Цитаты из книги «Улисс из Багдада», страница 4

...худшее из оскорблений: оскорбление равнодушием.

— Ты чудо, у тебя на все есть своя теория.

— Это свойственно интеллектуалам. Не всегда говоря правду, они всегда держат под рукой вымысел.

Надо быть тонким психологом, чтобы стать выдающимся жуликом.

— Ты рассуждаешь по старинке, папа. Ты рассуждаешь в духе Гомера. Три тысячи лет назад один человек — Улисс — мечтал вернуться домой после войны, забросившей его в дальние края. Я же мечтал покинуть родину, охваченную войной. Я тоже странствовал и встретил тысячи преград на пути, но я стал противоположностью Улисса. Он возвращался, я иду вперед. Мой путь — туда, его — обратно. Он стремился в дом, который любил, — я отдаляюсь от хаоса, который ненавижу. Он знал, где его дом, я же ищу его. Для него все было решено происхождением, ему надо было только двигаться вспять и умереть счастливым и полновластным. Я же построю свой дом за пределами родины, на чужбине, вдали. Его одиссея была полна ностальгии, моя — это старт, наполненный грядущим. Он шел к тому, что уже знал. Я встречу то, чего не знаю.

— Ясно, я понял, что именно ты называешь философией: способ сделать мерзость переносимой.

— Ты знаешь лучшее средство?

— Человеку не следовало переходить на оседлый образ жизни, ему надо было остаться кочевником, тогда границ и не было бы.

— Нет, папа, между кочевыми народами столько же войн, сколько между оседлыми.

— Тогда откуда возникают войны?

— Причина конфликтов — это «мы»: «мы» одного сообщества против другого, если это «мы» отражает определенные признаки и оправдывает агрессию против людей с другими признаками.

— А ты-то что, никогда не произносишь слово «мы»?

— Произношу, но я не хочу говорить «мы» про неизвестно кого. Ты, папа, когда восклицаешь «мы», то думаешь о народе Ирака, когда я шепчу «мы», то думаю про мою семью. По-моему, я обязан многим своей семье, а не Ираку. Я признаю долги, но не хочу ошибиться с кредитором. Что мне дала моя страна? Трагедию прошлого, хаос настоящего и сомнительность будущего. Спасибо. Я понял, я ничего от нее не жду, ничем ей не обязан. Зато я обязан близким.

— Так ты теперь не иракец?

— Я пытаюсь не быть им.

— Узкое же у тебя представление о своих корнях!

— А у тебя было такое широкое, что оно тебя погубило.

— Словом, ты мечтаешь стать космополитом?

— Нет, я не мечтаю стать космополитом, я хочу, чтобы мир стал космополитичным. Я мечтаю о том, чтобы «мы», которое я однажды произнесу, означало сообщество умных людей, стремящихся к миру.

Отец мой способствовал запутыванию нашего быта своей манерой говорить. Библиотекарь, тонкий ценитель литературы, эрудит, мечтатель, он заразился от книг манией изъясняться высоким слогом, в духе арабской литературы, обожающей цветистость, он любил парить на горних вершинах языка, где ночь именуется «покровом темноты, укрывшим мирозданье», хлеб — «хрустящим союзом муки и воды», молоко — «медом жвачных животных», а коровья лепешка — «пирожным лугов». Соответственно, отца своего он звал «создатель дней моих», свою супругу и нашу мать — «источником плодородия», а отпрысков — «плоть от плоти моей, кровь от крови моей, испарина звезд». Едва научившись ходить, мы с сестрами стали вести себя как обычные дети, тогда как наш отец описывал содеянное нами высоким слогом: мы не ели, а «подкрепляли силы свои», не пи́сали, а «кропили пыль дорог», а если шли в туалет, то «повиновались зову природы».

В течение недели путешествие шло в беспорядочном ритме, остановки по требованию ("Покурить надо, мэн, покурить") чередовались с остановками по нужде: Хабиб и Хатим извергали содержимое желудков через все отверстия. Отец прилежно, как зачарованный, следил за поносами и рвотами.

- Поразительна, сын, поразительна эта способность человеческого тела избывать все, что его загромождает. Жалко, они не могут срать ушами, тогда бы из них вышли все их поганые мысли.

Умереть - не значит стать умнее или глубже.

Именно так и узнают кретина: он всегда в ладу с собой.