Читать книгу: «Соучастник»

Часть I: Убийство на заводе (1991 год)

Главы 1: «Найти того, кто упал»

Декабрь 1991 года. Заброшенный завод «Прогресс»

Мороз в ту зиму пришёл рано. Не привычный, пушкинский, с искристым снегом и хрустальным небом, а тяжёлый, промозглый, пропитанный запахом гари от бесконечных костров, на которых жгли что придётся. Воздух пах гарью, дешёвым табаком «Примы» и общей, ничейной безнадёгой. Город, притихший и ошалевший, словно пытался осмыслить недавний гром – падение империи, которое прозвучало как сперва далёкий, а потом оглушительный хруст льдины где-то в самом основании бытия. А теперь наступила тишина, скрипучая и неловкая, и в ней отчётливо было слышно, как рушатся не идеи, а вещи. Как скрипят ржавые петли на воротах заводов.

Завод «Прогресс», когда-то флагман местной промышленности, оборонный щит и градообразующее сердце, теперь лежал на окраине, как выпотрошенный кит. Его кирпичные корпуса, некогда гордые и монолитные, были испещрены выбитыми стёклами. По гигантским цехам, где раньше гудел пламенем мартен и рождались детали для чего-то важного и секретного, теперь гулял лишь ветер, заносивший в углы снежную пыль. Граффити «Спасибо за рабочие места!» соседствовало с «Продам станок». Плакат «Слава КПСС!» кто-то заботливо заклеил афишей «МММ». Хаос был не разрушительным, а уставшим, будничным – как беспорядок в доме после долгой болезни.

Именно здесь, в северном пролёте литейного цеха №3, его и нашли.

Сергей Миронов, старший следователь прокуратуры города, щёлкнул потухшей папиросой «Беломорканал» о коробок и снова сунул окурок в угол рта. Ему было тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят. Усталость въелась в лицо глубокими складками у рта и в тёмные круги под глазами цвета мокрого асфальта. Его потрёпанное кожаное пальто, некогда предмет гордости, теперь походило на шкуру больного животного. Он стоял над телом, и дым от папиросы стелился вниз, цепляясь за иней на бетонном полу.

Мальчик. Ну, юноша. Лет двадцати пяти. Лежал на спине, раскинув руки, будто хотел обнять низкое, закопчённое небо цеха. Одет не по погоде – тонкая замшевая куртка, джинсы, на ногах кроссовки «Адидас», уже не новенькие, но явно не дешёвые – дефицит. Лицо восковое, белёсое, с синевой вокруг закрытых глаз. На виске – небольшая, но роковая вмятина, тёмная запёкшаяся рана. Рядом валялась ржавая гаечка, метровый «ключ» от какого-то станка – очевидное, слишком очевидное орудие. Грабеж? Хмуро подумал Сергей. Сумки нет. Кошелёк вывернут и пуст, валяется в двух шагах. Часы «Слава» с поцарапанным стеклом – дешёвые, не тронуты. Странно.

– Миронов, – окликнул его помощник, молодой лейтенант Володя, дрожащий от холода. – Народ собрался. И участковый тут.

Снаружи, у разбитых ворот, действительно клубилась кучка людей. Не толпа, а именно кучка – шесть-семь человек, понятых, приведенных милицией. Они переминались с ноги на ногу, кутались в телогрейки и смотрели не на завод, а куда-то в себя, в свою собственную тревогу. Их лица были лицами эпохи: растерянность, приправленная цинизмом, и усталость поверх всего.

– Кто нашел? – спросил Сергей, подходя.

– Я, – вышел вперед сторож, вернее, то, что от него осталось – старик в ватнике, с лицом, напоминающим высохшую грушу. – Иван Степаныч. Охраняю. Точнее, пытаюсь. Вчера вечером обход делал, ничего. Утром пришёл – а он…

Иван Степаныч махнул рукой в сторону цеха. В его глазах не было ужаса, была какая-то профессиональная досада, будто он обнаружил не труп, а очередную кражу цветного металла.

– Знакомый? Из рабочих?

– Не-а. Чуждый. – Старик произнес это слово с особой интонацией, словно определяя биологический вид. – Такие тут иногда шляются. То ли макулатуру ищут, то ли железяки, то ли просто… – Он замолчал, не найдя слов. Просто что? Искали точку опоры в рушащемся мире? Место, где можно спрятаться от ветра истории?

Участковый, розовощёкий младший лейтенант, отрапортовал: личность не установлена, при себе документов нет. Обыск периметра – ничего не дал. Похоже на убийство с целью грабежа.

Сергей кивнул, не вникая. Глаза его снова упёрлись в лицо убитого. Не «похоже». Все было слишком «похоже». Слишком уж банально для этого места, для этого времени. Вокруг рушилась целая цивилизация, а здесь кто-то взял и убил человека за рубль и копейку, которые в любом случае уже ничего не стоили. Была в этой банальности какая-то страшная, унизительная правда.

***

Тело опознали быстро. В кармане джинсов, в потайном отделении, который пропустил грабитель (дилетант!), нашли студенческий билет. Имя: Алексей Воронов. 24 года. Студент исторического факультета университета. Местный.

Родителей не было – погибли в автокатастрофе года три назад. Жил один в небольшой «хрущёвке» на улице Горького. Соседи, которых опрашивал Володя, отзывались скупо: «Тихий. Книжки читал. Митинговал». Последнее слово они произносили с разной интонацией – кто с опаской, кто с презрением, кто с непонятной тоской.

Сергей сидел в своём кабинете, пропахшем пылью, старыми папками и несвежим чаем. Перед ним лежала тонкая папка с делом № 87-91. «Убийство Воронова А.Н.». Рядом – вещдоки в целлофановых пакетах: та самая пустая сумка, кошелёк, часы. И ещё кое-что, что заставило Сергея замереть: маленькая любительская видеокассета в пластиковом футляре. На наклейке корявым почерком было выведено: «19.12.91. Площадь. Для Саши».

«Площадь» – это главная площадь города, где всё и происходило последние два года. Митинги, споры, надежды. «19 декабря» – это позавчера. За день до смерти. «Для Саши» – кто это?

Сергей вставил кассету в допотопный видеомагнитофон, стоявший на тумбочке. Экран старого телевизора «Рубин» заснежил, потом заиграли рыжие полосы, и появилось изображение. Качество было ужасным, камера прыгала в руках оператора-любителя. Но Сергей узнал площадь. Узнал памятник Ленину, с которого уже сковырнули часть букв лозунга, так что получилось загадочное «УЧ ИЕ – ВЛАСТЬ». Народу было не так много, как год назад, но человек двести собралось. Кто-то размахивал старым, еще ало-красным флагом СССР, кто-то – новым триколором. Кричали лозунги. «Долой КПСС!» «Сохраним Союз!» «Свободу России!». Всё перемешалось в какофонии жестов и слов.

Камера выхватывала лица. Озлобленные. Восторженные. Растерянные. Пьяные. Вот пожилая женщина плачет, прижимая к груди портрет Николая II – откуда он только у неё взялся? Вот бородатый мужчина в очках яростно спорит с молодым парнем в косухе. Потом камера наезжает на группу молодёжи. Среди них Сергей узнал его – Алексея Воронова. Он был оживлён, что-то горячо доказывал, жестикулировал. Рядом с ним – два парня. Один, высокий, светловолосый, в такой же дефицитной куртке, хлопал его по плечу, смеялся. Другой, смуглый, с напряжённым умным лицом, слушал внимательно, но без улыбки.

Запись продолжалась минут десять, потом резко оборвалась. Снова рыжие полосы. Сергей перемотал. В самом конце, после основной записи, шло ещё несколько минут. Камера, судя по всему, уже была выключена, но плёнка двигалась. Изображение было тёмным, смутным, снято «от бедра». Слышны были шаги, тяжёлое дыхание. И голоса. Обрывки фраз, доносившиеся как будто из-под воды.

«…не понимаешь, это уже не важно…»

«…предаёшь всё…»

«…это единственный шанс…»

«…умрёт вместе с нами…»

Потом – скрип, шаги по металлическому настилу. И резкий удар – не на плёнке, а в реальности, в ушах Сергея, совпавший со смазанным, дерганым движением кадра. Потом тишина, и только тяжёлое, хриплое дыхание того, кто держал камеру. Запись оборвалась окончательно.

Сергей выключил телевизор. В кабинете стало тихо. Слышен был только скрип радиатора и далёкий гул города. Он понял. Эта запись – последние часы, а может, и минуты жизни Алексея Воронова. Тот, кто был с ним, держал камеру. И, возможно, видел убийство. Или… был убийцей? Но кто это? «Саша», которому предназначалась кассета? Тот светловолосый парень с митинга? Или смуглый?

***

Квартира Алексея Воронова была не просто жилищем студента. Это был кокон, сплетённый из книг и идей. Книги стояли везде – на полках, на полу, на подоконнике. Не только учебники по истории. Маркс, Ленин, Солженицын, Бердяев, Ницше, Хайек, Довлатов, журналы «Огонёк» и «Новый мир» с закладками. На стенах – не плакаты с рок-группами, а карта СССР, карта Российской империи, репродукция «Апофеоза войны» Верещагина. На столе, среди бумаг, Сергей увидел исписанные листы. Конспекты? Нет. Скорее, манифест. Обрывки мыслей.

«…система сгнила не экономически, а антропологически. Она вырастила человека, который не умеет и не хочет быть хозяином. Ни своей жизни, ни станка, ни страны. Все отчуждено. Земля – не своя. Завод – не свой. Идея – не своя. Мы кричим «Свобода!», но боимся ответственности, как черт ладана…»

«…национальный вопрос – это бомба, но не та, что разорвёт, а та, что будет тикать веками. Они при Союзе научились торговать своей идентичностью, выпрашивая привилегии. Теперь будут торговать суверенитетом. И русские снова будут крайними, потому что им нечего выставлять на этот рынок, кроме вины…»

«…вчера был на площади. С Сашей спорили до хрипоты. Он говорит: нужно всё сломать до основания, а там… а там рынок всё расставит по местам. А Равиль молчит и смотрит на нас, как на детей. Он уже всё для себя решил. Его Россия кончается за пределами Татарстана. Страшно. Мы говорим на разных языках в буквальном смысле. И нет больше общего проекта, который бы нас объединял. СССР был плох, но он был НАШ. А теперь что?»

Саша. Равиль. Те самые двое с плёнки. Круг начинал смыкаться.

В ящике стола Сергей нашёл пачку писем. Несколько от девушки из Ленинграда, романтические, полные надежд. И одно, последнее, в конверте без марки, просто подброшенное в дверь. На листке в клетку, вырванном из тетради, было написано корявым блоком: «Леха, отвяжись. Не лезь не в своё дело. Игры идут большие, не для идеалистов. Могут и придавить. Тот завод – не место для дискуссий.»

Угроза. Прямая и грубая.

***

Вечером Сергей вернулся на завод один, без Володи. Ему нужно было почувствовать это место без суеты следственной группы. Он стоял в том самом цеху. Сумерки сгущались, превращая гигантские тени станков в фантастических чудовищ. Ветер выл в разбитых окнах, наигрывая похоронный марш на ржавых трубах.

Он пытался реконструировать события. Алексей пришёл сюда с кем-то. Возможно, с тем, кто написал угрозу. Возможно, для разговора. О чём? О заводе? В досье на «Прогресс», которое Сергей затребовал днём, творилась настоящая вакханалия. Завод, ещё год назад работавший на оборонку, теперь был в процессе «акционирования». Директор, бывший парторг Виктор Петрович Каменев, уже вовсю делил имущество через сеть кооперативов. Говорили, целые цеха продавались за бесценок «своим людям». А ведь здесь работали тысячи человек. Для них это был не «совок», а жизнь.

Мог ли Алексей во что-то влезть? Узнать что-то? Идеалист, читавший Солженицына и веривший в справедливость. Наивный. Опасный в своей наивности.

Или дело было не в заводе? А в том, о чём он писал? В «разных языках»? Равиль… Если это тот самый Равиль Ибрагимов, аспирант-историк, активист татарского культурного центра, о котором уже шептались в коридорах университета. Он выступал за суверенитет Татарстана. Полный, настоящий. Алексей, судя по записям, был против распада, но понимал всю сложность. Они могли спорить. Жарко. До драки? Нет, не похоже.

Саша… Александр Никитин. Тот самый светловолосый с плёнки. Лидер университетского демократического клуба. Ярый антикоммунист, обожавший Ельцина. Для него СССР был тюрьмой народов, а будущее – в быстром прыжке в рынок и демократию по западным лекалам. Он и Алексея, наверное, считал «полуфашистом» за его ностальгию по имперскому величию.

Три друга. Три взгляда на мир. И один труп.

Сергей подошёл к месту, где нашли тело. Присел на корточки. Вот здесь он упал. Ударился виском о выступ станка или ему нанесли удар? Экспертиза склонялась к удару тупым предметом, тем самым гаечным ключом. Но сила удара была странной – не яростной, а скорее… отчаянной. Или случайной?

Он посветил фонариком вокруг. На ржавой стене, чуть выше уровня глаз, он заметил смазанный след. Темный, бурый. Не краска. Кровь? Но не от раны на виске. Скорее, от разбитого носа или губы. Значит, была драка. Сначала потасовка, удар в лицо (след на стене), потом падение или второй удар – уже смертельный.

Сергей представил себе картину: двое или трое в этом полумраке. Крики, эхом разлетающиеся по пустому цеху. Вспышка гнева. Толчок. Человек отлетает к стене, ударяется лицом. Потом, падая или пытаясь подняться, он со всей силой налетает виском на выступ чугунного станка. Или… кто-то поднимает с пола гаечный ключ и наносит удар. Не обязательно с целью убить. Чтобы заткнуть. Чтобы остановить. Чтобы заставить замолчать этого невыносимого идеалиста, который лез со своими вопросами в тот момент, когда всем остальным нужно было просто делить и выживать.

И грабёж? Да, возможно. А возможно, это была инсценировка. Чтобы отвести глаза. Чтобы дело выглядело бытовухой, а не политикой или большими деньгами.

Сергей вышел на улицу. Мороз схватил его за горло. Над городом висело грязно-оранжевое небо – отражение уличных фонарей и костров. Он закурил. Мысли вращались вокруг трёх имён: Саша, Равиль, Виктор Петрович (директор завода). И вокруг трёх сил, которые они олицетворяли: яростная ломка старого (Саша), национальное размежевание (Равиль), циничный дележ собственности (Каменев). И посреди них – Алексей, который видел во всём этом трагедию, а не прогресс. Который пытался что-то понять, удержать, спасти. И который стал помехой.

***

Прямо сейчас, в кабинетах власти, в бывших партийных особняках, шли те самые «большие игры». Делили страну. Буквально. Проводили границы, делили армию, золотой запас, долги. А здесь, на промёрзлом заводе, делили жизнь одного человека. Было ли это частью большой игры? Или просто побочным, ничтожным эпизодом, шелухой истории?

Сергей почувствовал тяжёлую усталость. Не физическую – душевную. Усталость от этой всеобъемлющей грязи, подлости и безнадёги, которые поднялись со дна, как ил после шторма. Он был следователем. Его долг – найти того, кто поднял руку. Но он с ужасом осознавал, что истинный убийца, возможно, не человек. А время. Ситуация. Атмосфера вседозволенности и всеобщего распада, где человеческая жизнь перестала стоить даже тех грошей, что были в кошельке Алексея.

Он потушил окурок, раздавив его каблуком о лёд. Завтра он начнёт искать Сашу и Равиля. Поговорит с директором Каменевым. Но уже сейчас, в промозглом мраке декабрьского вечера, Сергей Миронов чувствовал, что это дело не будет раскрыто. Потому что раскрыть его – значит ткнуть пальцем не в человека, а в саму суть происходящего. А на это у него, у прокуратуры, у всей этой ещё не оперившейся новой власти, не хватит ни сил, ни смелости, ни даже слов. Всё вокруг было соучастием. И его молчаливое расследование, его будущий невынесенный приговор – тоже.

Он посмотрел на чёрный силуэт завода против багрового неба. Гигантская могильная плита. Надгробие не только Алексею Воронову, но и той идее, в которую он верил – идее общей судьбы, общего дома, общей ответственности. Она упала здесь, на ржавый бетон, и разбилась, как хрустальная ваза. А вокруг уже суетились те, кто подбирал осколки – кто чтобы продать, кто чтобы пораниться, кто чтобы просто поглазеть.

Сергей повернулся и пошёл прочь, в сторону тусклых огней города. Его тень, длинная и бесформенная, поползла за ним по снегу, сливаясь с общей тьмой наступающей ночи. Поиски того, кто упал, только начались. Но он уже смутно догадывался, что найдёт в конце этого пути. Не убийцу. А зеркало.

Глава 2: Три портрета на фоне флага

В ту зиму снег, выпавший в начале декабря, так и не растаял. Он лежал унылым, посеревшим саваном, впитав в себя всю копоть и горечь уходящего года. Город жил в странном состоянии лиминальности – порога, где старое уже объявили мёртвым, а новое ещё не успели вымыть, причесать и предъявить народу. Флаги на административных зданиях меняли с алых на трёхцветные, но делали это как-то по-воровски, ночью, чтобы не привлекать лишнего внимания. Получалось криво. Один угол часто отклеивался, и тогда из-под нового триколора выглядывала старая, выцветшая от солнца и дождей советская символика – серп и молот, как призрак, не желающий уходить.

Сергей Миронов шёл по этому городу, и каждый его шаг отдавался глухим эхом в пустоте, которая образовалась внутри всего. Дело об убийстве Алексея Воронова, заведённое с такой внутренней, почти инстинктивной яростью, начало тонуть в трясине будней. Он ощущал это физически – как папка под мышкой становится тяжелее не от новых бумаг, а от молчаливого сопротивления самой материи реальности.

На столе у следователя лежали три фотографии, добытые из университетского дела или из милицейских картотек. Три лица. Три потенциальных ключа к той ночи на заводе. Он смотрел на них не как на подозреваемых, а как на симптом. Каждый из этих молодых людей – а все они были ровесниками убитого – был носителем определённого вируса времени, определённого ответа на общий коллапс. И ему, Сергею, нужно было понять не столько «кто ударил», сколько «во что они верили так яростно, что это могло привести к убийству?».

Он решил начать с самого простого, с того, кто был ближе всего к Алексею по духу и, возможно, по роковой наивности.

Портрет первый: Александр (Саша). Демократ с горящими глазами.

Александр Никитин жил в центре, в типичной для партийной номенклатуры «брежневке» – кирпичный девятиэтажный дом с большими квартирами и пустыми, пахнущими кошачьей мочой подъездами. Его отец, как выяснил Сергей по знакомству в горкоме, был не последним человеком в обкоме комсомола. Не бог, но владел распределением путёвок, молодёжными стройками, доступом к дефициту. Сын рос в атмосфере не то чтобы роскоши, но уверенного бытового комфорта, приправленного двойной моралью: дома – импортная мебель и журнал «Америка», на людях – речи о светлом коммунистическом будущем.

Сергея встретила мать, женщина с усталым, интеллигентным лицом и руками, вечно вытирающимися о фартук, которого на ней не было.

– Саши нет дома, – сказала она, не глядя в глаза. – Он… он занят. С новыми властями.

В её голосе сквозила не гордость, а тревога. Как будто сын связался не с победителями, а с опасной, незнакомой сектой.

Сергей представился и показал фото Алексея. Женщина вздрогнула.

– Леша… Бедный мальчик. Он тут бывал. Они спорили. Боже, как они спорили. До хрипоты, до ночи. Я чай им носила и уши затыкала – такое впечатление, что они сейчас друг друга порешат.

– О чём?

– Обо всём! – махнула она рукой. – О Сталине, о рынке, о Америке, о Боге… Саша кричал, что всё это гнилое, совковое, надо сжечь дотла и начать сначала, как в Польше, в Чехословакии. А Леша… Леша говорил тише, но как-то очень больно. Он говорил: «Саш, а что мы построим на пепелище? Ты уверен, что это будут храмы, а не базары?» А Саша ему: «Любой базар лучше этой тюрьмы!».

Сергей попросил посмотреть комнату Саши. Мать, помявшись, пропустила его.

Комната была разительным контрастом келье Алексея. Здесь тоже было много книг, но иные. Солженицын, разумеется, «Архипелаг ГУЛАГ» в сам-издатовской ротапринтной копии, зачитанный до дыр. Сахаров. Буковский. Рой Медведев. И – свежие, глянцевые, пахнущие типографской краской брошюры: «Как сделать бизнес», «Приватизация по-Чикагски», «Демократия за 500 дней». На стене – не карта империи, а постер с изображением Бориса Ельцина, стоящего на танке в августе 91-го. Рядом – американский флаг, приколотый ковровой кнопкой. На полке стояла импортная аудиосистема, а на столе, рядом с пишущей машинкой «Оптина», лежала кассета – точно такая же, как у Алексея, только чистая, новая.

Сергей взял её в руки.

– У Саши была видеокамера? – спросил он.

Мать кивнула, стоя в дверях:

– Привозил знакомый из ГДР, фэп… что-то там. Он всё снимал. Митинги свои. Говорил: «Это история, мама, мы делаем историю».

«Делаем историю». Сергей с горечью подумал, что чаще всего те, кто так говорит, становятся её мусором.

Он нашёл Сашу через два дня, в только что переименованном из «Дома политпросвещения» в «Демократический клуб». В большом зале, где раньше заседали идеологические работники, пахло теперь не лампадным маслом и табаком «Золотое руно», а пылью, дешёвым портвейном и потом. На сцене, с которой ещё не успели снять пыльный бюст Ленина (его просто завесили тряпкой), стоял Александр Никитин.

Он говорил. Говорил громко, страстно, с надрывом. И был почти неотличим от тех самых идеологических работников, которых, казалось бы, пришёл сменять. Тот же плакатный пафос, только с обратным знаком.

– …И вот она, наша победа! – голос его звенел, как перетянутая струна. – Тюрьма народов пала! Но работа только начинается! Мы должны выкорчевать эту скверну до последнего корня! Любой, кто ностальгирует по совку, кто говорит о «великой державе» – это могильщик новой России! Это враг! Они хотят вернуть нам колючую проволоку и дефицит! Мы не позволим! Мы построим здесь нормальную страну! Как в Европе! Свободный рынок, свободные выборы, свободный человек!

В зале человек тридцать. Студенты, интеллигенты с лихорадочным блеском в глазах, пара явно криминальных типажей в кожаных куртках, с интересом наблюдавших за процессом. Аплодировали не все, но те, кто аплодировал, делали это исступлённо. Они аплодировали не словам, а своему освобождению. От страха, от серости, от очередей. Они видели в этом громком парне пророка, который вывел их из египетского плена. Они не замечали, что фразеология плена прочно въелась в его собственную речь.

Сергей ждал в задних рядах, куря одну «Беломорку» за другой. Он наблюдал. Саша был красив в своей ярости. Высокий, светловолосый, с правильными чертами лица, которые искажала сейчас гримаса праведного гнева. В его движениях была энергия, которой так не хватало окружающему миру. Он не просто говорил о будущем – он его уже видел, осязал, и это видение опьяняло его, как наркотик.

Когда митинг (а это был именно митинг, а не дискуссия) закончился, Сергей подошёл к нему у выхода.

– Александр Никитин? Следователь прокуратуры Миронов. Нужно поговорить об Алексее Воронове.

Быстрое, как удар тока, изменение в лице. Уверенность сменилась настороженностью, почти животным страхом. Но только на секунду. Потом Саша сделал над собой усилие и выпрямился.

– Да, я слышал. Ужасное дело. Когда это кончится, это быдло, которое режет друг друга за портмоне?

– Вы были знакомы?

– Конечно. Мы… дружили. В последнее время спорили. Он пошёл не туда, скатился в этот великодержавный шовинизм. Жалко парня, но его идеи…

– Его убили не идеи, – сухо прервал его Сергей. – Его убил человек. 19 декабря вы были с ним на площади?

Саша кивнул:

– Да. Была акция в поддержку российского руководства. Леха пришёл, мы… пообщались.

– Поссорились?

– У нас всегда были дискуссии, – поправил он, щеголяя словом. – Он не понимал простой вещи: чтобы построить новое, нужно без сожаления уничтожить старое. Всё до основания. А он хотел что-то там «сохранить», «осмыслить». Это путь в никуда.

– После площади вы виделись?

Пауза. Слишком долгая.

– Нет. Разошлись. Я пошёл на собрание инициативной группы по созданию местного отделения «Демократической России».

– У Алексея была видеокамера. Он снимал ту акцию. На плёнке есть вы. И ещё один молодой человек, смуглый.

– Равиль, – сразу сказал Саша, и в его голосе прозвучало лёгкое презрение. – Ибрагимов. Ещё один тупиковый путь. Национальный романтизм. Вместо того чтобы строить гражданскую нацию, он хочет построить этнический заповедник.

– Кассета с надписью «Для Саши». Это вам?

Саша побледнел. Его уверенность дала трещину.

– Мне? Нет… то есть, возможно. Леха иногда давал мне свои записи, для архива. Но я эту кассету не получал. Вы её нашли?

Сергей проигнорировал вопрос:

– Что вы делали вечером 20 декабря?

– Я… я был здесь, в клубе. У нас было плановое собрание. Много свидетелей.

Слишком быстрый ответ. Заученный.

Сергей достал из внутреннего кармана копию той самой угрозы, подброшенной Алексею, и протянул Саше. Тот пробежал глазами, и рука, державшая листок, задрожала.

– Это… это что? Я не знаю. Это не ко мне. Я бы никогда…

– «Игры идут большие, не для идеалистов», – процитировал Сергей. – Какие игры, Александр? Игры вокруг завода «Прогресс»? Вы же там тоже вертелись, у вашего отца там связи.

– Это клевета! – голос Саши сорвался на фальцет. – Я борюсь за новую Россию, а не за какие-то заводы! Вы… вы пытаетесь меня оболгать! Вы из тех, кто тоскует по совку, да? Ищете врагов новой власти!

Это была классическая уловка – перевести стрелки, обвинить следователя в ретроградстве. Но Сергей видел страх в его глазах. Не страх перед тюрьмой. Страх перед тем, что маска праведного борца с режимом сползёт, и все увидят под ней обычного, запутавшегося молодого человека, который заигрался в большую политику и теперь боится, что его возьмут за горло те самые «большие игры», о которых написано в записке.

– Мой долг – найти убийцу, – спокойно сказал Сергей, забирая листок. – А не выбирать, какая власть правильная. Вы свободны. Но не уезжайте из города.

Он ушёл, оставив Сашу стоять в полутемном коридоре бывшего Дома политпросвещения. Тот смотрел ему вслед, и в его обычно ясных, фанатично горящих глазах Сергею почудилось нечто новое: растерянность ребёнка, который разбил вазу и не знает, как склеить осколки.

Сергей вышел на улицу. Вечерело. На площади, уже безлюдной, одинокий дворник сгребал снег, смешанный с обрывками листовок и окурками. С трибуны уже сняли и самодельные плакаты, и портрет Ельцина. Оставался только тот самый искалеченный памятник Ленину, и его каменная рука, указывающая в неясное будущее, теперь была покрыта изморозью, как белой проказой.

Мысленный портрет, написанный со слов Саши:

Алексей для него был братом-близнецом, сошедшим с ума. Они начинали вместе – в читальном зале библиотеки, запоем глотая тот самый «западный издат» и «самиздат», ощущая головокружительный восторг запретного знания. Для Саши это было как удар током: вся его жизнь, жизнь отца-комсомольца, школа с её политинформациями, пионерские лагеря с линейками – всё оказалось ложью. Великой, всеохватной, тотальной ложью. И этот обман вызывал в нём не грусть, а ярость. Праведную ярость оскорблённого идеалиста. Он ненавидел СССР не как неудачное государство, а как личное оскорбление, как кражу его юности, его веры.

И вот – август 1991-го. Три дня, которые он прожил на баррикадах у Белого дома в Москве, куда рванул с первым же поездом. Запах костра, вкус бесплатной каши, братство испуганных, но воодушевлённых людей, и – он! Ельцин на танке! Громила империю зла! В тот момент Саша почувствовал себя частью Истории с большой буквы. Он не просто жил – он творил её, рукой подавая булыжник для последнего удара по голему.

А потом начались будни. И оказалось, что разрушать – это только первый, самый простой шаг. А строить – скучно, сложно и требует не лозунгов, а знаний, денег, компромиссов. Его отец, старый партократ, быстро перекрасился. Из обкома перешёл в только что созданный «Комитет по управлению имуществом». Теперь он не распределял путёвки, а распределял заводы. И говорил сыну: «Брось ты эту ерунду с митингами. Иди ко мне, дело найдём. Реальная жизнь начинается, дурачок».

И Саша растерялся. Его ярость была направлена в пустоту. Врага больше не было. Враг расплылся, как медуза, превратился в соседа-алкоголика, в вахтёра, в профессора-марксиста на пенсии. Идеал – «нормальная страна» – оказался размытым, как контуры Европы за грязным окном поезда.

А Леха… Леша предал. Он не пошёл праздновать победу. Он начал говорить какие-то странные, еретические вещи: «А не слишком ли много ломаем? А кто ответит за тех, кому некуда идти? А наша общая история – она ведь не вся ложь, правда?» Он говорил о русских, о татарах, об империи. Он начал общаться с этим Равилем. Для Саши это было двойным предательством. Идейным и личным. В пылу одной из ссор, уже после митинга 19-го, он крикнул: «Ты как тот чекист, который жалеет расстреливать! История не для нытиков, Леха! Ты либо с нами, либо…» Он не договорил. Но в воздухе повисло невысказанное «…либо ты помеха».

А потом был звонок отца. Строгий, деловой: «Сын, ты там не болтай лишнего. По поводу этого твоего друга. Завод «Прогресс» – щепетильная тема. Там идут процессы. Большие деньги. Не влезай. И ему передай». Саша передал. В виде той самой угрозы, написанной левой рукой на тетрадном листке. Он не хотел смерти Лехи. Он хотел его испугать, заставить замолчать, отойти в сторону. Чтобы его наивный, совестливый друг не попал под колёса той самой «большой игры», в которую уже вовсю играли отцы.

И когда пришла весть об убийстве, первой мыслью Саши было: «Это они. Отцовские друзья. Они его убрали, как помеху». И в этой мысли была и жуткая правда, и удобное самооправдание. Он мог горевать, ненавидеть «систему», и при этом не видеть, что его собственная рука подбросила записку, создав ту самую атмосферу, в которой убийство стало возможным.

Портрет второй: Равиль. Интеллигент с картой другой страны.

Если путь к Саше лежал через центр, через символические места новой власти, то путь к Равилю Ибрагимову вёл на окраину, в старый татарский район, называвшийся почему-то «Новой слободой». Деревянные, покосившиеся от времени дома с резными наличниками, узкие, нечищеные улочки, где снег был утоптан в коричневый лёд. Запах здесь был иной – дыма из печных труб, пряностей, чьей-то домашней выпечки. Здесь время текло медленнее и, казалось, не обращало внимания на все перевороты в центре.

Равиля Сергей нашёл не дома, а в маленькой, затерянной среди таких же деревяшек библиотеке татарской культуры. Вывеска была на двух языках, кириллицей и арабицей. Внутри пахло старыми книгами, клеем и сухими травами. За столом, под слабым светом настольной лампы, сидел молодой человек. Тот самый с плёнки. Смуглый, с тонкими, нервными чертами лица, большими, очень тёмными глазами, в которых горел не фанатичный, как у Саши, а какой-то глубокий, сосредоточенный, почти печальный огонь. Он что-то быстро и аккуратно писал в толстой тетради.

– Равиль Ибрагимов?

Молодой человек взглянул на него, не удивляясь. Как будто ждал.

– Да. Вы – следователь. По делу Алексея.

– Вы знали, что я приду?

– В нашем городе всё быстро становится известно. Особенно в нашей… общине.