Читать книгу: «Пока идут часы»

Глава 1 - Обратная дорога

Война закончилась во вторник.

Об этом объявили утром, перед самым отправлением состава. Сначала громкоговоритель над станционным бараком долго шипел и потрескивал, будто не решался произнести такие слова. Потом незнакомый сухой голос прочитал постановление церковного совета, сообщил об окончательной победе и велел сохранять порядок. Будто после стольких лет мы только и ждали случая его нарушить.

Никто не закричал. Кто-то перекрестился, кто-то сел прямо на землю и принялся молча затягивать ремешки на сапогах. Капрал из сапёрной роты засмеялся, но быстро перестал и оглянулся, словно боялся, что его услышат погибшие. Я тоже не сразу понял, что следует делать. Посмотрел на часы, хотя заранее знал, что увижу: стрелки по-прежнему показывали без семи минут четыре.

Состав довёз меня до последней северной станции к вечеру четверга. Дальше железная дорога поворачивала к Столице, а мне нужно было туда, где рельсов не осталось ещё до войны. Мы с поездом расстались без сожаления. Он был набит людьми, шинелями, мешками, костылями, жестяными кружками и тяжёлым молчанием. Четыре дня мы ехали бок о бок, но почти не разговаривали. Каждый боялся спросить соседа, куда тот возвращается и осталось ли там кому его встретить.

Я спустился на перрон последним. Левая нога неудачно попала на край железной ступеньки, и от колена к бедру прошла знакомая горячая боль. Пришлось ухватиться за поручень и замереть. Я сделал вид, будто просто решил осмотреть станцию, хотя смотреть особенно было не на что: низкое деревянное здание с заколоченным окном, почерневший водонапорный бак, поленница под мокрым брезентом и длинная платформа, по краям которой сквозь щели уже пробивалась молодая трава.

Из окна вагона на меня смотрел молодой солдат. Совсем мальчишка — узкое лицо, большие уши, на подбородке редкий светлый пух. Форма на нём была старая, рукав успели дважды заштопать, а церковная кокарда держалась на проволоке. Я хотел сказать ему что-нибудь подходящее. Что всё кончилось. Что теперь будет легче. Что дома его обязательно ждут. Но за последние годы я слишком часто говорил людям то, чего не мог знать, поэтому только кивнул. Мальчишка кивнул в ответ и исчез в глубине вагона.

Поезд дёрнулся, тяжело загремел сцеплениями и медленно пополз вдоль платформы. Пар из-под колёс лёг на землю, закрыл сапоги и на несколько мгновений сделал станцию похожей на место из сна. В окнах проплывали лица. Некоторые смотрели вперёд, некоторые спали, прислонившись лбом к стеклу. Один безрукий солдат пытался открыть зубами кисет. Потом потянулись товарные вагоны, санитарный крест на последнем составе и красный фонарь. Он долго дрожал между рельсами, становился всё меньше, а затем скрылся за поворотом.

Когда исчез фонарь, стало тихо. Не той тишиной, что бывает перед атакой, когда каждый шорох кажется предупреждением, а обычной весенней тишиной: с крыши капала вода, под платформой журчал талый снег, где-то за складом ворона клевала жестяную банку. Пахло мокрыми шпалами, угольной гарью и открывшейся после зимы землёй. Над кассой висела доска с расписанием. Половину названий перечеркнули, а рядом неровными буквами написали мелом: «До восстановления пути».

Под навесом стояла женщина в сером платке. Возле неё вертелись двое детей — девочка постарше и маленький мальчик в чужом, слишком длинном пальто. Увидев мою винтовку, мальчик перестал ковырять носком сапога грязный снег и спрятался за материнскую юбку. Женщина притянула его к себе, быстро посмотрела на мои погоны и отвернулась.

Я подумал, что надо было сдать оружие. Потом решил, что сдам его в деревне. И только после этого вспомнил: в деревне, возможно, уже некому его принимать.

Станционный смотритель появился, когда я поправлял ремень вещевого мешка. Был он маленький, круглый и такой чистый, будто война уважала его должность и обходила стороной. На фуражке сияла церковная кокарда, сапоги были начищены, а воротник застёгнут до самого подбородка. Он несколько секунд рассматривал меня, задержав взгляд на винтовке и левой ноге.

— Далеко? — спросил он.

— До Берёзового увала.

Голос после болезни прозвучал хуже обычного — будто слова прошли через ржавую трубу. Смотритель поднял брови и взглянул на дорогу, уходившую за станционные склады.

— Пешком?

— Дорогу знаю.

— Дорогу-то, может, и знаете. Она вас знает — вот вопрос.

Я посмотрел на него внимательнее. Он кашлянул, провёл пальцем по козырьку и отвёл глаза в сторону леса.

— Размыло там всё. Мост возле Чёрной речки снесло. Ночью вода поднялась, две опоры выворотила. Обходить придётся через старую заставу.

— Обойду.

— В форме далеко не ходите.

— Почему?

Смотритель пожал плечами, словно удивился, что приходится объяснять очевидное.

— Война кончилась.

Он сказал это тихо. Без радости и без угрозы. Я поблагодарил его и пошёл к выходу, но на краю платформы остановился. По привычке захотелось пересчитать имущество: винтовка, тридцать два патрона, шинель, котелок, нож, две пары портянок, сухари, соль, спички, фляга. Затем проверить дорогу, выбрать порядок движения, назначить передового и замыкающего.

Назначать было некому.

— Дожили, командир, — сказал Саня. — Теперь сам у себя в подчинении.

Я обернулся. Под навесом никого не было, кроме женщины с детьми. Смотритель уже скрылся в здании. Вдоль пустых рельсов бежал ветер, гоняя обрывок старой газеты. Бумага цеплялась за камни, взлетала и снова падала, точно никак не могла выбрать направление.

— И хорошо, — ответил я.

Женщина в сером платке посмотрела на меня, прижала детей к себе и поспешно повела их к станционному зданию.

За станцией начиналась дорога домой. Она шла между почерневших сугробов, огибала старые склады и исчезала в тёмной полосе леса. Когда-то здесь стоял указатель с названием нашей деревни, но теперь от него остался только столб. Доску то ли сорвало ветром, то ли пустили на растопку. Я задержался возле столба, провёл ладонью по сырому дереву и двинулся дальше.

Первые несколько вёрст идти было легко. Подмёрзшая за ночь грязь ещё держала сапог, солнце стояло низко и холодно светило сквозь голые берёзовые ветви. В стороне от дороги темнели ели, тяжёлые от старого снега. Иногда с них срывались целые пласты, падали с глухим вздохом и рассыпались по хвое. В низинах уже стояла вода. В ней отражалось бледное небо, и прошлогодняя трава казалась тонкими трещинами на стекле.

К полудню земля оттаяла. Колея наполнилась бурой водой, сапоги начали вязнуть, а каждый неровный шаг отзывался под коленом тупой болью. Я не торопился. До деревни оставалось меньше двух дней, а после четырёх лет два дня нельзя было считать расстоянием.

За первым большим поворотом мне почудился дым. Тонкая синяя полоска поднялась над елями и растаяла прежде, чем я успел определить, откуда она идёт. Наверное, кто-то жёг сырой валежник. Может, лесники расчищали просеку или путники остановились на привал. Но я подумал о нашей печи.

Мать всегда топила её слишком жарко. Отец открывал дверь и ворчал, что в доме не баня, а потом садился ближе всех к огню. На лавке лежал его старый ватник, пропахший дымом и лошадью. На окне остывал хлеб, а под столом ждал крошек рыжий пёс соседей, который почему-то большую часть жизни проводил у нас. Я представил, как войду, поставлю мешок у порога и услышу, что натоптал. Потом отец заметит мою ногу, но ничего не спросит. Мать потрогает рукав шинели, словно проверяя, настоящий ли я.

Я знал, что отца нет уже третий год. О матери известий не было с прошлой осени. Но дорога была знакомой, снег таял как прежде, и потому мысли сами складывали дом из того, что помнили. Я не мешал им. Человеку иногда надо немного пройти рядом с тем, чего больше нет.

Лес постепенно подступил к дороге. Берёзы сменились соснами, между стволами легли глубокие синие тени. Здесь снег ещё не начал отступать и лежал ровными плотными пластами, только вокруг деревьев открылись тёмные круги земли. Где-то в чаще дробно стучал дятел. Ему отвечало далёкое потрескивание льда на реке. Звуки были мирные, но тело отказывалось им верить. Я замечал каждый сломанный сучок, каждое движение между стволами, каждый тёмный бугор у обочины.

Возле молодой сосны лежала проржавевшая каска. Чуть дальше из снега торчал обгоревший кузов грузовика. Кабину разорвало, колёса сняли, а внутри успела вырасти тонкая берёзка. Её ветви были красноватыми, ещё голыми, но на концах уже набухали почки.

Я подошёл ближе. На металле сохранилась выцветшая эмблема церковной армии. В кабине лежала кружка без ручки, припаянная морозом к полу. Никаких останков не было, и всё же я снял фуражку.

— Не наши, — сказал Саня.

— Теперь какая разница?

— Раньше была.

— Раньше много чего было.

Я надел фуражку и продолжил путь. За спиной тихо звякнул металл — наверное, с крыши грузовика упал кусок льда. Я не обернулся.

К вечеру небо затянуло. Свет стал серым и ровным, а лес — ближе. В воздухе запахло новым снегом, хотя с веток продолжала капать вода. На стволах появились старые военные метки, почти смытые дождями: направление к укрытию, вода, опасный участок. Я узнавал их раньше, чем успевал прочитать. Возле одной сосны рука сама поднялась, приказывая остановиться.

Я замер.

Позади никого не было. Впереди дорога уходила между тёмных стволов, покрытая водой и прошлогодней хвоей. С ветки сорвалась тяжёлая капля, упала на сухой лист и заставила его вздрогнуть.

— Свободен, командир, — сказал Саня.

— Знаю.

— По тебе не скажешь.

Я опустил руку и пошёл дальше, стараясь не хромать. Хотя смотреть на меня было некому.

Глава 2 - Пепелище

До старой заставы я добрался уже в темноте. От дороги к ней отходила узкая просека, заросшая молодым осинником, и, если бы не выцветшая церковная метка на сосне, я бы прошёл мимо. Заставу оставили, должно быть, ещё прошлой осенью. Ворота лежали в снегу, караульная вышка накренилась, а на крыше казармы чернела дыра. Ветер залетал в неё и шевелил оторванные листы жести.

Внутри пахло сыростью, мышами и старой золой. На нарах осталась солома, под стеной стояла буржуйка, а над дверью висела деревянная табличка с вырезанными словами: «Свет помнит дорогу каждого». Кто-то пытался снять её, но не сумел выдернуть один гвоздь и оставил висеть боком. Я поправил табличку, хотя сам не знал зачем, затем осмотрел комнаты, проверил окна и только после этого позволил себе снять мешок.

На полу возле буржуйки валялись пустая пачка патронов, две ложки и обломок карандаша. На стене солдаты записывали даты, имена и названия деревень. Одни строки были выведены аккуратно, другие нацарапаны остриём ножа. Почти все заканчивались одинаково: «ушёл домой», «ждёт мать», «вернусь к жатве». Под последней надписью кто-то приписал углём: «Если дом дождётся».

Я развёл огонь, вскипятил воду и съел сухарь, размочив его в кружке. Место напротив оставил свободным. За стенами скрипели сосны, с крыши стекала вода и шлёпала на землю с таким размеренным звуком, будто кто-то ходил вокруг казармы и останавливался под каждым окном. Я несколько раз прислушивался, но вставать не решался.

Саня не пришёл. Или пришёл, но сидел тихо.

Ночью мне снилась деревня. Во сне я видел её с высоты — все дома сразу, будто смотрел с церковной колокольни. На улице лежал чистый снег без единого следа, из труб поднимался дым, в окнах горел свет. Я знал, что внутри есть люди, но сколько ни ходил от дома к дому, двери не открывались. Я стучал, звал, заглядывал в окна, а за стёклами находил только пустые комнаты. В нашем доме за столом сидел отец. Он держал перед собой раскрытую газету и не поднимал головы.

— Я вернулся, — сказал я.

Он перевернул страницу.

— Где мать?

Отец не ответил. Я подошёл ближе и увидел, что газета в его руках сгорела, но всё ещё сохраняла форму. Тогда в доме распахнулись окна, пепел поднялся над столом и закружился по комнате.

Я проснулся до рассвета. Огонь в буржуйке погас, шинель отсырела, а левая нога задубела так, что пришлось долго растирать колено ладонями. За окном серело небо. Ночной холод стянул лужи тонким льдом, однако под ним уже двигалась вода. Весна ждала солнца, чтобы снова приняться за своё.

Я собрал вещи, затоптал золу и проверил, не оставил ли чего-нибудь. Перед уходом ещё раз посмотрел на солдатские надписи. Нашёл свободное место и поднял обломок карандаша, но писать не стал. Выбросил его в холодную печь и вышел.

От заставы дорога поднималась на увал. За ним начинались знакомые места. Я узнал их не сразу: война повалила деревья, разрыла землю и проложила новые колеи там, где раньше не было даже троп. Но под изменившимся проступало прежнее. Вот камень, на который мы мальчишками забирались смотреть грозу. Вот кривая сосна над оврагом. Вот низина, где отец однажды потерял колесо от телеги и потом целое лето поминал эту дорогу недобрым словом.

Чем ближе становилась деревня, тем быстрее я шёл. Нога болела, сапог скользил по подтаявшему насту, ремень винтовки натирал плечо, но остановиться я уже не мог. Мне всё время казалось, что с вершины следующего подъёма покажутся крыши. Сначала крайняя баня, потом колокольня, затем наш дом возле старой берёзы.

Я представлял, как войду в деревню. Надо было решить, к кому идти первым. Если мать дома — к ней. Если её нет, к старосте. Возможно, людей переселили на время боёв, а потом они вернулись. Возможно, письма просто не доходили. Возможно, отец погиб, но дом уцелел. Возможно, мать живёт у соседей, потому что одной тяжело топить печь.

Человек способен сложить целую жизнь из одного слова «возможно», если не смотреть слишком далеко вперёд.

У последнего поворота я заметил ворон. Они сидели на берёзах и тёмными комьями висели среди голых ветвей. Десятки птиц смотрели в одну сторону, не каркали и не перелетали с места на место. Я остановился. Ветер шёл мне в лицо, пах мокрой корой и чем-то ещё — знакомым, тяжёлым, хотя с тех пор прошло много месяцев.

Гарью.

Я поднялся на увал.

Берёзовый увал лежал внизу, на берегу небольшой реки. Когда-то от этого места были видны крыши, огороды и белая церковь посреди деревни. Теперь из земли торчали чёрные печные трубы. Некоторые стояли ровно, другие наклонились, словно устали ждать хозяев. От церкви осталась половина колокольни. Крест исчез, крыша провалилась, а колокол лежал рядом в снегу, тёмный и маленький с такого расстояния.

Я смотрел вниз и пытался сосчитать дома. Это было глупо: домов не осталось. Но я всё равно искал наш. Между трубами угадывались улицы, возле реки чернели остатки мельницы, на краю деревни лежал перевёрнутый трактор. Я нашёл старую берёзу и понял, где должен стоять дом.

Там ничего не было.

Саня подошёл слева. Я не повернул головы, но почувствовал, что он рядом. Так бывало на передовой: иногда человека ещё не видишь, а уже знаешь, кто занял место возле плеча.

— Пришли, — сказал он.

— Пришли.

— Спустимся?

— Подожди.

Мы стояли на увале. Ветер трогал полу шинели, шевелил ветви и гнал по дороге прошлогодние листья. Внизу одна из ворон снялась с берёзы, сделала круг над деревней и снова села почти на то же место.

Я ждал, что внутри что-нибудь изменится. Что придут горе, ярость или хотя бы страх. Но внутри было тихо, как на станции после ушедшего поезда. Только нога перестала болеть. Я чувствовал её всю дорогу, а теперь будто оставил где-то позади.

— Спустимся, — повторил Саня.

На этот раз я пошёл.

Дорога в деревню сохранилась лучше, чем я ожидал. По ней недавно проезжала телега: в грязи остались две глубокие колеи и следы маленькой лошади. Значит, здесь бывали люди. Эта мысль заставила меня ускорить шаг.

Первой стояла кузница. Вернее, каменное основание и часть стены. В углу сохранился горн, наполненный дождевой водой. На поверхности плавали щепки и прошлогодние листья. Я помнил, как кузнец Фёдор прогонял нас отсюда, а потом сам разрешал качать мехи, если работа была нетрудная. Его молот лежал возле стены. Рукоять обгорела, железо покрылось ржавчиной. Я поднял его, очистил большим пальцем и поставил на уцелевший камень.

За кузницей начиналась улица. Война прошла по ней дважды: сначала огнём, потом людьми. Всё, что могло пригодиться, давно унесли. С печей сняли заслонки, из развалин вытащили железо, доски и даже целые кирпичи. Снег скрывал мелкие вещи, а крупные лежали на виду: обод детского колеса, дверца шкафа, эмалированный таз с пробитым боком. На яблоне возле бывшего дома Мироновых висела обгоревшая детская рубашка. Ветер шевелил рукав, будто кто-то маленький махал мне издалека.

— Есть кто живой? — крикнул я.

Осипший голос прозвучал негромко, но в пустой деревне его подхватили стены и печные трубы.

— Кто живой?

Ответа не было. Вороны разом поднялись с берёз, заполнили небо, покружили и опустились дальше, к реке.

Я пошёл к церкви. Дверей не осталось, одна стена обрушилась внутрь. Среди обгоревших балок виднелся алтарный камень, расколотый надвое. На уцелевшей части стены сохранился лик святого — потемневший, с выбитым глазом. Под ним кто-то устроил временное место памяти: поставил деревянную чашу, несколько оплывших свечей и три маленькие иконки. Значит, после пожара сюда приходили.

За церковью я увидел могилы.

Их было две длинные, общие, обнесённые низкой изгородью из сырых жердей. Земля просела, кресты наклонились после зимы. К одному привязали жестяную табличку с именами. Буквы проржавели, некоторые строки невозможно было разобрать.

Я снял перчатку и провёл пальцем по металлу. Начал читать сверху.

Фамилии были знакомые. Кузнец Фёдор с женой. Староста. Учительница, у которой я до двенадцати лет путал буквы. Соседи. Люди, чьи лица я мог вспомнить, стоило закрыть глаза. Возле некоторых имён стояло сразу по четыре или пять человек одной семьи.

Отца в списке не было. Он умер раньше и лежал на старом кладбище. Материного имени я тоже не нашёл.

Перечитал всё ещё раз. Потом третий.

— Не значится, — сказал Саня.

— Вижу.

— Может, ушла.

— Может.

Слово прозвучало пусто. До этого оно держало на себе целый дом, а теперь не могло удержать даже собственный смысл.

Я обошёл могилы. Вторая табличка лежала в снегу. Пришлось отбросить его сапогом, наклониться и поднять железный лист. Под ним обнаружился небольшой деревянный крест без имени. Он сгнил у основания и упал, хотя земля ещё была мёрзлой.

Надо было сначала дойти до дома. Проверить погреб, сарай, колодец, соседние дворы. Найти следы. Решить, что делать дальше.

Вместо этого я снял вещевой мешок, положил винтовку на сухое место и принялся поправлять крест.

Ножом очистил сгнившую древесину, вырубил новое углубление и укрепил основание камнями. Потом выровнял остальные кресты. Натянул провисшую жердь. Поднял табличку, протёр её снегом и прикрепил проволокой. Работы было на полчаса, но я возился до тех пор, пока изгородь не стала ровной.

Саня сидел на ограде и наблюдал.

— Красиво, — сказал он.

— Держаться не будет.

— Всё равно красиво.

— Весной земля уйдёт. Переделывать надо.

— Переделаешь.

Я ничего не ответил. Поднял мешок, забросил винтовку на плечо и пошёл к нашему дому.

Старая берёза уцелела. Ствол с одной стороны обгорел, несколько ветвей были сломаны, но верхушка оставалась живой. На ней уже набухли почки. Дом исчез почти полностью. Печь рассыпалась, половина фундамента ушла в землю, а там, где находилась кухня, лежала груда мокрых брёвен. За ними сохранился погреб — дверца сорвана, ступени завалены.

Я остановился возле калитки.

Сама калитка лежала в стороне, но два столба ещё стояли. В детстве я вырезал на одном отметки роста. Сначала отец ставил ножом зарубки, потом я продолжил сам, хотя расти почти перестал. Нижнюю часть столба обожгло, верхняя сохранилась. Я нашёл последнюю отметку и приложил к ней ладонь. Она доходила мне до плеча.

— Вырос, — сказал Саня.

— Не особенно.

— Смотря с чем сравнивать.

Я вошёл во двор. Обошёл развалины, осторожно переворачивая доски. Нашёл чугунок, железную кочергу и отцовский сапожный молоток. Под обрушенной стеной лежали остатки сундука. Дерево размокло и разошлось по волокнам, замок был открыт. Внутри не осталось ничего, кроме мокрых тряпок и нескольких листов бумаги, превратившихся в серую массу.

Возле печи я увидел маленького деревянного коня.

Одна нога отломилась, бок почернел от огня, но красная краска на гриве сохранилась. Отец вырезал его, когда мне было шесть или семь лет. Конь стоял на полке много зим, потом куда-то исчез, и я решил, что мать выбросила его вместе с другим детским хламом.

Я поднял игрушку. Дерево было влажным и холодным. Большой палец лёг в старую выемку на боку — я сам выскоблил её ножом, когда пытался сделать коню седло.

Нужно было положить его в мешок. Других вещей от дома у меня не осталось.

Я постоял, держа коня на ладони, а затем поставил обратно на уцелевший камень фундамента.

— Не возьмёшь? — спросил Саня.

— Потом.

— Когда потом?

— Когда разберу здесь всё.

Саня усмехнулся, но промолчал.

До темноты я расчищал двор. Оттаскивал брёвна, складывал пригодные доски, собирал железо. Нашёл ведро, выправил вмятину камнем и принёс воду из колодца. Вода оказалась чистой, только пахла долго закрытой землёй. Я напился, умыл лицо и заметил на ладонях кровь: старые мозоли размокли, кожа лопнула.

Снег лежал в тени дома. Я посмотрел на белую поверхность, вспомнил правило и тщательно вытер руки о внутреннюю сторону шинели. Потом присыпал красные капли землёй.

Работа помогала. Пока я поднимал, перетаскивал и сортировал, не нужно было думать, почему не нашлось материного имени. Не нужно было решать, куда идти завтра. У каждого обломка было место: целое — к целому, горелое — в костёр, железо — отдельно. Жизнь становилась простой, если делить её на небольшие тяжести и переносить по одной.

К вечеру я расчистил часть погреба и нашёл сухой угол, где можно было устроиться на ночь. Развёл возле фундамента огонь, повесил котелок и сел на старую ступеньку. Над деревней сгущались сумерки. Печные трубы чернели на фоне серого неба, река шумела за пустыми огородами, а с колокольни время от времени падали камни.

Свободное место у костра осталось справа.

— Устал? — спросил Саня.

— Нет.

— Врёшь.

— Значит, устал.

— Уже проще.

Я посмотрел на него. Саня сидел, вытянув ноги к огню. На нём была старая шинель, которую он носил в последнюю зиму, но лицо оставалось чистым, без копоти и крови. Таким я помнил его до взрыва. Или хотел помнить.

— Ты видел мать? — спросил я.

Саня перестал улыбаться.

— Нет.

Духи не лгут. По крайней мере, так говорили старики. Но я не знал, был ли Саня духом и спрашивал ли вообще кого-то, кроме себя.

— Значит, ушла, — сказал я.

— Может быть.

Я бросил в огонь доску. Пламя поднялось, осветило обгоревшую берёзу и два столба без калитки. На фундаменте краснел бок деревянного коня.

Ночь окончательно легла на деревню. Лес за рекой слился с небом, звёзды спрятались за облаками. Я уже собирался спуститься в погреб, когда заметил свет в крайнем доме.

Он горел там, где не осталось ни крыши, ни стен.

Сначала я решил, что это отражение костра. Но свет был тёплым и ровным, будто за целым окном стояла керосиновая лампа. Потом загорелось второе окно. Третье. По улице один за другим возвращались дома: слабые жёлтые прямоугольники возникали между печными трубами, возле церкви, у кузницы, за старой берёзой.

В одном окне прошла человеческая тень.

Я встал, а Саня исчез. Огонь трещал у моих ног, река шумела за огородами, а мёртвая деревня смотрела на меня десятками освещённых окон.Из темноты донёсся далёкий звон. Колокол лежал в снегу, но звонил.

Глава 3 - Остановившиеся часы

Колокол ударил ещё раз, и на этот раз звук пришёл отчётливо со стороны церкви, прокатился над пустыми дворами, задел обгоревшие трубы и ушёл к реке, где долго дрожал над чёрной водой. Он был глубоким и немного хриплым, каким я помнил его с детства: по праздникам этот звон будил всю деревню, пугал голубей на крыше и заставлял оконные стёкла тихо гудеть в рамах. Теперь колокол лежал возле разрушенной колокольни, наполовину занесённый почерневшим снегом, язык его был прижат к земле, однако звук исходил именно оттуда, и ошибиться я не мог.

Я взял винтовку раньше, чем успел подумать, нужна ли она мне. Движение получилось привычным, отработанным за годы до такой степени, что я осознал его лишь тогда, когда приклад уже лёг в плечо, дыхание выровнялось, а боль в ноге куда-то исчезла. Окружающие предметы словно приблизились: я видел каждую доску среди развалин, каждую тень между печными трубами, каждую ветку, колебавшуюся на ветру. Так война возвращалась в человека — не грохотом, не криками и даже не воспоминанием о смерти, а холодной ясностью, при которой всё вокруг делилось на укрытия, цели и расстояния.

В окнах продолжал гореть свет. Там, где всего несколько минут назад лежали мокрые брёвна и камни, проступали очертания домов, но не сами стены, а будто память о них: тёмные крыши, тонкие оконные рамы, знакомые крыльца и заборы. Сквозь эти очертания по-прежнему виднелись развалины, обгоревшие трубы и голые берёзы, поэтому деревня существовала сразу в двух временах. Ни одно не было до конца настоящим и ни одно не желало уступать другому.

На улице появилась женщина с коромыслом. Она прошла от колодца к дому Мироновых и скрылась за дверью, которой давно не существовало. Следом по дороге пробежала собака, и я узнал соседского Рыжего по белому кончику хвоста и привычке чуть заваливаться на левый бок. Он остановился возле нашего двора, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Рыжий, — позвал я, опуская винтовку.

Пёс завилял хвостом, но не подошёл. За его спиной двигались люди: кто-то нёс охапку дров, кто-то закрывал ставни, кто-то торопливо снимал с верёвки бельё, пока не начался ночной мороз. Они не разговаривали, и всё же мне слышался негромкий гул голосов, звяканье посуды, скрип калиток и смех детей. Эти мирные звуки проходили сквозь шум реки и потрескивание моего костра, словно доносились через толстую стену.

Потом в окне нашего дома зажглась лампа.

Я сделал шаг, затем ещё один. Боль немедленно вернулась в левую ногу, однако я продолжал идти, уже не замечая ни грязи, ни проваливающегося под сапогами снега. Винтовка казалась ненужной, почти постыдной, поэтому я снял её с плеча и оставил возле костра. Чем ближе становился дом, тем отчётливее проступали знакомые подробности: третья ступень крыльца, которую отец собирался починить ещё до моего ухода, занавеска на кухонном окне, железная труба, возле которой зимой всегда протаивал снег. Стоило опустить взгляд, и я видел на месте дома развалины, но если смотреть немного выше, стены снова становились целыми.

За окном двигалась человеческая фигура.

— Мама? — позвал я.

Голос сорвался и прозвучал совсем чужим, жалким, как бывает у человека, который долго молчал, а потом попытался сказать слишком важное слово. Фигура остановилась, занавеска качнулась, и в глубине комнаты показалось женское лицо. Я не успел его рассмотреть. Свет дрогнул, дом потемнел, затем возник снова, но уже дальше, будто между нами за одно мгновение растянули несколько лишних шагов.

Я поднялся на крыльцо, забыл о том, что никакого крыльца больше нет, и нога провалилась между мокрых брёвен. Упав на колено, я ударился ладонью о камень. Боль была резкой, настоящей, почти спасительной. На коже проступила кровь, и одновременно с этим погасло окно.

Один за другим начали исчезать остальные дома. Первыми растаяли дальние, стоявшие возле реки, затем погасли кузница и двор Мироновых, после них пропали огни возле церкви. Люди растворились вместе с домами, и улица снова стала пепелищем. Последним остался Рыжий. Он сидел посреди дороги, склонив голову набок, будто ждал, что я всё-таки позову его как следует, затем повернулся и побежал в темноту.

Я остался на коленях среди развалин, слушая, как с обгоревших брёвен капает вода. Колокол больше не звонил.

Рука дрожала, и я несколько секунд просто смотрел, как кровь собирается на ладони, прежде чем зажал порез краем рубахи. Несколько капель уже успели упасть на снег возле фундамента и лежали на белой поверхности яркими бусинами. Нельзя оставлять кровь на снегу — это правило было старше нашей деревни, старше церкви и, возможно, старше самой человеческой памяти. Старики никогда не объясняли, что именно случится, если его нарушить, говорили только, что лес помнит пролитую кровь дольше, чем имя человека.

Я собрал окровавленный снег ладонью, отнёс к костру и бросил в пламя. Огонь зашипел, на мгновение окрасился синим и сразу стал прежним. Наверное, причиной была вода, хотя в ту ночь я уже не хотел быть уверенным ни в чём.

— Насмотрелся? — раздался голос Сани.

Он стоял возле костра, протянув руки к огню, хотя при жизни почти никогда не мёрз. Даже в самую тяжёлую зиму умудрялся спать у края землянки, оставляя мне место возле печки, а утром ещё жаловался, что я всю ночь толкал его к выходу.

— Это была она? — спросил я, возвращаясь к костру.

— Смотря кого ты там увидел.

— Ты прекрасно понимаешь, о ком я.

Саня склонил голову, посмотрел на меня внимательнее и впервые за вечер перестал улыбаться.

— Ты лица не разглядел, Тихон.

— Я спросил, была ли это мать, а не видел ли я её лицо.

— А я откуда знаю?

— Ты мёртвый.

— Заметил всё-таки? А я думал, ты из вежливости молчишь.

— Не начинай.

— Я и не начинал. Это ты увидел свет в развалинах, схватился за винтовку и побежал домой. Хорошо хоть в окно не постучал, а то пришлось бы извиняться перед кирпичами.

Я сел возле огня и принялся обматывать ладонь полосой ткани, которую оторвал от внутреннего края рубахи. Саня опустился напротив, на своё обычное место, подтянул колени и некоторое время молча следил за моими руками.

— Духи не лгут, — сказал я наконец.

— Возможно.

— Что значит «возможно»? Либо лгут, либо нет.

— Значит, возможно, духи и не лгут, только я не уверен, что ты сейчас разговариваешь с духом. Может, я тебе от одиночества мерещусь. Может, от болезни. Может, ты меня сам придумал, потому что больше не с кем спорить.

— Придумал бы кого-нибудь посговорчивее.

— Нет, это был бы уже не я.

Он улыбнулся, и мне почти захотелось улыбнуться в ответ. Почти.

— Если ты ненастоящий, зачем приходишь?

— Ты зовёшь.

— Я тебя не звал.

— Ртом не звал. Ты вообще ртом редко говоришь то, что нужно.

— А что нужно?

— Например: «Мне страшно, Саня. Я пришёл домой, а дома нет. Я не знаю, жива ли мать, и боюсь, что никогда не узнаю». Попробуй, слова несложные.

— Иди к чёрту.

— Вот видишь, когда хочешь, говоришь прямо.

Саня рассмеялся, вытянул ноги к огню и лёг, подложив ладони под голову. Я смотрел на него через пламя и думал, что смерть почти не изменила его привычек. Он лежал в старой шинели, которую носил в последнюю зиму, лицо оставалось чистым, без копоти и крови, а волосы снова были слишком длинными для солдата. Таким я помнил его до взрыва или, возможно, таким хотел помнить.

Мне хотелось спросить, больно ли ему было умирать, понял ли он, что произошло, и помнит ли человека, которого я приказал отпустить. Хотелось узнать, почему из всех погибших приходит именно он и не злится ли на меня за то, что произошло возле насыпи. Но я знал: стоит задать первый вопрос, и за ним придётся задать остальные, поэтому лишь подбросил в огонь сырую доску.

— Тебе не холодно? — спросил я.

Саня приоткрыл один глаз.

— Мне — нет. А ты зубами стучишь.

— Не стучу.

— Тогда это, наверное, колокол.

Ночевать в погребе я не стал. Расстелил шинель возле костра и просидел до тех пор, пока огонь не осел красными углями. Свет в деревне больше не появлялся, только перед рассветом мне почудился скрип нашей калитки, хотя сама она лежала в нескольких шагах от фундамента. Я не поднялся, не позвал мать и даже не открыл глаз. Если деревня хотела показать мне что-то ещё, ей следовало дождаться утра.

Утро пришло вместе с дождём, мелким и холодным, почти невидимым. Он висел в воздухе, собирался на волосах и небритых щеках, стекал за воротник. Обгоревшие брёвна потемнели, земля размокла, по старой улице побежали ручьи, унося с собой золу. Там, где ночью стояли призрачные дома, снова лежали развалины, и никакого следа людей не осталось.

Я поднялся, осторожно разогнул ногу и несколько раз прошёлся по двору. Колено работало плохо, но держало, а порез на ладони оказался неглубоким, его следовало промыть, перевязать и забыть. Вместо этого я снова принялся разбирать дом.

Работа находилась сама, стоило только оглядеться. Нужно было укрепить вход в погреб, накрыть досками уцелевшие вещи, расчистить колодец и проверить печи в соседних дворах. Из разбитого сарая можно было собрать временный навес, из кузницы принести инструменты, а если поставить одну стену до лета, вторую до осени, то к зиме здесь снова появилось бы жильё. Я составил порядок работ и почувствовал облегчение: сначала погреб, потом колодец, затем крыша.

Планы всегда помогали, потому что в них время шло правильно. Одно дело следовало за другим, каждая вещь находила место, каждый час получал назначение. План не спрашивал, зачем человеку крыша, если под ней никто не ждёт.

К полудню я нашёл в развалинах лопату. Черенок обгорел, но железо сохранилось, и, укоротив ручку, я принялся отбрасывать землю от погреба. Левая нога скользила, ладонь саднила, дождь усиливался, однако я продолжал работать до тех пор, пока не пришлось снять шинель и расстегнуть воротник. От мокрой рубахи поднимался пар, словно от загнанной лошади.

Саня сидел на фундаменте и болтал ногой, наблюдая, как я в четвёртый раз перекладываю одну и ту же кучу камней.

— Хороший дом получится, — сказал он.

— Это пока погреб.

— Тем более. Если жизнь не сложится, будешь жить под землёй. Дёшево, тепло, до работы близко.

— Если молчать не умеешь, помог бы.

— Я бы с радостью, командир, только лопата одна.

— В кузнице была вторая.

— Ты её видел — ты и принеси.

Я выпрямился и опёрся на черенок. Саня улыбался той самой улыбкой, за которую на фронте ему прощали и опоздания, и плохо начищенные сапоги, и совершенно неуместные замечания перед боем.

— Удобно устроился, — сказал я. — Приходишь, сидишь, советы раздаёшь. Ни кормить, ни хоронить второй раз не надо.

Улыбка исчезла с его лица не сразу, и я понял, что сказал лишнее. При жизни Саня обязательно отшутился бы, но теперь он лишь посмотрел на меня, затем на свои ладони.

— Хоронить меня тебе и в первый раз не пришлось.

Я стиснул черенок лопаты.

После взрыва от него почти ничего не осталось. В братскую могилу положили шинель, сапог и жетон. Я стоял рядом, пока засыпали землю, но не мог отделаться от мысли, что хоронят пустое место.

— Прости, — сказал я.

Саня снова поднял голову.

— Надо же. Ещё одно простое слово выучил.

— Не порть.

— Даже не начинал.

Несколько мгновений мы молчали, слушая дождь. Потом Саня спрыгнул с фундамента и подошёл ближе, будто собирался всё-таки взяться за лопату.

— Ты ведь понимаешь, что дом так не строят?

— А как его строят?

— Обычно сначала решают, кто в нём будет жить.

— Я буду.

— Ты вчера в развалинах с винтовкой за матерью гонялся, сегодня погреб откапываешь, а завтра что? Огород разобьёшь для людей, которых здесь нет?

— Люди могут вернуться.

— Могут. А ты?

— Что я?

— Ты вернулся?

Я ничего не ответил и снова вогнал лопату в землю. Под слоем грязи обнаружился камень, потом другой, а между ними застряла жестяная коробка. Пришлось отбросить инструмент и вытаскивать её руками. Крышка проржавела, однако поддалась.

Внутри лежали бумаги, завёрнутые в промасленную ткань: домовая книга, несколько писем, отцовское свидетельство о смерти и список жителей, вывезенных перед последними боями. Листы отсырели по краям, чернила местами расплылись. Я сел прямо на землю и начал читать, осторожно разделяя слипшиеся страницы.

Эвакуация проходила в два дня. Семьи отправляли на восток, к железной дороге, напротив некоторых фамилий стояли отметки о прибытии, напротив других — пустота. Материнское имя значилось в первом списке, рядом было написано: «Выбыла со второй подводой».

Больше ничего.

Я перечитал строку несколько раз, словно между буквами могло скрываться продолжение. Выбыла. Не погибла, не пропала, не добралась. Просто выбыла, будто ненадолго покинула комнату и обещала скоро вернуться. Под списком находилась приписка другим почерком: обоз попал под обстрел возле Чёрной речки, часть людей рассеялась по лесу, сведения уточняются. Дата была двухлетней давности.

Я сложил бумаги обратно и закрыл коробку. Саня сел рядом, но на этот раз не шутил.

— Пойдёшь искать? — спросил он.

— Где?

— Не знаю. Можно начать с Чёрной речки, потом проверить поселения вдоль железной дороги, церковные списки. Люди после обстрела могли разойтись куда угодно.

— За два года она могла оказаться на другом конце страны.

— Могла.

— Могла умереть в первом же лесу.

— Могла.

— Очень помогаешь.

— А ты хотел, чтобы я соврал?

Я провёл ладонью по крышке коробки, стирая налипшую землю.

— Скажи, что она жива.

— Не могу.

— Тогда скажи, что умерла.

— Этого тоже не знаю.

— Для чего ты вообще приходишь, если ничего не можешь сказать?

Саня долго смотрел на меня, и в его лице не осталось ни насмешки, ни привычной лёгкости.

— Чтобы ты не сидел один на пепелище и не спрашивал всё это у дождя.

Ответ был таким простым, что я не нашёлся, чем на него возразить.

Некоторое время мы сидели рядом среди развалин, слушая, как вода стучит по жестяной крышке. Потом Саня тихо спросил:

— Ты ведь не только её искать собрался?

— А кого ещё?

— Себя, наверное. Хотя звучит глупо.

— Потому что это и есть глупость.

— Конечно. Ты же никуда не пропадал. Вот сидишь, дом строишь.

Я посмотрел на расчищенный вход в погреб, на сложенные доски и инструменты. Можно было остаться, поставить навес, дождаться лета и восстановить дом. Можно было расспрашивать редких проезжих, ходить по окрестным деревням, писать запросы в церковные архивы. Рано или поздно я узнал бы, что случилось с матерью, а если не узнал бы, всё равно нашлось бы дело: поправлять могилы, чинить дорогу, следить за лесом. Иногда сюда возвращались бы люди. Возможно, кто-нибудь снова поселился бы рядом. Я мог стать полезным.

Мысль была разумной, и именно поэтому показалась мне опасной. Я слишком хорошо умел оставаться там, где требовалась работа, особенно если работа позволяла не спрашивать, чего я хочу сам. Однажды это уже продлилось четыре года.

— Что мне делать? — спросил я.

— Не знаю.

— Ты всегда говорил, что знаешь.

— Я всегда говорил уверенно, это другое.

— И всё-таки?

Саня пожал плечами.

— Для начала перестань ждать, что тебе кто-нибудь назначит следующую жизнь. Армия закончилась, командир. Приказа не будет.

— Будь проще.

— Вот, — обрадовался он. — Научил всё-таки.

Я бросил в него комок земли. Тот пролетел через пустое место и ударился о фундамент. Саня рассмеялся, и на короткое мгновение мне стало легче, как бывало раньше, когда перед боем он рассказывал очередную бессмысленную историю и все сердились лишь потому, что боялись рассмеяться.

Дождь продолжался до вечера. Я закончил расчищать погреб, хотя уже решил, что второй раз ночевать здесь не останусь, затем сходил к могилам, поправил один из крестов и отнёс под навес разрушенной церкви жестяную коробку с документами. Если кто-нибудь вернётся, бумаги понадобятся ему больше, чем мне.

К сумеркам я собрал вещи. В мешок положил немного сухих щепок для растопки, найденную кружку, соль и остатки сухарей. Деревянного коня снова взял в руки. Он был лёгким, почти невесомым, и места в мешке занял бы немного.

Я представил, как понесу его с собой, достану через неделю или месяц и поставлю возле чужого костра, а потом, возможно, в чужом доме. Придётся объяснять, откуда он, кто его вырезал и почему у него нет одной ноги. Игрушка превратится в доказательство того, что у меня когда-то был дом, однако мне не хотелось никому ничего доказывать.

Я очистил плоский камень возле берёзы и поставил коня так, чтобы он смотрел на дорогу. Если мать вернётся, она его увидит. Если не вернётся, он всё равно останется дома.

Перед уходом я ещё раз обошёл двор, прикрыл досками вход в погреб и поднял с земли калитку. Повесить её было не на что, поэтому я просто прислонил её к уцелевшему столбу. Затем по привычке вытер сапоги о мокрую траву и только тогда окончательно понял, что ухожу, не зная куда.

Дороги было три. Восточная вела к станции, откуда я пришёл. Южная — к уцелевшим большим деревням и церковным постам. Северная тянулась вдоль реки, затем поворачивала в лес и через несколько недель должна была вывести к торговому тракту.

Я выбрал северную не потому, что там кто-то ждал. Скорее наоборот.

На окраине деревни я остановился возле старого кладбища. Отцовскую могилу нашёл не сразу: несколько деревьев упали, тропу занесло, крест покрылся мхом. Я очистил табличку, постоял рядом, но говорить не стал. День уже догорал, а мёртвых после заката нельзя называть полным именем.

Сняв часы, я положил их на ладонь. Крышка была вмята, стекло пересекала трещина, под которой неподвижно лежали стрелки — без семи минут четыре. Иногда я пытался вспомнить, что происходило за минуту до этого. Мы находились у насыпи, Саня говорил какую-то ерунду, а я смотрел на человека, которого утром приказал отпустить. На поясе у того висели гранаты. Потом Саня крикнул, и дальше память всякий раз обрывалась белым светом.

Я нажал на заводную головку. Механизм сопротивлялся, затем внутри что-то хрустнуло, секундная стрелка дрогнула, перескочила вперёд и снова замерла.

— Они сломаны, — сказал Саня, стоявший возле соседнего креста.

— Вижу.

— Тогда зачем заводишь?

— Проверяю.

— Каждый день?

— Не каждый.

— Каждый.

Я закрыл крышку.

— Однажды могут пойти.

— Могут, — согласился Саня. — Только тогда это будут уже другие часы.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но, подняв голову, никого не увидел. Между крестами двигался туман, мокрые ветви тихо постукивали друг о друга.

— Не хочешь — не надо, — сказал я то ли часам, то ли Сане.

Убрал их во внутренний карман, где они лежали напротив сердца, хотя давно ничего не отсчитывали.

Из деревни я вышел, когда начиналась ночь. Дождь прекратился, над рекой поднялся туман, и обгоревшие трубы одна за другой растворялись в серой пелене. На увале я обернулся. Никаких огней не было, лишь возле нашего дома белела старая берёза, а под ней, на камне, едва различался деревянный конь.

Первую ночь в дороге я провёл под навесом для сена. Заснуть долго не мог: нога ныла после работы, шинель оставалась сырой, тишина вокруг казалась слишком просторной. Раньше рядом всегда кто-нибудь дышал, ругался во сне, чистил оружие или просил огня, теперь же можно было вытянуть руку в любую сторону и никого не коснуться.

Я думал, что должен чувствовать свободу, однако вместо неё пришло ощущение, будто меня забыли на давно оставленной позиции. Саня не появился, и свободное место возле маленького костра до самого утра оставалось пустым.

На рассвете небо очистилось. Между облаками показалось солнце, лес наполнился звуками: с ветвей посыпалась вода, под снегом зажурчали ручьи, в зарослях закричали птицы. Дорога блестела впереди, похожая на длинную полосу тёмного металла.

Я затушил костёр, надел мешок и пошёл на север.

Через несколько вёрст возле развилки заметил следы. Кто-то вышел из леса, долго топтался возле столба, затем направился по той же дороге. Отпечатки были небольшими, каблуки узкими, шаг неровным. Человек несколько раз оступался, один раз упал на колено, потом поднялся и продолжил путь.

Женщина, решил я. Шла одна, без лошади и, судя по глубине следов, почти без поклажи. Леса не знала, потому что дважды сходила с дороги и возвращалась, хотя сворачивать там было некуда.

Я присел, потрогал край ближайшего отпечатка. Земля ещё не успела наполниться водой, значит, женщина прошла не больше часа назад. Если прибавить шаг, её можно было догнать до следующего поворота.

— Даже не думай, — сказал я себе.

Саня не ответил. Возможно, его рядом не было, а возможно, впервые решил послушаться.

Я выпрямился, поправил ремень винтовки и посмотрел на дорогу, уходившую между деревьями. За поворотом никого не было видно, только на мокрой земле один за другим темнели небольшие следы.

— Не моё дело, — произнёс я уже громче.

Лес промолчал.

Я пошёл следом, стараясь не прибавлять шаг.

Глава 4 - Царица

Женские следы долго держались середины дороги, затем начали метаться от одной обочины к другой, словно их хозяйка никак не могла решить, где идти суше. В одном месте она попыталась обойти лужу по прошлогодней траве, провалилась в рыхлый снег и вернулась обратно, оставив глубокий отпечаток ладони. Чуть дальше следы задержались возле поваленной берёзы, где из-под корней вытекал тонкий ручей. На влажной земле виднелись две небольшие вмятины от коленей — должно быть, женщина наклонилась напиться.

Я остановился возле ручья и осмотрелся. Молодые берёзы блестели после дождя, с еловых ветвей лениво падали капли, а над прогретой солнцем дорогой поднимался лёгкий пар. В лесу пахло прелыми листьями, сырой корой и землёй, впервые показавшейся из-под снега. Где-то далеко стучал дятел, ближе к реке перекликались птицы, человеческих голосов, лошадиного ржания и звона сбруи слышно не было.

Следовало продолжать свой путь. Женщина передвигалась самостоятельно, значит, в помощи пока не нуждалась. Если бы хотела, чтобы её нашли, не сходила бы в лес при виде каждого открытого участка и не старалась бы ступать там, где снег сохранялся дольше.

— Хорошо объясняешь, — заметил Саня, шедший рядом с заложенными за спину руками. — Ещё немного — и сам поверишь, что не идёшь за ней.

Я ответил, что дорога одна, а следы изучаю по привычке. Саня с готовностью согласился, хотя выражение его лица означало обратное, затем предположил, что, если женщина свернёт, мы, конечно, продолжим прямо.

Следы свернули через полверсты.

Они ушли вправо, на старую лесовозную дорогу, которой не пользовались несколько лет. Этот путь тянулся вдоль заболоченной низины и заканчивался у разрушенного моста. На сосне ещё сохранялась стрелка к торговому тракту, но дождь размыл надпись, и человек, не знавший местности, мог принять боковую дорогу за главную.

Я постоял у развилки, убеждая себя, что женщина вернётся, когда увидит мост. Весной вода поднималась быстро, однако дорога заканчивалась настолько очевидно, что заблудиться там мог только человек, совершенно не приспособленный к лесу. Саня напомнил, что именно такого человека мы и преследуем.

— Дойду до моста, покажу дорогу и вернусь, — сказал я.

— Я ничего не спрашивал.

— Зато подумал.

— Думать мне пока не запретили.

На боковой дороге стало холоднее. Солнце почти не проникало сквозь густые ели, снег под ними сохранял синеватую зимнюю плотность. Следы женщины постепенно укорачивались, возле подъёма она начала цепляться за ветки, а несколько молодых деревьев ещё покачивались. Я прибавил шаг, хотя нога немедленно отозвалась болью.

Первым донёсся её голос — не крик и не призыв о помощи, а негромкая, исполненная достоинства ругань. Женщина сообщила своему сапогу, что оставит его в лесу, если тот ещё раз с неё свалится, затем добавила, чтобы он не смел делать вид, будто случившееся было её виной.

Обойдя молодую ель, я увидел её возле поваленного дерева. Она сидела на стволе, вытянув одну ногу, и пыталась привязать подошву полосой ткани. Рядом лежал слишком маленький для долгого пути дорожный мешок. Тёмное шерстяное пальто когда-то стоило дорого и хорошо сидело по фигуре, но теперь правый рукав был разорван, подол покрыт засохшей грязью, а меховой воротник свалялся от дождя.

Женщина была высокой и очень худой — не той естественной худобой, которую сохраняют столичные дамы прогулками и отказом от сладкого, а голодной, появляющейся после многих дней плохой еды. Скулы заострились, под глазами залегли тени, на щеке темнела царапина. Тёмные волосы она кое-как спрятала под платком, однако несколько прядей выбились и прилипли к лицу. Выглядела женщина так, будто дорога уже несколько раз её победила, но сама она об этом ещё не знала.

Под моим сапогом хрустнула ветка. Женщина вскинула голову, выхватила из-под пальто маленький револьвер и направила его мне в грудь. Сделала она это быстро и без испуганного крика, хотя оружие держала неправильно: слишком высоко подняла плечо и сильно согнула кисть, поэтому при выстреле ствол ушёл бы вверх.

Она приказала мне остановиться и положить оружие на землю. Я остановился, но винтовку снимать не стал. Женщина напомнила, что держит меня под прицелом, и после короткой паузы добавила, что револьвер заряжен.

— Не уверен, — ответил я.

Её глаза сузились. Были они серыми или голубыми, издалека не разобрать, но смотрела женщина так, словно уже распорядилась расстрелять нескольких человек и теперь решала, достоин ли я стать следующим. Я объяснил, что курок не взведён, барабан стоит неровно, а на рукаве нет следов оружейного масла. Она невольно взглянула на револьвер, и этого оказалось достаточно.

Я протянул руку, предложив проверить оружие. Женщина спросила, с какой стати должна мне доверять, однако после недолгого молчания всё-таки передала револьвер рукоятью вперёд. Барабан оказался пуст.

— Где патроны?

— Закончились.

— Тогда зачем угрожали?

— Вы ведь этого не знали.

Я вернул ей оружие. Прятала она его с прежним достоинством, но револьвер зацепился за подкладку, и ей пришлось несколько раз дёрнуть пальто. После этого женщина спросила, следил ли я за ней. Я ответил, что шёл по оставленным следам, потому что она свернула к разрушенному мосту. Слова о неверной дороге она пропустила мимо ушей, заявив, что прекрасно знает, куда направляется.

Поднявшись с дерева, женщина сразу пошатнулась, но сделала вид, будто всего лишь проверяет перевязанный сапог. Сил у неё почти не осталось: рука слегка дрожала, дыхание было слишком частым, а лицо приобрело ту неподвижность, с которой люди стараются скрыть слабость.

Я показал направление к главной дороге и объяснил, что через три дня она выйдет к селу возле переправы. Однако село ей было не нужно. Она собиралась попасть в Рябиновку возле Каменного озера, где когда-то жила её бабушка Пелагея.

Я знал несколько деревень с таким названием, но ни одной возле Каменного озера. Когда я спросил, в какой стороне его искать и чья это земля, женщина отвечала уклончиво, а затем призналась, что бывала там только в детстве.

— Лес меняется, — сказал я. — Дороги исчезают, мосты смывает, деревни переносят. Если вы помните путь ребёнком, ваших ориентиров может больше не быть.

— Деревня есть.

Уверенность в её голосе была почти упрямой, однако имя бабушки она произнесла совсем иначе, чем всё остальное: осторожно и без приказной резкости. На мгновение передо мной оказалась не надменная столичная женщина, а потерявшийся человек, который держится за единственное знакомое место.

Саня прислонился к дереву и наблюдал за нами с явным удовольствием. Когда я посмотрел в его сторону, незнакомка тоже обернулась, однако увидела только мокрые ели.

— Здесь кто-то есть?

— Нет. Показалось движение.

— Лес опасен?

— Если не знать, куда идёшь.

Она окинула взглядом мою форму, винтовку и дорожный мешок, после чего спокойно решила, что я должен проводить её до деревни. Не попросила, а сообщила об этом как об уже принятом решении. Я уточнил, куда именно я должен вести женщину, которая не знает ни положения озера, ни сохранившейся дороги, но она лишь заметила, что мы всё равно идём на север.

— Вам неизвестно, куда иду я.

— Вам, судя по всему, тоже.

Я посмотрел на неё внимательнее. Усталость, голод и пустой револьвер не мешали ей держаться так, будто за ближайшими деревьями ждал караул. На шее под расстёгнутым воротником блеснула тонкая цепочка, которую она сразу спрятала. На правой руке оставалось кольцо с тёмным камнем, стоившее, наверное, больше, чем всё моё имущество вместе с винтовкой.

Назвалась она Варварой Ковалёвой. Перед фамилией чуть помедлила, словно выбирала её среди нескольких возможных. Я спросил, не из Столицы ли она, и Варвара тут же насторожилась. Пришлось объяснить, что в деревнях редко требуют сложить оружие таким голосом, будто следом стоит вооружённая охрана. Варвара ответила, что когда-то охрана действительно была, но теперь все её сопровождавшие погибли.

— На войне? — спросил я.

— Война закончилась.

— Она не везде закончилась одновременно.

Варвара посмотрела на мою форму и негромко сказала, что для некоторых война вообще никогда не заканчивается. Последняя фраза относилась уже не к её погибшим спутникам, а ко мне, но спорить я не стал.

Саня тихо посоветовал дать ей сухарь. Я велел ему не вмешиваться, чем немедленно привлёк внимание Варвары. Она снова спросила, часто ли я разговариваю с теми, кого рядом нет. Я ответил, что лишь тогда, когда среди присутствующих не находится подходящего собеседника. Саня одобрительно присвистнул, а Варвара окончательно решила, что встретила либо сумасшедшего, либо деревенского грубияна.

Я снял мешок, достал половину сухаря и протянул ей. Варвара отказалась, заявив, что не просила помощи, хотя взгляд её задержался на хлебе чуть дольше, чем следовало. После этого она предложила деньги за еду и сопровождение, коснувшись кольца.

— Хотите отдать его первому встречному?

— Вы не первый встречный, а офицер церковной армии.

— Бывший офицер.

— Присяга бывшей не бывает.

— Бывает. Война закончилась во вторник.

Я добавил, что форма вообще мало говорит о порядочности человека. Варвара убрала руку от кольца, но от намерения нанять меня не отказалась. Мне пришлось объяснить, что путь до неизвестной деревни может занять несколько месяцев: весенние дороги размыты, переправы снесены, а по прямой через лес не пройти. Услышав это, она впервые по-настоящему испугалась, хотя почти сразу скрыла страх за привычным раздражением и повторила, что тем более нуждается в проводнике.

— Нет, — сказал я.

Она явно не ожидала отказа. Несколько мгновений Варвара смотрела на меня, словно предполагала, что я одумаюсь и исправлю допущенную ошибку. Затем спросила почему. Я ответил, что не знаю ни её, ни деревни и не собирался становиться проводником. На это Варвара неожиданно рассмеялась — негромко и устало, но вполне искренне. Смех совершенно не подходил её строгому лицу и повелительному голосу.

— Как вас зовут?

— Тихон.

Она повторила моё имя, стараясь сохранить серьёзность, но уголки губ уже дрогнули. Потом всё-таки не удержалась и спросила, не нашлось ли имени потише.

Саня расхохотался. Я посмотрел на него, однако тот отвернулся к деревьям, притворяясь, что его чрезвычайно заинтересовали птицы.

— Нашлось, — ответил я. — Да вам не подошло, Царица.

Варвара сразу перестала улыбаться и потребовала больше её так не называть. Я заметил, что прозвище ей вполне подходит, особенно если она продолжит распоряжаться незнакомыми людьми. Варвара возразила: она не распоряжается, а предлагает работу. Пришлось напомнить, что сначала она приказала проводить её, затем решила, что мы идём вместе, и только потом предложила в уплату кольцо. Если всё это считалось просьбой, столичный язык за годы войны сильно изменился.

Она выпрямилась, и даже в рваном пальто, с перевязанным сапогом и пустым револьвером действительно стала похожа на царицу, которой сообщили о мятеже в дальней провинции.

— Хорошо, — произнесла Варвара после паузы. — Пожалуйста, проводите меня до деревни моей бабушки.

Просьба далась ей тяжелее, чем угроза оружием.

Я почти согласился. Достаточно было посмотреть на её дрожащие руки, голодное лицо и кое-как привязанную подошву, чтобы понять: одна она не дойдёт даже до ближайшего села. Оставлять её в таком состоянии было неправильно, а сама мысль о возможной беде уже начинала превращаться во внутреннее обязательство.

Именно поэтому я снова ответил отказом.

Саня перестал улыбаться, но ничего не сказал. Варвара ещё некоторое время ждала, затем наклонилась, подняла маленький дорожный мешок и перекинула через плечо. Ремень попал на порванный рукав, она поморщилась, но быстро вернула лицу прежнее выражение.

Я объяснил, как вернуться на главную дорогу, и велел держаться северного направления до переправы. Варвара сухо поблагодарила. Проходя мимо, она пахла сырой шерстью, дымом и едва уловимыми дорогими духами, совершенно неуместными среди весеннего леса.

— Револьвер спрячьте глубже, — сказал я ей вслед. — Разбойник увидит оружие и решит, что у вас есть патроны. Потом расстроится.

— Благодарю за заботу.

— Это не забота.

— Разумеется.

Варвара скрылась за поворотом. Некоторое время я слышал её неровные шаги, хруст снега и шорох задетых веток, затем из-за деревьев донёсся голос. Сначала она сообщила, что ненавидит этот лес, после короткой паузы добавила сапоги, а ещё через несколько шагов причислила к ненавистным вещам деревенского идиота.

Саня стоял рядом и смотрел ей вслед с той довольной улыбкой, которая всегда предшествовала неприятному разговору.

— Понравилась, — сказал он.

— Тебе все нравились.

— Я не про себя.

Я ответил, что Варвара высокомерна, совершенно не подготовлена к дороге и лжёт почти в каждом ответе. Саня заметил, что для человека, которому она безразлична, я удивительно хорошо запомнил всё сказанное. Я не стал спорить, лишь поднял мешок и пошёл обратно к развилке.

Дорога на север лежала в той же стороне, куда направилась Варвара, однако я двигался медленно, позволяя расстоянию между нами увеличиться. Саня напомнил о сухаре. Я сказал, что она сама отказалась, но он предложил оставить хлеб на поваленном дереве. Варвара наверняка сочла бы это жалостью, а жалость, судя по её поведению, воспринимала тяжелее голода.

— Значит, не жалеешь? — уточнил Саня.

— Нет.

— Хорошо. Тогда вернёшься только тогда, когда она действительно попадёт в беду. Так будет гораздо разумнее.

Я остановился и посмотрел на него. Саня стоял посреди дороги, засунув руки в карманы шинели, и улыбался без всякой насмешки, словно заранее знал что-то, до чего я ещё не успел додуматься.

— За несколько вёрст человек не успевает попасть в настоящую беду.

— Конечно, командир.

— И перестань так меня называть.

— Как скажешь, командир.

Он пошёл вперёд, насвистывая старую походную песню, а я двинулся следом. Солнце клонилось к лесу, длинные тени пересекали дорогу, с северной стороны тянуло холодом. Где-то в глубине чащи прокричала птица, звук повторился дважды и внезапно оборвался.

До темноты оставалось несколько часов. Этого времени Варваре должно было хватить, чтобы выйти на главную дорогу и найти сухое место для ночлега. Я повторил эту мысль один раз, затем второй, а через полверсты поймал себя на том, что больше не слушаю Санину песню.

Я прислушивался, не раздастся ли впереди голос Варвары.

Глава 5 - Медведь

Выстрел раздался, когда я уже почти убедил себя, что Варвара добралась до главной дороги. Звук пришёл издалека, приглушённый лесом, но ошибиться было невозможно: короткий сухой хлопок маленького револьвера прокатился между деревьями и оборвался, не получив ответа. Птицы поднялись над елями, сделали несколько беспокойных кругов и снова скрылись в чаще, после чего лес вернул себе прежнюю тишину, только теперь она казалась настороженной.

Я остановился посреди дороги и прислушался, ожидая второго выстрела или человеческого крика. До развилки оставалось около версты, Варвара должна была находиться где-то впереди, если опять не свернула, а её револьвер был пуст — я сам открывал барабан и видел шесть тёмных гнёзд без патронов. Можно было решить, что стрелял охотник или кто-нибудь из путников, но человек, которому действительно требовалась помощь, часто успевал выстрелить только один раз.

Саня перестал насвистывать и напомнил, что я не давал Варваре никаких обещаний, а значит, могу спокойно идти дальше. В его голосе не было насмешки, и оттого становилось только хуже. Я сделал несколько шагов по направлению к развилке, снова остановился и вспомнил дрожащие руки Варвары, её порванный сапог и маленький мешок, в котором не могло находиться ничего необходимого для ночёвки.

— Она сказала, что патроны закончились.

— Значит, соврала, — ответил Саня. — Ты ведь сразу понял, что она умеет.

Я повернул обратно. Первые десятки шагов старался идти быстро, но не бежать, затем дорога изогнулась, лес скрыл развилку, и притворяться стало не перед кем. Левая нога сразу отозвалась болью, потому что ещё не восстановилась после работы на пепелище. Колено плохо сгибалось, сапог скользил на мокрых корнях, ремень мешка бил по боку, но я продолжал, помогая себе винтовкой на подъёмах. Саня держался рядом без всякого усилия и поинтересовался, зачем так торопиться, если я всего лишь хочу узнать причину Варвариной лжи. Я ответил, что у мёртвой спросить не получится, после чего он надолго замолчал.

До поваленного дерева я добрался быстрее, чем рассчитывал. Варвары там не было. На снегу сохранилось место, где лежал её мешок, рядом осталась полоса ткани, которой она привязывала подошву. Следы вели обратно к развилке, но не доходили до неё: через несколько сотен шагов женщина сошла с дороги в лес.

Она двигалась быстро, почти бежала, часто оступалась и цеплялась за ветки. Рядом с её следами сначала ничего не было, затем на влажной земле появился широкий смазанный отпечаток, а чуть дальше — ещё один. Медвежья лапа была крупной и глубоко продавила размокший грунт. Зверь ставил правую переднюю конечность неровно, на краю следа темнела кровь.

Я снял винтовку, проверил патронник и пошёл дальше, теперь уже стараясь не шуметь. Раненый медведь весной опаснее голодного, особенно если его подняли раньше времени или загнали люди. Судя по следам, зверь сначала шёл в стороне от дороги, потом пересёк путь Варвары. Она отступила, упала, поднялась и побежала в лес, сделав именно то, чего делать не следовало.

В нескольких местах снег был разрыт до земли, на молодой осине остались глубокие следы когтей. Возле корней лежала маленькая гильза, ещё сохранявшая тепло после выстрела, а значит, Варвара находилась близко. Я позвал её, однако лес не ответил. Ветер дул мне в лицо, приносил запах мокрой шерсти, прелых листьев и крови. Чем дальше я заходил, тем страннее становилась тишина: птицы исчезли, даже ручьи словно зазвучали тише, а между тесно стоявшими елями стелился редкий серый туман.

Следы вывели к неглубокому оврагу. Через него упала большая сосна, выворотив корни и подняв над землёй стену из мёрзлой земли. Возле этой стены стоял медведь — огромный, но такой худой, что под мокрой свалявшейся шерстью проступали рёбра. На правой передней лапе затянулась проволочная петля, глубоко врезавшаяся в мясо. Обрывок проволоки волочился следом и цеплялся за корни. На плече темнела свежая рана от револьверной пули, слишком маленькая, чтобы остановить зверя, но достаточно болезненная, чтобы окончательно его разъярить.

Варвара стояла за вывороченными корнями. Подняться выше она не могла: сапог окончательно развалился, нога соскальзывала с мокрой земли. Пустой револьвер по-прежнему был зажат в руке. Она прижималась спиной к земляной стене, дышала открытым ртом и старалась не двигаться. На виске темнела кровь, однако серьёзных ран я не заметил.

Медведь поднялся на задние лапы, и тогда я крикнул. Зверь опустился и повернул голову, Варвара тоже посмотрела в мою сторону. На одно короткое мгновение в её лице появилось такое облегчение, что она сразу попыталась скрыть его за привычной строгостью.

Я велел ей не двигаться и стал медленно отходить в сторону, заставляя медведя повернуться следом. Убивать зверя не хотелось. Он был ранен людьми, измучен проволокой и, скорее всего, не преследовал Варвару, пока она не побежала и не выстрелила. Однако если он снова направится к ней, причина уже не будет иметь значения.

Подняв винтовку, я выстрелил в землю перед его лапами. Грохот ударил по оврагу, с деревьев посыпался снег. Медведь отшатнулся, взревел и развернулся ко мне, после чего сделал первый тяжёлый шаг. Проволока тянулась за ним, оставляя на снегу тонкую красную линию.

Я отступал медленно, стараясь увести зверя от поваленного дерева. Между нами оставалось около двадцати шагов — слишком мало для спокойного выстрела и слишком много, чтобы понять, решился ли он на бросок. Винтовка была направлена ему в грудь. Одного движения пальца хватило бы, однако я продолжал смотреть на проволочную петлю и вспоминал заграждения, оставшиеся по всему Приграничью. Люди ушли, война закончилась, а железо продолжало ловить всё живое.

Пяткой я нащупал корень в тот же момент, когда Варвара предупредила меня. Левая нога подогнулась, боль ударила под колено, и я едва не упал. Медведь рванулся вперёд. На прицеливание времени не осталось, поэтому я выстрелил рядом с его головой, целясь в толстую сухую ветку над оврагом. Пуля не перебила её полностью, но дерево треснуло, и под тяжестью мокрого снега ветка рухнула между нами. Зверь дёрнулся в сторону, а я успел перекатиться за ствол сосны и подняться на здоровую ногу.

Медведь ударил лапой по упавшей ветке, разбрасывая снег и щепки, затем снова повернулся ко мне. Я перезарядил винтовку, хотя ствол дрожал от боли в ноге. Теперь пуля вошла бы точно в грудь.

— Не заставляй, — сказал я.

Зверь тяжело дышал, из пасти шёл пар, маленькие глаза почти скрывались под мокрой шерстью. Лес вокруг оставался неподвижным, словно ждал нашего решения. Потом за моей спиной раздался сухой треск: Варвара выбралась из укрытия, подняла длинную ветку и ударила ею по стволу. Медведь повернул голову, на мгновение потеряв меня из виду.

Этого оказалось достаточно. Я отступил в сторону, освобождая зверю путь к чаще. Несколько мгновений он переводил взгляд с меня на Варвару, потом тяжело переступил через сломанную ветку и пошёл вдоль оврага. Проволока звенела, цепляясь за кусты. Один раз медведь остановился и оглянулся, затем исчез среди елей, хотя запах мокрой шерсти и крови ещё долго держался в воздухе.

Я не сразу понял, что продолжаю целиться в пустое место. Опустив винтовку, сделал вдох и почувствовал, как ослабла левая нога, поэтому пришлось опереться рукой о ствол. Варвара подошла ближе. Платок она потеряла, волосы рассыпались по плечам и запутались в ветках, на виске была неглубокая царапина, ладонь ободрана, пальто порвано ещё сильнее. При всём этом она первым делом посмотрела на мою ногу и велела сесть.

Приказной тон сохранился, но теперь за ним слышался испуг. Я хотел напомнить, что не нуждаюсь в распоряжениях, однако колено снова подогнулось, и спорить оказалось неудобно. Пришлось опуститься на поваленный ствол и вытянуть ногу.

Варвара подошла ещё ближе, собираясь осмотреть старый шрам, но я остановил её и предложил сначала привести в порядок собственное лицо. Она открыла рот для возражения, потом неожиданно рассмеялась. Смех быстро оборвался, Варвара закрыла лицо ладонями и несколько раз тяжело вдохнула. Плечи задрожали. Я не понял, смеётся она или плачет, а потому отвернулся и занялся винтовкой, позволяя ей самой выбрать, чем считать эту слабость.

Саня сидел на другом конце ствола. Во время встречи с медведем он исчез, а теперь вернулся, как всегда появляясь после того, как помощь становилась не нужна.

— Узнал, зачем она соврала про патроны? — спросил он.

Я не ответил. Варвара опустила руки и поинтересовалась, опять ли я разговариваю с пустотой. Пришлось сказать, что всего лишь рассуждаю вслух, а затем показать найденную гильзу. Варвара призналась: один патрон она спрятала в кармане, опасаясь, что я заберу оружие, если увижу его заряженным.

План оказался разумным ровно до встречи с медведем. Пуля лишь ранила зверя и сделала его опаснее. Когда я указал на это, Варвара напомнила, что медведь уже шёл к ней и ждать дальнейшего развития событий она не собиралась. Спор быстро вернул ей привычную резкость, что было лучше дрожи и попыток скрыть слёзы.

Я достал чистую ткань, смочил водой и протянул Варваре. Она попыталась вытереть кровь, но только размазала её по виску, поэтому пришлось забрать ткань и самому очистить царапину. Варвара замерла, но не отстранилась. Вблизи она выглядела ещё более измученной: губы побелели, под глазами залегли глубокие тени, на коже выступил холодный пот.

На вопрос о еде она ответила уклончиво, а затем заявила, что ела сегодня, хотя не смогла вспомнить что именно. Я достал половину сухаря, которую уже предлагал ей возле поваленного дерева. На этот раз Варвара взяла хлеб без возражений и стала медленно жевать маленькими кусочками. Попыталась вернуть остаток, но я велел доесть всё, заверив, что у меня остаются запасы.

Саня посмотрел на почти пустой мешок, однако промолчал.

Пока Варвара ела, я осмотрел следы вокруг поваленной сосны. Проволока на лапе была частью военной растяжки, оставленной возле давно исчезнувшего укрепления. Медведь мог таскать её несколько недель. Вряд ли он вернётся, но оставаться поблизости не следовало, особенно после наступления темноты.

Вернувшись, я обнаружил Варвару возле открытого вещевого мешка. Она нашла последний сухарь и теперь держала его на ладони, глядя на меня без привычного превосходства. Обман оказался слишком очевидным: отдав ей еду, я сам остался почти без припасов. Варвара аккуратно завернула хлеб, положила обратно и затянула мешок.

— Зачем вы вернулись? — спросила она.

Самым простым ответом был выстрел, но Варвару он не удовлетворил. Она напомнила, что я отказался её сопровождать и назвал чужие неприятности не своим делом, однако после первого же звука побежал в лес. Я мог бы сослаться на офицерскую привычку возвращаться на выстрелы, и именно это сделал, хотя оба поняли, что ответ неполный.

Правда требовала признать: с того момента, как я увидел женские следы на дороге, я уже считал себя ответственным за то, куда они приведут. Неспособность пройти мимо однажды стоила Сане жизни, но даже после этого я не научился поступать иначе.

Варвара не стала добиваться продолжения. Она отвернулась к лесу и тихо поблагодарила меня. Когда я переспросил, то заявила, что мне послышалось, и снова стала прежней — надменной, раздражённой и потому живой.

Поднявшись, я попробовал перенести вес на левую ногу. Колено держало, но при каждом движении внутри будто поворачивался тупой осколок. До главной дороги можно было добраться, если идти медленно, а там следовало найти место для ночлега и решить, что делать дальше.

Варвара потянулась за своим дорожным мешком, но я забрал его и привязал поверх своего. Она возразила, напомнив о больной ноге, однако я указал на окончательно развалившийся сапог. Спорить Варвара могла долго, идти — едва ли, поэтому в конце концов протянула мне пустой револьвер, назвав это хотя бы небольшим облегчением поклажи. Оружие весило меньше сухаря, но я всё же убрал его в наружный карман.

Мы выбрались из оврага и направились к дороге. Варвара хромала из-за сапога, я — из-за колена, так что со стороны мы, вероятно, напоминали остатки плохо организованного отступления. Она держалась рядом, хотя узкой тропы хватало только одному, и несколько раз молча придерживала ветки, чтобы они не били меня по лицу.

Возле окровавленного снега Варвара остановилась и спросила, выживет ли медведь. От её пули он не умрёт, а вот проволока могла постепенно погубить зверя. Мы не имели возможности выследить его и снять петлю — раненый медведь уже однажды позволил нам уйти, второй раз мог не позволить. Варвара долго смотрела в сторону чащи, словно впервые задумалась, что последствия человеческой войны не заканчиваются вместе с последним выстрелом.

— Вы ведь могли его убить, — сказала она.

— Мог.

— Почему не убили?

Я посмотрел на красную линию, уходившую между деревьями.

— Он не виноват, что война закончилась раньше, чем убрали железо.

Варвара ничего не ответила и продолжила путь. Кажется, именно тогда она впервые увидела во мне не просто деревенского проводника, который грубит и разговаривает с пустотой, а человека, способного убить и сознательно отказывающегося делать это раньше необходимости.

До главной дороги мы добрались перед сумерками. Солнце уже спряталось за деревьями, снег приобрёл серый оттенок, низины наполнились туманом. Возле развилки стоял старый дорожный навес — три стены, прохудившаяся крыша и длинная скамья. Для ночлега место было плохим, но другого поблизости не имелось.

Я развёл огонь, снял сапог и осмотрел колено. Новых повреждений не обнаружилось, однако кожа вокруг старого шрама покраснела и распухла. Варвара сидела напротив, завернувшись в пальто, и делала вид, что не наблюдает.

Я сообщил, что утром мы пойдём к ближайшему поселению, где можно будет найти обувь, еду и человека, знакомого с дорогой к Каменному озеру. Дальше наши пути снова должны были разойтись. Варвара выслушала это спокойно, а затем спросила, означает ли сказанное, что я всё-таки согласился её сопровождать.

Можно было назвать наше попутничество разумной предосторожностью, временной необходимостью или обыкновенной дорогой в одну сторону. Но после того как вопрос прозвучал, между нами появилось слово, которого я избегал.

— До поселения, — сказал я.

— Это обещание?

Я посмотрел на огонь. Саня сидел на оставленном для предка месте и ждал ответа без улыбки. Обещание было простой вещью, всего несколькими словами, однако я слишком хорошо знал, что произойдёт после: чужая дорога станет моей, чужая опасность перестанет быть чужой, а повернуть в сторону уже не получится.

— Обещание.

Варвара протянула к огню руки. На одном пальце блеснуло дорогое кольцо, затем она сжала ладонь и спрятала его от света. Над дорогой поднимался туман, лес шумел ровно и спокойно, а где-то далеко, за несколькими рядами тёмных елей, раненый медведь тащил за собой оставленную людьми проволоку.

Война закончилась во вторник.

Лес об этом ещё не знал.

Глава 6 - Первое обещание

Ночью похолодало. Ветер сменился, разогнал туман и принёс с севера сухой мороз, который затянул лужи льдом, прихватил края мокрого снега и заставил деревья негромко потрескивать. Крыша дорожного навеса не защищала от сквозняка, поэтому огонь приходилось поддерживать до самого рассвета. Я несколько раз просыпался, подбрасывал ветки и прислушивался к лесу, затем снова проваливался в тяжёлый сон, в котором куда-то шёл, но всякий раз возвращался к одному и тому же перекрёстку.

Варвара спала на скамье, завернувшись в пальто и мою шинель. От шинели она сначала отказалась, заявив, что мне она нужнее, но спорить после пережитого с медведем долго не смогла. Ночью Варвара несколько раз вздрагивала, что-то шептала и прижимала ладони к груди, будто защищала спрятанную под одеждой цепочку. Один раз она резко села и посмотрела на меня, не узнавая. В её расширенных глазах отражался огонь.

— Всё спокойно, — сказал я.

Она оглядела навес, лес и собственные руки, словно проверяя, на месте ли окружающий мир, затем легла обратно. Утром Варвара наверняка сделала бы вид, что ничего не произошло, поэтому расспрашивать я не стал.

Перед рассветом боль в ноге усилилась. Колено распухло и почти не сгибалось, под старым шрамом пульсировало, словно там снова двигался осколок. Я растёр ногу, туго перевязал полосой ткани и надел сапог прежде, чем проснулась Варвара. Несколько шагов вокруг навеса дались тяжело, но постепенно сустав разработался. До ближайшего поселения оставалось около двух дней обычного пути, а если двигаться медленно — три. Там можно было найти лекаря, припасы и кого-нибудь, кто согласится вести Варвару дальше.

Всё было решено. Требовалось лишь выполнить обещание.

Я поставил котелок на огонь и сварил жидкую похлёбку из остатков крупы. Варвара проснулась от запаха, села и некоторое время молча смотрела на шинель, будто не понимала, как та оказалась у неё на плечах. Затем аккуратно сложила её, разгладила ладонью влажную ткань и положила рядом со мной.

При дневном свете последствия вчерашнего стали заметнее. На виске Варвары темнела царапина, пальцы распухли, под глазами лежали глубокие тени. Волосы она снова собрала и перевязала найденной лентой, а порванный рукав подвернула так, чтобы повреждение выглядело почти намеренным. Особенные усилия Варвара потратила на выражение лица, вернув ему обычное недовольство окружающим миром.

Она попробовала похлёбку и спросила, всегда ли я готовлю настолько плохо. Я ответил, что вчера она была менее разборчива, но Варвара напомнила: вчера ей угрожал медведь, а сегодня только мой завтрак, поэтому требования изменились. После этого она всё равно съела две порции и вытерла миску кусочком сухаря.

Сапог пришлось чинить заново. Полоса ткани размокла и уже не держала подошву, поэтому я отрезал кусок кожи от внутренней части своего вещевого мешка, проколол отверстия шилом и стянул всё тонкой проволокой. Варвара наблюдала за работой, сидя на краю скамьи. Когда я попросил подержать сапог, она взяла его двумя пальцами, словно это было неизвестное лесное животное, способное укусить.

— Никогда не чинили обувь? — спросил я.

— Для этого были другие люди.

— Где они теперь?

Вопрос вырвался прежде, чем я успел его остановить. Варвара сразу отпустила сапог и отвернулась к дороге. Я мог бы извиниться, но тогда пришлось бы признать, что намеренно избегаю любой правды, способной причинить ей боль. Вместо этого продолжил работу, стараясь затянуть проволоку так, чтобы она не натирала ногу.

Через некоторое время Варвара снова взялась за сапог. Теперь держала крепко и не жаловалась на грязь.

Когда всё было готово, она надела его, прошлась вдоль навеса и признала, что идти можно. Благодарности не последовало, но я её и не ждал. У Варвары существовал собственный способ принимать помощь: сначала она делала вид, что помощь ей не требуется, затем находила в результате недостаток и только после этого начинала пользоваться им как чем-то само собой разумеющимся.

Солнце поднялось над лесом, и тонкий лёд на лужах начал ломаться. Мы затушили костёр, собрали вещи и вышли на северную дорогу. Варвара попыталась забрать свой мешок, но я не отдал, сославшись на неисправный сапог. Она посмотрела на мою ногу, однако спорить не стала. Это беспокоило больше возражений.

Первые несколько вёрст прошли спокойно. Дорога тянулась между высоких сосен, иногда спускалась в низины, залитые талой водой, затем снова поднималась на сухие песчаные гряды. На солнечных склонах уже появились первые цветы — маленькие жёлтые головки среди почерневшей травы. Варвара несколько раз останавливалась, чтобы рассмотреть их, но, замечая мой взгляд, тут же начинала поправлять сапог или осматривать дорогу.

Она спрашивала о расстоянии до поселения, о возможных ночлегах и о том, встречаются ли здесь разбойники. Я отвечал коротко, потому что точных сведений не имел. Война закончилась недавно, заставы пустели быстрее, чем церковная власть успевала присылать новые патрули, а солдаты, не нашедшие дома и работы, нередко оставались в лесу с оружием. Некоторые нападали на путников, другие собирались в отряды и называли себя защитниками дорог. Разница между ними становилась заметна только после того, как человек отказывался отдать припасы.

Варвара выслушала это внимательно, затем поинтересовалась, почему бывший офицер путешествует один, если дорога настолько опасна. Я ответил, что одному проще. Она заметила: вчера эта простота едва не закончилась тем, что я не смог подняться после встречи с медведем. Пришлось объяснить, что причиной была старая рана, а не сама дорога, и никакой опасности она не представляет.

— Тогда почему хромаете сильнее, чем вчера?

— Не сильнее.

Варвара ничего не сказала, однако начала идти медленнее. Она делала это незаметно, останавливаясь возле ручьёв, рассматривая следы или задавая вопросы о деревьях. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: теперь уже не я подстраиваюсь под неё, а она позволяет мне сохранять видимость нормального шага.

Это раздражало. Вместе с раздражением появилось странное облегчение, которое раздражало ещё сильнее.

Саня шёл по другой стороне дороги. Утром он почти не появлялся, только изредка возникал между деревьями, будто сопровождал нас на расстоянии. Теперь приблизился и некоторое время молча наблюдал за Варварой.

— Умная, — сказал он наконец.

— Не особенно. В лесу едва не погибла.

— Зато поняла то, что ты скрывал.

— Я ничего не скрывал.

— Конечно. Просто перевязал ногу до рассвета, пока никто не видел.

Я попросил его не вмешиваться. Варвара, услышав мои слова, посмотрела в сторону Сани, но спрашивать ничего не стала. Похоже, она начинала привыкать к тому, что её проводник время от времени обращается к пустому лесу.

К полудню дорогу пересёк широкий поток талой воды. Летний ручей здесь был неглубоким, однако весной разливался на несколько десятков шагов. Вода шла быстро, несла ветки, куски льда и прошлогоднюю траву. Старые мостки унесло, от них остались два столба возле берега.

Я нашёл место, где поток разделялся на несколько рукавов, и начал укладывать поперёк камни. Варвара попыталась помочь, но дважды выбрала слишком тяжёлые, а на третий раз поскользнулась и едва не упала в воду. Пришлось велеть ей собирать длинные ветки. Это поручение оскорбило её меньше, чем я ожидал. Через полчаса у нас появилась ненадёжная, но пригодная переправа.

Сначала перешла Варвара. Она двигалась осторожно, поставив ноги боком и держась за протянутую жердь. На середине вода поднялась выше сапог, течение развернуло её, однако она устояла и добралась до другого берега. Затем наступила моя очередь.

Первый рукав я прошёл без труда, на втором левая нога попала между камнями. Колено прострелило болью, жердь вырвалась из руки, и течение потянуло меня в сторону. Я успел ухватиться за ветку, но выбраться сразу не смог.

Варвара вернулась в воду, хотя я велел ей оставаться на берегу. Она схватила меня за ремень мешка и потянула к себе. Помощи в этом было немного — скорее мне пришлось удерживать нас обоих, — но её присутствие позволило освободить застрявшую ногу и подняться.

На другом берегу Варвара потребовала остановиться и осмотреть колено. Я отказался, напомнив, что до ночлега оставалось несколько часов. Она заявила, что в лесу обязалась слушаться меня только по вопросам, в которых я сохраняю способность рассуждать. Я хотел спросить, когда она успела взять на себя такое обязательство, однако стало ясно: если мы продолжим спорить стоя в мокрой одежде, пользы не будет никому.

Мы устроили короткий привал на сухом склоне. Я снял сапог и обнаружил, что повязка пропиталась водой, а кожа вокруг шрама стала горячей. Варвара молча собрала сухие ветки, развела небольшой огонь и нагрела воду. Делала она всё неправильно: сложила ветки слишком плотно, едва не обожгла рукав и несколько раз задымила весь склон, но помощи не попросила. В конце концов огонь всё-таки разгорелся.

Она протянула мне тёплую ткань для колена. Я хотел сказать, что в этом нет необходимости, но Саня, сидевший рядом с костром, покачал головой. Пришлось принять ткань и поблагодарить. Варвара ответила, что просто не собирается провести остаток пути, таща меня на себе.

Пока одежда сохла, мы уточнили условия нашего совместного путешествия. Я должен был довести Варвару только до ближайшего безопасного поселения, а не до деревни Пелагеи. В лесу она обязалась слушать мои указания, не сходить с дороги и не скрывать оружие. Последнее требование вызвало недовольство, однако после встречи с медведем возражать было трудно. В ответ Варвара потребовала, чтобы я сообщал, если не способен идти, и не изображал здоровье, которого у меня нет.

Я согласился слишком быстро, заранее зная, что выполнять это условие не стану.

К вечеру мы добрались до сухого елового острова посреди низины. Земля там возвышалась над водой, деревья защищали от ветра, а неподалёку журчал чистый ручей. Для ночлега место подходило. Я выбрал участок между корнями старой ели, собрал камни для очага и показал Варваре, где искать сухие ветки под нижними лапами деревьев.

Она вернулась с охапкой хвороста и несколькими сырыми поленьями, которые пришлось отложить. После этого попробовала поставить навес из плащевой ткани, запуталась в верёвке и сердито заявила, что в Столице палатки выглядели иначе. Я спросил, часто ли она ставила их в Столице. Оказалось, никогда, но это не мешало ей быть уверенной, что делалось всё совершенно не так.

Несмотря на усталость, к ужину Варвара немного ожила. Она рассказывала о городских зимних садах, в которых деревья цвели даже во время морозов, о стеклянных галереях, музыке и фонарях, зажигающихся сразу на целой улице. Говорила насмешливо, будто сама не скучала по этим вещам, однако иногда замолкала на середине предложения и смотрела в огонь.

Я пытался представить её прежнюю жизнь, но видел только большой дом с множеством дверей, за которыми никого не было. Варвара не назвала ни одного человека. Ни родителей, ни друзей, ни тех, кто ставил за неё палатки и чинил обувь. Лишь однажды упомянула собак, которые спали в её комнате и постоянно портили дорогую мебель. Тогда её лицо изменилось, стало мягче, и она сразу перевела разговор на другое.

Когда ужин закончился, я поставил возле костра три места. Одно занял сам, второе оставил Варваре, третье, чуть в стороне, сохранил свободным. Она вернулась от ручья и села именно туда.

Я схватил её за руку и поднял прежде, чем успел объяснить.

Варвара испуганно отступила. Кружка выпала из её рук, ударилась о камень, остатки воды залили землю. Несколько мгновений она смотрела на мои пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, затем медленно подняла глаза.

— Отпустите.

Я разжал руку.

Следовало извиниться и спокойно рассказать о старом обычае, но в тот момент перед глазами стоял другой костёр, зимний, фронтовой. Саня сидел на оставленном месте, протягивал ладони к пламени и рассказывал что-то совершенно бессмысленное, а утром его уже не было. С тех пор я всегда оставлял место свободным, хотя не знал, приходят ли мёртвые по приглашению или потому, что мы не способны их отпустить.

— Там не садятся, — сказал я.

Варвара потёрла запястье. На коже остались красные следы от моих пальцев.

— Почему?

— Место для предка.

Она посмотрела на пустой участок возле огня, затем на меня. Насмешки не последовало. Варвара подняла кружку, отряхнула её и пересела на другую сторону.

— Для кого именно?

— Кто придёт.

— И часто приходят?

Я взглянул туда, где возле ели стоял Саня. Он улыбнулся Варваре, хотя она его не видела.

— Иногда.

Больше она не спрашивала. Мы сидели у огня, слушая, как в темноте движется вода. Низина постепенно наполнялась туманом, и деревья за его пределами казались стоящими по колено в белом дыму. Варвара завернулась в шинель, прислонилась к стволу и вскоре заснула.

Я долго оставался у костра. Нога болела меньше, но обещание, данное Варваре, ощущалось тяжелее вещевого мешка. Я убеждал себя, что отвечаю за неё только до поселения, что через несколько дней мы расстанемся и каждый продолжит свой путь. Однако обещания не любили уточнений. Стоило произнести их вслух, и они начинали жить по собственным правилам.

Саня сидел на свободном месте и смотрел в огонь.

— Зачем ты приходишь? — спросил я.

— Сегодня оставил место.

— Я всегда оставляю.

— Значит, всегда зовёшь.

— Это обычай.

— Удобное слово. Им можно объяснить всё, чего не хочется признавать.

Я повернулся к нему, собираясь возразить, но место уже было пустым. В костре оседали угли, над низиной поднимался туман, Варвара спала, спрятав лицо в воротник моей шинели.

Перед рассветом меня разбудил треск ветки. Огонь почти погас. Я взял винтовку и обошёл лагерь, но среди деревьев никого не обнаружил. Только на снегу возле ручья появились следы.

Они начинались у самой воды. Босые человеческие ступни прошли вокруг нашего лагеря один полный круг, нигде не приближаясь к спящей Варваре, затем остановились возле свободного места у костра.

Обратных следов не было.

Глава 7 - Кровь на снегу

Босые следы начинались у ручья, хотя на мокром берегу не было ни вмятин от коленей, ни отпечатков ладоней, которые оставил бы человек, выбираясь из воды. Небольшие ступни прошли вокруг нашего лагеря по ровному кругу, ни разу не приблизившись к Варваре, затем остановились возле свободного места у костра. Обратно никто не ушёл.

Я долго стоял над последним отпечатком, стараясь понять, принадлежал ли он мужчине, женщине или ребёнку. Пальцы были узкими, пятка почти не продавила снег, словно ночной гость ничего не весил. По краям следа уже проступила вода, но сам он сохранялся слишком хорошо для мягкого весеннего снега.

Лес вокруг молчал. Между елями лежал туман, ручей шумел под тонким льдом, на ветвях собирался рассветный свет. Я проверил противоположный берег, прошёл вдоль воды и осмотрел деревья. Никаких следов обуви, сломанных веток или примятой травы не обнаружилось.

Саня сидел возле погасшего костра и растирал босую ступню, будто натёр её долгой дорогой.

— Твои? — спросил я.

Он сравнил ногу с ближайшим отпечатком и покачал головой.

— Маловаты. К тому же я бы кругами не ходил, сразу сел бы к огню.

— Ты и сел.

— Значит, кто-то другой не успел.

Я спросил, видел ли он ночного гостя, но Саня лишь пожал плечами. Он не знал или не хотел отвечать — различить это становилось всё труднее. Духи не могли лгать, однако молчать им никто не запрещал.

Варвара проснулась, когда я уже разводил огонь. Она села, огляделась и почти сразу заметила следы. В отличие от меня, подходить к ним не стала, лишь крепче запахнула шинель и спросила, кто приходил ночью. Я ответил, что не знаю. Этого объяснения оказалось мало, но другого не было.

Она долго рассматривала пустое место возле костра, а затем поинтересовалась, не потому ли я так резко поднял её оттуда вечером. Пришлось рассказать старое правило: возле ночного огня оставляют место предку, особенно в лесу, где граница между человеческой памятью и чем-то более древним становится тоньше. Варвара выслушала без насмешки, хотя заметила, что обычай следовало объяснить до того, как хватать её за руку.

Возразить было нечего. Я извинился.

Слово далось легче, чем вчера на пепелище, и Варвара это заметила. Она ничего не сказала, только вернула шинель и отправилась за водой, старательно обходя босые следы. Прежде чем собирать лагерь, я засыпал их землёй и хвоей. Не потому, что боялся возвращения ночного гостя, а потому, что не хотел оставлять его дорогу открытой для тех, кто мог пройти здесь после нас.

Мы вышли, когда солнце поднялось над верхушками. После ночного мороза дорога немного окрепла, идти стало легче, однако северный ветер не стих. Он гнал по небу длинные серые облака и время от времени сбрасывал с деревьев колючую снежную крупу. Варвара держалась рядом, больше не пытаясь идти впереди. Условия вчерашнего соглашения она соблюдала с такой подчёркнутой точностью, будто собиралась доказать, что из нас двоих именно я первым нарушу обещание.

К полудню лес изменился. Высокие сосны отступили, уступив место редкому березняку, между деревьями появились старые воронки. На одной из полян лежала перевёрнутая полевая кухня, колёса и котёл давно сняли, ржавый каркас зарос сухой травой. Чуть дальше начинались остатки траншей. Земля осыпалась, брустверы покрылись мхом, но в некоторых местах всё ещё сохранялись навесы, под которыми могли прятаться люди.

Я остановил Варвару и прислушался. Ветер шевелил траву, где-то стучала незакреплённая железка. Потом из траншеи донёсся стон.

Мы нашли человека под обрушенным навесом. Он лежал на боку, подтянув колени, и прижимал ладонь к животу. На нём была армейская шинель без знаков различия, под ней — гражданская рубаха, слишком тонкая для весны. Борода отросла, волосы слиплись от грязи, на левой щеке темнел старый ожог. Рядом лежал пустой вещевой мешок, оружия видно не было.

Когда я приблизился, человек открыл глаза и попытался отползти. Сил хватило только на одно движение.

— Свои, — сказал я.

Он посмотрел на мою форму и коротко усмехнулся.

— Теперь все свои.

Рана находилась под правыми рёбрами. Пуля прошла навылет, крови было много, но живот оставался мягким, а значит, внутренности, возможно, не задело. Человека ранили не сегодня — края ткани подсохли, кожа вокруг воспалилась. Без помощи он протянул бы ещё день или два.

Варвара стояла в нескольких шагах и осматривала траншею. Возле входа она нашла следы трёх человек, обрывок верёвки и пустые гильзы. На снегу темнели пятна крови, но принадлежали они не только раненому: часть следов уходила в лес, где их уже размыло.

Незнакомец назвался Павлом и рассказал, что возвращался домой вместе с другими демобилизованными, пока на них не напали разбойники. Товарищей убили, имущество забрали, его оставили умирать. История звучала складно, но слишком многие подробности не сходились. У Павла сохранились хорошие сапоги, хотя разбойники обязательно сняли бы их. На запястье виднелся след от верёвки, однако узел затягивали не вокруг пленника, а так, как крепят оружейный ремень. Под ногтями застряла оружейная смазка, а возле навеса лежала свежая кожура от картофеля. Человек, умирающий второй день, не стал бы разводить огонь, готовить еду и затем отползать обратно под рухнувшую крышу.

Он был одним из тех, кто жил в траншее. Возможно, его ранили собственные люди при разделе добычи, возможно, путники сумели отбиться. Разница имела значение для церковного суда, но не для раны.

Я снял мешок и достал перевязочный пакет. Варвара отвела меня в сторону и тихо сказала, что Павел врёт. Я ответил, что вижу это не хуже неё. Тогда она спросила, зачем тратить на него лекарства и воду, если после выздоровления он снова станет нападать на людей.

Ответа у меня не было. Когда-то я уже пощадил человека, который позднее убил Саню. С тех пор каждый раненый враг превращался в один и тот же вопрос, а я по-прежнему не знал правильного решения. Можно было уйти, оставив Павла последствиям его собственной жизни, но это тоже стало бы выбором — только совершённым без оружия.

— Если оставим, он умрёт, — сказал я.

— А если спасём?

— Не знаю.

Варвара посмотрела на меня внимательно, словно ожидала услышать больше, но спорить не стала. Она принесла воду и помогла разрезать грязную рубаху.

Обрабатывать рану пришлось долго. Павел сначала терпел молча, затем начал ругаться и попытался оттолкнуть мои руки. Я удержал его, промыл входное отверстие, убрал куски ткани и наложил тугую повязку. Варвара подавала воду и чистые полосы ткани. При виде крови она побледнела, однако не отвернулась.

Во время перевязки её пальцы на мгновение коснулись кожи возле раны. Павел перестал стонать, дыхание выровнялось, а Варвара резко отдёрнула руку, будто обожглась. Я заметил это, но решил, что человек просто потерял сознание от боли. Слишком многое вокруг уже требовало объяснений, и не каждое следовало искать немедленно.

Мы перенесли Павла под уцелевшую часть навеса и развели огонь. Уходить до утра было нельзя: раненый нуждался в тепле, моя нога — в отдыхе, а до следующего подходящего места оставалось слишком далеко. Варваре решение не понравилось, однако она ограничилась тем, что убрала наши вещи на противоположную сторону траншеи и потребовала держать винтовку рядом.

Павел очнулся к вечеру. После воды и горячей похлёбки лицо его приобрело цвет, взгляд стал внимательнее. Он расспрашивал о дороге, ближайших патрулях и количестве людей в поселении, куда мы направлялись. Вопросы выдавали его лучше, чем следы у траншеи. Обычного путника интересовали бы ночлег и лекарь, разбойника — охрана и число возможных свидетелей.

Я отвечал неопределённо. Павел понял, что ему не верят, и перестал изображать благодарность. В его взгляде появилась спокойная неприязнь человека, который считает доброту чужой глупостью и намерен ею воспользоваться.

После наступления темноты я распределил дежурство. Варвара должна была спать первой, но долго сидела у огня, наблюдая за Павлом. Свободное место для предка я оставил возле выхода из траншеи. На этот раз Варвара сама устроилась подальше, не задавая вопросов.

Саня появился поздно. Он сел на бруствер и стал разглядывать раненого.

— На того похож? — спросил он.

Я понял, кого он имеет в виду.

— Нет.

— Всё равно боишься.

— Он разбойник.

— Возможно.

— Ты сам говорил, что духи не должны лгать.

— Я и не утверждаю, что он честный человек. Только ты сейчас смотришь не на него.

Я отвернулся к огню. Павел лежал с закрытыми глазами, однако его дыхание оставалось слишком ровным для сна. Он слушал.

Ближе к полуночи Варвара всё-таки задремала, прислонившись к вещевому мешку. Я сидел у входа, положив винтовку на колени, и некоторое время боролся со сном. Дорога, боль и две почти бессонные ночи делали своё. Глаза закрылись всего на несколько мгновений.

Проснулся я от холода в ладонях.

Винтовки не было.

Павел стоял возле выхода, прижимая оружие к боку. Повязка уже пропиталась свежей кровью, лицо исказилось от боли, но держался он уверенно. Ствол был направлен на Варвару. Она ещё не успела проснуться.

Я поднялся медленно. Павел велел не двигаться и потребовал отдать припасы, после чего обещал уйти. Говорил он тихо, почти дружелюбно, будто предлагал честный обмен. Я смотрел на его правую руку. Палец уже лежал на спуске, предохранитель был снят. Он либо служил, либо давно пользовался армейским оружием.

Расстояние между нами составляло четыре шага.

Я сделал один.

Павел перевёл ствол на меня. Этого движения я и ждал.

Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы успеть подумать. Я отвёл винтовку в сторону, ударил его в раненый бок и перехватил горло. Выстрел ушёл в потолок, сверху посыпалась земля. Павел попытался ударить меня прикладом, но я вывернул ему руку и прижал к стене. Он обмяк почти сразу, однако я продолжал сжимать.

Перед глазами больше не было траншеи. Возникла насыпь, белый свет, Саня, падающий на снег. Человек под моими руками перестал быть Павлом — у него не осталось лица, имени и раны. Он был только угрозой, которую следовало устранить прежде, чем она снова отнимет кого-то рядом.

— Тихон.

Голос Варвары пришёл издалека.

Я сжал сильнее.

— Тихон, отпустите его.

Она не кричала, не тянула меня за руки и не пыталась отобрать оружие. Просто произнесла моё имя ещё раз, медленно и отчётливо, как будто напоминала, кто я такой.

Я разжал пальцы.

Павел упал на землю, закашлялся и свернулся вокруг раны. Несколько мгновений я стоял над ним, стараясь восстановить дыхание. Внутри сохранялась прежняя холодная ясность. Я мог закончить всё одним движением и знал, куда ударить, чтобы он больше не поднялся.

Варвара смотрела на меня с другой стороны костра. В её лице был страх, и относился он не к разбойнику.

Я поднял винтовку, поставил предохранитель и отошёл.

До рассвета Павел лежал со связанными руками. Повязку пришлось менять заново, хотя теперь Варвара не помогала, только наблюдала из темноты. Мы больше не пытались спать.

Утром я осмотрел вещи раненого и нашёл под подкладкой шинели складной нож, несколько чужих документов и медный церковный знак, снятый с дорожного служителя. Сомнений не осталось. Павел не был случайным путником, но убить его или бросить умирать я всё равно не мог.

Я отдал ему нож, оставил немного еды и объяснил дорогу к ближайшей заставе. Там находился лекарь и, вероятно, патруль. Если Павел хотел жить, ему пришлось бы сдаться. Если предпочитал лес, это становилось его выбором. Винтовку, документы и церковный знак я забрал, чтобы передать служителям.

Варвара не вмешивалась. Только после того, как Павел скрылся между деревьями, спросила, уверен ли я, что он не нападёт на кого-нибудь снова. Уверенности не было. Я мог связать его и привести на заставу, но тогда путь занял бы дольше, а состояние раненого ухудшилось бы. Можно было оставить его без ножа и еды, фактически заменив казнь несколькими холодными ночами. Любое решение сохраняло риск.

— Вы снова его пощадили, — сказала Варвара.

Слово «снова» заставило меня посмотреть на неё. Истории Сани она ещё не знала и произнесла это, имея в виду только прошедшую ночь, однако мне услышалось другое.

Я собрал вещи, не отвечая. На месте, где лежал Павел, снег пропитался кровью. Её оказалось слишком много, чтобы просто засыпать землёй. Пришлось снять верхний слой лопатой, перенести к костру и ждать, пока красный снег растает в огне. Варвара помогала молча, поднося сухие ветки.

Саня сидел на краю траншеи и наблюдал за нами.

— Почему у тебя всегда только два решения? — спросил он.

— Какие?

— Спасти человека или убить. Будто между ними ничего нет.

Я продолжал бросать снег в огонь. Пламя шипело и темнело от земли.

— Он попытался убить нас.

— Да.

— И всё равно ты считаешь, что я сделал мало?

— Я считаю, что ты опять сделал всё за него. Сначала решил, что обязан спасти, потом — что обязан отпустить. Даже не спросил, хочет ли он отвечать за то, кем стал.

— Предлагаешь читать ему проповедь?

— Нет. Предлагаю перестать называть добротой всё, что не является убийством.

Я посмотрел на Саню. Он говорил спокойно, без привычной улыбки, и от этого напоминал того человека, к которому я приходил перед каждым трудным решением. Саня боялся убивать, плохо воевал, но никогда не путал милосердие с отсутствием выбора.

— Что нужно было сделать? — спросил я.

— Не знаю. Я же мёртвый, помнишь?

Улыбка всё-таки появилась, слабая и знакомая. Затем Саня исчез, оставив после себя только пустое место на бруствере.

Когда кровь была убрана, мы покинули траншею. Варвара шла впереди, соблюдая оговорённое расстояние. Она больше не замедлялась ради моей ноги и не придерживала ветки. Между нами появилось что-то новое: не враждебность, а осторожность человека, который увидел за знакомым лицом другую, опасную сторону.

Я не пытался её успокоить. Любые слова прозвучали бы ложью. Я действительно мог стать опасным, и хуже всего было то, насколько легко это происходило.

Через несколько вёрст Варвара остановилась возле поваленной берёзы. Я подумал, что она хочет отдохнуть, однако она достала из кармана полоску чистой ткани и протянула мне.

— У вас рука.

Только тогда я заметил сбитые костяшки. Кровь засохла, смешавшись с землёй.

Я взял ткань. Варвара не улыбнулась, но и не отошла.

Мы нашли участок чистого снега, промыли руки и засыпали оставшиеся красные капли хвоей. После этого снова двинулись на север — не рядом, как накануне, но уже и не совсем порознь.

Лес запоминал насилие, даже если человек предпочитал считать его необходимым. Возможно, поэтому старики запрещали оставлять кровь на снегу: не из страха перед духами, а чтобы живые хотя бы однажды наклонились над следами собственного поступка и увидели, сколько после него приходится убирать.

Глава 8 - Паром без паромщика

После встречи с Павлом Варвара держалась на несколько шагов впереди, будто расстояние могло защитить её от того, что она увидела в траншее. Она больше не замедлялась ради моей ноги и не задавала вопросов о дороге, хотя на каждой развилке останавливалась и ждала указаний. Это подчёркнутое послушание было хуже прежних споров: в нём не осталось доверия, только осторожность человека, который решил соблюдать правила рядом с опасным зверем.

Я не пытался объясниться. Рассказать, что во время схватки перестал видеть перед собой Павла, означало бы признать нечто, чего я сам предпочитал не замечать. Можно было сказать, что на войне подобная жестокость спасала жизни, однако война закончилась, а руки ничего об этом не знали. Они сжали чужое горло прежде, чем я успел сделать выбор, и разжались не по моей воле, а после того, как Варвара назвала меня по имени. В этом было что-то особенно неприятное: незнакомая женщина, которую я согласился проводить всего несколько дней, сумела вернуть меня быстрее, чем я сам.

К вечеру дорога вывела нас на высокий берег. Лес расступился, открыв широкую долину и большую реку, мутную от талой воды. Лёд уже ушёл, только возле берегов ещё теснились серые обломки, похожие на плоские камни. Течение несло ветки, молодые деревья, доски и остатки чьей-то крыши. На противоположной стороне стояло поселение: два десятка тёмных домов, церковный двор с небольшой звонницей, склады и длинная пристань. Над крышами поднимался дым, между домами двигались люди.

Между нами и поселением лежала река. Направляющий канат провис и одним концом уходил в воду, сам паром застрял ниже по течению, прижатый к затопленным кустам. Возле пустой пристани собралась небольшая толпа.

— Вот ваше безопасное место, — сказала Варвара, остановившись рядом. — Красивое, людное и совершенно недоступное.

— Оно на том берегу. Значит, осталось переправиться.

— Вы обещали довести меня до поселения, а не предоставить возможность полюбоваться им с расстояния.

— Помню, Царица. Если потребуется, отнесу вас туда по воде, только сначала придётся найти достаточно мелкую реку.

Она посмотрела на бурное течение, потом на мою ногу и заметила, что в таком случае скорее ей придётся нести меня. Это был первый обычный обмен колкостями после траншеи, и я почувствовал облегчение. Варвара по-прежнему опасалась меня, однако страх перестал быть единственным, что оставалось между нами.

Дорога спускалась к реке по размокшему склону. Внизу стояли телеги, привязанные к деревьям лошади и десятка полтора людей. Кто-то развёл костёр, кто-то устроился прямо на мешках, дети собирали щепки вдоль воды. Судя по утоптанной земле и устроенным навесам, путники ждали здесь уже не первый день. При нашем появлении разговоры ненадолго стихли: мужчины посмотрели на мою форму и винтовку, женщины — на изорванное пальто Варвары. После войны незнакомца сначала оценивали и лишь затем решали, следует ли с ним здороваться.

Старшим среди ожидавших оказался грузный седой торговец Никита в длинной овчинной безрукавке. Ночью паводок вырвал верхнюю опору, паром сорвался и ушёл вниз по течению. Паромщик попытался добраться до него на лодке, но перевернулся и несколько часов провёл на острове посреди реки; теперь он лежал в церковном доме с воспалением лёгких. Другого человека, способного починить переправу, не нашлось. Люди три дня ждали, пока спадёт вода, но она продолжала прибывать.

На дальнем берегу тоже скопились путники, казавшиеся отсюда небольшими тёмными фигурами возле пристани. Время от времени они поднимали над головой кусок красной ткани, привязанный к длинному шесту. Никита объяснил, что это условный знак для лекаря. Утром ветер дул с той стороны, и людям удалось докричаться через реку при помощи старого судового рупора, хранившегося на пристани. Они сообщили, что ночью у недавно родившей женщины началась горячка, а местная повитуха опасается воспаления. Больше ничего разобрать не удалось: ветер переменился, шум воды стал сильнее, и теперь голоса с противоположного берега доходили лишь отдельными звуками.

Лекарь находился среди ожидавших рядом с нами. Он возвращался из дальней деревни и уже несколько часов ходил вдоль воды, разглядывая течение, будто надеялся найти место, где река позволит перейти себя вброд. На плече у него висела потёртая сумка, которую он то и дело поправлял, а при каждом появлении красного сигнала на другом берегу лицо его становилось мрачнее.

Никита показал ниже по течению единственный оставшийся челнок. Узкая лодка лежала в кустах с проломленным бортом, другую унесло вместе с сараем ещё в начале паводка. Оставалось ждать, пока спадёт вода, или восстанавливать переправу. Люди ждали уже третий день, однако река продолжала прибывать.

На берегу лежали инструменты, бухта старой верёвки и несколько сосновых брёвен. Люди не бездействовали — пытались соорудить плот, однако связали его неправильно и взяли сырую древесину. Первое же сильное течение развернуло бы конструкцию боком и разломило.

Я осмотрел застрявший паром, старую опору и бухту каната, после чего объяснил Никите: платформу ещё можно спасти, но сначала придётся поставить новое крепление, протянуть вспомогательную верёвку и поднять со дна основной трос.

Торговец спросил, сколько это займёт. Я ответил, что при общей работе можно успеть до темноты, а если каждый продолжит охранять собственные мешки и спорить о порядке переправы, больная женщина на том берегу может не дожить до утра. После этого желающих наблюдать стало меньше: мужчины принялись вытаскивать брёвна, кто-то пошёл за лопатами, двое молодых парней полезли вдоль берега к застрявшему парому.

Поначалу всё шло правильно. Я назначил людей на установку опоры, велел разобрать неудачный плот и выбрать из него сухие жерди, отправил мальчишек собирать смолу и паклю для повреждённого борта. Затем выяснилось, что у каждого работника есть собственное мнение. Никита требовал первым перевезти телеги с товаром, крестьяне отказывались разбирать плот, потому что уже потратили на него полдня, а пожилой возчик доказывал, что канат следует натягивать ниже по течению. Спор быстро перешёл на крик. Люди смотрели на мою форму и ждали приказа, но подчиняться ему заранее не собирались.

На войне было проще: там хватало звания и уверенного голоса, даже если сам не был уверен ни в чём. Здесь никто не обязан был меня слушать. Можно было давить, угрожать или снова напоминать о больной женщине, однако страх заставил бы людей замолчать, но не работать лучше.

Варвара некоторое время наблюдала с пригорка. Мой мешок лежал рядом с ней, отремонтированный сапог снова промок, лицо оставалось усталым, однако стояла она прямо и спокойно, будто грязный берег был залом городского собрания. Когда спор возле плота едва не превратился в драку, она спустилась к воде и попросила Никиту перечислить товары, которые могут испортиться от сырости. Торговец заговорил о муке, соли и тканях, после чего Варвара предложила ему право первой грузовой переправы в обмен на лошадей, верёвки и людей. Крестьянам она объяснила, что их плот не уничтожат, а превратят в настил для повреждённой платформы, поэтому проделанная работа не пропадёт. Возчику поручила отвечать за укрепление нижнего берега — там его знания действительно могли пригодиться.

Она не повышала голос и не доказывала своего превосходства, а говорила с каждым так, словно нужное решение уже принято и осталось выбрать достойную роль в его исполнении. Через несколько минут все получили отдельное дело и возможность считать себя главным хотя бы на небольшом участке. Даже Никита, недавно отказывавшийся отдавать лошадей, теперь сам проверял упряжь и торопил помощников.

— Похоже, прозвище ты выбрал правильно, — заметил Саня, появившись возле будущей опоры. — Она не знает, где находится, зато уже управляет всем берегом.

— Только ей не говори. Иначе придётся до конца пути нести ещё и корону.

Мы вкопали новое бревно выше пристани, укрепили камнями и связали с двумя соснами. Земля размокла, опора уходила глубже, поэтому яму пришлось расширять и укладывать поперечные жерди. Я работал вместе со всеми, хотя колено быстро начало ныть. Варвара несколько раз оказывалась рядом, но ничего не говорила, только однажды отправила мальчишку принести мне сухие портянки. Я сделал вид, что не понимаю, от кого они.

К полудню удалось добраться до парома. Двое молодых мужчин и я прошли к нему вдоль затопленных кустов, держась за верёвку. Вода доходила до пояса, течение давило сбоку и тащило ноги. Возле платформы глубина резко увеличилась, последние несколько шагов пришлось плыть. Холод перехватил дыхание, старая рана отозвалась такой болью, что я едва удержался за борт.

Платформа застряла между тремя молодыми ивами. Одна пробила настил, другая легла поперёк борта. Мы обрубили ветви, заткнули отверстие паклей, закрыли доской и закрепили вспомогательную верёвку. На берегу люди взялись за неё и потянули, но паром не двигался. Канат натянулся, заскрипели деревья, работники начали сбиваться с ритма. Я стоял по колено в воде и пытался освободить зажатый угол. Левая нога почти перестала слушаться, однако выходить на берег не хотелось: никто другой не видел, как платформа держится за подводный корень.

После очередной команды люди потянули одновременно. Паром дёрнулся, дерево под водой треснуло, платформа развернулась и едва не прижала меня к берегу. Я успел оттолкнуться, но левая нога ушла в яму, вода сомкнулась над головой, и на несколько мгновений исчезли река, берег и человеческие голоса. Остался только мутный зелёный свет, пузырьки воздуха и тяжесть сапог. Течение поволокло меня вдоль дна, рука нащупала верёвку, но пальцы соскользнули.

Кто-то схватил меня за воротник. Двое мужчин вытащили меня на мелководье, я встал на четвереньки, откашлялся и сразу попытался вернуться к платформе. Однако Варвара уже спустилась к воде. Она не кричала и не спрашивала, что произошло, просто встала на пути и произнесла моё имя тем же тоном, каким остановила меня в траншее.

Пришлось сесть. Один из молодых крестьян занял моё место, а я объяснял с берега, где обрубить корень и как закрепить верёвку. Это оказалось неприятнее холодной воды: всякий раз, когда люди действовали медленно или неумело, хотелось подняться и закончить работу самому. Варвара не позволила. Она сняла с меня мокрую шинель, заставила переодеться в сухую рубаху и растёрла руки грубой тканью. Действовала уверенно, без прежней брезгливости, словно всю жизнь вытаскивала упрямых офицеров из весенних рек, хотя пальцы немного дрожали.

— Я могу продолжать, — сказал я. — Им не хватает человека возле платформы, а течение подмывает опору быстрее, чем мы её укрепляем.

— Возле парома сейчас пятеро, и каждый знает, что делать, потому что вы сами им объяснили. Если без вас работа остановится, значит, вы плохо распределили людей. Если не остановится, вам незачем снова лезть в воду.

— На словах у вас всё получается слишком просто.

— Потому что вы любую простую работу превращаете в возможность погибнуть с пользой. Это неудобная привычка, особенно для проводника.

Я посмотрел на неё, собираясь возразить, и заметил едва заметную улыбку. Варвара вернула мне мои же рассуждения о чужой беспомощности и явно была этим довольна.

Паром освободили после полудня. Его подтянули к пристани, восстановили настил и закрепили на вспомогательной верёвке. Для переброски основного каната связали маленький плот из двух брёвен, который течение должно было вынести к дальнему берегу. Двое местных вызвались плыть, но Варвара не позволила отправиться сразу: велела обвязать каждого отдельной страховочной верёвкой, подготовить людей ниже по течению и убрать с берега телеги. Никто уже не спрашивал, с чего она распоряжается. К этому времени все привыкли выполнять её решения.

Плот понесло быстрее, чем ожидали, несколько раз развернуло, но страховочные канаты удержали. На противоположном берегу люди вошли в воду и подхватили верёвку, затем по ней протянули основной трос. Когда он поднялся над рекой и натянулся между опорами, по обоим берегам прошёл общий вздох. Переправа снова существовала, хотя пока оставалась такой хрупкой, что один неправильно поставленный воз мог уничтожить весь день работы.

Первым рейсом отправили лекаря. Вместе с ним пошли двое гребцов и я, поскольку временное крепление могло не выдержать, а его устройство знал только я. Варвара возражала, напомнив, что несколько часов назад меня уже вытаскивали со дна, однако на этот раз я объяснил подробнее: речь шла не о желании снова сделать всё самому, а о необходимости проверить опору до того, как на паром погрузят детей и больную женщину. Она выслушала и уступила, но взяла с меня обещание не прыгать в воду, если канат оборвётся. Я ответил, что в таком случае постараюсь дождаться берега.

Посреди реки паром остановился. Течение било в борт, настил прогибался, канат натянулся до звона. Люди на берегах начали тянуть одновременно и лишь сильнее перекосили платформу. Пришлось подать сигнал дальней стороне ослабить верёвку, а ближней — выбрать слабину. Паром медленно выровнялся и снова пошёл. Когда мы коснулись пристани, ожидавшие встретили нас не криками, а тяжёлым общим выдохом.

Лекаря сразу повели к женщине. Она лежала в телеге под несколькими одеялами, рядом сидел растерянный молодой муж и держал свёрток с ребёнком. Проходя мимо, я услышал слабый плач новорождённого. Этот звук был тоньше ветра и шума воды, но почему-то именно его слышали над всей рекой.

Обратным рейсом перевезли женщину с детьми, затем стариков и часть припасов. После каждой переправы опору осматривали и укрепляли. Люди передавали грузы из рук в руки, успокаивали лошадей, подталкивали телеги; те, кто утром едва не подрался из-за нескольких досок, теперь молча держали один канат. Работа продолжалась до сумерек и сама постепенно обрела порядок, в котором уже не требовались ни мои команды, ни распоряжения Варвары.

Она оставалась на ближнем берегу до последнего, записывала очерёдность на обороте старой накладной, следила, чтобы семьи не разделялись, и заставила Никиту оставить часть сухого товара людям с дальней стороны. Торговец сперва возмущался, объясняя, что отвечает за груз перед компаньонами, но Варвара спросила, кому он собирается продавать муку, если поселение встретит лето голодным. Через несколько минут Никита уже сам раздавал мешки, всем видом показывая, что с самого начала собирался поступить именно так.

Когда у пристани остались только мы, солнце скрылось, над водой поднялся вечерний туман. Канат дрожал, временная опора поскрипывала, однако выдерживала. Я предложил Варваре отправиться первой, собираясь ещё раз проверить крепление, но она напомнила: переправа теперь находится в руках людей, которые будут пользоваться ею каждый день, поэтому им пора научиться обходиться без бывшего офицера. В её словах не было ни насмешки, ни приказа, и я понял, что речь идёт не только о пароме.

Мы ступили на настил вместе. Посреди реки течение потянуло платформу вниз, по бортам застучали ветки и небольшие льдины. На берегах горели костры, их свет отражался в воде длинными ломаными полосами. Варвара стояла рядом, держась за канат. Ветер трепал её волосы, пальто оставалось порванным, сапог держался на проволоке, однако выражение лица было спокойным.

Утром я считал её слабой женщиной, которую следует довести до безопасного места и передать кому-нибудь более подходящему. К вечеру стало ясно: без неё переправа могла не состояться. Я понял устройство парома, но она заставила людей перестать спорить и действовать вместе. На войне я командовал теми, кто обязан был подчиняться. Варвара управляла людьми, которые каждую минуту могли повернуться и уйти.

Саня сидел на краю платформы, свесив ноги над водой, и с улыбкой спросил, всё ли я опять сделал сам. Я ответил, что нет, но произнёс это слишком тихо. Тогда он потребовал повторить громче, потому что река шумит, а столь редкое признание нельзя терять. Варвара посмотрела на меня, словно почувствовала присутствие невидимого собеседника, но ничего не спросила.

На дальнем берегу нас встретил Никита. Он сообщил, что лекарь успел вовремя и состояние женщины стало устойчивее, а церковный дом готов принять нас на ночь. Торговец поблагодарил меня за восстановленную переправу, затем повернулся к Варваре и поклонился чуть глубже, чем требовала простая вежливость. Она приняла благодарность спокойно, будто подобные поклоны были привычной частью её жизни, и лишь после ухода Никиты позволила плечам опуститься. Целый день Варвара почти не ела и не отдыхала, но показала усталость только тогда, когда все оказались в безопасности.

Я забрал у неё мешок. Варвара не сопротивлялась. Несколько мгновений мы стояли возле пристани, слушая скрип парома и голоса людей, продолжавших перевозить последние грузы.

— Ваше обещание выполнено, — сказала она. — Вы довели меня до безопасного поселения. Здесь есть церковные служители, лекарь и патруль, а утром наверняка найдётся человек, знающий дорогу к Каменному озеру. Теперь вы можете уйти, как и собирались.

До церковного дома оставалось несколько сотен шагов. Я мог передать служителям документы Павла, сдать лишнюю винтовку и утром продолжить путь один. Именно так мы договорились. Варвара получила бы еду, новую обувь и другого проводника, которому не являлись погибшие товарищи и который не пытался задушить раненого человека возле ночного костра.

— Могу, — ответил я. — Но сначала следует узнать, есть ли здесь тот, кто действительно возьмётся за ваш путь. Отдать вас первому встречному и назвать это выполненным обещанием было бы слишком просто даже для меня.

Варвара внимательно посмотрела на меня. В её лице появилось что-то похожее на облегчение, хотя голос остался ровным.

— Значит, останетесь до утра?

— До утра. А дальше решим, когда узнаем дорогу и найдём вам проводника.

— Мы решим?

Я уже собирался поправить её, но остановился. За один день Варвара сумела организовать десятки людей, пока я пытался заменить их всех собой. Возможно, решать её дальнейшую судьбу без её участия было бы по меньшей мере неразумно.

— Мы, Царица. Но не привыкайте.

Она улыбнулась, впервые не возразив против прозвища, и направилась к поселению. На этот раз Варвара не опережала меня и не держалась позади, а выбрала середину дороги, оставив рядом достаточно места для второго человека. Я пошёл рядом.

За нашими спинами паром снова отправился через реку. Его фонарь медленно двигался в темноте, соединяя два берега тонкой полосой света, и мне подумалось, что опора — это не обязательно тот, кто удерживает на себе всю тяжесть. Иногда достаточно правильно натянуть канат и позволить другим взяться за него вместе.

Глава 9 - Зашитая рубашка

Церковный дом стоял на возвышении над пристанью и больше напоминал небольшую крепость, чем место для молитвы. Нижний этаж сложили из тёмного речного камня, окна закрывались тяжёлыми ставнями, над воротами висел круглый фонарь с вырезанным знаком предков. Рядом находились конюшня, склад и длинный гостевой барак, в котором путники могли провести несколько ночей за работу или небольшую плату. Во время войны здесь размещался дорожный отряд, поэтому возле стены ещё сохранялись мешки с песком, проволочные заграждения и выцветшая таблица сигналов воздушной тревоги.

Навстречу нам вышел служитель в сером подряснике. Он был невысоким, широкоплечим и хромал сильнее меня, хотя старательно этого не показывал. Звали его отец Лазарь. Священного сана у него, судя по простой деревянной нашивке, ещё не было, но люди обращались к нему как к старшему. Он выслушал Никиту, поблагодарил нас за восстановленную переправу и предложил сначала поесть, отогреться, а уже утром разбираться с документами и дальнейшей дорогой.

Это было разумно, поэтому я немедленно отказался от еды и попросил проводить меня к патрульному начальнику. Следовало передать оружие Павла, чужие документы и церковный знак, снятый с ограбленного служителя. Варвара ничего не сказала, только посмотрела на отца Лазаря так, словно заранее просила его не обращать внимания на чужое упрямство.

Патруль размещался в бывшем складе возле ворот. Начальник, пожилой унтер с перебитыми пальцами на левой руке, долго изучал найденные документы, затем узнал церковный знак. Он принадлежал дорожному смотрителю, пропавшему месяц назад вместе с двумя сопровождавшими. Разбойничья группа действовала севернее реки и нападала преимущественно на одиноких путников. После моего рассказа унтер отправил четверых людей к старой траншее и велел предупредить заставы. О судьбе Павла он ничего не сказал, однако по тому, как проверил затвор изъятой винтовки, я понял: живым разбойник до поселения доберётся лишь в том случае, если действительно решит сдаться.

Когда всё необходимое было записано, мне предложили расписаться. Я взял перо и не сразу сумел удержать его. Пальцы плохо сгибались после холодной воды, рука дрожала, чернила легли на бумагу неровной кляксой. Унтер заметил это, но сделал вид, что занят документами. Я поставил подпись и вышел.

На дворе уже стемнело. Возле пристани продолжали гореть костры, паром двигался между берегами, фонарь на его борту то исчезал в тумане, то появлялся снова. Люди расходились по домам, вели лошадей к конюшне, переносили товары в склад. После дневного шума всё происходило почти без слов, словно река забрала у них остатки сил.

Варвара ждала возле ворот. Отец Лазарь дал ей тёплый платок и пару грубых сапог, которые были велики на один размер, но выглядели надёжнее прежних. Старую обувь она держала в руке и, судя по выражению лица, не могла решить, следует ли выбросить её немедленно или сначала произнести над ней обвинительную речь.

— Закончили? — спросила она.

— Закончил.

— Тогда идёмте есть. Мне обещали кашу, рыбу и хлеб, который не приходится размачивать несколько минут.

— Сначала нужно узнать о проводнике.

Варвара посмотрела на мои руки, затем на промокшую одежду и спокойно сообщила, что поиском займётся утром. Ночью ни один разумный проводник не отправится к Каменному озеру, а неразумных у неё уже достаточно. Возражение было справедливым, хотя последнюю часть можно было не добавлять.

В общей трапезной оказалось тепло и тесно. За длинными столами сидели путники с обоих берегов, пахло рыбой, мокрой шерстью, хлебом и дымом. На стенах висели деревянные изображения предков: не строгие лики святых, а простые человеческие лица, вырезанные местными мастерами. Перед ужином отец Лазарь зажёг под ними небольшую лампу и поблагодарил ушедших за то, что живые снова соединили берега. Никого отдельно он не назвал.

Я сел ближе к выходу. Военная привычка требовала видеть дверь и большую часть помещения, хотя никакой опасности здесь не было. Варвара устроилась напротив, но вскоре к ней начали подходить люди с переправы. Сначала женщина поблагодарила за место на первом рейсе, затем Никита принёс кружку горячего настоя, после него пришёл возчик, которого Варвара назначила укреплять берег. Каждый хотел сообщить, что его участок работы оказался самым важным, и она выслушивала всех с одинаково серьёзным выражением.

Наблюдая за ней, трудно было вспомнить истощённую женщину с пустым револьвером. Варвара знала, как разговаривать с торговцами, крестьянами и церковными служителями, никому не позволяя почувствовать себя ниже остальных. Она запоминала имена после первого знакомства, расспрашивала о семьях и говорила так, будто ответ действительно её интересовал. Высокомерие оставалось, но люди почему-то воспринимали его не как оскорбление, а как подтверждение того, что перед ними человек, способный принять решение.

Когда очередной благодарный путник отошёл, Варвара заметила, что я слишком пристально на неё смотрю. Я ответил, что пытаюсь понять, где она научилась управлять незнакомыми людьми. Она пожала плечами: в большом доме постоянно приходилось мирить слуг, договариваться с поставщиками и убеждать важных гостей в том, что решение, принятое хозяевами, на самом деле принадлежало им самим.

— Значит, вы всё-таки из богатого дома.

— Я этого не скрывала.

— Вы скрыли почти всё остальное.

Варвара опустила ложку. После истории с Павлом разговор мог снова стать тяжёлым, но она лишь сказала, что некоторые сведения опаснее пустого револьвера и доверять их первому встречному было бы глупо. Я напомнил: мы уже не впервые встречаемся. На это Варвара ответила, что пока не решила, улучшает ли данное обстоятельство моё положение.

Ужин оказался сытным, однако уже после нескольких ложек я перестал чувствовать вкус. В трапезной становилось всё жарче, голоса сливались в ровный гул, свет ламп расплывался перед глазами. Я объяснил это усталостью и мокрой одеждой, закончил еду и поднялся, собираясь помочь разгружать последние телеги.

Пол качнулся.

Я ухватился за край стола и сделал вид, что просто уступаю дорогу проходившему человеку. Варвара заметила. Она ничего не сказала при остальных, но последовала за мной во двор. Холодный воздух немного прояснил голову, хотя вместе с ним пришёл озноб.

— Куда вы направились? — спросила она.

— К пристани. Там ещё остались телеги.

— Там достаточно людей. Вы сегодня уже чинили паром, купались в реке и едва не утонули. На один день подвигов хватит.

Я ответил, что перенос нескольких мешков нельзя считать подвигом, однако Варвара подошла ближе и приложила ладонь к моему лбу. Её пальцы были холодными, и от этого прикосновения меня неожиданно передёрнуло.

— У вас жар.

— Просто в доме душно.

— Поэтому вы дрожите на улице?

— Одежда сырая.

— Тихон, вы можете хотя бы однажды назвать настоящую причину того, что с вами происходит?

Она говорила спокойно, но в голосе слышалась усталость. Спор возле трапезной привлёк бы внимание, а потому я согласился зайти в гостевой барак и переодеться. Варвара приняла это как полную победу и сама отправилась за отцом Лазарем.

Нам выделили небольшую комнату под самой крышей. В ней стояли две кровати, стол, таз для воды и железная печка, которую давно не топили. В окне виднелась река. Даже отсюда был слышен скрип паромного каната.

Я снял мокрую шинель и обнаружил, что рубаха на спине разорвалась. Должно быть, ткань зацепилась за борт, когда меня вытаскивали из воды. Разрыв тянулся от плеча почти до пояса, края покрылись грязью и речным песком. Другой рубахи у меня не осталось.

Отец Лазарь принёс сухую одежду, горячий настой и одеяло. Осмотрев горло и послушав дыхание, он сказал, что лёгкие пока чистые, но после прежней болезни холодная вода могла вызвать тяжёлую горячку. Следовало лечь, согреться и не вставать до утра. Я пообещал выполнить первые два требования, намеренно не уточняя последнее.

Лазарь оказался знаком с дорогами севернее поселения. Рябиновку возле Каменного озера он помнил, хотя давно не слышал о людях, которые туда ходили. Прямой тракт разрушили во время войны, летний путь через лес ещё затоплен, поэтому добираться придётся сначала вдоль реки, затем по старой железнодорожной ветке. Местный проводник согласился бы вести Варвару не раньше чем через две недели: сейчас все заняты восстановлением переправ и дорог.

Две недели ждать она не могла. Почему именно, объяснять не стала.

После ухода Лазаря Варвара положила на стол свои украшения — цепочку и кольцо — и объявила, что продаст их Никите. На вырученные деньги можно купить лошадь, припасы и нанять человека в следующем поселении. Я ответил, что торговец заплатит не больше трети стоимости, особенно если поймёт, насколько срочно ей нужны деньги. Тогда Варвара предложила мне провести переговоры, но я отказался. Кольцо было последней вещью, связывавшей её с прежней жизнью, и избавляться от него из-за нескольких дней пути казалось неправильным.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказала она. — Возможно, эта жизнь не стоит того, чтобы хранить память о ней.

— Тогда почему до сих пор носите кольцо?

Она не ответила, только собрала украшения и снова спрятала под одежду.

Я объяснил, что утром сам поговорю с проводниками и патрулём. Если безопасного пути действительно нет, можно будет дождаться торгового обоза или отправиться вдоль реки вдвоём. Последняя возможность прозвучала раньше, чем я успел подумать.

Варвара заметила это.

— Ваше обещание закончилось у пристани.

— Закончилось.

— Значит, вы больше ничего мне не должны.

— Не должен.

— Но собираетесь идти дальше?

Я сел на кровать, потому что стоять становилось всё труднее. Вопрос требовал прямого ответа, однако в голове шумела река, а мысли расползались. Я сказал, что сначала следует узнать дорогу, после чего мы примем решение. Варвара напомнила, что ещё утром я собирался найти ей другого проводника. Пришлось признать: после переправы уверенности в необходимости замены стало меньше.

Она некоторое время смотрела на меня, затем спросила, означает ли это похвалу. Я ответил, что не следует делать далеко идущих выводов, однако Варвара всё-таки улыбнулась.

Жар усиливался. Я лёг, намереваясь отдохнуть несколько минут, и почти сразу провалился в сон.

Мне снова снилась насыпь. Снег лежал чистый, нетронутый, хотя вокруг продолжался бой. Саня сидел возле ящика с патронами и пытался завести мои часы. Он крутил головку, прикладывал механизм к уху и недовольно качал головой.

— Отдай, — сказал я.

— Не идут.

— Я знаю.

— Тогда зачем носишь?

Я протянул руку, но Саня отодвинулся. За его спиной стоял человек без лица. На поясе висели гранаты. Я хотел предупредить Саню, однако голос исчез. Безликий человек снял одну гранату, выдернул кольцо и бросил между нами.

На этот раз я видел её полёт. Видел, как небольшой чёрный предмет переворачивается в воздухе, падает в снег и почти не оставляет следа. Саня посмотрел вниз, затем на меня.

— Будь проще, — сказал он.