, великая страна. Множество светлых храмов сияло по ней, и торжественная песнь православных колоколов неумолчно неслась над ее простором; виясь длинными лентами, как ее светлоструйные, многоводные реки, блистая хоругвями и окладами чудотворных православных икон, шли по ней крестные ходы; среди зелени ее задумчивых, дремучих лесов подымались белые стены и золотые маковки монастырей; зорко глядели вдаль святые вожди той земли, населял ее терпеливый, смиренный народ-Богоносец, и невидимо ходил по той земле, благословляя, Христос.

Юность преподобного Космы Яхромского

(Память 18 февраля)

Боярин, который взял к себе на воспитание крестьянского мальчика Косму, был человек добрый и ласковый.

Взял он его к себе более из жалости, чем из нужды в нем: Косма был из очень бедной семьи, и в доме боярина, где было всего в изобилии, ему жилось сытней, чем дома.

Мальчик оказался смирный, послушный, рассудительный и тихий. Видя его сообразительность, боярин стал посылать его к священнику учиться грамоте, и Косма очень быстро с ней справился.

Любимым его занятием в те часы, когда он бывал свободен от ухода за боярином, от различных поручений, с которыми хозяин рассылал его в разные стороны, было чтение Священного Писания.

Часто в зимние вечера, когда хозяин не отлучался в гости, он призывал к себе Косму и часами слушал, как он своим звонким, детским голосом, внятно и вразумительно, с чувством и умилением прочитывал ему то Златоустовы творения, то сказание о жизни какого-нибудь святого, то какие-нибудь поучения о том, как по-христиански устроить свою жизнь.

Над боярином стряслась беда: заболел он, и, когда острая пора болезни миновала, вместо того чтобы быстро оправляться, он все оставался каким-то хилым. Недуг, очевидно, сидел в теле и не мог выйти.

– Вот что, Косма, – сказал мальчику боярин однажды вечером, когда Косма читал господину вслух житие одного из русских чудотворцев, – поищу-ка я помощи чудесной, стану неотступно просить Бога об исцелении, объеду все святые места на Руси… Что-то мне говорит, что болезнь моя не к смерти, а к славе Божией. Стану ездить и тебя возьму с собой, ты мне верный слуга.

Так и сделал боярин.

Стали они ездить из монастыря в монастырь: где мощи угодника источают исцеления, где сияет чудотворящая благодать от прославленных Богом икон, где бьют из земли целебные источники.

Верно служит мальчик боярину, заботливо подсаживает его в возок. Ночью по первому стону больного поднимается и подходит к нему… Ездят они из места в место, из монастыря в монастырь, от мощей к мощам, а исцеления все нет.

Душа мальчика полна одной молитвы… Сидит ли он в возке около боярина или вечером засыпает, чтобы проснуться при первом стоне господина, все просит он Господа, все взывает к Богоматери, чтобы исцелили его хозяина.

Как-то раз, проезжая по Суздальской области, остановились они у реки Яхромы.

Пока налаживали перевоз, Косма, чтобы размять немного ноги, стал ходить по берегу. Привольный берег, поросший зеленой муравой с разбросанными по ней кудрявыми березами, был озарен мягким светом склонившегося к закату дня.

Всю последнюю часть дороги мальчик промолился, и теперь, окинув глазами окружающую его мирную картину, он от души лишний раз пожалел господина.

«Господи, Владычица, – думал он, – простите, помогите, сотворите чудо!..»

От одной из берез, стоявшей отдельно, шел какой-то свет. Мальчик остановился сперва как вкопанный, потом вдруг, протянув руки, побежал к ней. Он завидел на дереве стоявшую на суку и прислоненную к стволу небольшую икону Богоматери.

Он подбежал к дереву вплотную. Икона, изображавшая собой Успение Богоматери, источала все более и более яркий свет. Протянув к иконе руки, мальчик упал на колени. Он весь был потрясен, неимоверное счастье охватило его сильной волной, слезы застилали глаза, и вдруг от иконы раздался голос:

– Будь иноком, строй обитель во имя Мое.

И, впивая в себя веющую над этим местом таинственную благодать, весь потрясенный, чувствуя себя как бы от земли вознесенным к небесам, мальчик смотрел на совершающееся вокруг него чудо.

Боярин получил от новоявленной иконы исцеление. Он отпустил Косму на волю. Отрок быстро снарядился в Киев и принял там постриг в Печерской обители. В строгой молитве и посте шла его жизнь. А когда пришел его час, Господь возвестил ему Свою волю: он вернулся на реку Яхрому и здесь основал свой монастырь.

Он почил в конце пятнадцатого века (1492 г.). Мощи его почивают в Успенском храме основанного им монастыря, в двадцати пяти верстах от Суздаля. Там же хранится и явившаяся ему икона, подавшая ему то, о чем он с такой верой и неотступностью молил Бога…

Детство священномученика Поликарпа, епископа Смирнского

(Память 23 февраля)

Это был первый золотой век христианства, когда над миром словно светился образ так недавно еще жившего на земле Христа, когда по вселенной ходили те люди, которые видели Его во плоти и разносили по миру слова, принятые из Его Божественных уст…

Это были те дни, когда новообращенные христиане из разных мест стремились в Иерусалим, чтобы поклониться тому живому чуду христианства, каким была Пречистая Дева Мария, вдохнуть в себя исходившую от Нее благодать, послушать небесную музыку Ее кратких и значительных слов.

Богатый, именитый город Смирна, где велся обширный обмен товаров Азии и Европы, был одним из первых городов, имевших христианскую обширную общину. Епископом там был Вукол, поставленный в одно из благовестнических его путешествий апостолом и евангелистом Иоанном Богословом.

Жила в Смирне одна благочестивая вдова, Каллиста. Елубоко в сердце приняла она проповедь христианства и старалась угождать Богу.

С днями принятия ею христианства совпало сиротство одного смирнского мальчика, Поликарпа. Душа Каллисты в те дни расширялась жаждой какого-нибудь подвига. Ей так хотелось кого-нибудь принять к себе в дом, обласкать, приютить. Услыхала она о том, что маленький мальчик остался совершенно беспомощным, круглым сиротой, без родных, без куска хлеба, и взяла его к себе как сына.

И в тихом доме Каллисты отрок Поликарп проводил счастливое детство. Тайные богослужения в христианских домах или где-нибудь в окрестностях города, в пещерах, встречи с христианами, приходившими из других стран, рассказывавшими о Богоматери, о Христе, Которого они видели ходящим во плоти по градам и весям Иудеи, – как это все было светло и радостно и каким тихим счастьем наполняло душу!

Как-то, когда Поликарп уже подрастал, воспитательница его отлучилась на несколько месяцев из дому. Заведование всем своим хозяйством она оставила Поликарпу. Что же делает блаженный юноша?..

Он раздает милостыню нищим и убогим, сиротам и вдовам, не отказывает просящим в хлебе, раздает им вино, масло, сберегаемые в кладовых плоды, и раздает так широко, что все богатые запасы истощены.

К этому времени Каллиста вернулась домой. Один из рабов, встречавший ее, рассказал ей, что дома у нее не осталось ничего, так как Поликарп все расточил.

Вот Каллиста у себя в доме и спешит в кладовые. Они полны. В изумлении она зовет Поликарпа.

А блаженный отрок в ожидании своей воспитательницы задумался о том, как тяжело ей будет узнать, что все запасы истощены. С детской чистой верой он помолился Богу и воззвал:

– Господи, Господи, помоги мне! Ты при пророке Твоем Илье наполнил сосуды вдовы в Сарепте Сидонской. Во славу имени Христова, наполни эти хранилища!

И тогда по молитве отрока совершилось чудо – дом Каллисты наполнился в изобилии всеми припасами.

Когда Каллиста увидала, что все в доме в порядке, она разгневалась на слугу, донесшего ей о тратах Поликарпа, и хотела его наказать. Но Поликарп рассказал ей обо всем, как было. Этот чудесный случай заставил Каллисту быть еще милосерднее. Умирая, она сделала юного Поликарпа своим наследником.

Это наследство Поликарп роздал бедным, старался служить всем нуждающимся. Епископ Вукол поставил его сперва диаконом, потом священником, а перед смертью получил чудесное извещение от Бога, что его преемником будет Поликарп.

Долгие десятилетия мирно пас Поликарп церковь Христову, обогатил христианский мир своими вдохновенными пастырскими посланиями и около ста лет от роду пострадал за Христа в своем родном городе, на скате горы Пагуса, в амфитеатре. Это было в 167 году.

Место его страдания показывают доселе.

Оттуда открывается вся Смирна с ее окрестностями и с ее живописным заливом.

Одинокий путник, стоя на этом скате горы, вспоминает, как некогда толпились здесь бесчеловечные свидетели мученической кончины праведника Поликарпа, как ярко блеснули здесь на поучение миру его вера и любовь ко Христу.

Март

Отречение от мира богатого юноши

(Память святителя Арсения Тверского 2 марта)

Однажды, в те благодатные дни, когда Христос Спаситель ходил по земле, предстал перед Ним некий богатый юноша. Он вопросил Христа о путях жизни.

В этом евангельском юноше были прекрасные задатки духовного совершенства.

Он точно исполнил все заповеди закона Моисеева – он был непорочен в жизни своей, любил молиться, и его влекло к высшим областям духовного совершенства. И вот он стоял перед Богочеловеком, Который дал людям завет быть совершенными, как совершен Отец их Небесный… Он стоял в лучах той благодати, которая лилась от Христа, и эта благодать должна была ему помочь стать совершенным окончательно и сделаться самым близким Христовым учеником.

На вопрос юноши, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную, Христос привел ему заповеди Моисеева закона. И, конечно, юноша не лгал Христу, когда объявил в ответ на Его слова, что все эти заповеди он сохранил от детства своего.

Отрадно видеть молодое существо, стремящееся к совершенству. Каким-то благоуханием веет от непорочной юности. Нельзя без счастливого волнения чувствовать молодую душу, порывающуюся в область высшего добра… И, выслушав ответ юноши, Христос, как сказано об этом в Евангелии, полюбил его.

Какое счастье, какой великий удел! Ему предстояло стать одним из приближенных Христовых учеников, стать доверителем тех тайн и тех откровений, которые Христос открывал даже не всем апостолам. Он должен был прожить в мире возвышеннейшем, мире величайших чувств, стать образцом совершенства, вдохновенным проповедником христианства, чудным Христовым учеником.

И вот разверзаются Христовы уста, и Христос произносит тихим, в душу проникающим голосом те слова, с какими Он обращался только лишь к избраннейшим из избранных: «Если хочешь быть совершенным, продай имение твое и раздай нищим; тогда приходи и следуй за Мной».

Христос говорил так потому, что видел в этом юноше те духовные способности, которые могли его склонить к этому великому подвигу. Он знал, что обольщение богатством мало-помалу будет умерять те высокие стремления, которые в первой юности влекут эту чистую душу. Он знал, что гордость и общее поклонение, которое встречают богатые люди, удовлетворение тщеславия мало-помалу изменят в корне благородный характер человека. И Он разом, протягивая юноше руку, чудотворную руку Отца, Учителя и Друга, возносил его на самый верх самоотречения, к величайшему совершенству.

«Оставь мир, – внушал ему Христос, – ибо этот мир будет заслонять перед тобой Мой образ. Приди, отдай Мне всю целость твоих дум, все единство твоих стремлений, всякий проблеск мысли, всякое биение сердца… Меня нет там, где шумит, волнуется, завидует, злословит и производит бесчисленные свои козни мир. Не может быть верным Моим учеником тот, над кем еще властны мирские призывы. Избирай: Я или твое богатство, служение Мне или миру, среднего выхода нет».

И, произнесши Свое призывное слово, Христос ждал…

Христос ждал, и напряженная душевная работа происходила в юноше…

С одной стороны, он чувствовал, что в той жизни, к которой звал его Христос, было для него великое счастье. Но в нем не было той решимости, которая была в учениках Христовых, призванных Христом на служение Себе от рыбачьих работ… Тем надо было оставить свои лодки, сети и бедный быт. А этому юноше – роскошный дом, удобства жизни, к которым он привык, общее уважение, видное положение среди людей – все, что обольщает человека, к чему люди стремятся долгими тяжелыми годами и всяческими лишениями, а ему далось шутя, без забот. И вот, с одной стороны, лились в душу лучи Божественного света, а с другой – мир манил своими обольщениями… И юноша не победил себя. Евангелие передает о его отказе исполнить слово Христово и следовать за Богочеловеком краткими словами: «Юноша отошел с печалью, ибо у него было большое богатство».

И тогда Христос с грустью воскликнул Своим ученикам: «Как тяжело имеющему богатство войти в Царствие Небесное».

Богатство есть часто тяжелые цепи, которые не пускают дух человеческий лететь к Богу. Богатство как-то обособляет человека от других людей, дает ему возможность чувствовать себя выше их. Евангельский богач не делал никому никакого зла. Он только жил в свое удовольствие и пировал роскошно в то время, как бедный Лазарь лежал беспомощный и голодный у его дома, и за это одно только был тяжко осужден.

Ту решимость, до какой не возвысился богатый юноша евангельский, выказало множество последующих христиан. Во все века христианства находились молодые люди, которым жизнь сулила гладкий и ровный путь и которые вольной волей отрекались от богатства для Христа; потому что они не чувствовали себя в силах спокойно наслаждаться на той земле, где Христос принял поношение, муку и смерть; потому что они не могли роскошествовать тогда, когда их братия во Христе не имела куска насущного хлеба; потому что они не могли украшать свои наследственные дворцы, тогда как Христос на земле не имел где преклонить главу. И этому страдающему еще более, чем в дни Своей земной жизни, среди мира бесприютному Христу они отдавали всецело то, что в человеке самое высшее и самое желанное для Бога, – все свое сердце.

И, сами становясь на земле бесправными, бесприютными, нищими, они в сердце воздвигали для скитающегося по миру Христа великолепный духовный чертог. Изгибло имя евангельского юноши, который, надо думать, прожил обычной пошлой жизнью беспечного и бездельного человека. Память о нем осталась только вечным примером укора для тех людей, которых Христос зовет, но которые за Христом не идут.

А вот те, жившие в последующие века, которых Христос и не звал, но которые в призыве Христа к богатому юноше услыхали этот зов к себе в своей душе и которые оставили мир, последовав за Ним, – их благословенная память хранится умиленным человечеством. Рассказы о них передаются из уст в уста, потому что, отдав Христу свои мысли и чувства и всю свою молодую и богатую надеждами жизнь, они остались бессмертны через Христа.

Родители будущего святителя Арсения жили в Твери. Имена их не сохранились в потомстве, но известно, что они были знатны, богаты и благочестивы.

У них долго не было наследника. Тужа об этом, они молили Бога даровать им сына. И, когда сын родился, они приняли его как Божия посланца.

Настало мальчику время учиться. Он делал такие успехи в науках, что превзошел своих сверстников. Казалось, что в этом нежном возрасте его украшают седины мудрости.

Товарищи звали его играть с ними, но он не шел к играм, углубленный в мысли о Богопознании.

Он был еще очень юн, когда родители его почувствовали приближение смерти. Призвав к себе единственного сына, они в последний раз поучили его страху Божию, любви к ближним и благочестивой вере. Передав ему свое состояние, они в мире преставились.

Отдав последний долг родителям, мальчик после похорон остался одиноким в родном доме. И стал он думать свою думу, какой род жизни ему избрать.

«Пришлец я на земле, как все отцы мои, – говорил он сам себе, – и мимо протечет жизнь наша, а будущее не имеет конца. Что избрать мне? Много у меня золота и всякого достояния. Но пусть это не будет мне препятствием идти за Христом, ибо Сам Христос сказал, что трудно богатому войти в Царствие Небесное…»

И вот решил он раздать все имение свое убогим, самому же удалиться от мира и служить Богу в чистоте, воздержании и молитве. И начал он раздавать имение свое нищим. Если кого встречал по дороге в рубище, одевал того человека, посещал больных, всюду рассыпал свою помощь.

Чудный вид представлял теперь родительский дом его. В нем получили приют себе слабые и старые. Хозяин-отрок с любовью покоил странников, и сам, в память о Христе, омывал им ноги. С утра тянулся к нему всякий люд за помощью. Арсений заступался за несчастных и ходатайствовал за них перед городскими начальниками. То положение, которое занимали родители его, и чистая его жизнь доставили ему в этом отроческом возрасте общее уважение, и просьбы его исполнялись.

Чуден был вид этого отрока, который то молился подолгу в своем покойнике, в котором жил с детства и с которым и теперь не хотел расстаться, то выстаивал длинные службы, неподвижный, задумчивый, словно переносясь душой в заоблачные обители. То ходил он утешителем между людьми, которых призирал в своем доме, то отправлялся в сопровождении слуг, несших одежду и съестные припасы, по домам больных и бедных.

На этом светлом пути юноша встретил много препятствий. Знакомым не нравился этот образ жизни его. Его уговаривали жить, как все, советовали в будущем думать о женитьбе, упрекали, зачем он так много раздает бедным. Иногда над ним глумились:

– Вот святоша, разорил свой отеческий дом и напрасно губит свой век.

Но на Арсения не производили никакого впечатления эти мирские речи. И он с еще большей ревностью продолжал раздавать свое имение: точно спешил от него отделаться, передать его скорей в руки Божии, ничего не оставляя себе на земле. Всех своих рабов он отпустил на волю, помогши им при этом деньгами. В нем образовалось решение проститься с миром и тайно удалиться вдаль от родины.

Никому не говоря, он в одежде бедного странника вышел в ночное время из своего дома и, отойдя довольно далеко от Твери, в уединенном месте преклонил колени и с поднятыми к небу руками стал молиться… Началась для него новая жизнь. Он исполнил вполне тот завет, который дал Христос богатому юноше евангельскому: от своего богатства он остался нищим.

Куда Господь поведет его? Он чувствовал в сердце своем то, что так прекрасно выражено словами Писания: «Готово сердце мое, готово».

Он рад был принять и муку, и благословение, и свет благодати, и всякое искушение. Он стал перед Богом с открытым сердцем, и свободно, восторженно лилась его молитва: «Господи Боже, Сердцеведец, Тебе Единому известны все мои желания, Ты видел, как к Тебе рвалась душа моя. С тех пор, как я себя помню, Ты знал, что в мире ничего не влекло меня, что все в жизни было заслонено образом страдания Твоего, Христос, распятый за нас на кресте. Я был чужд миру, и мир осмеял и отринул меня. Но я счастлив этим. Я одного только хочу в жизни: быть при Тебе, слушать Твои слова, творить волю Твою… Видишь, я ничего не оставил себе на земле; я все расточил, чтобы приобрести Тебя. Дом свой я оставил, чтобы Ты был мне Покровом. Сродников оставил, чтобы Ты меня вчинил в число рабов Твоих. Из родного города бежал, чтобы Ты сделал меня жителем горнего Твоего града. Вот я стою перед Тобой и жду воли Твоей! Покажи мне путь, которым пойду я, Всещедрый Владыко! Дай мне в терпении и тишине достигнуть тихого Твоего пристанища!..»

И тут, в безлюдном месте, в одежде бедного странника, чувствуя себя всецело в руках Божиих, он был так покоен в сердце, как никогда не был покоен в Твери, в почете и богатстве.

Тут он уснул.

Ему было в ту ночь видение. Кто-то приказывал ему идти в дом Пресвятой Богородицы Печерской как в место, назначенное для его спасения. Он слышал о чудной обители Киево-Печерской, стоящей на чудесах и благодати Пречистой Игуменьи ее, Пресвятой Богородицы. И, проснувшись, он радостно направил туда свой путь… Вот он уже в Киеве, в Печерском монастыре, и стоит перед игуменом. С плачем просит он принять его в обитель. Игумен ласково его спрашивает, почему он так рыдает.

– Надлежит предстать мне на суд, – отвечает юноша, – что же буду отвечать Богу? Прими меня в свою паству и не отгоняй, как Христос не отгонял грешников, к Нему приходивших.

– Чадо, – ласково возразил ему игумен, – зачем напрасно сетуешь? Какие можешь иметь грехи в столь юном возрасте? Иноческая жизнь наша трудна, и ты не в силах перенести наши подвиги. Господь указал много путей спасения. Избери себе иной род жизни.

Но юноша обещал безропотно понести все иноческие труды, и игумен принял его.

И стал инок Арсений трудиться день и ночь, исполняя все послушания: то он готовил пищу для братии, то носил дрова и воду в поварню, и никто не слышал от него ропота или бранного слова. Братия изумлялась и радовалась на его крепкое житие и ставила себе этого юношу примером.

Арсений впоследствии был архидиаконом при святителе Московском Киприане, а затем был поставлен епископом на свою родину, в Тверь.

В окрестностях Твери, в глубине сосновой рощи, на живописном берегу реки Тмаки, на урочище Желтиковом, святитель Арсений заложил деревянную церковь во имя Киево-Печерских преподобных отцов Антония и Феодосия и при ней обитель, куда любил уединяться.

Тут вспоминал он свое тихое детство, смерть благочестивых родителей, отречение от мира, чудное видение, направившее его в Киев, и возвращение в сане святительском на свою родину.

Жизнь кончалась, чудная и светлая, как жизнь всех тех людей, которые вняли призыву Христову и покорно и доверчиво на этот призыв пошли за Христом…

Детство великого отшельника

(Память св. Венедикта 14 марта)

Один из отцов европейского монашества, преподобный Венедикт Нурсийский, с детства отличался чрезвычайным разумом. Отроком он казался нравом своим мужем возраста совершенного. Ни одно желание плотское, ни малейшая суета мирская не волновали его душу.

Во дни цветущей своей молодости он мог свободно и широко наслаждаться миром. Но этот мир вменял он, как сено, засохшее со своими цветами. Венедикт был послан родителями своими в Рим, чтобы учиться наукам. Но жизнь Рима была ему далеко не по вкусу. Он видел, как молодежь в училище, уже в юную пору, служит своим страстям, и боялся сделаться похожим на своих товарищей. Он стал отдаляться от них и, наконец, совсем оставил училище. Так вышел он из училища неученым мудрецом и разумным невеждой. Преимущества образования он презрел для того, чтобы сохранить целомудрие сердца.

Когда умерли его родители и оставили ему большое богатство, он роздал это богатство нуждающимся, так как думал только об иночестве и о пустынной жизни. С ним решила удалиться от мира его воспитательница, старая женщина, как и он, мечтавшая о жизни духовной и отреченной. Он поселился в уединенном месте, при церкви святого апостола Петра.

Благочестивые старцы, жившие в той местности, относились к отроку с особым уважением.

Однажды воспитательница Венедикта попросила у соседей на малое время орудие для чистки пшеницы. Как-то в ее отсутствие орудие упало со стола и разбилось надвое. Старица, увидав, что чужая вещь приведена в негодность, стала горько плакать. Блаженный юноша, видя, как убивается воспитательница над поломкой чужой вещи, взял обе части сосуда, пошел с ними в уединенное место, бросился на колени и стал молиться Богу с тем чувством, с каким ребенок просит свою мать исполнить какую-нибудь дорогую для него мечту.

Час молился отрок, и, когда поднялся с земли, сосуд лежал перед ним целый: даже не оставалось никаких следов поломки.

Слух об этом чуде прошел между тамошними жителями, и они повесили этот предмет на церковных стенах, чтобы напомнить о том, как велика может быть сила человеческой молитвы.

Это обстоятельство сильно расстроило блаженного отрока Венедикта. Он решил идти в совершенное уединение и тайно от воспитательницы и знакомых ушел в пустыню, в сорока верстах от Рима.

Там он долго подвижничал в полнейшем одиночестве. О нем знал только один отшельник Роман, приносивший ему пишу.

Святой Венедикт основал несколько монастырей и написал устав для своей братии, принятый впоследствии во многих монастырях Запада.

Монахи Бенедиктинского ордена отличались образованностью, они занимались воспитанием детей и прославились своими сочинениями о первых веках христианства.

Подвиг Алексия, человека Божия

(Память 17 марта)

Когда над Римом и вселенной господствовали сыновья Феодосия Великого, Аркадий и Гонорий, в старом Риме жил великий и славный вельможа Евфимиан.

Жил Евфимиан с великой пышностью в квартале богачей. У него был великолепный дворец, отделенный от улицы цветущим садом, где различные редкие цветы смешивали исходящее от них благоухание в один невыразимый словами приятный аромат.

Легкие мраморные колонны поддерживали величественный фронтон, на котором были изваяны затейливые сцены из древнегреческой жизни. Словно где-то в воздухе терялись потолки высочайших комнат. И на стенах, расписанных прекрасными фресками, ярко выделялась белизна драгоценных мраморных статуй. Высокие бронзовые светильники, кресла и столы – то из бронзы, с мраморными мозаичными досками, то из драгоценного дерева, с украшениями из золота и слоновой кости, – были расставлены по многочисленным покоям Евфимиана.

По дому бесшумно двигались одетые в шелковые одежды светлых цветов, перетянутые золотыми поясами, слуги. Общее число их доходило до трех тысяч.

Из пригородной дачи Евфимиана ежедневно доставлялись к столу молочные скопы, дорогие парниковые овощи и ранней выгонки ягоды.

Редкостные вазы из мрамора и бронзы, разбросанные по всему дому, постоянно пополнялись пышными цветами подгородных садов. С разных концов Италии, из повсюду разбросанных имений вельможи везли к его дому припасы: муку, смолоченную рабами на каменных жерновах, из золотистых зерен; дичь, настрелянную ловкими охотниками в лесах и лугах; шкуры диких зверей, пойманных в лесных чащах; вина в кожаных мехах, выжатые по осени из виноградных гроздей. Гнали мычащих волов и блеющих овец, везли крикливых птиц и янтарный мед – все для потребы громадной усадьбы Евфимиана с ее трехтысячным населением.

Всего меньше пользовался всем этим изобилием сам вельможа, Евфимиан.

Добрый, тихий, незлобивый человек, он тщательно соблюдал заповеди Божии и жил в великом воздержании.

Ежедневно он постился до трех часов дня и ежедневно выставлял у себя три трапезы: сиротам и вдовам, нищим, странникам и больным. Сам же садился за трапезу со странствующими иноками только в четвертом часу.

Доброе сердце Евфимиана утешалось, когда за устраиваемыми им трапезами сидело множество народа. Когда же он видел мало трапезующих, печалился и, пав перед Богом на землю, говорил: «Недостоин я ходить по земле Бога моего – живу в достатке и не помог нуждающимся ближним моим».

Такого же духа, как Евфимиан, была и Аглаида, верная супруга его, так же, как и он, была она милостива и щедра.

Любить бедных, стремиться подражать милосердию Господню и получить от Бога средства к тому, чтобы проливать на людей потоки милосердия, – какое в этом великое счастье и удовлетворение!

В этой радостной и богоугодной жизни своей Евфимиан с Аглаидой имели одно великое горе – у них не было детей. Часто бездетные супруги мечтали о том, какая радость была бы иметь сына, наследника их имени и богатства… Им рисовалось, как бы заботливо они стали его воспитывать, чтобы сделать из него истинного христианина, как бы щедро после рождения наследника полились по Риму их милостыни.

Часто, когда Евфимиан отлучался из дому во дворец императоров или по делам государственным и Аглаида оставалась одна во внутренних покоях, печально оглядывалась она вокруг себя. И как в эту минуту хотелось ей иметь перед собой ребенка своего, брать его на руки, ласкать его нежными словами, учить его лепетать невинными устами, любоваться на него, любить и благодарить Бога за это величайшее счастье женщины – счастье материнства!

И, грустно оглядевшись вокруг, смущенная покоем и мертвой тишиной обширных торжественных комнат, Аглаида склоняла голову на грудь, подчиняясь воле Божией. Но в измученном сердце не погасла еще надежда. Быстро вставала она и шла в тот уединенный покой, где любила предаваться молитве. И, упав там перед незримым Богом, она возносила к Нему свою печаль, свою горячую мольбу, свои утомленные надежды:

– Господи, помяни меня, недостойную рабу Твою, и разреши мое неплодие, чтобы сподобилась я назваться матерью моему ребенку… Пошли нам сына, чтобы с мужем у нас была утеха в жизни, чтобы в старости нашей он поддерживал нас…

И сотворил Бог по милости Своей и даровал Евфимиану желанного сына.

Не описать радости родителей. В день крещения мальчика они выкупили на волю заключенных в тюрьмы за долги, разослали по монастырям щедрые жертвы, дали обет построить несколько храмов… И все это было ничтожно по сравнению с той радостью, какая переполняла их души.

Началось тихое, благословенное детство избранного Богом отрока, которого родители назвали Алексием.

Среди первых впечатлений помнил он, как мать, стоя с ним на коленях и поддерживая его руками, учила его произносить имя Божье и говорила ему о Том Творце, Который создал его, поселил на земле и ждет от него, маленького Алексия, Себе хвалы. И душа мальчика наполнялась тогда чувством близости Бога: трепетом и счастьем.

И часто, когда мальчик просыпался на несколько минут, видел он склонившуюся над колыбелью мать, шептавшую не то слова любви к нему, не то молитвы о нем Вседержителю Богу.

Помнил он богослужение в церквах, и церковное пение, и минуту величайшего чуда вселенной, когда, по слову священнослужителя, в чаше вино претворялось в Кровь и хлеб – в Тело Христово и предстоявшие падали ниц перед совершавшимся неизглаголанным таинством.

Он помнил трапезы в отцовском доме, в отцовском саду на сотни убогих людей, и длинные беседы отца и матери с одним из управляющих, которому было поручено объезжать бедные кварталы города и оказывать помощь нуждающимся.

И одновременно с тем, как мальчик подрастал, рос в его сознании образ Христов.

Христос был для него не чем-то далеким, отвлеченным, непонятным, Христос всегда стоял перед ним, как стоял в тот страшный день на помосте, – в тернии, с тростью в руках, со связанными руками, с каплями пота, застывшими по лицу и вытекшими из-под жаливших колючек венца, в багряной ризе, – измученный, осмеянный, поруганный, осуждаемый на смерть, в ужасе настоящего страдания, в еще большем ужасном предчувствии креста…

Неизгладимо в воображении мальчика запечатлелся Христов крест, на котором было написано: «Иисус Назорей, Царь Иудейский». На широко раскинутых и пронзенных руках висел страдающий Богочеловек.

«Господи, Господи, – шептал в минуту видения крестного древа мальчик. – Ты страдаешь, а я ликую. Ты уничижен, а я во славе… Дай мне во имя Твое уничижить себя. Дай мне участвовать в земном страдании Твоем. Дай мне уйти от этого мира. Дай мне прожить бездомным скитальцем, как Ты. Дай мне любить Тебя и доказать мою верную, мою истинную любовь к Тебе. Дай мне – не счастье, не успехи, не богатство. Во имя Твое, ради Тебя – дай мне нищету, бесславие, тяжелую, отреченную жизнь. Дай мне высшее счастье – страдать, как страдал здесь Ты, мой Бог и Искупитель!..»

Никому не доверял Алексий своих мыслей и чувств: таил все в себе. Он был разумен и тих. Но это не казалось странным в сосредоточенном доме Евфимиана. И не знали люди, какой великий подвижник таится в этом сыне богатого вельможи.

Никто не знал, как простаивает Алексий на молитве целые ночи, и от всех сумел он скрыть, что носит на теле колючую власяницу.

Алексий был еще очень молод, когда родители задумали его женить. Евфимиан первый заговорил об этом с женой, и она была вне себя от радости. Ей уже представлялось, как она нянчит своих внучат и как они резвятся вокруг нее, а рядом с бабушкой стоят улыбающиеся Алексий с женой.

По положению своему родители Алексия могли рассчитывать для сына на самое блестящее супружество. Они высватали для него невесту из царского рода.

С великим торжеством был совершен обряд венчания архиерейским служением. Весь день длился роскошный свадебный пир.

Более проницательные и наблюдательные люди заметили странное выражение на лице новобрачного. Он точно был не тут, в этом пышном собрании. И, главное лицо всего происходящего, он, очевидно, был чужд этого торжества… Казалось, он мыслями и чувствами где-то далеко, и при всем этом он был тих, спокоен и молчалив.

Вот последние гости покинули дворец Евфимиана, и отец ввел сына в брачный чертог.

В трепете сидела новобрачная в тихом высоком покое. Яркие букеты красных роз, расставленные в серебряных вазах, еще больше оттеняли матовую бледность взволнованной девушки.

Тихо подошел к ней Алексий. Он снял с пальца обручальный перстень, распоясал на себе дорогой пояс, весь залитый драгоценными каменьями, и, подавая эти предметы новобрачной, сказал ей: «Храни это, и Бог да будет между мной и тобой, пока Его благодать не устроит в нашей жизни чего-нибудь нового…»

Что-то необычайное чувствовалось в воздухе брачного чертога, в торжественных кратких словах Алексия. И новобрачная сидела молча, ничего не ответив Алексию.

Он медленно вышел из этих покоев и по затихшему, безлюдному дому прошел в ту комнату, где жил много лет, где крепился перед Богом в невидимом подвиге, откуда рвалась к небу его молитва.

Он сбросил с себя свои златотканые одежды и надел на себя бедное одеяние. Заранее был приготовлен у него небольшой сверток, в котором было завернуто скопленное для этого случая золото, а также некоторые золотые украшения и драгоценные камни, которые дарили ему родители. Этот сверток он скрыл на себе…

Потом грустно оглядел он ту комнату, где протекла его внутренняя перед Богом жизнь. В эти чертоги он не должен был войти в жизни никогда. С решимостью тряхнув головой, он, не оглядываясь, быстро вышел из комнаты и внутренними ходами прошел к задним воротам, через которые вратарь пропустил его, приняв за раба, отправляющегося по хозяйственным делам в одно из господских имений.

На заранее припасенной лошади Алексий быстро доехал от Рима до морского берега. Тут ждал его корабельщик, с которым он заранее договорился, и он отплыл в Малую Азию. Так совершилась брачная ночь знатнейшего и богатейшего жениха великолепного Рима.

Рассветало.

Ночной туман, стоявший над морем, прорезали первые брызги показавшегося на горизонте солнца. Алый пожар его лучей все разгорался. Небо становилось ясней, и море раздвигалось во все стороны. Легкий ветер надувал белые паруса, и небольшой, прочно сложенный корабль легко скользил по блестящей ровной поверхности.

Скорбь человеческого сердца боролась в юноше со счастьем исполнившейся мечты.

Там, в Риме, оставались родители… Они скорбят о любимом сыне. Но ведь они любят Христа: пусть они принесут теперь сына в жертву Богу, тем более высокую, что ничего об этой жертве не знают.

Там невеста, с которой его венчали у алтаря. Но забыть ли для невесты Христа?

Там мир с его радостями, с великим богатством, славой и властью. Но все это он презрел, чтобы не быть на земле счастливее его Христа, страдавшего на кресте!

И, когда удалявшийся берег представился ему в последний раз еле заметной косой земли, вдруг над этим берегом оставляемой отчизны, в лучах выплывшего над морем солнца, воздвиглось распятие, на котором Христос висел с пронзенными руками, мукой Своей искупая людей…

Юноша упал на палубе на колени и, протягивая руки к священному видению, шептал:

– Распятый, Распятый, унеси меня совсем от суетной жизни мирской!.. О, дай мне стать на суде Твоем одесную Тебя со всеми Тебе угодившими!

Алексий, сын римского вельможи Евфимиана, наследник знатного рода, великих богатств, блестящий новобрачный, исчез навсегда из мира.

Причалив к берегу Малой Азии, Алексий встретил путников, отправлявшихся в Месопотамию. Он присоединился к ним и дошел с ними до города Эдессы, который в христианском мире славился Нерукотворенным образом Господа Иисуса Христа.

Во время земной жизни Господа Иисуса Христа владетель города Эдессы, Авгарь, услыхал о том, что явился в Палестине праведный Человек, который творит великие чудеса. Авгарь был болен неизлечимой проказой. Он снарядил ко Христу посольство и вручил этому посольству письмо, в котором очень ласково призывал Христа в свои владения, обещая всячески покоить Его, и просил исцелить его.

Христос не пошел к Авгарю, но перед посольством спросил Себе полотенце, приложил его к Своему лику, и этот лик чудесно отразился на полотенце. Этот плат Христос вручил посланцам Авгаря. И, когда они вернулись в Эдессу, Авгарь чудесно исцелился от этого плата с нерукотворенным на нем ликом Христовым. Образ благоговейно хранили в городе Эдессе, который стал христианским после исцеления Авгаря. Авгарь одним из апостолов был крещен во Христа со всем своим городом.

С каким трепетом приступал Алексий к великой святыне, с какой радостью сквозь слезы, блестевшие на глазах, всматривался он в священный лик Богочеловека! Великое духовное счастье переполняло его. Он чувствовал, что тут, у этой святыни, он нашел себе верное пристанище. И он решил пробыть тут много лет. В Эдессе Алексий продал все драгоценные вещи, захваченные из дома, роздал деньги между нуждающимися, а сам облекся в рубище нищих; питался тем, что подавали ему, и время проводил на паперти Богородичной церкви.

Он всегда постился, поддерживая жизнь свою лишь малым количеством хлеба и воды. Еженедельно приступал он для причастия к Божественной трапезе. Всю получаемую милостыню, кроме грошей, которые он употреблял на покупку хлеба, он раздавал другим старым нищим. Он имел всегда взор, опущенный к земле, ум, направленный к богомыслию. Плоть его так иссохла от поста, что вся молодая красота его увяла, блеск глаз потух, сами глаза впали глубоко в глазные впадины. Он казался скелетом, обтянутым кожей.

Когда Алексий вышел из дома, его родители утром постучались в дверь брачного чертога и нашли там одну невесту, сидевшую в одиночестве, нахмуренную и скорбную.

Когда они узнали о том, что Алексий пропал, они подняли вопль, и брачное веселье обратилось в сетование.

Мать, войдя в свою комнату, затворила окна, посыпала голову пеплом и бросилась лицом к земле. Долго она плакала и рыдала, говоря: «Не подымусь с земли, не выйду из затвора, пока не узнаю, что сделалось с единственным сыном моим и куда он скрылся».

А невеста, стоя при ней, со слезами говорила: «И я не покину тебя и уподоблюсь верной горлице, которая, лишившись своего друга, ищет его по горам и долинам, призывая его к себе умиленным пением: так и я буду терпеливо ждать, пока не услышу о муже моем, где он и какую избрал он себе жизнь».

Отец Алексия разослал множество слуг по разным странам искать своего сына. Несколько человек из них добрались и до Одессы, видели Алексия, но не узнали его и подали ему милостыню, как нищему.

А святой Алексий узнал их и возблагодарил Бога, что Он сподобил его принять милостыню от домашних своих слуг. Слуги, вернувшись домой, доложили господину, что после долгих и тщетных поисков не могли нигде найти Алексия. И все остающиеся долгие годы жизни отец и мать и венчанная жена Алексия должны были проводить в горькой скорби безвестной разлуки. Алексий прожил в Эдессе целых 17 лет.

1.Все даты в тексте даны по старому стилю. – Прим. ред.

2.Священномученики – мученики, носившие при жизни священный сан.

3.Соломония, мать Маккавеев.

4.Неопалимая Купина – прообраз Пречистой Девы Марии. Был куст, который видел пророк Моисей: он горел в огне и не сгорал.

Бесплатный фрагмент закончился.