Читать книгу: «Исток»

Глава 1

Утро начинается с потолка.

Сначала по его краю появляется тонкая серая полоса, потом свет медленно растекается по комнате, теплеет, становится почти солнечным и только тогда добирается до кровати.

Я лежу ещё несколько секунд, не открывая глаз. По тому, насколько светло, пытаюсь угадать время. Без десяти семь. Может, без пяти.

На стене рядом с кроватью появляются цифры.

06:52.

Почти.

Я переворачиваюсь на другой бок.

Восемь минут — это не сон. Это даже не отдых. Это просто восемь минут, за которые ничего плохого произойти не может.

По крайней мере, так я каждый раз себе объясняю.

Потом вспоминаю, что через восемь минут я наверняка разрешу себе ещё пять, а ещё через пять буду бегать по квартире с мокрыми волосами и ненавидеть весь мир.

Приходится вставать.

Пол под ногами тёплый. В комнате тихо. Из глубины стены тянется привычный ровный гул вентиляции — настолько постоянный, что обычно я его не слышу вовсе. По утрам, когда дом ещё не проснулся окончательно, я слышу его особенно отчётливо.

Будто Исток дышит.

В ванной вода теплеет почти сразу. Я умываюсь и собираю волосы, потом распускаю. Пробую ещё раз — получается только хуже. В конце концов оставляю как есть.

На зеркальной панели сбоку от отражения появляется расписание.

Практика — восемь тридцать.

Лаборатория — десять.

Лекция по устойчивости закрытых экосистем — четырнадцать.

Встреча с Лизой — девятнадцать.

Последний пункт подсвечен фиолетовым. Его я добавляла сама.

Смотрю на своё отражение. На левой щеке осталась тонкая полоска от подушки, волосы лежат так, будто ночью между ними происходило что-то серьёзное.

— Красиво.

Панель, к счастью, не отвечает.

Голосовые функции я отключила несколько лет назад. Мне не нравится, когда кто-то разговаривает со мной до завтрака, даже если этот кто-то существует только в городской системе.

На кухне пахнет хлебом. Настоящим свежим хлебом, а ещё чем-то сладким.

Папа сидит за столом с рабочим терминалом перед собой и держит кружку обеими руками. Мама стоит у столешницы и режет яблоко тонкими дольками.

На секунду я забываю поздороваться.

— Откуда?

Мама даже не оборачивается.

— Доброе утро, Катя.

— Доброе. Откуда яблоко?

— Южный агросектор.

Я подхожу ближе и беру дольку.

Холодная.

Хрустящая.

Сочная настолько, что приходится быстро слизнуть каплю с пальца.

— Новый урожай уже сняли?

— Если бы ты иногда читала городские новости, знала бы.

— Я читаю.

Папа поднимает глаза от терминала.

— Вчера ты спросила меня, почему перекрыт переход между четвёртым и шестым техническими секторами.

— Это другое.

— Об этом три дня писали в городской сети.

— Я читаю главное.

— Ты читаешь заголовки.

— Заголовки тоже часть новостей.

Мама улыбается, не вмешиваясь.

Я сажусь рядом с папой и пытаюсь заглянуть в его экран. Он без спешки разворачивает терминал чуть в сторону.

— Секреты?

— Работа.

— Значит, секреты.

— Значит, тебе будет скучно.

Он знает, что это действует на меня хуже всего. Потому что мне почти никогда не скучно, если что-то запрещено смотреть.

Я откусываю ещё кусок яблока.

— Что сломалось?

Папа тяжело вздыхает.

— Почему обязательно что-то сломалось?

— Потому что ты смотришь на экран так, будто он лично тебя подвёл.

Мама тихо смеётся. Папа тоже улыбается, но устало.

— Ничего критичного.

Я перестаю жевать.

— Значит, всё-таки что-то.

— Катя.

— Всё. Молчу.

Папа работает в инженерной службе столько, сколько я себя помню. Когда мне было лет пять, я была уверена, что он отвечает вообще за весь Исток: за воду, тепло, свет, двери, воздух, лифты и даже за то, чтобы утром включалось искусственное солнце.

Потом я выросла и узнала, что над всем этим работают тысячи людей. Странным образом это не сделало систему менее хрупкой. Просто её сложность стала слишком большой, чтобы представить целиком.

Папа проводит пальцем по экрану и вдруг говорит:

— Сегодня поздно буду.

Мамин нож на секунду зависает над доской, потом она продолжает резать яблоко.

— Опять?

— Совещание.

— Какое?

— Рабочее.

Мама поворачивается к нему.

— Алексей.

Папа делает глоток и несколько секунд смотрит в кружку.

— Инженерное.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Разговор обрывается слишком быстро. Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Вы сейчас очень подозрительно разговариваете.

Папа смотрит на часы.

— А ты очень подозрительно опаздываешь.

Я проверяю время. До практики тридцать четыре минуты.

— Вот теперь у нас действительно чрезвычайная ситуация.

Допиваю чай быстрее, чем следовало бы, целую маму в щёку, папу — в макушку, потому что он не успевает увернуться, и иду собираться.

* * *

Утренний Исток пахнет выпечкой, влажной зеленью и тёплым металлом.

Это сочетание я замечаю только в тех местах, где жилые сектора выходят к Центральному парку.

На основной пешеходной линии уже людно. Кто-то ведёт детей в учебные сектора, кто-то идёт на работу, кто-то катит велосипед рядом, потому что поток слишком плотный. Курьер на служебной электрической платформе медленно пробирается между людьми и явно ненавидит нас всех.

Я снимаю механический самокат со стойки возле дома. До биологического сектора почти три километра, и пешком я бы дошла, но смысла в этом не вижу.

Через боковое стекло перехода видна часть котловины: низкие защищённые крыши жилых и учебных секторов ступенями уходят по склону, между ними тянутся закрытые галереи. Глубже в грунт уходят технические уровни. До западных агросекторов отсюда ещё дальше; я бываю там несколько раз в год и каждый раз часть маршрута кажется чужой.

Изнутри Город всё равно воспринимается прежде всего как череда помещений. Почти везде есть потолок, а наружные стены большинство жителей видит только на схемах и старых фотографиях.

Лиза утверждает, что механические самокаты сохранились исключительно для поддержания коллективной ненависти к подъёмам. Я считаю, что она просто ленивая.

Жилой сектор заканчивается широким переходом, за которым открывается Центральный парк. И каждый раз, даже если спешу, я немного замедляюсь.

Потолок здесь выше, чем почти везде в Истоке. Настолько, что взгляд не цепляется за него автоматически. Между дорожками растут настоящие деревья, некоторые старше любого живого человека в Городе. Их корни уходят в глубокий почвенный слой, под которым спрятаны дренаж, датчики влажности и технические каналы.

Я знаю, как всё это устроено.

И всё равно люблю парк не за устройство.

Сегодня над дальней частью атриума открыты внешние светозащитные створки. Под ними остаётся герметичное многослойное прозрачное покрытие, через которое видно настоящее небо. Серое, облачное, ограниченное рамами конструкции.

После ночного дождя снаружи на прозрачных панелях остались капли. Одна медленно сползает вниз, соединяется с другой и исчезает за металлическим профилем.

На внешнюю поверхность садится птица. Маленькая, тёмная. Она делает несколько шагов прямо над нашими головами, наклоняет голову, будто рассматривает людей внизу, и взлетает.

Я слежу за ней до тех пор, пока она не исчезает за краем атриума. Потом вспоминаю, что опаздываю.

* * *

У входа в биологический сектор самокат приходится оставить.

Дальше — пешком.

Я прохожу обычный санитарный шлюз, прикладываю браслет к панели доступа и захожу в лабораторию.

Виктор Сергеевич уже там. Стоит возле рабочего стола, просматривает данные по вчерашним образцам и даже не оборачивается.

— Две минуты.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Но я пришла.

Теперь он смотрит на меня.

Виктору Сергеевичу пятьдесят шесть, и большую часть времени его лицо выражает осторожное сомнение в том, что человеческий вид правильно распорядился интеллектом.

— Это действительно впечатляет.

Я снимаю куртку и надеваю лабораторный халат.

— Доброе утро.

— Доброе, Екатерина.

Екатериной он называет меня только тогда, когда хочет подчеркнуть, что я сама виновата.

На столе стоят контейнеры из северного агросектора. Я подхожу ближе.

— Что сегодня?

Виктор Сергеевич передаёт мне планшет с журналом партии.

— Листья из северного агросектора. Начни с повреждений.

Я быстро просматриваю фотографии повреждений.

— Опять грибок?

— А вот это ты и выяснишь.

Работа действует на меня почти всегда одинаково.

Стоит начать — всё остальное постепенно отодвигается. Лист либо повреждён, либо нет. Ткань имеет определённую структуру. Изменение можно сравнить. Причину — искать. Даже если ответа пока нет, существует хотя бы способ к нему подойти.

Через полчаса весь мир сужается до изображения на микроскопе.

— Что думаешь? — спрашивает Виктор Сергеевич.

Я увеличиваю участок сосудистой ткани.

— Не грибковое поражение.

— Почему?

— Края повреждений нехарактерные. И проводящие ткани почти чистые.

— Дальше.

Открываю журнал фермы.

Температура.

Свет.

Полив.

Минеральный состав.

Обслуживание системы.

На третьей странице вижу изменение.

— Они подняли концентрацию микроэлементов.

Виктор Сергеевич подходит ближе.

— На четыре процента.

— Для этой культуры это уже может дать реакцию.

— Может.

Я начинаю объяснять, где ожидаю увидеть подтверждение. Он слушает молча и не помогает. Так делает всегда. Если я могу дойти сама, он будет ждать столько, сколько потребуется. Когда заканчиваю, кивает.

— Проверь.

Для него это почти похвала.

Я уже собираюсь вернуться к анализу, когда свет моргает.

Один раз.

Потом второй.

Лаборатория на короткое мгновение проваливается в полумрак.

Аварийные полосы вдоль пола включаются сразу, тонкими белыми линиями обозначая выходы и рабочие зоны.

Основное освещение возвращается почти мгновенно.

Но после этого тишина становится заметнее.

Я выпрямляюсь.

На стене появляется системное сообщение.

КРАТКОВРЕМЕННОЕ ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ ЭНЕРГОКОНТУРА. ПИТАНИЕ ВОССТАНОВЛЕНО.

— Это уже третий раз за неделю, — говорю я.

— Четвёртый.

Поворачиваюсь.

— Откуда знаете?

— Я читаю городские новости.

Я хочу ответить, но не успеваю.

Виктор Сергеевич уже снова смотрит на данные.

Для него событие закончилось.

Для меня нет.

Я прислушиваюсь. Оборудование снова работает. Вентиляция тянет воздух. Анализатор завершает цикл, который не успел потерять питание благодаря внутреннему резерву.

Через несколько минут всё снова выглядит совершенно нормально.

Наверное, поэтому я тоже возвращаюсь к работе.

* * *

С Лизой встречаемся в столовой. Она уже сидит у внутреннего окна, выходящего в зелёный двор, и перед ней две чашки.

— Ты опоздала.

— Сегодня это уже говорили.

— Значит, проблема системная.

Она подвигает ко мне кофе. Я сажусь напротив.

— Я тебя люблю.

— Знаю.

На Лизе светлая рубашка, волосы собраны в высокий хвост. Ногти сегодня тёмно-синие.

— Красивый цвет.

— Спасибо. Ты тоже ничего.

— Очень щедро.

— Я старалась.

Мы дружим столько, сколько я себя помню. В детстве жили через несколько домов, потом попали в одну учебную группу, потом наши направления разошлись, а мы — нет. Лиза работает с городской средой и общественными пространствами. По её версии, она делает Исток пригодным для нормальных людей, пока я выращиваю плесень. По моей версии, плесень иногда полезнее некоторых людей.

— Сегодня опять свет моргал, — говорю я.

— У нас утром тоже.

— Надолго?

— Секунд десять.

Я машинально поворачиваю чашку в руках.

— Тебя это не напрягает? Папа сегодня снова на совещании, поздно будет.

— Кать, он же инженер. Наверное, потому и будет поздно, что чинят.

— Мама странно отреагировала.

Лиза перестаёт крутить ложку.

— А вот это расскажи.

Я пытаюсь повторить мамин взгляд.

Лиза несколько секунд наблюдает.

— Сейчас ты похожа на человека, у которого заболел живот.

— Примерно так она и посмотрела.

— Тогда всё серьёзно.

Я пинаю её под столом.

Она смеётся.

Рядом обсуждают предстоящий праздник основания Истока.

Через месяц Центральный парк украсят, в архивных залах снова покажут старые записи первых десятилетий, детям будут рассказывать, как несколько разрозненных защищённых объектов превратились в один город.

Я слышала эту историю сотни раз: переселение, закрытие внешнего контура, первые поколения, которые ещё помнили мир до Каскада. Потом оставались только записи. На праздниках их показывали нам — детям, для которых Исток всегда был домом.

Через внутреннее окно видно небольшой двор. Дети бегают возле фонтана. Вода падает одинаковыми струями, воздух тёплый, трава подстрижена ровно настолько, чтобы городской службе не пришлось ставить дополнительные предупреждения.

Я сама не понимаю, почему спрашиваю:

— Ты когда-нибудь думаешь о выходе?

Лиза перестаёт размешивать кофе.

— Куда?

— Наружу.

— Иногда.

Я ожидала мгновенного «нет».

— И?

— И думаю, что через десять лет мне будет тридцать пять и кто-то попытается убедить меня добровольно покинуть место, где есть отопление, душ и нормальные врачи.

— Снаружи тоже будет инфраструктура.

— Когда-нибудь.

— Там не обязательно будет настолько ужасно.

— Катя, я видела климатические данные.

— Я тоже.

Она отставляет ложку.

— Тебе хочется выйти?

Вопрос звучит совсем иначе, когда задают его прямо.

Я смотрю через окно на двор.

— Хочется увидеть.

— Ты видела.

— Не так.

— Через атриумы.

— Не считается.

— Почему?

Я уже собираюсь ответить.

И не могу.

Солнце я видела.

Снег тоже.

Птиц.

Растения.

У нас есть тысячи часов архивных записей морей, гор, лесов и старых городов.

Я могу открыть любую запись и увидеть горизонт.

И всё же точно знаю, что это не одно и то же.

— Не знаю, — признаюсь я.

Лиза улыбается.

— Очень убедительно для биолога.

Я вспоминаю сегодняшнего Виктора Сергеевича и только качаю головой.

* * *

Домой возвращаюсь около девяти.

Папы нет.

Мама разогревает ужин.

Я снимаю обувь и почти сразу спрашиваю:

— Всё ещё совещание?

— Написал, что задержится.

На кухне всё выглядит как всегда.

Тёплый свет.

Чистая поверхность стола.

Тихая работа вентиляции.

Вода в графине.

Именно эта обычность заставляет спросить:

— Что происходит?

Мама ставит тарелку передо мной.

— Катя.

— Мам.

Она садится напротив.

Несколько секунд будто решает, что именно можно сказать.

— Если бы происходило что-то, о чём должен знать весь город, Совет сообщил бы.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Я начинаю есть, но голод уже куда-то исчез.

Папа приходит позже.

По лицу видно, что устал.

Не раздражён.

Именно устал.

Мама ставит перед ним ужин, он благодарит и несколько минут молча ест.

Я честно пытаюсь подождать.

Выдерживаю почти три минуты.

— Ну?

Он поднимает глаза.

— Что «ну»?

— Совещание.

Папа переводит взгляд на маму.

Она ничего не говорит.

Это мне не нравится ещё больше.

— Ничего не случилось, — говорит он наконец. — Пока.

Я откладываю вилку.

— Отличное слово.

— Мы проверяем несколько систем.

— Какие?

Пауза выходит слишком длинной.

— Энергетические. Водные. Часть климатических.

— Одновременно?

— Да.

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

— И что нашли?

— Пока идёт проверка.

Мама смотрит на него.

— Алексей.

Он проводит ладонью по лицу.

— Завтра будет ещё одно заседание.

— Инженерное?

— Нет.

— А какое?

— Совета.

Теперь я окончательно перестаю есть.

Совет Города не собирается из-за одного моргнувшего энергоконтура.

— Зачем?

Папа смотрит на рабочий терминал, который принёс с собой, но не включает его.

Потом на меня.

И только сейчас я замечаю то, чего раньше никогда в нём не видела.

Не панику.

Не ужас.

Страх гораздо тише.

Такой, который человек уже успел обдумать и всё равно не смог от него избавиться.

— Инженерная служба должна представить прогноз.

— Какой?

Он отвечает не сразу.

— Сколько ещё Исток сможет работать так, как работает сейчас.

За стеной ровно гудит вентиляция.

На кухне горит свет.

Из крана, если его открыть, пойдёт чистая вода.

Где-то этажом ниже хлопает дверь, кто-то смеётся в коридоре, в соседнем доме наверняка ругают ребёнка за поздний сон.

Ничего не изменилось.

Я прислушиваюсь к вентиляции.

Впервые мне приходит в голову не устройство системы, а сам звук: однажды этот ровный гул может исчезнуть. Можно будет открыть кран и не услышать, как вода пошла по трубе. Свет может не включиться в назначенную минуту.

До сегодняшнего вечера это были аварийные сценарии из инструкций.

Теперь я впервые представляю их здесь.

Глава 2

Утром потолок светлеет точно так же, как вчера.

Меня это раздражает.

Я лежу на спине и смотрю, как по комнате растекается искусственный рассвет.

Ничего не произошло.

Вентиляция работает.

Свет работает.

В ванной будет горячая вода. На кухне мама, скорее всего, уже приготовила завтрак. Через час я пойду в биологический сектор, где Виктор Сергеевич найдёт способ сообщить мне, что я слишком медленно думаю, слишком быстро говорю или неправильно держу пинцет.

Обычное утро.

Только теперь я знаю, что вчера несколько взрослых людей сидели за закрытыми дверями и обсуждали, сколько ещё таких утр у Истока осталось.

На стене появляется время.

06:41.

Рано.

Я закрываю глаза.

Почти сразу открываю снова.

Не усну.

* * *

В ванной долго держу руки под водой.

Не потому что замёрзла.

Просто смотрю.

Прозрачная струя.

Ровный напор.

Тёплая почти сразу.

Ещё вчера мне не пришло бы в голову воспринимать воду как отдельное событие.

Она была примерно такой же частью мира, как пол или дверь.

Сегодня я думаю о насосах.

Фильтрах.

Резервных линиях.

Трубах внутри стен.

О людях, которые следят за всем этим круглосуточно, пока остальные просто открывают кран.

Выключаю воду.

Через несколько секунд появляется чувство, будто я сделала что-то слишком резко.

Глупость.

Я вытираю руки и иду на кухню.

Папы уже нет.

Мама сидит за столом с чашкой чая и выглядит хуже, чем вчера вечером.

Не сильно.

Просто под глазами темнее обычного.

— Он ушёл?

— Полчаса назад.

Я достаю йогурт.

— Во сколько Совет?

Мама поднимает взгляд.

— В десять.

— А до этого?

— Инженерное совещание.

Сажусь напротив.

— Он вообще спал?

— Немного.

— Ты?

Она делает вид, что вопрос не заслуживает ответа.

Этого достаточно.

Несколько секунд едим молча.

Потом я всё-таки спрашиваю:

— Это давно началось?

— Что именно?

— Проблемы.

Мама проводит пальцем по краю чашки.

— Инженеры много лет говорят, что обслуживание становится сложнее.

— Почему нам никто ничего не говорил?

— А что именно должны были сообщать?

— Не знаю. Что город стареет.

Она смотрит на меня почти удивлённо.

— Катя, ему почти триста лет.

— Я знаю.

— Каждый год меняют километры кабелей. Перебирают насосы. Переносят нагрузки между линиями. Восстанавливают платы, переплавляют металл, переставляют рабочие модули из оборудования, которое уже не нужно, в то, которое ещё нужно.

Я молчу.

Я всё это знала.

Не подробно.

Но знала.

Просто никогда не складывала отдельные факты в одну картину.

— Но мы же производим новое.

— Производим.

— Тогда в чём проблема?

— Я не инженер.

— Ты живёшь с инженером двадцать семь лет.

Мама наконец улыбается.

— И это до сих пор не даёт квалификацию.

Улыбка быстро исчезает.

— Некоторые вещи мы умеем делать хорошо. Некоторые хуже, чем раньше. А некоторые уже почти не умеем.

— Почему?

— Оборудование тоже стареет.

Ответ такой простой, что от него становится хуже.

Я смотрю на кухонный модуль, который только что выдал завтрак. Кто-то должен уметь чинить и его. Раньше на этой мысли всё заканчивалось.

— Папа вчера испугался, — говорю я.

Мама опускает глаза.

— Да.

И теперь следующий вопрос я не задаю.

* * *

По дороге в биологический сектор Исток выглядит совершенно нормально.

Вот что бесит больше всего.

Пекарня открыта.

В переходах привычная утренняя очередь.

На детской площадке кто-то уже успел заплакать.

Служебная бригада меняет покрытие у входа в транспортный узел.

Человек в серой форме стоит на стремянке и проверяет световую панель.

Если не знать о вчерашнем разговоре, невозможно угадать, что в городе происходит что-то важное.

Я еду медленнее обычного. Замечаю вещи, которые раньше не замечала. На одном из старых переходов новая металлическая вставка отличается цветом от стены. Возле технической двери заменена панель доступа. Ограждение возле канала в парке состоит из секций разного возраста.

Следы ремонтов всюду. Они всегда были. Просто раньше означали для меня, что Исток хорошо обслуживают.

Сегодня впервые думаю о другой стороне этой мысли:

его приходится обслуживать постоянно.

* * *

В Центральном парке у двух секций светового атриума открыты внешние светозащитные створки.

Герметичное прозрачное покрытие остаётся закрытым.

Небо ясное.

Я останавливаюсь у края дорожки и поднимаю голову.

Через десять лет. Эта дата существовала в моей жизни всегда. Почти как праздник, который слишком далеко, чтобы считать дни. Триста лет после окончательной герметизации Истока. Плановый срок начала полноценного возвращения наружу.

В детстве я представляла всё очень просто. Однажды открываются ворота. Люди выходят. Новый мир.

Потом на уроках объяснили, что никто никогда не планировал выпустить двенадцать тысяч человек в лес за один день.

Сначала — разведка.

Проверка воздуха.

Воды.

Почвы.

Биологических рисков.

Потом небольшие внешние базы.

Сезонные наблюдения.

Испытание инфраструктуры.

Годы подготовки.

Триста лет не были волшебной датой, после которой мир обязан стать безопасным. Это был консервативный срок, после которого наши предки рассчитывали провести полную переоценку.

До него оставалось десять лет. Вчера десять лет казались небольшим расстоянием. Сегодня — огромным.

* * *

В биологическом секторе все работают. И почти никто не работает нормально.

Разговоры обрываются, когда кто-то проходит мимо. Люди несколько раз за час открывают городскую сеть. Кто-то обсуждает инженерные системы у анализатора. Кто-то уверен, что Совет просто пересмотрит резервные нормы. Кто-то уже говорит об эвакуации.

Виктор Сергеевич сидит за своим столом с большой кружкой и делает вид, что существует вне всего этого.

— Вы знаете? — спрашиваю я.

Он даже не поднимает головы.

— Доброе утро.

— Доброе. Знаете?

— Что именно?

Я ставлю сумку.

— Зачем собирается Совет.

— Знаю, что собирается.

— И?

Теперь он смотрит на меня.

— И половина города уже придумала причину.

— А вы?

— Я предпочитаю дождаться доклада.

— Но что-то слышали.

Он снимает очки.

— Конечно. По одной версии завтра отключится отопление. По другой Совет уже решил открыть Исток. По третьей во внешних пробах нашли неизвестный патоген.

— Нашли?

— Нет.

Я выдыхаю.

— А ещё?

— Кто-то видел возле северной станции очень крупное животное.

Я сразу перестаю думать о Совете.

— Насколько крупное?

— Вот поэтому слухи и работают.

Он надевает очки обратно.

— Катя, мы ничего не знаем.

— А камеры?

— Иногда фиксируют движение.

— Какое?

Он придерживает очки за дужку.

— Катя, я не смотрел записи. Не заставляй меня пересказывать чужой пересказ.

Он подвигает ко мне вчерашние данные.

— Работай.

* * *

До десяти утра проходит мучительно мало времени. Потом в городской сети появляется короткое сообщение:

ЗАСЕДАНИЕ СОВЕТА ИСТОКА НАЧАЛОСЬ В 10:04.

И ничего больше.

Удивительно, насколько тяжёлым может быть отсутствие информации.

Я заставляю себя вернуться к работе.

Получается минут на пятнадцать.

Потом в соседней лаборатории клинит небольшой насос подачи раствора. Самая обычная неисправность. Техник приходит быстро. Открывает корпус. Меняет внутренний модуль. Проверяет соединения. Насос снова запускается.

Я стою рядом дольше, чем требуется.

Техник замечает.

— Что?

— Сколько ему лет?

Техник смотрит на маркировку и проводит пальцем по старой панели.

— Рабочему модулю лет двенадцать. Корпус старше, насколько — не знаю. Его много раз перебирали.

— А новый полностью нельзя поставить?

Он пожимает плечами.

— Можно, если есть смысл списывать рабочую систему.

— А если перестанет быть рабочей?

Теперь он смотрит внимательнее.

— Тогда либо восстановим, либо заменим узлы.

— А если нечем?

Пауза. Совсем короткая.

— Для этого и существует технический резерв.

Он закрывает корпус. Насос продолжает работать. Ровно. Тихо. Совершенно обычно.

Легче не становится.

* * *

К полудню приходит первое официальное сообщение.

Я открываю его вместе со всеми.

В связи с изменением прогноза технической устойчивости Истока Совет рассматривает корректировку долгосрочного плана эксплуатации и возврата на поверхность.

Вот и всё.

Дальше только просьба дождаться полного доклада и не распространять неподтверждённые сведения.

Телефон вибрирует почти сразу.

Лиза.

мне не нравится словосочетание «корректировка долгосрочного плана»

Я отвечаю:

это потому что ты не любишь красивую бюрократию

я люблю когда она не касается моей жизни

Улыбаюсь.

Через секунду приходит ещё:

ты же вчера говорила про выход

Смотрю на сообщение.

Пишу:

говорила

и?

Я долго не отвечаю. Потому что не знаю.

* * *

После обеда лекция идёт плохо. Не только у меня.

Преподаватель начинает с замкнутых циклов азота, но через двадцать минут кто-то с последнего ряда всё-таки поднимает руку.

— Можно не по теме?

— Если это про Совет — нет.

По аудитории проходит нервный смешок.

— Но если проблемы с жизнеобеспечением…

Преподаватель снимает очки.

— Исток существует почти три века не потому, что в нём ничего не ломается.

В аудитории становится тихо.

— Он существует потому, что каждое поколение ремонтирует то, что получает от предыдущего. Перестраивает системы. Меняет оборудование. Упрощает то, что стало невозможно поддерживать.

Он показывает на схему цикла на стене.

— Мы вообще живём внутри огромной системы постоянного обслуживания.

Кто-то спрашивает:

— Тогда почему Совет?

Преподаватель отвечает уже тише:

— Потому что любое техническое сооружение имеет предел.

Эта фраза остаётся в голове надолго.

Я знаю, что у оболочек, насосов, фильтров и кабелей есть ресурс. Просто никогда раньше не ставила эти сроки рядом с собственной жизнью.

* * *

Полный доклад появляется в семнадцать сорок две. Я уже с Лизой. Мы сидим в небольшом кафе у парка. Почти у каждого посетителя одновременно вспыхивает экран. Разговоры стихают.

Сначала читаю быстро. Потом возвращаюсь к началу. Прогноз отказов. Снижение резервирования. Рост времени ремонта. Проблемы с изготовлением части сложных компонентов. Сокращение запасов материалов. Износ оборудования, необходимого для производства нового оборудования.

Таблицы я понимаю хуже папы, но итог написан достаточно ясно:

Инженерная служба не может гарантировать устойчивую работу всех критических систем Истока до планового срока полного открытия через десять лет.

Я перечитываю.

Лиза тоже.

— Это значит…

Она не заканчивает.

— Да.

— Они не уверены, что Исток протянет десять лет.

— Да.

Продолжаю читать.

Совет утверждает программу ускоренной оценки наружной среды.

Расширение мониторинга.

Дополнительный отбор проб.

Подготовка к пилотным выходам.

Оценка возможности развёртывания части инфраструктуры за пределами защищённого контура.

Я перестаю читать на словах «пилотные выходы».

— Они откроют ворота.

Лиза смотрит на меня. В её лице нет того любопытства, которое я чувствую внутри себя. Только страх. И от этого мне сразу становится стыдно за собственный восторг. Я всё ещё хочу наружу, хотя только что прочитала, почему нас туда отправят. Чашка в руках Лизы дрожит, и я не знаю, как сказать ей о своём желании.

За соседним столом пожилая женщина берёт мужа за руку.

Кто-то тихо говорит:

— До выхода ещё десять лет.

Другой отвечает:

— Уже нет.

Я смотрю через стекло на парк. Деревья. Вода. Люди. Всё моё. Всё знакомое.

Я всегда знала, что однажды двери Истока откроют. Просто думала, что до этого ещё очень далеко. Не в этом году. Не сейчас.

* * *

Папа приходит домой раньше, чем вчера. На этот раз мы с мамой уже ждём. Он снимает куртку, умывается и только потом садится за стол.

Несколько минут никто не начинает разговор.

Потом мама спрашивает:

— Насколько всё плохо?

Папа сцепляет руки.

— Не настолько, как сейчас рассказывают по городу.

— Но достаточно.

— Да.

Я сажусь напротив.

— Что именно ломается?

Он качает головой.

— В этом и проблема. Не одна система.

Папа объясняет медленно. Исток получает тепло из глубинных скважин: часть идёт в отопление, часть — через турбинные модули на выработку электричества.

— Под нами тепла хватает. Но его ещё надо поднять, преобразовать и довести до квартир. Насосы, турбины, управление — всё это мы ремонтируем. Если бы отказал один узел, справились бы. Сейчас слишком многие работают без полноценной замены.

Часть резервных систем уже давно стала рабочими.

— Например? — спрашиваю я.

Папа на секунду задумывается.

— Вал для насоса мы всё ещё выточим. Уплотнения сделаем. А некоторые силовые модули управления уже не производим с нуля — восстанавливаем старые и переставляем между системами. Для части датчиков нам не хватает точности оборудования. Для других компонентов — нужного сырья.

Он проводит пальцем по столу.

— И хуже всего, когда ломается не сама деталь, а станок, который нужен, чтобы сделать ей замену.

Отдельные производственные линии уже зависят от деталей, которые нельзя изготовить без этих же линий.

— То есть резервов нет? — спрашиваю я.

— Есть. Просто не столько, сколько было предусмотрено изначально.

— Сколько у нас времени?

Папа долго не отвечает.

— Никто не знает.

— Хотя бы примерно.

— Мы можем прожить десять лет.

Я выдыхаю.

Он продолжает:

— А можем через три года потерять систему, после которой оставшиеся семь уже не будут иметь значения.

Воздух будто становится холоднее. Хотя температура та же.

— Поэтому выход.

— Разведка, — поправляет папа. — Пока только разведка.

— Наружные станции же показывают, что воздух нормальный.

— Показывают.

— И вода.

— По отдельным точкам.

— Радиация.

— В норме.

— Тогда чего мы не знаем?

Папа немного поворачивается ко мне.

— Почти всего остального.

— А что именно сейчас стоит снаружи?

Папа отодвигает чашку.

— Защищённые заборные узлы. Они стоят у самого контура и годами берут данные из фиксированных точек. Аналитика в основном находится в обслуживаемой части системы: её меняют и калибруют. Отдельные внешние датчики заменяют через сервисные шлюзы или роботизированные механизмы.

— То есть воздух мы знаем хорошо.

— Возле станций — да. Температуру, давление, состав атмосферы, радиацию, часть биологических показателей.

— А дальше?

— А дальше начинается территория, которую датчик за стеной не видит.

Станция не расскажет, что живёт в лесу в пяти километрах. Не покажет сезонную вспышку паразитов, не докажет, что вода безопасна выше по течению и что в реальной почве можно выращивать пищу год за годом.

Папа делает паузу.

— И уж точно не сообщит, есть ли где-нибудь люди.

— Значит, если поверхность пригодна, выход будет раньше?

Папа не сразу отвечает.

— Возможно.

— Биологи пойдут?

Папа смотрит на меня.

Мама закрывает глаза.

— Нет, — говорит она.

Я поворачиваюсь.

— Я ничего ещё не спросила.

— Я знаю тебя.

— Состав даже не определён.

— Тем лучше.

Папа едва заметно улыбается, но быстро становится серьёзным.

— Первая группа будет небольшой и максимально опытной.

Я знаю, что это значит. Не я. Я ещё учусь. Работаю под руководством Виктора Сергеевича. Никогда не проводила настоящих полевых исследований.

И всё равно внутри появляется детское чувство несправедливости.

— Если поверхность окажется пригодной, — говорит папа, — это будет не последняя экспедиция.

— Я знаю.

— Тогда зачем торопиться?

Ответ приходит не сразу.

До вчерашнего дня поверхность существовала в будущем. Через десять лет. Когда-нибудь. Безопасная уже тем, что до неё далеко. Теперь между мной и ней впервые появилась конкретная дверь.

— Потому что я хочу знать, что там.

Папа кивает.

— Мы все хотим.

* * *

Перед сном я иду в Центральный парк. Людей больше, чем обычно в такое время. Наверное, сегодня многим не хочется оставаться дома. Под световым атриумом тёмно. Облака разошлись. Между рамами видно несколько звёзд.

Я знаю названия. Расстояния. Температуры. Спектральные классы.

Виктор Сергеевич однажды спросил, зачем биологу всё это. Я ответила, что мне было интересно. Другой причины не было.

Подхожу ближе к прозрачной панели. Снаружи ветер гонит по ней сухой лист. Он цепляется за край, дрожит, потом срывается и исчезает.

Я никогда не чувствовала этот ветер. Никогда не стояла там, где лежал этот лист. Через десять лет это должно было измениться. Теперь, возможно, изменится гораздо раньше.

Прикладываю ладонь к холодному стеклу.

До этого дня я всегда думала о поверхности как о месте, на которое однажды посмотрю из Истока.

Сегодня впервые представляю обратное. Как стою снаружи. Оборачиваюсь. И вижу свой дом уже по другую сторону стены.

Глава 3

На следующее утро Исток звучит иначе. Не громче в буквальном смысле. Вентиляция всё так же ровно гонит воздух по переходам. Где-то скрипят тормоза велосипеда. У пекарни звенит посуда, пахнет тёплым хлебом. Служебная платформа медленно ползёт вдоль края дорожки, и люди привычно расступаются перед ней. Но почти каждый разговор касается одного и того же. Я слышу обрывки ещё до Центрального парка.

— Они ведь не сказали, что город разваливается.

— А что ещё означает «не можем гарантировать»?

— Что не могут гарантировать. Не больше.

— Очень удобно.

У стойки с напитками спорят две женщины. Чуть дальше пожилой мужчина кому-то доказывает, что все ресурсы надо направить на производство новых насосов, а не «гулять по лесу». Возле информационной панели трое подростков обсуждают, кто первым из них выйдет наружу, если начнут набирать добровольцев. Никто пока добровольцев не набирает. Но Исток уже проживает будущее, которого ещё нет. Я еду дальше.

* * *

У входа в биологический сектор меня окликают.

— Кать.

Оборачиваюсь.

Олеся из соседней учебной группы догоняет меня у санитарного шлюза.

Мы вместе проходили микробиологию два года назад, но с тех пор почти не общались.

— Ты у Соколова сегодня?

— Как обычно.

Она замедляется рядом.

— Он что-нибудь говорил?

Я уже знаю, о чём речь.

— Нет.

— Его же могут отправить первым.

Внутри неприятно сжимается. Странно, что я сама не подумала об этом раньше.

Вчера «первая экспедиция» была набором должностей. Опытные специалисты. Врач. Инженер. Биолог. Безопасность. Люди без лиц. Теперь у одного из них появляется вполне конкретное лицо.

— Почему именно его?

Олеся смотрит на меня так, будто ответ очевиден.

— Потому что он один из самых опытных биологов сектора.

Я это знаю лучше неё.

— Официального списка ещё нет.

— Я знаю.

Она уходит в соседний коридор.

Я остаюсь перед дверью лаборатории на пару секунд дольше, чем нужно.

Потом захожу.

* * *

Виктор Сергеевич сидит за столом. Та же кружка. Та же спокойная поза. На рабочем экране — наши вчерашние результаты. Никакого человека, который, возможно, через несколько дней выйдет туда, где никто из Истока не был почти три столетия. Просто мой руководитель.

— Доброе утро, — говорю я.

Он поднимает голову.

— Уже лучше.

— Что?

— Ты начала с приветствия.

Я снимаю куртку.

— Вас могут взять в первую экспедицию.

— Могут.

Ответ слишком быстрый.

Я останавливаюсь.

— Вы знали?

— Предполагал.

— Вас спрашивали?

Короткая пауза.

— Да.

— Когда?

— Позавчера.

— И вы ничего не сказали.

— Потому что говорить было не о чем.

— Вас спросили, готовы ли вы выйти наружу.

— Именно. Спросили. Не назначили.

Он не оправдывается.

Просто объясняет.

И от этого злиться сложнее.

— А вы готовы?

— Да.

— Сразу согласились?

— Да.

Вот это задевает.

Наверное, потому, что я тоже хотела бы идти.

Но для меня поверхность пока существует как желание.

Для него уже как работа.

— Вас не пугает?

Виктор Сергеевич откладывает стилус.

— Пугает.

Я ожидала другого ответа.

— Тогда почему вы говорите об этом так спокойно?

Он немного думает.

— Потому что страх ничего не меняет в задаче.

За стеной включается центрифуга.

Ровный нарастающий гул заполняет короткую паузу.

— Если Исток действительно собирается выходить раньше срока, — продолжает он, — сначала туда должны идти люди, которые умеют оценивать данные на месте и не принимать первое впечатление за вывод.

— И обязательно вы.

— Не обязательно.

— Но вы хотите.

— Хочу.

Я опускаю взгляд на стол.

Вчерашние растения лежат в герметичных лабораторных контейнерах, аккуратно промаркированные, привычные, понятные.

— Я бы тоже пошла.

— Знаю.

— Даже если было бы страшно.

Теперь он улыбается.

— Тебе и будет страшно.

— Почему это звучит так уверенно?

— Потому что ты однажды десять минут отказывалась заходить в учебную теплицу из-за осы.

— Она летала возле двери.

— Это серьёзно меняет дело.

— И вообще, мне было семнадцать.

— Значит, теперь ты существенно опытнее.

Я собираюсь ответить, но замечаю, что он уже снова берёт стилус.

Разговор для него закончен.

На этот раз я не пытаюсь продолжать.

* * *

К полудню Совет публикует параметры первой экспедиции.

Небольшая группа.

Двенадцать человек.

Не дальше нескольких километров от северного выхода.

Не более восьми часов с момента открытия внешних ворот.

Главные задачи — сверить наружные измерения с непосредственными данными, собрать пробы воды, почвы и растительности, оценить состояние местности и вернуться.

Полная защитная экипировка.

Герметичный режим.

Никакого прямого контакта кожи с внешней средой.

Все образцы — только в изолированные контейнеры.

После возвращения — деконтаминация оборудования, первичный медицинский контроль и последующее наблюдение участников.

В приложении к маршруту есть схема уже проведённой роботизированной разведки.

Малые беспилотники снимали открытые участки сверху, сервисные машины проверяли конструкции у внешнего контура и доставляли датчики. Под плотной кроной камера видит в основном листья; связь там нестабильнее, а низкий полёт между ветвями ненадёжен и шумен.

На маршруте первой группы стоят десятки пометок, которых у автоматики не было: выбрать точку отбора по фактической растительности, оценить русло ручья, изменить путь по состоянию грунта, решить на месте, что требует отдельного образца.

За пределами известных коридоров на карте всё ещё слишком много серого.

Я перечитываю последний абзац дважды.

Вот так всё сразу становится менее похожим на прогулку.

До этого в голове был лес.

Теперь появляются костюмы.

Фильтры.

Шлюзы.

Протоколы.

Восемь часов, в течение которых двенадцать человек будут существовать снаружи как отдельный маленький мир.

* * *

После работы еду к деду. Западные жилые сектора старше центральных. Здесь уже переходы, ниже потолки, больше старой отделки. В стенах встречаются вставки из настоящего дерева, которые давно не используют при массовом ремонте.

У деда всегда пахнет бумагой и чаем. Я вхожу и почти сразу замечаю открытую книгу на столе.

— Опять конец света?

Дед выглядывает из кухни.

— Там вообще-то исследование другой планеты.

— То есть конец света будет позже.

— Если повезёт.

Ему семьдесят шесть.

В последние годы левая рука иногда чуть дрожит, особенно когда он устал, но ходит он всё ещё быстрее многих людей моего возраста.

Я снимаю куртку.

— Виктора Сергеевича могут отправить первым.

— Конечно.

— Почему все говорят «конечно»?

— Потому что он хороший специалист.

Дед ставит передо мной чашку.

Я сажусь.

— А если с ним что-нибудь случится?

— Может.

— Очень поддерживающе.

— Ты пришла за поддержкой или за правдой?

— Нельзя два сразу?

— Иногда можно.

Он садится напротив.

Его руки спокойно лежат на столе.

— Тебе страшно?

— За экспедицию?

— Вообще.

Дед думает дольше, чем обычно.

— Да.

— Не похоже.

— В моём возрасте лицо экономит силы.

Я улыбаюсь.

Он тоже.

Потом становится серьёзным.

— Я не поверхности боюсь больше всего.

— А чего?

— Решения.

Я не сразу понимаю.

Дед видит.

— Мы очень долго жили с готовой датой. Триста лет. Сначала оценка, потом выход. Удобная вещь — дата, которую назначил кто-то давно умерший.

— В каком смысле удобная?

— В том, что тебе самому не приходится выбирать.

Он проводит пальцем по краю чашки.

— Не нужно сегодня решать, достаточно ли безопасно. Не нужно принимать риск. Не нужно потом отвечать за ошибку. Есть протокол, есть срок — выполняй.

— А теперь срок может измениться.

— Именно.

За окном внутреннего коридора кто-то проезжает на велосипеде.

Тихий звук быстро исчезает.

— И люди боятся не только того, что находится снаружи, — продолжает дед. — Они боятся, что теперь самим придётся решить, когда открыть дверь.

Мне вспоминаются утренние разговоры.

Одни хотят чинить Исток до последнего.

Другие уже обсуждают выход.

— А ты бы вышел?

— Сейчас?

— Да.

— Нет.

Ответ мгновенный.

— Почему?

— Потому что мне семьдесят шесть, Катя.

— И что?

— И если там действительно есть медведи, я не намерен выяснять, считают ли они возраст уважительной причиной.

Я смеюсь.

— А если без медведей?

Дед смотрит куда-то поверх моей головы.

Улыбка постепенно исчезает.

— Увидеть хотел бы.

— Что?

— Горизонт.

Я замолкаю.

— Почему именно его?

Он подбирает слова.

— Потому что здесь всё где-нибудь заканчивается.

Показывает рукой вокруг.

— Комната. Коридор. Парк. Атриум. Даже если пространство огромное, где-то есть стена или рама.

Он смотрит на меня.

— А там ты можешь смотреть вперёд и не видеть, где всё заканчивается.

— На записи видно.

— Нет.

Отвечает сразу.

— На записи видно изображение горизонта.

Я молчу.

Не знаю, чем спорить.

Наверное, ничем.

— Если когда-нибудь выйду, — говорю я, — покажу тебе.

Дед улыбается.

— Договорились.

* * *

Вечером проходит открытая трансляция Совета. Мы смотрим дома. Папа ещё на работе, поэтому на диване только мы с мамой.

Главный зал Совета я видела много раз. Полукруглый стол. Тёмные стены. Никакой особенной торжественности. Председатель Совета Николай Андреевич Руднев говорит без вступительной речи.

— Решение о подготовке первичной разведывательной экспедиции принято большинством голосов.

За его спиной появляется короткая надпись:

РАЗВЕДКА. НЕ ЭВАКУАЦИЯ.

— Это не начало массового выхода. И не доказательство того, что поверхность пригодна для постоянной жизни. Сейчас у нас есть только основания проверить это непосредственно.

На экране сменяются данные наружного мониторинга. Состав воздуха. Температура. Радиационный фон. Показатели воды возле станций. Долгие ряды измерений, уходящие на десятилетия назад.

Большая часть основных параметров давно держится в пределах, совместимых с жизнью человека. Но теперь я уже знаю: этого недостаточно. Руднев говорит примерно то же.

— До настоящего момента прямой выход не был оправдан. Сейчас риск длительного ожидания начал расти. Именно это изменилось.

Не «поверхность внезапно стала безопасной».

Исток стал менее надёжным.

Разница небольшая только на словах.

* * *

После основной части начинают поступать вопросы из общественных залов.

И именно тогда становится ясно, насколько по-разному люди услышали вчерашний доклад.

— Почему нельзя направить больше ресурсов на восстановление производства?

— Что произойдёт, если первая группа принесёт внутрь неизвестный микроорганизм?

— Планируется ли сокращение продовольственных резервов?

— Кто будет решать, достаточно ли безопасна поверхность после первого выхода?

— Есть ли данные о других убежищах?

На последнем вопросе я выпрямляюсь.

Ответ даёт Руднев.

— Нет данных, подтверждающих существование действующих человеческих поселений за пределами Истока.

Пауза.

— И нет данных, позволяющих утверждать, что их не существует.

На стене появляется большая карта.

Исток — маленькая точка.

— Перед окончательной герметизацией было известно о нескольких автономных проектах в разных регионах, — продолжает он. — Полная информация о расположении и готовности объектов не хранилась в одной системе. Часть архивов была утрачена ещё во время Каскада.

Следующий вопрос:

— Если кто-то выжил, почему мы не получали сигналов?

Теперь отвечает руководитель службы связи.

— Мы не знаем, какие комплексы успели завершить. Не знаем, сколько из них сохранило связь после разрушения наземной и орбитальной инфраструктуры. Не знаем, какие частоты использовались позднее.

Он говорит без надежды и без отрицания.

Просто перечисляет пределы знания.

— Поэтому существование других людей остаётся возможностью, а не фактом.

Я смотрю на карту. Она огромная. Исток на ней почти ничего не занимает.

Мы могли прожить три века, не зная, что происходит в нескольких сотнях километров от нас. До этого момента я всегда воспринимала такую неизвестность как историю. Сейчас она впервые кажется пространством.

* * *

Утром публикуют состав первой группы. Уведомление появляется, пока я чищу зубы. Я открываю его сразу.

Двенадцать имён. Руководитель экспедиции. Два специалиста безопасности. Инженер. Связист. Врач. Специалисты по техническому мониторингу и окружающей среде. И:

Соколов Виктор Сергеевич

ведущий специалист биологического сектора

Несколько секунд смотрю на строку.

Хотя знала.

Хотя вчера сама говорила, что его возьмут.

Знать заранее и увидеть имя в официальном списке — разные вещи.

* * *

В лаборатории его уже поздравляют. Мне само слово кажется странным. Поздравлять человека с тем, что он первым выйдет в неизвестную среду в герметичном костюме под медицинским контролем. Но остальные говорят именно так. Когда лаборатория наконец пустеет, я подхожу.

— Когда?

— Через два дня.

Я ожидала хотя бы неделю.

— Так быстро?

— Готовились не со вчерашнего дня.

На соседнем столе уже лежит снаряжение для отбора проб.

Не сами наружные контейнеры — они пока в техническом секторе подготовки, — а внутренние комплекты, маркировка, запасные кассеты, которые Виктор проверяет перед передачей экспедиционной службе.

— А если связь пропадёт?

— Есть основной канал и два резервных.

— Если костюм повредится?

— Возвращаемся.

— Если кто-то почувствует себя плохо?

— Возвращаемся.

— Если увидите крупное животное?

— Не подходим.

— А если оно подойдёт?

Виктор Сергеевич откладывает маркировочную кассету.

— Катя.

Я замолкаю.

— Я не могу заранее перечислить всё, что может произойти.

— Я знаю.

— Поэтому нас и готовят не к каждому конкретному событию, а к правилам принятия решений.

Он говорит спокойно, без привычного подкола.

И от этого я тоже успокаиваюсь немного.

— Мне страшно за вас.

— Я понимаю.

Просто отвечает.

Никакой шутки.

Несколько секунд молчим.

Потом он слегка кивает на рабочий стол.

— Мне понадобится твоя помощь с подготовкой схем отбора растительных проб.

Вот это уже привычнее.

Я сажусь рядом.

Работаем.

* * *

Последний вечер перед выходом весь Исток обсуждает двенадцать человек. Их фотографии появляются в городской сети.

Кто-то благодарит. Кто-то считает решение Совета безответственным. Кто-то требует непрерывной трансляции. Другие просят не превращать первый выход в зрелище.

Я читаю обсуждения дольше, чем следовало бы. Лиза забирает у меня терминал.

— Хватит.

— Отдай.

— Ты уже двадцать минут читаешь человека, который утверждает, что наружные станции «привыкли к плохому воздуху».

— Мне интересно, что он имеет в виду.

— Ничего.

Она убирает устройство подальше.

Мы сидим у воды в Центральном парке.

Над атриумом уже вечернее небо.

— Тебе страшно за Виктора? — спрашивает она.

— Да.

Немного молчу.

— И я ему завидую.

Лиза смотрит на меня.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Это ужасно?

— Нет.

Я ожидала другого.

— Правда?

— Ты хотела увидеть поверхность всю жизнь. Было бы странно, если бы сейчас перестала.

Она возвращает мне терминал, но я уже не открываю обсуждения.

— Если они вернутся и скажут, что там можно находиться…

Лиза смотрит вверх.

На маленький кусок вечернего неба между рамами.

— Тогда я буду рада.

— И?

— И буду продолжать жить здесь, пока мне не объяснят, зачем делать иначе.

Я улыбаюсь.

Вот в этом вся Лиза.

* * *

Утром первого выхода Исток просыпается раньше. В восемь сорок мы с родителями и Лизой стоим в Центральном парке перед большой общественной панелью. Дед смотрит трансляцию из своего сектора. Изображение идёт из северного шлюзового комплекса. Двенадцать человек в одинаковых наружных костюмах.

Через камеры трудно различить лица, но Виктора Сергеевича я нахожу сразу по движениям. Он проверяет контейнерный блок. Ещё раз. Потом застёгивает крепление на поясе.

08:58.

На экране появляется:

НАЧАТ ПРОТОКОЛ ВНЕШНЕГО ОТКРЫТИЯ.

Разговоры вокруг стихают. Внутренняя герметичная дверь шлюза закрывается.

Проверка костюмов. Связь. Давление. Фильтрующие и дыхательные системы. Система подтверждает готовность участников одного за другим.

Потом появляется строка, которой я раньше не видела ни на одной трансляции.

АКТИВАЦИЯ АВАРИЙНОГО КОНТАКТНОГО МАЯКА.

Я смотрю на папу.

— Это что?

— Старый протокол.

На панели идут технические строки. Несколько диапазонов. Циклы повторения. Передача координат.

Папа объясняет тихо:

— Его предусмотрели на случай начала организованного выхода. Если где-то сохранились люди или работающая система связи старых стандартов, они должны понять, что объект активен.

На экране появляется сам текст передачи:

АВТОНОМНЫЙ ГОРОД ИСТОК.

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПРИСУТСТВИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО.

НАЧАТ ПРОТОКОЛ ВЫХОДА.

КООРДИНАТЫ ОБЪЕКТА ПЕРЕДАЮТСЯ.

Я перечитываю.

Где-то снаружи этот сигнал уже уходит в эфир.

Не сообщение конкретному человеку.

Просто голос Истока, который спустя почти три столетия впервые говорит миру:

мы здесь.

Не знаю, есть ли кому услышать.

Наверное, никто в парке не знает.

Система заканчивает последнюю проверку.

ВНЕШНЯЯ СРЕДА В ДОПУСТИМОМ ДИАПАЗОНЕ.

Потом:

ОТКРЫТИЕ ВНЕШНИХ ВОРОТ.

Я перестаю замечать людей вокруг.

Створки начинают расходиться.

Медленно.

Между ними появляется тонкая вертикальная полоса дневного света.

Камера автоматически затемняет изображение.

Полоса расширяется.

За ней виден старый бетон наружной площадки, проросший мхом и травой.

Дальше зелень становится выше.

Ещё дальше стоят деревья.

Не декоративная группа в парке.

Лес.

Движущийся на ветру.

Над ним — небо, которое не помещается в кадр.

Двенадцать человек несколько секунд стоят у открытых ворот.

Потом руководитель делает первый шаг.

За ним остальные.

Виктор Сергеевич выходит примерно шестым.

И впервые за двести девяносто лет люди из Истока оказываются по другую сторону его стен.

Глава 4

Первые несколько секунд после открытия ворот никто в Центральном парке не говорит.

Передача идёт сразу с нескольких камер, но большая панель держит изображение с шлема руководителя группы.

Старая техническая площадка начинается прямо за шлюзом.

Бетон местами растрескался, швы давно заросли мхом, в широких разломах поднялась трава. Ближе к стене она невысокая, кое-где едва прикрывает серую поверхность. Дальше, там, где бетон окончательно уступает земле, зелень становится гуще и поднимается почти до колен.

Ещё дальше начинаются кусты.

А за ними стоит лес.

Не где-то на горизонте.

Почти сразу.

Тёмный, плотный, живой.

Я знала, что он там.

Видела изображения с наружных обзорных камер. Смотрела карты растительности вокруг Истока. Знала, какие породы деревьев должны преобладать в этом районе.

Но карта обозначает лес зелёным пятном.

Настоящий лес всё время движется.

Ветер проходит по кронам неравномерно: сначала качаются деревья слева, потом движение уходит дальше, будто по лесу проходит невидимая волна. Между стволами меняется свет. Высокая трава ложится в одну сторону и медленно возвращается обратно.

А ещё лес шумит.

Через микрофоны приходит столько разных звуков, что я сначала не могу разделить их.

Шорох листьев.

Тихий треск.

Свист.

Что-то коротко кричит высоко над землёй.

Лиза рядом вздрагивает.

— Это что?

Я прислушиваюсь.

— Птица.

— Какая?

— Не знаю.

Она поворачивает ко мне голову.

— Ты биолог.

— А не аудиокаталог птиц.

Папа тихо усмехается с другой стороны. На передаче руководитель поднимает руку.

Группа останавливается. Все двенадцать остаются на старом бетоне. Первые минуты они вообще не уходят от ворот. Проверяют связь. Сверяют показания переносных приборов с данными внутреннего контроля.

Инженер осматривает наружную часть шлюза. Специалисты безопасности оценивают площадку и край леса. Виктор Сергеевич сообщает параметры среды. Голос через связь звучит чуть глуше из-за шлема.

— Температура двадцать пять и восемь. Влажность выше утреннего прогноза. Ветер слабый, направление северо-западное. Визуально признаков крупной фауны нет.

Слово «визуально» мне нравится.

Оно оставляет слишком много вариантов.

* * *

Одна из камер поворачивается к Истоку.

Я впервые вижу наружную стену не на технической фотографии.

Она тёмная.

Огромная.

И старая.

Бетон и металл местами покрыты пятнами лишайника. На нижних выступах держится мох. По краю дренажной конструкции вырос куст, а чуть дальше из трещины поднялась молодая берёза.

В нескольких местах хорошо видны ремонтные вставки: металл разного оттенка, новые герметизирующие полосы, панели, которые меняли уже при моей жизни.

Изнутри Исток никогда не выглядел старым.

У нас ремонт заканчивается новой поверхностью, свежей краской, заменённой панелью.

Снаружи вся его история остаётся на стенах.

Лиза тихо говорит:

— Я думала, он красивее.

— Он нормальный.

— Кать.

— Ему почти триста лет.

Папа ничего не говорит. Я смотрю на его лицо и вдруг понимаю, что для него эти следы ремонта — не просто пятна. Он наверняка знает часть из них. Может быть, участвовал.

* * *

Первую пробу берут у самого края площадки.

Виктор Сергеевич достаёт наружный инструмент из герметичного набора, набирает почву и закрывает её в двойном контейнере. Потом проверяет маркировку.

На панели рядом с трансляцией идут технические данные:

ПРОБА 01. ГРУНТ.

ВНЕШНИЙ КОНТУР.

КОНТЕЙНЕР ГЕРМЕТИЧЕН.

Вчера эти слова показались бы мне скучными. Сегодня я смотрю, как тёмная земля исчезает за прозрачной стенкой контейнера, и не могу отвести взгляд. Несколько граммов почвы. Всего в нескольких километрах от моего дома она лежит повсюду. Для нас сейчас это почти неизвестный биологический объект.

* * *

Через сорок минут экспедиция начинает двигаться от ворот. Сначала по бетону. Потом впереди идущий специалист безопасности ступает в траву. Она ложится под ботинком и частично поднимается после его шага.

Остальные идут следом. Медленно. Намного медленнее, чем я ожидала. Высокие стебли закрывают землю. Под ними оказываются ямы, камни, старые куски покрытия и корни. Иногда человек впереди останавливается и показывает остальным, где лучше обойти.

— Они уже метров сто прошли? — спрашивает Лиза.

Папа смотрит на навигационные данные.

— Семьдесят шесть.

— Всего?

— Там нет дорожки.

Она замолкает.

Я тоже.

Никогда раньше не думала о дорожке как об отдельном достижении человечества.

* * *

Примерно через сто двадцать метров группа останавливается возле влажного участка почвы.

Камера опускается. Следы. Большие. Раздвоенные. Виктор Сергеевич приседает, подносит измерительную шкалу.

— Похоже на лося.

Я произношу это почти одновременно с ним.

Лиза смотрит на меня.

— Насколько он большой?

— Самец может быть выше двух метров в холке.

— Что такое холка?

— До плеч.

Она несколько секунд молчит.

— Нет.

Я улыбаюсь.

— Что «нет»?

— Я туда не пойду.

— Он травоядный.

— Мне всё равно. Он выше меня.

— Большинство вещей выше тебя.

Лиза толкает меня локтем. Мама смеётся впервые за утро. Напряжение отпускает. Ненадолго.

Потому что Виктор Сергеевич добавляет:

— След относительно свежий.

И мы снова смотрим только вперёд.

* * *

Лес принимает группу почти сразу.

Свет меняется ещё до того, как все оказываются под кронами.

Становится темнее.

Холоднее по цвету.

Высокая трава уступает мху, хвое, папоротникам и низким кустам.

На земле лежат упавшие деревья.

Одно пересекает маршрут полностью.

Его ствол покрыт мхом, кора почти исчезла, а прямо из размягчённой древесины уже растут молодые растения.

Я раньше видела стадии разложения дерева в учебных материалах.

Знала, как мёртвая древесина становится субстратом для следующего поколения.

Но на схеме процесс идёт слева направо.

Здесь всё происходит одновременно.

Мёртвый ствол.

Мох.

Грибы.

Новая ель.

Всё в одном месте.

Мне хочется остановить экспедицию и рассмотреть.

Никто не собирается останавливать экспедицию ради меня.

* * *

На втором километре находят воду.

Сначала я её слышу.

Тихое постоянное журчание пробивается через остальные звуки.

Потом между травой появляется ручей.

Совсем небольшой.

Прозрачная вода идёт по камням, на затенённом берегу лежит толстый слой мха.

Пробу вместе с Виктором берёт специалист первой группы по внешней среде.

Температура воды чуть выше одиннадцати градусов.

Портативные приборы проводят только базовый анализ.

Полную микробиологию будут делать уже внутри — после того, как контейнеры пройдут отдельный путь через биологический шлюз.

В воде что-то мелькает.

Камера дёргается.

Кто-то в парке вскрикивает.

Я наклоняюсь вперёд.

Маленькое тёмное тело исчезает между камнями.

— Рыба, — говорю я.

Через секунду из динамиков приходит то же слово. Рыба. Всего лишь рыба. Но по парку проходит странный звук — одновременно смех, облегчение и десятки голосов.

Кто-то начинает хлопать. Мне неожиданно щиплет глаза. Я моргаю. Глупость.

Лес уже был живым. Трава была живой. Птицы. След лося.

Но маленькая рыба делает всё окончательным. Мир за стенами Истока не просто пригоден для отдельных растений. В нём работает целая экосистема.

Без нас.

* * *

Около полудня группа делает короткую остановку на остатках старой дороги.

Если бы не ровная полоса рельефа, я бы её не узнала. Асфальт почти исчез; трещины заполнены землёй, через покрытие растут травы и молодые сосны.

На архивной схеме эта линия когда-то соединяла несколько небольших поселений. Теперь по ней всё ещё идти легче, чем через густой лес, хотя дорогой её уже почти не назовёшь.

Один из инженеров поднимает проржавевшую металлическую деталь. Никто не может сразу понять, чем она была.

Я пытаюсь представить людей, которые когда-то проезжали здесь и не считали это место чем-то особенным.

* * *

В двенадцать двадцать девять специалист безопасности резко поднимает руку.

Все замирают.

Из динамиков остаются только дыхание внутри костюмов и лес.

Камера медленно поворачивается.

Стволы.

Кусты.

Тёмные промежутки между деревьями.

Сначала ничего.

Потом где-то дальше проходит движение.

Большое.

Я перестаю дышать.

Между двумя деревьями появляется голова.

Потом часть тела.

Лось.

На записи из архива животное всегда имело понятный размер: рядом стояла шкала, подпись, человек, дерево.

Здесь сравнивать не с чем.

Поэтому он кажется огромным.

Он стоит в нескольких десятках метров от группы и смотрит в их сторону.

Уши двигаются.

Голова чуть поворачивается.

Никто из людей не приближается.

Специалист безопасности говорит очень тихо:

— Стоим. Не идём к нему.

Лось делает несколько шагов. Я чувствую, как Лиза берёт меня за руку. Потом животное разворачивается и исчезает между деревьями. Не убегает в панике. Просто уходит.

Ещё несколько секунд качаются ветки. И всё. В парке одновременно начинают говорить десятки людей.

Я смеюсь от напряжения. Лиза нет.

— Он был огромный.

— Нормальный лось.

— Это не нормальный размер для животного.

— Ты видела его в учебном секторе.

— Скелет не ходил.

Аргумент принимается.

* * *

После встречи с лосем руководитель принимает решение не увеличивать маршрут.

У них ещё достаточно времени, но задача первой экспедиции не в том, чтобы пройти как можно дальше.

Это повторяют по внутренней связи несколько раз.

Мне хочется возражать.

Группа начинает возвращаться.

По уже известному маршруту идёт быстрее.

Точки обхода отмечены.

Мокрая низина известна.

Поваленные стволы тоже.

Через некоторое время между деревьями снова появляется Исток.

Снаружи он выглядит неправильным.

Слишком прямые линии.

Слишком большие ровные поверхности.

Тёмная конструкция среди зелени, которую природа постепенно пытается закрыть мхом, кустами и деревьями.

Изнутри Город всегда был средой.

Отсюда он выглядит объектом.

Я пока не знаю, нравится мне это или нет.

* * *

Возвращение занимает значительно дольше, чем просто войти в ворота. Сначала наружная группа останавливается на технической площадке.

Контейнеры с образцами закрепляют в отдельном грузовом блоке. Он не пойдёт с людьми через обычный медицинский маршрут. Для внешнего материала предусмотрен собственный герметичный передаточный контур в биологический сектор.

Потом группа входит в шлюз. Внешние ворота закрываются. Начинается первичная обработка наружных костюмов. Мы не видим всё подробно — часть процедуры не транслируют, — только технические сообщения.

ПЕРВИЧНАЯ ДЕКОНТАМИНАЦИЯ.

КОНТРОЛЬ ГЕРМЕТИЧНОСТИ.

НАРУЖНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ ПЕРЕДАНО В ИЗОЛИРОВАННЫЙ КОНТУР.

Участники снимают костюмы только после наружной очистки и перехода в чистую зону. Там их ждут душ, смена одежды и медицинский осмотр. Берут пробы уже у самих людей: проверяют температуру, кожу, слизистые, дыхание и показатели крови.

Контроль герметичности не показывает повреждений. После завершения осмотра участники возвращаются в обычные сектора.

Следующие семь суток каждый из двенадцати будет находиться под усиленным медицинским наблюдением. Температура, симптомы и анализы — по отдельному графику; любое отклонение изменит протокол.

* * *

В парк передают короткое включение уже из чистой зоны. Двенадцать человек без наружных костюмов. Уставшие. Волосы у некоторых мокрые после душа. На запястьях дополнительные медицинские датчики.

Кто-то из городской информационной службы задаёт руководителю один вопрос:

— Первый вывод?

Он не отвечает сразу.

Смотрит на остальных.

Потом говорит:

— Поверхность жива.

Всего два слова.

По парку снова проходит шум. Виктор Сергеевич стоит немного в стороне. Волосы ещё влажные после душа, на запястье новый медицинский датчик. Если бы я не смотрела трансляцию, по нему нельзя было бы понять, что утром он ходил по лесу. Поверхность осталась на образцах, в записях, в памяти.

* * *

К вечеру парк пустеет.

Большинство расходится по домам.

А я вместо этого иду в биологический сектор.

Образцы уже прибыли, но не в нашу обычную лабораторию.

Они находятся за пределами рабочего помещения, в изолированной приёмной зоне.

Снаружи контейнеры прошли обработку.

Внутренние ёмкости пока никто не открывал.

Сначала — регистрация.

Контроль герметичности.

Первичный экспресс-анализ без вскрытия основного объёма.

Только потом материал попадёт в биологические боксы.

Я смотрю через стекло на ряд контейнеров.

Грунт.

Вода.

Мох.

Листья.

Кора.

Ни к одному нельзя просто протянуть руку.

И хорошо, что нельзя.

Если мы действительно собираемся открыть дверь в незнакомый мир, лучше, чтобы первые люди относились к нему с уважением, а не с восторгом идиотов.

— Ты здесь.

Я оборачиваюсь. Виктор Сергеевич выходит из соседнего коридора. На нём уже обычная одежда.

— Вас отпустили?

— Как видишь.

— Значит, всё хорошо?

— На данный момент.

— И семь дней вас будут проверять?

— Температура, симптомы, дополнительные анализы по графику. Пока без ограничений по работе.

Я киваю.

Потом смотрю обратно на контейнеры.

— Когда откроем?

— Завтра часть.

— Здесь?

— Нет. Первый материал пойдёт в защищённые боксы. Пока не получим нормальную микробиологию, наружную почву по столам раскладывать не будем.

— Разумно.

— Рад, что ты разрешила.

Я пропускаю.

Сегодня у меня есть более важные вопросы.

Очень много вопросов.

И впервые не знаю, какой задать первым.

— Ну как?

Он молчит.

Смотрит сначала на меня, потом куда-то вверх.

На потолок лабораторного коридора.

Выражение лица меняется едва заметно.

— Больше.

— Что больше?

— Всё.

— Это не объяснение.

— Другого пока не придумал.

Я вспоминаю лес в кадре.

Лося.

Ручей.

Небо, которое не помещалось в объектив.

— Как пахнет?

Он усмехается.

— Ты решила начать с этого?

— Да.

Виктор Сергеевич думает.

И на этот раз действительно пытается ответить.

— Сначала влажной землёй. Потом травой. Под деревьями сильнее пахнет древесиной и хвоей. Возле ручья воздух холоднее.

— Воздух может пахнуть холоднее?

— Вот выйдешь — решишь сама.

— Вы сейчас предполагаете, что я выйду?

— Когда-нибудь.

— Очень осторожно.

— Я учёный.

Я улыбаюсь.

Потом снова смотрю на образцы.

— Страшно было?

— Да.

— Когда?

— Когда увидели лося.

— Только тогда?

Он качает головой.

— Когда открылись ворота тоже.

Вот этого я не ожидала.

— Почему?

Виктор Сергеевич какое-то время не отвечает.

— Потому что до этого наружный мир был данными.

Он показывает на контейнеры за стеклом.

— А потом дверь открылась, и оказалось, что он не обязан помещаться ни в один наш отчёт.

Эту фразу я запоминаю.

* * *

На следующий день начнутся анализы.

Мы узнаем, что живёт в воде.

Что находится в почве.

Какие растения растут в нескольких километрах от Истока.

Насколько наружные данные совпадают с тем, что предполагали модели.

Но сейчас я смотрю на герметичные контейнеры за стеклом и думаю о другом.

Трава росла без расписания полива.

Ручей никто не очищал.

Дерево упало и осталось лежать там, где упало.

Лось прошёл через лес, не подозревая, что двенадцать людей будут обсуждать его весь вечер.

Для Истока он стал событием дня.

Для него мы, наверное, были несколькими странными существами на дороге, о которых он уже перестал думать.

Эта мысль остаётся со мной дольше всего.

Глава 5

На следующее утро я прихожу на двадцать минут раньше.

Виктор Сергеевич уже в лаборатории.

Он смотрит на часы.

Потом на меня.

— Даже не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому хуже.

Снимаю куртку и прохожу к внутреннему окну защищённой лаборатории.

Образцы первой экспедиции уже там — по другую сторону толстого стекла.

Внешняя упаковка осталась во входном контуре. Внутренние ёмкости стоят в герметичном боксе.

Рядом с каждой пробой маркировка.

ВОДА. РУЧЕЙ. ТОЧКА 03.

ГРУНТ. ОПУШКА. ТОЧКА 05.

МОХ.

КОРА.

РАСТИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ.

Вчера я хотела взять один из контейнеров в руки.

Сегодня вижу их только через стекло.

Поверхность пока помещается в нескольких подписанных ёмкостях.

— С чего начинаем? — спрашиваю я.

Виктор Сергеевич подходит рядом.

На его запястье всё ещё медицинский датчик.

— С воды.

— Почему не грунт?

— Потому что вода быстрее даст нам часть ответов, которые сейчас важнее всего.

— Патогены?

— В том числе.

На рабочей панели уже загружен план анализа. Первичную часть провели ночью. Физические показатели. Минеральный состав. Органика. Быстрые тесты на несколько групп известных токсинов и патогенов.

Ничего критического пока не нашли. Но слово «пока» сегодня присутствует почти в каждом отчёте.

* * *

На панели загорается линия отбора. Манипулятор подключает закрытый порт ёмкости к анализаторам внутри бокса. Виктор Сергеевич следит за показателями, я записываю результаты. Вода выглядит совершенно обычной. Прозрачной. Чуть желтоватой при большом объёме из-за растворённой органики.

Минерализация невысокая. Следы растительного материала. Микроорганизмы. Много. Не опасно много. Просто много по сравнению с водой Истока. У нас вода доходит до человека уже после очистки. Здесь она является средой обитания.

— Бактериальная нагрузка ожидаемая, — говорю я.

— Для природного ручья.

— Да.

На панели появляются результаты следующего теста.

Несколько групп простейших.

Паразитарные маркеры.

Споры грибов.

— То есть пить нельзя.

— Так формулировать неправильно.

— Пить без обработки нельзя.

— Уже лучше.

На экране десятки строк.

Никакой древней заразы, которая должна была выскочить из талой мерзлоты и переждать три века специально ради нас.

Просто обычные причины, по которым человек не должен считать прозрачную воду стерильной.

— Это даже немного разочаровывает.

Виктор Сергеевич поворачивается.

— Что именно?

— Ничего страшного.

— Мы ищем безопасную среду, Катя.

— Я знаю.

— Тогда попробуй радоваться скучным результатам.

Я улыбаюсь.

Он прав.

Пусть всё будет скучно.

Очень долго.

* * *

К полудню приходит расширенный микробиологический скрининг. Современная система не знает заранее каждый организм, который может встретиться снаружи. Поэтому часть анализа идёт не только по принципу «найти конкретную бактерию», а по более широким признакам: генетическому материалу, токсинам и метаболическим маркерам. Неизвестные последовательности система помечает отдельно. Их много.

Это сначала пугает. Потом Виктор Сергеевич показывает распределение.

— «Неизвестно базе» не означает «опасно».

— Я знаю.

— Ты сейчас выглядишь так, будто не знаешь.

На экране тысячи фрагментов.

Большинство, скорее всего, принадлежит обычным почвенным и водным организмам, которые три века менялись без всякой необходимости соответствовать нашему архиву.

— Мы вообще сможем определить всё?

— Нет.

Ответ мгновенный.

— Никогда?

— Нам и не нужно всё.

Он увеличивает один из блоков.

— Нам нужно понять, есть ли признаки угрозы, которая делает контакт с этой средой недопустимым.

— А если организм новый?

— Новый для нашей базы — не новый для природы.

Опять очевидная мысль, которую приходится услышать вслух.

Исток три века сохранял знания.

Поверхность три века продолжала меняться.

Мы не возвращаемся в замороженный мир.

* * *

Контрольную часть грунта оставляют закрытой, рабочую делят между химическим и микробиологическим анализом. Материал остаётся в защищённом боксе. Я вижу через стекло тёмный комок почвы с мелкими корнями и кусочками растительного материала. Вчера он лежал под ногами у Виктора Сергеевича. Теперь находится в нескольких метрах от меня, но между нами больше защиты, чем между мной и большинством помещений Истока.

Я неожиданно вспоминаю его слова о запахе. Влажная земля. Хвоя. Древесина. За стеклом лежит тёмная проба.

— Хочешь понюхать? — спрашивает он.

Я резко поворачиваюсь.

Он улыбается.

— Очень смешно.

— Просто проверяю, чему тебя научил один день.

— Тому, что неизвестную наружную почву не надо совать себе в лицо.

— Прекрасное начало научной карьеры.

Возвращаюсь к пробе.

Запаха здесь нет.

И, наверное, это правильно.

Первый раз я почувствую его там.

* * *

Растительные образцы оказываются интереснее всего.

Ива. Берёза. Ель. Осоки. Мхи.

Знакомые виды, но не всегда там, где их ждут старые карты.

Я отмечаю один из образцов.

— Этот вид должен был встречаться южнее.

— По картам какого года?

— Перед окончательной потерей наблюдательной сети.

— Значит, почти три века назад.

Открываю климатические слои. За это время границы зон смещались не раз; по внешним станциям мы знали температуру, пыльцу и отдельные биологические маркеры, но по ним нельзя восстановить весь лес.

— Мы видим только итог, — говорю я.

— Маленький кусок итога.

За стеклом лежит ветка.

Для нас Каскад — дата в учебниках и начало жизни за герметичными дверями. Здесь после него успели пройти сотни зим, пожаров, засух и влажных лет.

— Для леса он давно закончился.

Виктор Сергеевич слегка кивает.

— Для леса это вообще не одна дата.

* * *

Ближе к обеду приходит Марина Орлова.

Вчера я видела её только на трансляции и после возвращения группы.

Сегодня она в обычной медицинской форме, с собранными волосами и планшетом в руке.

Виктор Сергеевич замечает её первым.

— Что-то нашли?

— Нет.

Она показывает на его датчик.

— Поэтому пришла снять суточный отчёт.

— Я мог отправить данные.

— Мог.

— Но?

— Но я врач и люблю видеть пациентов.

— Я не пациент.

— Пока.

Он смотрит на меня.

— Видишь, откуда берётся это слово?

Марина переводит взгляд на меня.

— Катя?

Я немного удивляюсь.

— Вы меня знаете?

— Виктор упоминал.

— Хорошее?

— Не уточнял.

Виктор Сергеевич делает вид, что занят экраном. Марина проверяет его показатели. Температура нормальная. Сатурация. Частота дыхания. Кожа без изменений. Никаких симптомов.

— Остальные тоже нормально? — спрашиваю я.

— Да.

— То есть наружная среда точно безопасна?

Она поднимает на меня глаза.

— Нет.

Я сразу понимаю ошибку.

— Пока никаких признаков проблемы.

— Вот так правильно.

Она отмечает данные.

— И часть рисков вообще не проявится за сутки.

— Поэтому семь дней.

— Поэтому наблюдаем минимум семь дней и продолжаем лабораторные исследования.

Виктор Сергеевич спрашивает:

— Заседание когда?

Марина смотрит на него.

— Уже было.

— И?

Перед ответом Марина смотрит на меня.

Потом обратно на него.

— Предварительно согласовали подготовку второй группы.

Я перестаю слышать половину лаборатории.

— Второй?

Марина улыбается едва заметно.

— Вот теперь понимаю, о ком ты рассказывал.

Виктор Сергеевич вздыхает.

— Марина.

— Что?

— Ничего.

Я подхожу ближе.

— Когда?

— Пока не утверждено.

— На сколько?

— Катя.

— Я просто спрашиваю.

Марина оказывается значительно терпеливее Виктора.

— Первая группа проверила только ближайшую территорию. Если результаты образцов и медицинского наблюдения останутся удовлетворительными, Совет хочет расширить радиус.

— На день?

— Дольше.

— Насколько?

— Предварительно до недели с возможностью продления.

Неделя. На поверхности. Не восемь часов.

Ночи. Сон. Еда. Вода. Погода.

Внутри меня сначала появляется почти чистый восторг. Страх догоняет позже.

— А защита?

Теперь отвечает Виктор Сергеевич:

— Это как раз обсуждают.

— То есть опять герметичные костюмы?

— На неделю так работать невозможно.

— Тогда как?

— Если вода, грунт, воздух и растительные образцы не покажут угроз высокого уровня, а первая группа закончит ранний период наблюдения без симптомов, протокол могут снизить.

— До чего?

— Защитная полевая одежда. Респираторы в резерве и для отдельных процедур. Перчатки при отборе проб. Открытые лицо и дыхательные пути в обычном режиме.

Несколько секунд молчу. Вот теперь поверхность становится другой. Вчера Виктор видел лес через прозрачный щиток. Дышал через систему костюма. Кожа не касалась ничего снаружи. Следующая группа может действительно выйти в этот воздух.

— И кто идёт?

— Состав ещё не утверждён.

— Вы?

— Если медицинская служба допустит.

— Допустите?

— Если через несколько дней он не начнёт отращивать лишние конечности.

Виктор Сергеевич медленно поворачивается к ней.

— Очень профессионально.

— Я стараюсь.

Вот её юмор отличается.

Не подкол ради подкола.

Сухой врачебный способ не делать каждую опасность трагедией.

Марина заканчивает с датчиком и собирается уходить.

У двери останавливается.

— Кстати, список дополнительных биологических специалистов тоже обсуждали.

Виктор Сергеевич слишком внимательно изучает экран.

— Вы что-то сделали?

Марина выходит.

Предательница.

— Виктор Сергеевич.

— Что?

— Вы меня предложили?

Он молчит несколько секунд.

— Да.

Внутри всё сначала поднимается куда-то к горлу, потом резко падает обратно.

— Зачем?

Он снимает очки.

— Потому что второй выход — не повтор первого.

— Я понимаю.

— Нет, пока не понимаешь.

Он разворачивает к себе стул.

— Первая группа должна была быстро определить, можем ли мы вообще находиться за воротами. Поэтому туда пошли люди, которые способны самостоятельно принимать решения почти в любой ситуации.

— А я нет.

— Пока нет.

Это неприятно.

Но правда.

— Второй группе потребуется больше людей и больше узких задач. Растительность. Состояние экосистем. Потенциальные пищевые виды. Возобновление леса. Взаимодействие почвы и растительного покрова. Сравнение живой среды с нашими моделями.

Я слушаю.

— И вы считаете, что я нужна?

— Считаю, что можешь быть полезна.

Не «нужна».

Не «незаменима».

И именно поэтому я верю.

— Есть специалисты опытнее.

— Есть.

— Тогда почему я?

— Потому что опыт не единственный критерий.

Он кивает на карту, которую я открывала утром.

— Ты хорошо видишь связи между данными. Не только отдельный вид, но и то, почему он оказался там, где оказался.

Я не знаю, что ответить.

Похвала от него редко звучит как похвала.

Эта звучит.

— Это не значит, что тебя возьмут, — добавляет он.

Вот теперь всё нормально.

— Понимаю.

— Будет медицинский отбор. Физическая оценка. Подготовка.

— Я справлюсь.

— Возможно.

— Вы специально?

— Нет.

Он смотрит совершенно серьёзно.

— Катя, снаружи нельзя компенсировать отсутствие навыка энтузиазмом.

Я тоже перестаю улыбаться.

— Я понимаю.

— Хорошо.

И вот теперь мне становится по-настоящему страшно.

Не оттого, что он сомневается.

Оттого, что впервые всё звучит реальным.

* * *

Через десять минут восторг возвращается.

Я пытаюсь работать.

Открываю результаты.

Закрываю.

Снова открываю.

Читаю одну строку три раза.

— Я не могу сосредоточиться.

— Вижу.

— Вы могли сказать в конце дня.

— Мог.

— Почему не сказали?

— Потому что Марина пришла раньше конца дня.

Логично. Ненавижу. Сажусь обратно.

Представляю неделю снаружи. Палатки. Я никогда не спала в палатке. Настоящий дождь. Я никогда не стояла под дождём. Ночь без потолка. Животные. Клещи. Я резко поднимаю голову.

— Там клещи.

Виктор Сергеевич продолжает читать.

— Да.

— Вы видели?

— Одного на растительности.

— И ничего не сказали.

— В отчёте есть.

— Я ещё не дошла.

— Значит, теперь знаешь.

Я представляю маленькое тело, которое ползёт по одежде.

Восторг становится чуть слабее.

— Медведи?

— Следов не видели.

— Но могут быть.

— Могут.

— Очень хорошо.

— Ты можешь отказаться.

Я поворачиваюсь. Он говорит без насмешки. Просто напоминает. Можно. Никто не заставляет.

На секунду представляю, что говорю «нет». Остаюсь в Истоке. Смотрю второй выход на экране. Жду образцы. Слушаю, как Виктор рассказывает о ветре, запахах и воде.

Нет.

— Не хочу.

— Чего?

— Отказываться.

Он кивает.

Будто именно этого и ожидал.

* * *

Когда работа заканчивается, я задерживаюсь в переходе перед жилым сектором.

По наружной стороне стекла медленно ползут капли дождя. За ними видна тёмная крыша соседнего блока и полоска склона.

Браслет дважды напоминает, что я стою без движения.

Только после второго сигнала иду домой.

* * *

Вечером рассказываю родителям.

Мама перестаёт есть раньше, чем я заканчиваю первую фразу.

— Нет.

— Это ещё даже не утверждено.

— Тем лучше.

— Мам.

— Катя, ты никогда в жизни не ночевала снаружи защищённого жилого контура.

— Никто из моего поколения не ночевал.

— Это должно меня успокоить?

Папа молчит. Слушает. Я объясняю второй маршрут. Что это пока только предварительный план. Что защита будет зависеть от результатов анализов. Что в группе обязательно будет врач. Что первая ночь планируется относительно близко к Истоку. Мама ждёт, пока я закончу.

— Нет.

— Мне двадцать пять.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто можешь запретить?

— Потому что мне страшно.

Ответ такой прямой, что я замолкаю.

Она не пытается управлять мной.

Не говорит, что я маленькая.

Просто боится.

Папа наконец спрашивает:

— Виктор предложил тебя?

— Да.

— Почему?

Я повторяю его объяснение.

Не всё.

Фразу про энтузиазм оставляю себе.

Папа слушает.

— Похоже на него.

— Ты за?

— Нет.

— Вы сегодня с мамой идеально синхронны.

Он улыбается.

— Я твой отец. Я против любого занятия, в котором существует вероятность, что тебя съест медведь.

— Очень конкретный риск.

— Ты сама спросила про медведей.

Мама смотрит на него.

— Алексей.

— Но, — продолжает он уже серьёзнее, — это не профессиональный аргумент против твоего участия.

— То есть?

— То есть если руководитель группы, Виктор, врач и служба безопасности решат, что ты подходишь, я не буду делать вид, что разбираюсь лучше них.

Мама встаёт из-за стола.

— А я буду.

Уходит в спальню.

Я закрываю глаза.

— Отлично.

Папа тихо говорит:

— Дай ей время.

* * *

Через несколько минут иду следом.

Мама сидит на краю кровати.

Сажусь рядом.

— Извини.

— За что?

— Не знаю. На всякий случай.

Она коротко смеётся.

Потом берёт меня за руку.

— Ты понимаешь, чего я боюсь?

— Что я умру.

— В том числе.

Она смотрит на наши сцепленные пальцы.

— Всю твою жизнь я знала, что если что-то произойдёт, помощь рядом. Врач. Оборудование. Лекарства. Даже если ты упала в другом секторе, через несколько минут кто-то будет возле тебя.

Я молчу.

— А там между тобой и нормальной медициной могут быть километры леса.

Вот это звучит страшнее медведя.

Потому что правда.

— В группе будет врач.

— Один.

— С хорошим набором.

— Я знаю.

Мама вздыхает.

— И знаю, что когда-нибудь всё равно придётся учиться жить снаружи.

Это первое, что она говорит не против.

Я поворачиваюсь к ней.

— Но я не обязана радоваться, что первой решила учиться именно моя дочь.

— Нет.

Обнимаю её.

Она сразу прижимает меня к себе.

— Мне тоже страшно.

— Тогда не иди.

Я улыбаюсь ей в плечо.

— Всё равно хочу.

— Вот это я и считаю твоим главным дефектом.

— Любопытство?

— Да.

Мы сидим так ещё немного.

Потом мама отстраняется.

— Если тебя возьмут, я проверю аптечку.

— Там будет Марина.

— Я всё равно проверю.

— Я и не сомневалась.

* * *

Перед сном приходит сообщение от Виктора Сергеевича.

Завтра, 09:00. Медицинская и физическая оценка кандидатов.

Я смотрю на часы.

Пишу:

это значит что меня уже рассматривают официально?

Ответ приходит не сразу.

Это значит, что завтра в 09:00 ты должна быть в медицинском секторе.

Я улыбаюсь.

поняла

Через несколько секунд:

08:55.

Я кладу устройство рядом.

Не отвечаю.

Лежу в темноте и слушаю вентиляцию.

Ещё несколько дней назад этот звук вообще не существовал для меня отдельно от дома.

Теперь я замечаю его почти каждый вечер.

Ровный.

Предсказуемый.

Всегда одинаковый.

За стенами Истока воздух двигается иначе.

Меняет направление.

Температуру.

Запах.

Я пока знаю это только со слов Виктора.

Но впервые существует настоящая вероятность, что скоро смогу проверить сама.

Глава 6

В восемь пятьдесят две я стою перед медицинским сектором. Специально не пришла раньше. После вчерашнего сообщения Виктора Сергеевича мне хотелось хотя бы один раз доказать, что «в 09:00» означает именно в 09:00, а не необходимость сидеть под дверью с половины девятого. В результате я здесь за восемь минут.

Прекрасно.

На браслете загорается направление:

КАНДИДАТ ВТОРОЙ ВНЕШНЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ.

МЕДИЦИНСКАЯ ОЦЕНКА.

КАБИНЕТ 14.

Я читаю слово «кандидат» дважды.

Пока только кандидат.

Но вчера поверхности от меня отделяли Совет, медицинская служба, руководитель будущей группы и неизвестно сколько других людей.

Сегодня хотя бы появилась дверь, за которой кто-то действительно собирается решить, могу ли я выйти.

Я захожу.

В коридоре уже трое.

Софью Лебедеву я знаю в лицо. Несколько раз видела на общих научных совещаниях: гидрология, почвы, внешние водные системы.

Лично не разговаривали.

Она сидит у стены и читает что-то на планшете, положив одну ногу на другую.

Рядом стоит Павел Корнеев из инженерной службы. Его я тоже видела, но не здесь — дома на старых фотографиях с папиной работы и пару раз в техническом секторе.

Чуть дальше мужчина лет тридцати пяти возится с небольшим передатчиком размером с ладонь.

Он поднимает голову.

— Биология?

Я смотрю на себя.

На обычную одежду.

На браслет, где профессия точно не написана.

— Почему?

— Угадал.

У него светло-русые волосы, слишком живое для этого утра лицо и привычка одновременно говорить и что-то разбирать пальцами.

— Денис Мельников. Связь.

— Катя Воронцова.

— Уже знаю.

— Откуда?

Он показывает на свой планшет.

— Нам прислали список тех, с кем, возможно, придётся две недели жить в лесу. Я решил заранее узнать имена.

Софья, не поднимая головы, говорит:

— Можно было ограничиться именами.

Денис улыбается.

— Видишь? Мы уже становимся командой.

Софья листает дальше. Павел всё это время молчит. Только один раз смотрит на часы. У него крупные руки с несколькими старыми белёсыми шрамами на пальцах и спокойное лицо человека, который совершенно не нуждается в разговоре, чтобы заполнить тишину. Мне сразу становится неловко за нас с Денисом.

Дверь кабинета открывается. Марина Орлова выходит в медицинской форме.

— Воронцова.

Поднимаюсь.

Она замечает время.

— Рано.

— На восемь минут.

— Для Виктора это считается вовремя?

— Для него это почти опоздание.

Марина едва заметно улыбается.

— Заходи.

* * *

Медицинская оценка начинается скучно.

Наверное, это хороший признак.

Кровь. Давление. ЭКГ. Лёгкие. Зрение. Слух. Координация. Старая травма запястья, о которой я успела забыть.

Большинство вопросов проходит быстро. Марина задерживается только на двух.

— Панические приступы?

— Нет.

— Плохо переносишь замкнутые пространства?

— Нет.

— Открытые?

Я смотрю на неё.

Марина тоже.

— Проверить раньше было негде.

— Именно.

Она делает отметку.

— Это не противопоказание. Но после выхода любые выраженные симптомы сообщаешь сразу.

— Даже если просто страшно?

— Страх не болезнь. Если из-за него перестаёшь нормально видеть, слышать инструкции, дышать или принимать решения — тогда это уже важно для группы.

Я киваю.

Только после этого она переходит к следующему пункту.

* * *

Следующий этап — нагрузочная лаборатория.

Беговая дорожка, датчики и Марина, которая совершенно спокойно сообщает:

— Ещё три минуты.

— Мне казалось, вы говорили две.

— До следующего увеличения нагрузки было две.

Это принципиально другая информация.

К концу теста мне уже не хочется разговаривать. Марина следит за показателями, потом несколько минут — за восстановлением.

— Сердце справляется. Восстановление тоже.

Я вытираю лицо полотенцем.

— Виктор Сергеевич это проходил?

— Катя.

— Я просто сравниваю.

— Не надо. У него другой возраст и другой опыт. Твои результаты оценивают относительно задачи.

Я киваю.

Через несколько секунд она всё-таки добавляет:

— И да. Прошёл.

Больше я не спрашиваю.

* * *

К полудню нас собирают в тренировочном секторе.

И здесь Андрей Волков наконец объясняет то, что в голове до этого выглядело как хаотичный список людей.

Он стоит возле схемы маршрута.

Рядом Роман Громов, Надежда Фомина, Марина и Егор Савельев.

— Чтобы не было путаницы, — начинает Андрей, — ядро экспедиции уже назначено.

Показывает на людей рядом.

— Я отвечаю за группу. Громов и Фомина — безопасность и полевая подготовка. Орлова — медицина. Савельев — материальное обеспечение и лагерь.

Егор кивает.

Ничего не добавляет.

— Эти роли не конкурсные. Они проходят только стандартный допуск к выходу.

Теперь Андрей смотрит на нас.

На меня.

Софью.

Дениса.

Павла.

И Виктора Сергеевича, который стоит чуть в стороне.

— Остальные позиции подтверждаются сейчас: биология, гидрология и почва, инженерные системы, связь. Кто-то из вас уже рекомендован профильной службой. Это не означает автоматического включения в состав.

Мне становится гораздо понятнее.

И неприятнее.

Потому что «не автоматически» относится и ко мне.

— Сегодня проверяем не то, кто сильнее, — продолжает Андрей. — Нам не нужен спортивный результат. Нам нужно понять, сможете ли вы несколько дней работать с грузом на неровной местности и не превращать обычную усталость в травму.

На полу стоят рюкзаки.

Егор подходит к ним.

— Вес индивидуальный.

Он называет каждого и выдаёт свой комплект. Когда доходит до меня, протягивает рюкзак. Я надеваю. Первые секунды ничего особенного. Потом ремни принимают вес. Плечи чуть уходят назад. Я выпрямляюсь.

— Тяжело? — спрашивает Егор.

— Нормально.

Он ничего не говорит.

Просто ждёт.

Через несколько секунд я признаюсь:

— Тяжеловато.

— Вот это уже полезная информация.

Он подтягивает поясной ремень ниже.

Перераспределяет вес.

— Теперь?

Делаю несколько шагов.

Лучше.

— Так легче.

— Запомни положение.

Он уже идёт к следующему человеку.

Поясной ремень теперь держит вес на бёдрах. Я не хочу его сдвигать даже на сантиметр.

* * *

Тренировочная зона занимает крупный технический сектор внутри защищённого контура Истока: настоящая земля, камни, деревянные препятствия, искусственные склоны, канавы и участок густой растительности.

Этим местом много лет пользуются ремонтные службы и спасательные группы.

Для меня оно всё равно почти новое.

Через десять минут становится ясно, насколько отличается идти по ровному коридору от движения с грузом по поверхности, которая постоянно меняется под ногами.

Передо мной Софья.

Она идёт без спешки.

Короткими устойчивыми шагами.

Я пытаюсь повторять её движение.

На подъёме всё равно ставлю ногу слишком далеко.

Ботинок съезжает.

Я успеваю перенести вес и удержаться.

Софья оборачивается.

— Короче шаг.

Я переношу ногу ближе.

— Так?

Пробую.

— Да.

Она снова идёт.

Через несколько метров добавляет:

— И не смотри прямо под нос.

— А куда?

— На пару метров вперёд. Сначала выбираешь место, потом ставишь ногу.

Я следую совету.

Становится легче.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы перестать каждый раз узнавать о препятствии в момент, когда уже наступила на него.

* * *

В середине маршрута нас останавливают. Пульс. Вода. Проверка ног. Андрей спрашивает каждого отдельно, что болит. Большинство говорит, что ничего не болит.

Павел говорит:

— Правое колено немного.

Андрей сразу уточняет старую травму.

Павел кивает.

Никакого желания выглядеть крепче, чем есть.

Я запоминаю.

Когда очередь доходит до меня, говорю:

— Плечи.

— Натёрло?

— Пока нет.

— Онемение пальцев?

— Нет.

— Хорошо.

И всё.

Никто не оценивает характер.

Мы просто сообщаем состояние оборудования.

Только оборудованием в этот раз являемся мы сами.

* * *

После перерыва идёт работа в полевых перчатках. Толстых настолько, что пальцы внезапно становятся приблизительными. Передо мной контейнер для проб, крепление и набор инструментов. Операция простая. В обычной лаборатории я выполнила бы её не задумываясь. Сейчас небольшая защёлка дважды выскальзывает. Я начинаю злиться.

— Не дави так сильно.

Софья работает рядом.

Она уже закончила свою задачу.

— Я почти не чувствую пальцы.

— Поэтому и давишь.

Она берёт запасной инструмент.

Показывает медленно.

— Здесь не нужна точность кончиками. Двигай всей кистью.

Пробую.

Защёлка встаёт на место.

— Получилось.

Софья кивает.

— На холоде будет хуже.

Очень обнадёживает.

Она собирается отойти.

Потом задерживается.

— Соколов тебя рекомендовал?

— Да.

— Понятно.

Снова это слово.

Я всё-таки спрашиваю:

— Что именно понятно?

Софья смотрит прямо.

Несколько секунд решает, отвечать ли.

— Почему тебя рассматривают.

— И?

— И я бы сама выбрала человека с большим полевым опытом.

Вот так.

Без зависти.

Без желания обидеть.

Просто профессиональное мнение.

Неприятное именно поэтому.

— У нас почти ни у кого нет опыта настоящей поверхности.

— Настоящей — нет. Сложной местности, автономной работы и экспедиционных нагрузок — есть.

Я не могу с этим спорить.

— Но Виктор считает, что мой профиль нужен.

— Возможно, он прав.

Я уже собираюсь ответить привычной колкостью и останавливаюсь.

Она ведь не пытается меня задеть.

— Я понимаю.

Софья кивает.

— Я не пытаюсь тебя выгнать, Катя.

— Знаю.

— Если войдёшь в состав, значит руководитель решил, что риск оправдан. Тогда будем работать.

Она уходит. Софья говорила о группе, а я всё время слышала оценку себя. Теперь неловко за то, как я ждала от неё неприязни.

* * *

У Дениса всё иначе.

Он умудряется разговаривать даже во время проверки аппаратуры.

Когда я заканчиваю упражнение, он сидит на полу возле разобранного переносного ретранслятора.

Вокруг него лежат детали.

— Это вы сломали?

— Нет.

— Выглядит сломанным.

— Потому что ты биолог.

Он собирает корпус обратно.

Не глядя в инструкцию.

Щелчок.

Ещё один.

На панели загорается индикатор.

— Вот.

— Красиво.

— Это моя будущая задача. Сделать так, чтобы вы могли сообщить Истоку, что вас ест медведь.

Роман, стоящий в нескольких метрах, поворачивает голову.

Денис замечает.

— Теоретический медведь.

Роман снова отворачивается.

Я смеюсь.

— Вы его боитесь?

— Романа?

— Да.

— Уважаю возможность молчать рядом с ним.

Вот Денис шутит не потому, что хочет кого-то поддеть.

Он просто не переносит пустого пространства между словами.

Через два дня это, возможно, начнёт раздражать.

Сейчас помогает.

* * *

Павла я замечаю позже. У одного из тренировочных контейнеров плохо держится крепёж. Я сама не вижу. Он проходит мимо, останавливается, возвращается. Нажимает на защёлку. Ещё раз. Потом просит Егора инструмент.

— Люфт.

Егор проверяет.

Кивает.

Через несколько минут они уже меняют деталь.

Ни обсуждения.

Ни героизма.

Я подхожу ближе.

— Это опасно?

Павел смотрит на снятый узел.

— Пока нет.

— А потом?

— Разболтался бы сильнее.

— Вы всегда замечаете такое?

Он думает.

— Что вижу.

И снова занимается креплением.

Разговор закончен.

Позже я понимаю, что это был наш самый длинный диалог за весь день.

* * *

После физической части начинается блок безопасности.

Роман говорит первым:

— Главное правило: если один человек решил, что с ним ничего не случится, проблема появляется у всей группы.

Дальше говорит в основном Надежда.

Не перечисляет запреты, а показывает ситуации: примятый проход в траве, свежий след, животное у воды, участок, где человеку хочется срезать путь.

— Сначала смотрите, кому это место уже принадлежит, — говорит она. — Звериной тропе всё равно, что вы поставили там палатку.

На изображении появляются лось, кабан, волк, медведь.

Роман сводит всё к простому:

— Не проверяем любопытство ценой дистанции.

Надежда добавляет уже мягче:

— И не паникуем от одного следа. Сначала смотрим, насколько он свежий, куда ведёт и что вокруг.

У них одинаковая задача.

Но Роман видит границы и угрозы.

Надежда — саму местность.

* * *

После обеда меня вызывают на итоговое собеседование.

В маленьком кабинете Андрей.

И Виктор Сергеевич.

Я сажусь напротив.

Андрей просматривает результаты сегодняшних тестов.

— Медицинских ограничений нет.

Я невольно выдыхаю.

— Физическая подготовка достаточная для стартового маршрута.

«Достаточная» звучит не очень героически.

И очень хорошо.

— Полевого опыта мало.

— Да.

— Работы вне городской инфраструктуры — тоже.

— Да.

Он откладывает планшет.

— Почему вы хотите идти?

Я готовилась к вопросу. И все подготовленные ответы исчезают. Можно сказать про Исток. Про науку. Про будущее человечества. Всё это правда. Но не первая правда.

— Мне интересно.

Андрей ждёт.

Я продолжаю:

— Очень. Но не только поэтому.

Теперь слова находятся легче.

— Если Исток действительно должен начать выходить раньше, нам придётся понять не просто, можно ли прожить снаружи несколько часов. Нужно понять саму систему. Растения, вода, почвы, сезонность. Что там меняется без нашего контроля и что это значит для людей.

Виктор Сергеевич ничего не добавляет.

И правильно.

— Я могу работать с этими данными.

Андрей спрашивает:

— А чего не можете?

Вот этого вопроса я не ожидала.

Думаю.

— Не умею нормально двигаться по такой местности.

— Ещё?

— Не умею жить в лагере.

— Ещё?

Неприятно.

Но смысл понимаю.

— Не знаю, как отреагирую на открытое пространство.

— Ещё?

— Иногда слишком долго смотрю на то, что мне интересно.

Думаю ещё секунду.

— И могу пропустить что-то рядом, если слишком увлекусь одной деталью.

Андрей не улыбается.

Но выражение лица становится чуть мягче.

— Хорошо.

Он закрывает файл.

— Неопытность сама по себе не исключает вас из состава. Опаснее человек, который её не замечает.

Я киваю.

— Если выйдете и поймёте, что не справляетесь?

— Скажу.

— Если боитесь?

— Зависит насколько.

— Правильно.

Он впервые отвечает почти сразу.

— Страх сам по себе меня не интересует. Меня интересует момент, когда он начинает мешать вашей работе.

Марина говорила почти то же.

Значит, это действительно важно.

— Поняла.

— Решение завтра утром.

Я встаю.

У двери Андрей добавляет:

— И не пытайтесь следующие сутки доказать кому-нибудь, что вы заслуживаете место.

Я оборачиваюсь.

— Я не собиралась.

Виктор Сергеевич смотрит на меня.

Молчит.

Предатель.

* * *

Дома мама хочет знать результаты каждого анализа.

Не приблизительно.

Все.

— Давление?

— Нормальное.

— ЭКГ?

— Нормальная.

— Нагрузка?

— Прошла.

— «Прошла» — это результат?

— Для меня да.

Папа сидит напротив и пытается не вмешиваться.

Получается минуты три.

Потом спрашивает:

— Павел был?

— Да.

— Как он?

Я вспоминаю крепление.

— Молчит.

Папа улыбается.

— Значит, нормально.

— Ты его хорошо знаешь?

— Работали вместе несколько лет.

— Он всегда говорит по четыре слова?

— Иногда по пять.

Теперь понимаю.

Мама не отвлекается.

— Рюкзак сколько весил?

— Я не спрашивала.

Она смотрит на меня так, будто медицинский отбор следовало провалить именно за это.

— Катя.

— Егор подбирал по моей массе и роли. Вес был рассчитан.

— Кто Егор?

И начинается новая серия вопросов.

Через полчаса я знаю о своей будущей экспедиции меньше, чем мама.

Хотя она в неё не идёт.

* * *

Уведомление приходит на следующее утро в семь четырнадцать.

Я ещё в кровати.

Сначала вижу заголовок и не открываю.

Несколько секунд просто смотрю.

СОСТАВ ВТОРОЙ ВНЕШНЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ УТВЕРЖДЁН.

Сажусь.

Открываю.

Список теперь выглядит не как набор фамилий.

Я уже вижу людей.

Руководитель — Андрей Волков.

Спокойный голос и вопросы, на которые нельзя ответить красивее, чем есть.

Медицинское обеспечение — Марина Орлова.

Безопасность — Роман Громов.

Безопасность и полевая подготовка — Надежда Фомина.

Материальное обеспечение — Егор Савельев.

Дальше идут подтверждённые специалисты.

Биология — Виктор Соколов.

На секунду останавливаюсь.

Потом:

Биология — Екатерина Воронцова.

Моё имя выглядит совершенно обычно.

Именно это поражает больше всего.

Не «кандидат».

Не «рекомендована».

В составе.

Я читаю дальше.

Инженерные системы — Павел Корнеев.

Гидрология и почвенный анализ — Софья Лебедева.

Связь и электронные системы — Денис Мельников.

Десять человек.

Ни одного лишнего.

И теперь я одна из них.

Внизу указано:

ПЛАНОВЫЙ ВЫХОД — ЧЕРЕЗ ШЕСТЬ СУТОК.

Шесть дней.

Дверь комнаты тихо открывается. Мама заглядывает внутрь. Я ничего не говорю. Просто поворачиваю экран. Она читает. Несколько секунд молчит.

— Взяли?

— Да.

Мама закрывает глаза.

Ненадолго.

Потом садится рядом.

— Через сколько?

— Шесть дней.

Она смотрит на меня.

В её лице одновременно столько всего, что я не могу разобрать.

Страх.

Гордость.

Нежелание показывать гордость, потому что тогда будет казаться, будто она одобряет.

— Хорошо, — говорит она наконец.

Я удивляюсь.

— Хорошо?

— У нас шесть дней.

— Для чего?

— Проверить всё, что тебе выдали, и научить тебя не забывать есть.

Я начинаю смеяться.

Папа появляется в дверях.

— Что случилось?

Мама показывает ему экран.

Он читает.

Подходит.

Целует меня в макушку.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Я всё ещё против.

— Конечно.

Мама кивает.

— Я тоже.

Я смотрю на них.

— Очень поддерживающая семья.

Папа садится с другой стороны.

— Зато честная.

Снова смотрю на список.

Через шесть дней люди, которых ещё вчера я почти не знала, будут моей группой.

А через шесть дней и несколько часов мне впервые придётся доверить им вещи, которые всю жизнь я доверяла Истоку.

Воду.

Связь.

Медицину.

Безопасность.

Дорогу домой.

Наверное, именно поэтому от собственного имени в списке становится страшнее, чем от слова «поверхность».

Глава 7

Первое, что мне выдают для выхода на поверхность, — носки.

Не прибор.

Не защитный костюм.

Не какой-нибудь особенно красивый образец технологии, который человечество три века берегло ради возвращения во внешний мир.

Носки.

Три пары.

Я смотрю на них, потом на Егора Савельева.

— Это начало, — говорит он.

Перед нами длинный стол, разделённый на секции. Всё уже подписано и разложено по людям: обувь, нижние слои одежды, куртки, дождевые оболочки, перчатки, рюкзаки, спальные мешки, герметичные пакеты.

Егор двигается вдоль стола с планшетом и отмечает каждую вещь сразу после выдачи.

Ничего лишнего.

Ничего «на всякий случай», если этот случай не предусмотрен отдельно.

— Три пары зачем?

Он наконец смотрит на меня.

— Рабочая. Запасная. Сухая для сна.

— Запасная разве не сухая?

— Пока.

Я киваю. Понятно. За последние дни я начинаю замечать, что у полевой жизни есть особый способ превращать простые слова в категории. Сухое. Мокрое. Чистое. Использованное.

То, что дома существует просто как одежда, снаружи внезапно приобретает состояние, от которого зависит, насколько хорошо ты проведёшь ночь. Егор протягивает мне ботинки. Они выше моей обычной обуви, с плотной подошвой и жёсткой фиксацией голеностопа. Надеваю. Встаю. Прохожу несколько метров.

— Тяжёлые.

— Да.

— Это недостаток?

— Нет.

Он подходит ближе.

Проверяет, как сидит пятка, просит сдвинуть стопу вперёд, потом поправляет шнуровку.

— Пальцы не упираются?

— Нет.

— Пятка не ходит?

— Нет.

— Хорошо.

Снова смотрит в планшет.

И всё.

Отсутствие лишних слов рядом с Егором действует почти успокаивающе.

Он относится к человеку примерно как к ещё одной части оснащения: правильно подобрать, настроить, проверить.

Не из безразличия. Наоборот: от плохо настроенной вещи потом бывают проблемы.

* * *

За шесть дней мне предстоит научиться удивительно многому из того, о чём я никогда не считала нужным задумываться.

Как правильно собрать рюкзак, чтобы тяжёлые вещи не тянули назад.

Почему сухой базовый слой для сна важнее второй куртки.

Как хранить одежду так, чтобы одна ошибка под дождём не оставила тебя ночью во всём мокром.

Как проверять ноги до того, как натёртость превратится в рану.

Как снимать верхний слой не тогда, когда уже вспотела, а раньше.

Это последнее раздражает особенно.

В Истоке одежда почти никогда не является способом управлять температурой тела. Температурой занимается сам Исток.

Здесь этим должна буду заниматься я.

Надежда раскладывает перед нами несколько комплектов.

— Вы не несёте два полных запасных костюма, — объясняет она. — Это лишний вес. У каждого есть рабочий комплект, лёгкий запасной базовый слой и отдельный сухой комплект для сна. Верхняя защита одна. Если намочили — сушим.

Я смотрю на свою дождевую оболочку.

Тонкая.

Неприлично лёгкая по сравнению с тем, сколько ответственности на неё сейчас возложили.

— А если промокнет всё?

— Значит, где-то мы ошиблись раньше.

Это одна из неприятных особенностей подготовки.

Почти у каждой серьёзной проблемы существует момент, когда её ещё можно было предотвратить.

* * *

Отдельный блок посвящён насекомым и клещам.

Вот его я слушаю особенно внимательно.

Надежда показывает, как закрывать манжеты, куда заправлять брюки, какие участки проверять после движения через высокую траву и как использовать репеллент, не превращая лицо в химическую лабораторию.

— И ещё раз, — говорит она. — Клещи не сидят на верхушках деревьев и не прыгают на людей сверху.

Денис поднимает руку.

— А если конкретный клещ очень мотивирован?

Надежда смотрит на него.

— Тогда у науки появится новая проблема.

Денис удовлетворён.

Роман нет.

Он стоит у стены и наблюдает за нашей техникой обработки одежды.

Когда моя очередь заканчивается, подходит, смотрит на закрытые манжеты.

— Здесь слабее.

Показывает на левую штанину.

Я переделываю.

— Так?

Он кивает и уходит.

В этом весь Роман.

Не объяснять десять минут, зачем нужна герметичность одежды.

Просто найти место, через которое что-нибудь может заползти.

* * *

На второй день нам выдают палатки. Именно палатка окончательно доказывает, что академическое образование не делает человека универсально полезным. Я читаю схему. Понимаю схему. Раскладываю детали в правильном порядке. Через десять минут конструкция передо мной всё равно выглядит как плохо спроектированная форма жизни.

Софья, закончившая свою, проходит мимо. Останавливается. Смотрит.

— Дуги перепутаны.

— Они одинаковой длины.

— Не одинаковые.

Показывает едва заметную маркировку на соединении.

Я прищуриваюсь.

— Это специально сделали таким маленьким?

— Думаю, производитель не рассчитывал на тебя.

Я смотрю на неё.

Она совершенно серьёзна.

И только через секунду понимаю, что это, возможно, была шутка.

Софья меняет одну дугу местами.

Ткань натягивается правильно почти сразу.

— Завтра сама.

— А если опять сделаю неправильно?

— Переделаешь.

Никакого трагизма.

Ошиблась.

Исправила.

Повторила.

Удивительно здоровая система.

* * *

Тренировочная ночёвка проходит не снаружи.

Большой полевой полигон расположен внутри защищённого технического контура Истока.

Здесь есть глубокий слой грунта, искусственные склоны, канавы, участки с кустарником и невысокими деревьями. Сверху всё равно крыша. За стеной — сервисный коридор. Медицинский сектор находится достаточно близко, чтобы при настоящей проблеме помощь пришла быстро.

Безопасная имитация места, где через несколько дней ничего безопасно имитировать уже не будет.

К вечеру климатическую систему переводят на режим, близкий к наружным условиям.

Температура медленно падает.

Воздух становится прохладнее и влажнее.

Я замечаю изменение только тогда, когда начинаю прятать руки в карманы.

— Замёрзла? — спрашивает Виктор Сергеевич.

— Нет.

Он смотрит на меня.

Я сдаюсь.

— Немного.

— Значит, надевай слой до того, как станет сильно.

Эту фразу я уже слышала.

Слушаться всё ещё непривычно.

* * *

Место лагеря выбирает Надежда, но заставляет объяснять нас.

Почему не низина.

Почему не рядом с водой.

Почему не под сухими ветвями.

Почему поверхность должна быть достаточно ровной, даже если более красивое место находится в десяти метрах.

Потом Роман показывает узкую полосу примятой травы между кустами.

— Что видите?

Я смотрю.

— Проход.

— Чей?

Приглядываюсь.

На мягком грунте маленькие отпечатки.

Следы.

— Животное ходит?

— Именно.

— Значит, палатку здесь не ставим.

— Значит, лагерь здесь вообще не ставим без причины.

Мелкие грызуны в грунтовый сектор иногда всё-таки пробираются; крупные отпечатки здесь оставила тренировочная служба. Принцип понятен. Я начинаю видеть местность иначе. Не как пустое место, куда человек может принести свои вещи. У места уже есть функция до человека. По нему стекает вода. Там ходят животные. Здесь собирается холодный воздух. Под этим деревом лежат старые ветки. Поверхность не ждёт, пока мы решим, как ею пользоваться.

* * *

Вечером включают дождь. И всё равно я оказываюсь к нему не готова. Первые капли падают редко. На ткань палатки. На листья. На землю. Звук совсем другой, чем у воды в Истоке.

Рассеянный. Повсюду. Я поднимаю голову и вытягиваю ладонь. Капля попадает прямо в середину. Холодная. Потом ещё одна. Я улыбаюсь.

Надежда проходит мимо с гермомешком.

— Первая минута бесплатно.

— Что?

— Потом проверяй вещи.

Я вспоминаю о рюкзаке. Разворачиваюсь. Он закрыт. Гермопакеты внутри тоже. Сегодня всё сухое. Испытываю совершенно непропорциональную гордость.

Через несколько минут дождь становится сильнее. Вода темнит почву. Листья начинают блестеть. По тенту бежит тонкая струйка. Я знаю, что это всего лишь полигон. Знаю устройство системы над головой. Но запах мокрой земли появляется настоящий. Глубокий, сырой, сложный.

Я на секунду закрываю глаза. Вот теперь понимаю, о чём говорил Виктор. Хотя это всё ещё не лес.

* * *

Спать неудобно.

Не ужасно.

Просто тело слишком долго пытается найти привычное положение на поверхности, которой всё равно, как я обычно лежу.

Через спальник чувствуется земля.

Мелкие неровности.

Где-то ниже поясницы неудачно попал край коврика.

Исправляю.

Потом мешает капюшон спальника.

Потом собственная рука.

Потом кажется слишком душно.

Расстёгиваю.

Становится прохладно.

Закрываю обратно.

В Истоке между желанием спать и самим сном обычно почти ничего нет.

Здесь между желанием спать и сном вдруг появляется целая последовательность переговоров с окружающей средой.

Где-то снаружи палатки шуршит ветка.

Я открываю глаза.

Через несколько секунд снова.

Разум прекрасно знает, что мы внутри Города.

Тело не впечатлено этим аргументом.

Тихо расстёгиваю вход.

Возле общего тента сидит Денис.

Перед ним разобранный переносной передатчик.

— Не спишь? — спрашивает он.

— Уже заметно?

— Ты выглядываешь из палатки в половине второго.

Вылезаю.

Ночной воздух холоднее вечернего.

После дождя запах почвы держится особенно сильно.

— Что шуршит?

Денис смотрит на куст.

— Ветка.

— Точно?

— Если окажется медведь, я очень удивлюсь организации полигона.

Сажусь рядом.

На технической стене вдали горит одна аварийная полоса.

Она напоминает, где мы на самом деле.

— Ты зачем не спишь?

— Скоро дежурство.

Он показывает на передатчик.

— Проверяю ещё раз.

— Он сломан?

— Нет.

— Тогда зачем?

Денис на секунду перестаёт улыбаться.

— Потому что связь может перестать работать без красивого предупреждения.

Он закрывает корпус.

— В лесу это моя часть проблемы. Поэтому хочу знать оборудование настолько хорошо, чтобы руки делали раньше головы.

Смотрю на небольшой прибор.

— Будет резерв.

— Два.

— Тогда хорошо.

— Лучше, чем один.

Он говорит это спокойно. Не драматизирует. Но я впервые думаю о том, как сильно группа будет зависеть от вещей, которые сейчас лежат у нас на столе. Радио. Фильтр. Аптечка. Горелка. Навигация. В Истоке отказ одной вещи почти всегда означает, что рядом есть другая. Снаружи резерв нужно принести с собой.

* * *

Утром я просыпаюсь от холода на лице.

В спальнике тепло.

Нос замёрз.

Это кажется очень несправедливым.

Высовываю руку наружу.

Сразу возвращаю.

Ещё минуту.

Потом чувствую запах завтрака и всё-таки сдаюсь.

Лагерь уже просыпается.

Павел проверяет горелку.

Софья складывает спальник.

Егор раскладывает суточные порции и едва слышно напевает одни и те же четыре ноты. Я замечала их вчера во время проверки рюкзаков тоже. Стоит мне посмотреть на него, он сразу замолкает, будто сам не знал, что делал это вслух.

Виктор Сергеевич сидит с кружкой.

Я подхожу.

Чувствую запах.

— Кофе?

— Да.

Смотрю на Егора.

— У нас же ограниченный запас.

Он отвечает, не отвлекаясь от упаковок:

— На экспедицию кофе идёт в резерв ночных дежурств. Сегодня учебный сектор.

— То есть можно?

— Сегодня можно.

Виктор протягивает кружку.

Делаю глоток.

Растворимый.

Слабый.

Но горячий.

И сейчас этого достаточно.

— Я поняла ещё одну вещь, — говорю.

— Какую?

— На поверхности слишком много действий происходит до завтрака.

Виктор Сергеевич улыбается.

— Вот это наблюдение я готов поддержать.

* * *

Следующие дни проходят быстрее.

Мы всё меньше слушаем инструкции и всё больше делаем сами. К четвёртому дню ошибки уже не кажутся отдельными учебными задачами — они просто вылезают в процессе.

Марина ловит меня на одной из таких.

На четвёртый день я прихожу к ней из-за неприятного ощущения в правой стопе.

— Когда началось?

— Утром.

Она поднимает глаза.

Сейчас уже вечер.

— Почему сейчас?

— Думала, пройдёт.

— Прошло?

— Нет.

Она снимает ботинок.

На коже небольшое покраснение.

Даже не волдырь.

Пока.

— Вот поэтому говорим сразу.

Обрабатывает участок и меняет способ фиксации стопы.

— Ещё несколько часов нагрузки — и завтра могла бы не тренироваться.

Я смотрю на красную полоску.

Настолько маленькая проблема.

Настолько простое последствие.

— Поняла.

— Хорошо.

Я уже собираюсь надеть ботинок.

Марина добавляет:

— Снаружи такие мелочи особенно любят становиться большими.

Запоминаю.

* * *

На пятый день нам показывают окончательный маршрут первого этапа. Двадцать пять километров — максимальный радиус. Не цель. Предел. Первая ночёвка примерно в восьми километрах от Истока. Дальше — по фактической обстановке.

На карте линия выглядит смешно короткой. Восемь километров. Я могла бы пройти столько по Истоку до обеда. Но теперь понимаю, что расстояние само по себе почти ничего не значит. Есть груз. Рельеф. Остановки на исследования. Погода. Вода. Обходы. А главное — неизвестность.

— Плановая продолжительность первого этапа семь суток, — говорит Андрей.

Показывает контрольные точки связи.

— На седьмой день обязательное решение. Возвращение или продление ещё максимум на семь дней.

— При каких условиях продлеваем? — спрашивает Софья.

— Если медицинская обстановка нормальная, связь устойчивая, запасы позволяют и полученные данные оправдывают продолжение.

— А если просто всё интересно? — спрашивает Денис.

Андрей смотрит на него.

— Это не критерий.

Я ничего не говорю.

Хотя немного обидно.

* * *

В тот же день приходит решение по защитному протоколу.

Нас собирают отдельно.

Марина выводит на экран сводку. Слева — многолетние данные внешних станций. Справа — результаты первой группы за семь суток после возвращения.

Ни у одного участника нет симптомов инфекции или токсического воздействия. Повторные анализы без значимых отклонений. Вода, почва, растительный материал и воздух тоже не показали факторов, требующих герметичного режима при обычном пребывании на местности.

Последние результаты первой группы пришли сегодня утром.

Марина пролистывает отчёт и открывает следующий экран.

Появляется новый уровень допуска.

ПОЛЕВОЙ РЕЖИМ ЗАЩИТЫ.

Я читаю внимательно. Лицо остаётся открытым. Дышим наружным воздухом. Рабочая закрытая одежда.

Репелленты. Перчатки при отборе проб и работе с неизвестным биологическим материалом. Защитные респираторы всегда при нас и используются при дыме, пыли, подозрении на аэрозольный риск, входе в замкнутые старые сооружения или по команде врача. Никакой неизвестной воды без обработки. Никаких неизвестных растений в рот.

Последний пункт кажется оскорбительно очевидным. Марина смотрит на меня. Наверное, лицо выдаёт мысль.

— Он там не для тебя одной.

— Я ничего не сказала.

— Хорошо.

Есть и отдельная строка:

При обнаружении неизвестных животных, биологических материалов человеческого происхождения либо признаков другого человеческого присутствия уровень защиты пересматривается на месте.

Я перечитываю.

Людей.

В протоколе действительно предусмотрены люди.

Пока как почти теоретический риск.

— То есть мы действительно будем дышать там? — спрашиваю я.

Марина кивает.

— По текущим данным — да.

В груди становится тесно.

До этого момента я знала, что пойду на поверхность.

Теперь впервые понимаю, что воздух между деревьями действительно попадёт мне в лёгкие.

Без стены.

Без фильтра костюма.

Просто воздух.

* * *

Последний день дают свободным после обеда.

Возвращаюсь домой с полностью собранным рюкзаком.

Мама встречает меня возле двери.

Смотрит вниз.

— Поставь на скамью.

Я улыбаюсь.

— Почему?

— Я протёрла пол.

— Я завтра положу его на землю.

— Завтра можешь делать что угодно. Сегодня поставь на скамью.

Подчиняюсь.

Некоторые битвы не имеют смысла.

Папа выходит из комнаты.

— Всё?

— Вроде.

Он уже знает, что «вроде» теперь плохое слово. Поэтому открывает список на своём терминале. Мы проверяем вместе. Связь — не моя. Медицина — не моя. Научное оборудование распределено между мной и Виктором. Личные вещи.

Спальный комплект. Одежда. Вода на стартовый участок. Еда. Резерв. В конце папа закрывает список.

— Готова?

Я думаю.

— Нет.

Он кивает.

— Хорошо.

— Почему все считают это правильным ответом?

— Потому что человек, который уверен, что полностью готов к неизвестному, обычно просто не понимает, куда идёт.

Мама из кухни говорит:

— Алексей, перестань её успокаивать такими способами.

Я смеюсь.

* * *

Лиза приходит вечером с маленькой тканевой сумкой.

— Это тебе.

Я открываю.

Небольшая расчёска.

Бальзам для губ.

Маленький флакон крема.

Резинки.

Салфетки.

И зеркало размером с ладонь.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— У меня ограничение по весу.

— Сто семьдесят граммов.

Смотрю на неё.

— Ты взвесила.

— Конечно.

Достаю зеркало.

— Зачем?

— Чтобы на третий день понять масштаб бедствия.

— Очень поддерживает.

— А крем нужен из-за ветра.

— Мне выдали защитный.

— Этот приятно пахнет.

Нюхаю. Тем же кремом пользуется Лиза. Завтра вечером этот запах будет со мной, а она останется здесь.

Сажусь рядом с ней на кровать.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она смотрит на собранный рюкзак.

— Во сколько?

— Восемь.

— Я приду.

— Тебе не обязательно.

— Это не вопрос.

Несколько секунд молчим.

— Ты рада? — спрашивает она.

Я думаю.

— Да.

— И страшно?

— Очень.

— Хочешь отказаться?

Теперь ответ приходит сразу.

— Нет.

Лиза кивает.

Потом берёт меня за руку.

— Тогда вернись.

Я уже собираюсь сказать «постараюсь».

И вспоминаю Андрея.

Марину.

Все последние дни.

— Вернусь.

Она слегка сжимает мои пальцы.

— Вот это мне нравится больше.

* * *

Ночью не спится.

В комнате ничего не изменилось. Наоборот — всё слишком знакомо.

Ровный свет ночной полосы.

Тихая вентиляция.

Мягкая кровать.

Температура, которая не изменится до утра.

Я знаю расстояние до ванной в темноте.

Знаю, где пол чуть теплее из-за инженерного канала под ним.

Знаю, когда утром начнёт светлеть потолок.

Могу прожить здесь день почти с закрытыми глазами.

Встаю и подхожу к внутреннему окну.

Двор спит.

Деревья почти не двигаются.

Воздух за стеклом тот же самый, что в комнате.

Отфильтрованный.

Подогретый.

Рассчитанный.

А завтра утром откроются ворота.

И впервые в моей жизни воздух не будет принадлежать Истоку.

Я не буду знать его температуру заранее.

Он может пахнуть водой, почвой, дымом, растениями.

Может ударить в лицо.

Запутать волосы.

Заставить замёрзнуть.

Я всю жизнь хотела наружу.

И только сейчас понимаю, насколько много в этом желании было красивой картинки и насколько мало — самого мира.

Возвращаюсь в кровать.

Через несколько минут всё-таки засыпаю.

Последнюю ночь перед поверхностью я провожу под потолком, который впервые кажется мне не ограничением.

Домом.

Глава 8

Я просыпаюсь за четыре минуты до света. Не сразу понимаю почему. Комната ещё тёмная. Ночная полоса вдоль стены горит тускло, вентиляция шуршит привычно, за дверью тихо.

Потом вспоминаю. И сон исчезает полностью. Несколько секунд лежу неподвижно.

Сегодня.

Слово настолько большое, что не помещается ни в одну мысль.

Я сажусь. На стене появляется время.

05:56.

До выхода чуть больше двух часов.

* * *

Мама уже на кухне.

Конечно.

Она стоит у столешницы в домашней одежде и заворачивает что-то в маленькую салфетку.

— Что это?

Вздрагивает.

— Ты почему не спишь?

— Потому что сегодня выхожу из дома немного дальше обычного.

— Очень смешно.

Подхожу.

В салфетке два небольших кусочка печенья.

— Мам.

— Это не в общий рацион.

— Я знаю.

— И не вместо еды.

— Я знаю.

— И если у вас будет строгий режим питания…

— Тогда съем потом.

Она смотрит на меня.

Я беру свёрток.

— Спасибо.

Мама кивает и отворачивается к чайнику. За последние дни она почти перестала говорить о медведях, травмах, инфекциях и плохой связи. Теперь проверяет вещи. Вчера добралась даже до срока годности таблеток, которые упаковывала не она, хотя групповая медицина вообще находится у Марины.

Мой личный набор, средство от насекомых, защитный крем, запасные носки — всё прошло через её руки. Я сначала спорила, а теперь молча даю ей проверить ещё раз.

Через несколько минут появляется папа, уже одетый.

— Я думала, ты придёшь только к шлюзу.

— Приду.

— Тогда зачем вставал?

Он наливает воду.

— Хотел позавтракать.

Смотрю на него.

— Конечно.

Мы едим втроём.

Почти как в обычное утро.

Только мой рюкзак стоит у двери.

И никто не говорит, что вечером я вернусь.

* * *

Перед выходом я ещё раз прохожу список. Егор всё равно проверит его в шлюзовом комплексе, но руки требуют занятия. Телефонный терминал — в защищённом кармане. Браслет. Личный медицинский датчик. Одежда. Ботинки. Носки. Спальный комплект. Лизины сто семьдесят граммов городской цивилизации. Печенье от мамы.

Папа стоит у двери.

— Готова?

Вчера я ответила «нет».

Сегодня думаю немного дольше.

— Насколько можно.

— Подходит.

Мама поправляет мне воротник.

Он не нуждается в поправлении.

Потом ещё раз.

— Мам.

— Всё.

Она убирает руки.

И тут же обнимает меня.

Сильно.

Я прижимаюсь к ней.

Папа подходит следом, и на несколько секунд нас становится трое в очень неудобной куче из людей и рюкзака.

— Вернись, — тихо говорит мама.

— Вернусь.

На этот раз обещание звучит тяжелее, чем вчера.

Потому что теперь между ним и выполнением действительно будет внешний мир.

* * *

У северного шлюзового комплекса людно, но не так, как во время первой экспедиции.

Большую часть зрителей внутрь не допускают.

Есть только участники, технические службы, несколько представителей Совета и семьи.

Лиза уже здесь.

Замечает меня издалека.

Подходит.

Смотрит сверху вниз.

— Господи.

— Что?

— Ты похожа на человека, который собрался делать что-то разумное.

— Это куртка.

— Точно.

Обнимает меня осторожнее мамы — из-за рюкзака.

Потом отходит.

— Покажи лицо.

— Зачем?

— Проверяю.

— Что?

— Запомню нормальную версию.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю.

Она улыбается.

Потом улыбка исчезает.

— Кать.

— Вернусь.

Лиза кивает.

Ей тоже нужен именно этот ответ.

* * *

Внутри шлюзового комплекса группа собирается полностью. Андрей уже проверяет связь. Роман и Надежда обсуждают порядок движения. Денис присел возле ретрансляционного блока. Павел молча подтягивает крепление на своём рюкзаке. Софья стоит возле карты. Виктор Сергеевич замечает меня последним. Оценивает рюкзак. Ботинки. Лицо.

— Спала?

— Да.

— Сколько?

— Достаточно.

Он смотрит.

— Шесть часов.

— Уже ближе к информации.

— Вы сами сколько?

— Семь.

Ненавижу организованных людей.

Марина подходит с медицинским планшетом.

— Последняя проверка.

Температура.

Сатурация.

Давление.

Самочувствие.

У каждого на запястье датчик, который будет регулярно отправлять основные показатели через нашу сеть связи.

Мы не больные. Просто снаружи даже небольшое изменение важно заметить раньше, чем человек решит, что просто устал.

Когда Марина доходит до меня, спрашивает:

— Тошнота?

— Нет.

— Головокружение?

— Нет.

— Паника?

— Пока нет.

— Хорошо.

Отмечает.

Никакого «не бойся».

Это успокаивает.

* * *

Перед внешним шлюзом Андрей собирает нас полукругом.

Не речь.

Последнее напоминание.

— Идём по плану. Темп группы определяет не самый быстрый. Любая боль, головокружение, нарушение зрения, дыхания или координации — сообщаете сразу.

Он смотрит на Дениса.

— Даже если очень хочется сначала закончить шутку.

Денис делает серьёзное лицо.

— Это будет тяжёлое испытание.

Андрей продолжает:

— Вода только обработанная. Растения не пробуем. Любые человеческие объекты, следы или биологический материал — не трогаем без команды. При дыме, пыли, входе в сооружение или изменении протокола надеваем респираторы.

Показывает на компактный блок у каждого на груди.

Мой респиратор сложен внутрь защитного чехла.

Я машинально проверяю крепление.

На месте.

— Вопросы?

Никто.

— Тогда идём.

* * *

Внутренняя дверь закрывается за нами.

Вот теперь становится тихо.

Не полностью.

Работает вентиляция шлюза.

Где-то щёлкает система блокировки.

Но звук города исчезает.

На стене появляются строки проверки.

СОСТАВ ГРУППЫ: 10.

СВЯЗЬ: НОРМА.

МЕДИЦИНСКИЙ МОНИТОРИНГ: АКТИВЕН.

ПОЛЕВОЙ РЕЖИМ ЗАЩИТЫ: ПОДТВЕРЖДЁН.

Я читаю последнюю строку несколько раз.

На первой экспедиции здесь стояли двенадцать людей в герметичных костюмах.

У нас открыты лица.

Воздух за следующей дверью попадёт прямо в лёгкие.

Марина оказывается рядом.

— Нормально?

— Да.

Потом честнее:

— Не знаю.

— Тоже нормально.

Внешняя створка начинает двигаться.

* * *

Первым приходит свет.

Он ложится на пол шлюза широкой полосой.

Не ровный, как внутри.

В нём двигаются тени.

Потом появляется звук.

Листья.

Ветер.

Птица где-то далеко.

И воздух.

Я ожидала запах.

Но сначала чувствую температуру.

Прохладнее, чем в шлюзе.

Воздух касается щёк, ушей, шеи.

И движется.

Сам.

Без вентиляционной решётки.

Без постоянного направления.

Порыв проходит по лицу, запутывает волосы возле виска и исчезает.

Я перестаю идти.

Человек впереди делает ещё один шаг, и расстояние между нами увеличивается.

Надежда оборачивается.

— Катя?

— Всё нормально.

Я выхожу.

И поднимаю голову.

Это ошибка.

Небо занимает всё.

Мозг сначала пытается найти границы.

Раму.

Перекрытие.

Арку.

Что-нибудь, что скажет, где заканчивается пространство над головой.

Ничего нет.

Сине-серый цвет продолжается во все стороны, и от этого на секунду кажется, что тело наклоняется назад, хотя я стою ровно.

Живот проваливается.

Я резко опускаю взгляд.

Земля.

Бетон.

Трава.

Ботинки.

Сразу легче.

Марина подходит сбоку.

Не хватает меня за руку.

Просто становится рядом.

— Головокружение?

— Немного.

— Смотри ближе.

Я выбираю трещину в бетоне у ног.

Из неё растёт узкая травинка.

Край листа дрожит на ветру.

— Лучше?

— Да.

— Не спеши смотреть вверх.

Я киваю.

Дышу.

Воздух пахнет влажно.

Не одним запахом.

Сразу несколькими.

Трава.

Что-то тёмное, земляное.

Слабая древесная горечь.

Вода или просто сырость.

Я пытаюсь разложить ощущения на знакомые химические причины.

Не получается.

И неожиданно не хочется.

* * *

Андрей даёт группе несколько минут возле шлюза.

Это предусмотрено протоколом.

Не только для меня.

Даже люди первой экспедиции рассказывали, что открытое пространство сбивало восприятие, несмотря на шлемы.

У остальных реакции менее заметны.

Софья долго смотрит в сторону леса.

Денис один раз поднимает голову, сразу опускает и тихо говорит:

— Хорошо. Понятно.

Никто не спрашивает, что именно ему понятно. Павел поворачивается к наружной стене Истока. Я тоже. И впервые вижу дом не через камеру.

Он огромный. Но теперь рядом с лесом не кажется бесконечным. Стена тянется в обе стороны, уходит за рельеф, крыша местами скрыта деревьями.

Тёмный бетон. Металл. Старые ремонтные швы. Мох на нижних выступах. На одном техническом карнизе растёт небольшая трава.

Я прожила внутри этой конструкции двадцать пять лет. Снаружи она имеет край. Мысль совершенно очевидная. И всё равно странная.

* * *

Первые несколько сотен метров даются легче, чем я боялась.

Мы уже знаем часть маршрута первой группы.

Старая техническая площадка.

Трава.

Опушка.

Виктор идёт впереди меня.

Софья чуть сбоку.

Я стараюсь не смотреть высоко слишком долго.

Небо всё равно остаётся в периферии — светом, отсутствием потолка, огромной пустотой над деревьями.

Зато всё внизу можно рассматривать бесконечно.

Трава не одинаковая.

Это первое, что поражает.

На записи она выглядит просто зелёным слоем.

Здесь среди стеблей десятки форм.

Узкие листья.

Широкие.

Низкие растения под высокими.

Сухие прошлогодние остатки лежат ближе к земле, перепутанные с новым ростом.

Мелкие насекомые двигаются между ними.

На одном листе сидит жук с металлическим отливом.

Я останавливаюсь.

— Катя.

Голос Виктора впереди.

Я вспоминаю правило и догоняю.

— Там был жук.

— Я предполагаю, что будут ещё.

— Он красивый.

— Тем более повезло.

Не сарказм.

Просто констатация.

* * *

На краю леса ветер почти исчезает. Зато становится прохладнее. Пахнет сильнее. Под ногами вместо плотной травы постепенно появляется хвоя, мох и влажные листья. Там, где солнце проходит между ветвями, воздух теплее.

Шаг в сторону — и кожа чувствует разницу. В Истоке я знаю температуру помещения цифрой. Здесь её можно пересекать ногами.

Через несколько минут я замечаю, что меняется не только воздух. В нижнем ярусе становится больше осоки, между мхом появляется сфагнум. Впереди земля выглядит почти такой же, как под ногами, но набор растений другой.

— Подождите.

Софья оборачивается.

— Что?

Показываю вперёд.

— Там может быть мокрее, чем кажется.

Она ничего не отвечает, проходит несколько метров в сторону и проверяет грунт полевым щупом.

Тот уходит глубже почти без сопротивления.

Софья вытаскивает его.

На металле блестит вода.

— Переувлажнено.

Надежда смотрит карту и смещает нашу линию движения чуть выше по склону.

Софья догоняет меня.

— По растениям?

— Да.

— Хорошо.

Одно слово. Но теперь я впервые чувствую не просто восторг от того, что узнаю лес. Я действительно оказалась здесь не случайно.

Чуть дальше я замечаю небольшой куст. Останавливаюсь не сразу. Сначала смотрю. Супротивные листья. Серая кора. Плоды вытянутые, тёмно-синие, с восковым налётом.

— Виктор Сергеевич.

Он возвращается на два шага.

— Что?

Показываю.

Он приседает рядом, не касаясь растения.

— Ну?

— Жимолость.

— Какая?

Приглядываюсь.

— Похожа на съедобную.

— «Похожа» в протокол не запишем.

Я достаю терминал.

Фотографирую листья, плоды, форму куста.

Сверяю с полевой базой.

— Жимолость голубая.

— Теперь можно записать.

Ставлю точку наблюдения.

У меня дрожат пальцы.

Не от страха.

Я сама увидела её.

Не по задаче.

Не потому что Виктор показал.

Просто заметила среди десятков других растений.

Он следит, как я сохраняю данные.

— Вот поэтому ты здесь.

Я поднимаю голову.

— Из-за жимолости?

— Из-за того, что заметила.

И идёт дальше.

Я ещё несколько секунд остаюсь возле куста.

Потом догоняю группу.

* * *

Через час я перестаю восхищаться каждым шагом. Интерес не проходит. Просто тело начинает требовать долю внимания себе. Рюкзак тяжелее. Ботинки уже не кажутся просто новой обувью. Подъёмы, которые на карте выглядят почти плоскими, приходится действительно подниматься. Корни цепляют подошвы. Ветки требуют пригибаться. Иногда приходится перешагивать ствол. Под слоем травы попадаются ямы.

Софьино правило смотреть на несколько метров вперёд наконец становится автоматическим. На привале я снимаю рюкзак и чувствую такое облегчение, будто кто-то убрал половину моей массы. Егор проходит мимо.

— Плечи?

— Нормально.

— Стопы?

— Нормально.

— Вода?

Я смотрю на флягу.

Выпила меньше половины запланированного.

— Сейчас.

Он кивает.

Не ругается.

Идёт дальше.

Я пью.

На поверхности даже жажду приходится помнить заранее.

* * *

После привала Виктор останавливает меня возле невысокого дерева.

— Хочешь?

— Что?

Он показывает на лист.

— Контакт разрешён.

Я не сразу понимаю.

Потом вспоминаю протокол.

Неповреждённая кожа.

Растительность без видимых следов раздражающих веществ.

После — обработка рук до еды или касания лица.

Смотрю на Марину.

Она стоит неподалёку.

— Можно?

— Можно. Только потом руки не к лицу.

Снимаю одну перчатку и подхожу. Это волнует сильнее, чем я ожидала. Лист мокрый после ночной влаги; когда касаюсь его кончиком пальца, вода остаётся на коже. Холодная, совсем обыкновенная.

Провожу пальцем по краю. Лист чуть прогибается и пружинит, когда отпускаю.

— Ну? — спрашивает Виктор.

Смотрю на мокрый палец.

— Оно мокрое.

Он улыбается.

— Выдающийся результат.

— Молчите.

Надевая перчатку обратно, я тоже улыбаюсь.

Перед перекусом обрабатываю руки и невольно вспоминаю маму.

* * *

К середине дня выходим на более открытый участок.

Лес расступается.

Впереди склон постепенно уходит вниз, а за ним пространство больше ничем не перекрыто.

Я останавливаюсь сама.

Не из-за неба.

Из-за того, что вижу впереди.

Далеко.

Намного дальше, чем привыкла видеть.

Деревья становятся меньше.

Потом сливаются в тёмную полосу.

За ней — ещё одна.

А потом почти ничего, кроме воздуха и света.

Горизонт.

Вспоминаю деда.

«Здесь всё где-нибудь заканчивается».

Я всегда думала, что понимаю эту фразу.

Не понимала.

Горизонт тоже выглядит границей.

Но тело чувствует обратное.

Он не закрывает пространство.

Он доказывает, сколько его ещё есть.

Я достаю терминал.

Фотографирую.

На экране получается красивый пейзаж.

Лес.

Небо.

Дальний край земли.

Смотрю на фотографию.

Потом на то, что передо мной.

Дед прав.

Совсем не то.

Пишу:

Увидела. Ты был прав.

Ответ приходит не сразу.

Связь здесь проходит через наши ретрансляторы и иногда задерживается.

Через несколько минут браслет вибрирует.

Знаю.

Я смеюсь.

Конечно.

Фотографию всё равно отправляю.

* * *

Около четырёх начинаем искать место первого лагеря.

По прямой от Истока примерно восемь километров.

Мы шли сюда большую часть дня.

Раньше такая скорость показалась бы смешной.

Теперь я знаю, куда исчезло время.

Остановки.

Пробы.

Маркировка.

Измерения.

Обход заболоченного участка.

Один длинный спуск, где двигались почти вдвое медленнее.

Проверка воды.

Моя жимолость.

И просто необходимость не сломать себе ногу на первом же дне человечества снаружи.

Надежда выбирает относительно ровный участок выше небольшого ручья.

Не прямо на берегу.

Достаточно далеко от возможного подъёма воды и звериных троп.

Роман обходит периметр.

Софья проверяет грунт.

Егор отмечает места палаток.

Мне кажется, что подходящая площадка была ещё метров сто назад.

Но никто не спрашивает мнение человека, который пять дней назад перепутал палаточные дуги.

Справедливо.

* * *

На этот раз ставлю палатку сама.

Почти.

Одну дугу сначала направляю неправильно.

Замечаю до Софьи.

Исправляю.

Она проходит рядом.

Смотрит.

— Нормально.

Одно слово.

Я радуюсь ему почти так же, как похвале Виктора утром.

К вечеру лагерь приобретает порядок.

Палатки.

Общий тент.

Место приготовления еды.

Отдельное хранение отходов.

Научное оборудование.

Связь.

Аптечка.

Вода.

Каждая вещь имеет своё место.

Маленький кусок Истока, собранный из ткани, пластика и правил.

Только стены вокруг теперь из деревьев.

Перед ужином Софья набирает воду выше лагеря, там, где мы не моем оборудование, и приносит отдельную ёмкость для сырой воды.

Егор защёлкивает на полевом модуле префильтр, затем мембранный блок. Вода медленно уходит из одной секции в другую. Последним загорается индикатор обеззараживания.

Только тогда мы наполняем чистые фляги.

Я пробую первой из своей ёмкости.

Она холоднее той, что мы несли из Истока, и почти ничем не пахнет.

В голове всё равно всплывает вчерашний список микроорганизмов.

— Обработана, — напоминает Софья.

— Я знаю.

Делаю ещё глоток.

Теперь это вода, которую час назад нёс ручей.

Из-за этого она кажется другой.

* * *

Ужинаем рано. Еда кажется вкуснее, чем есть. Наверное, потому что я голодна. Денис считает это доказанной физиологической закономерностью. Софья отвечает, что это и есть физиологическая закономерность. На несколько минут разговор становится почти обычным.

Работа. Еда. Усталость. Кто как спал на тренировочной ночёвке.

Павел говорит всего две фразы. Одну про заряд оборудования. Вторую — чтобы попросить соль.

Я начинаю понимать папу.

Пять слов для него действительно почти праздник.

* * *

Темнеет постепенно. Это удивляет. В Истоке свет меняется по программе. Я всегда знаю, каким будет вечер через десять минут. Здесь лес медленно теряет цвет. Зелёный становится серым. Потом почти чёрным. Отдельные ветви исчезают друг в друге.

Воздух холодеет. Звуки тоже меняются. Дневных птиц становится меньше. Где-то далеко кричит кто-то другой. Я не узнаю.

И впервые не спешу открыть базу видов. Просто слушаю.

* * *

Когда становится совсем тёмно, Надежда просит выключить лишние фонари.

Глазам нужно привыкнуть.

Мы стоим возле лагеря.

Я сначала смотрю на землю.

Потом на деревья.

И только потом решаюсь поднять голову.

На этот раз головокружения почти нет.

Вместо него приходит другое.

Звёзды.

Я видела их через атриумы.

Через обзорные панели.

В архивах.

Но в Истоке небо всегда имело форму окна.

Здесь окна нет.

Звёзды продолжаются между ветвями, над поляной, за спиной.

Где-то выше проходит слабая светлая полоса.

Млечный Путь.

Я знаю, что это.

Знаю структуру галактики.

Расстояния.

Положение Солнечной системы.

— Ого, — тихо говорит Денис.

Я улыбаюсь.

Сажусь на край коврика.

Шея быстро устаёт от запрокинутой головы.

Мне всё равно.

* * *

Перед сном пишу домой.

всё хорошо. лагерь поставили. я живая

Мама отвечает первой.

Ты ела?

Я смеюсь.

да

Ноги проверила?

да

Воду пьёшь?

мам

Пауза.

Хорошо. Люблю тебя.

я тебя тоже

Папа присылает:

Связь стабильная?

Семья инженера.

да

Потом:

Горизонт видел дед?

отправила

Лиза отвечает на мою фотографию палатки:

ты серьёзно будешь в этом спать

да

добровольно

да

Долго нет ответа.

Потом:

безумная

И сердечко.

Я убираю терминал.

* * *

В палатке тёмно.

По-настоящему тёмно не бывает даже здесь — через ткань проходит слабый свет лагеря, иногда чей-то фонарь двигается между деревьями.

Но потолок над лицом всё-таки есть.

Смешно, насколько легче от этой тонкой ткани.

Лежу в спальнике и слушаю.

Ветки.

Ветер выше в кронах.

Ручей.

Какое-то насекомое возле палатки.

Иногда шаги дежурного.

И за каждым звуком мозг пытается придумать причину.

В Истоке ночью я почти никогда не слушала дом.

Знала, что он делает.

Здесь я ещё ничего не знаю.

Страшно.

Не сильно.

Достаточно, чтобы сон не приходил сразу.

И всё равно под страхом есть другое чувство.

Не восторг уже.

Он был утром.

Сейчас что-то спокойнее.

Я весь день шла по месту, которого вчера не знала телом.

Дышала его воздухом.

Трогала лист.

Пила воду, которую мы очистили из местного ручья.

Нашла растение.

Увидела горизонт.

Теперь лежу в восьми километрах от дома, а между мной и Истоком нет ни одного коридора.

Только лес.

Закрываю глаза.

Я уже хочу увидеть, что будет дальше.

Глава 9

Просыпаюсь не от света. От птицы. Она кричит где-то совсем рядом с палаткой — три коротких ноты, пауза, ещё три. Я открываю глаза. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь. Над лицом светлая ткань. Под спиной твёрже, чем дома. Спальный мешок перекрутился вокруг ног.

Потом возвращается всё сразу. Лес. Восемь километров от Истока. Первое утро снаружи. Птица кричит снова. Я нащупываю терминал.

05:47.

Рано. Очень рано. В Истоке в это время потолок ещё только собирался бы начинать рассвет. Здесь никто не интересуется нашим расписанием. Лежу ещё немного, слушая.

Ручей. Шорох в кронах. Птицы теперь уже с нескольких сторон. Где-то трескается ветка. Не громко. Совсем обычный лесной звук. Моё тело всё равно мгновенно просыпается окончательно. Я прислушиваюсь. Больше ничего. За палаткой слышатся шаги дежурного. Значит, мир пока не закончился. Расстёгиваю спальник.

* * *

Утро холоднее, чем я ожидала.

Не мороз.

Просто воздух пробирается под одежду сразу, пока я ещё не успела разогреться движением.

Трава возле лагеря мокрая.

На тенте мелкие капли.

Земля кажется темнее, чем вечером.

Софья уже сидит возле оборудования и проверяет контейнеры для воды.

— Доброе утро.

Она поднимает голову.

— Доброе.

На этом разговор заканчивается.

Всё нормально.

Я иду умываться в выделенной зоне, используя нашу воду, а не ручей.

Руки.

Лицо.

Зубы.

Стоять рядом с природным источником и всё равно умываться водой из фляги кажется нелепо.

Но после вчерашних анализов я уже прекрасно понимаю почему.

Прозрачное не значит безопасное.

Красивое тоже.

* * *

После завтрака Андрей собирает группу.

Первый день прошёл без медицинских проблем.

Связь стабильная.

Погода по прогнозу без резких изменений.

Сегодня мы должны двигаться вдоль ручья выше по течению, взять несколько серий проб, оценить почву на разных участках и выйти к старой линии инфраструктуры, которую нашли на архивных картах.

Никакой большой цели.

Просто ещё один кусок мира.

Андрей смотрит на всех.

— Работаем в обычном полевом режиме. Если видим свежие следы крупного животного, неизвестные предметы или что-либо похожее на человеческую деятельность — не трогаем и сообщаем.

Я вспоминаю строку из защитного протокола.

Тогда она казалась почти формальностью.

Сейчас цепляется в памяти.

* * *

Мы с Софьей идём ближе к воде. Виктор работает чуть дальше с растительностью, но основная серия проб ручья сегодня наша. Софья почти не говорит во время работы. Мне это сначала мешает. Потом начинает нравиться.

Мы отходим от русла только там, где берег становится слишком мягким. Она каждый раз смотрит не на воду, а вокруг. Высота берега. Растительность. Следы недавнего подъёма воды. Накопившийся мусор из веток. Состав грунта.

— Здесь, — говорит она наконец.

Я смотрю на ручей.

Для меня он выглядит почти так же, как сто метров назад.

— Почему здесь?

Она показывает.

— Видишь отложение на изгибе?

Присматриваюсь.

На внутреннем берегу действительно лежит тонкая полоса более светлого песка.

— Скорость ниже.

— Да. А чуть выше ручей принимает маленький приток. Нужна проба до него.

Я киваю.

Мы надеваем рабочие перчатки.

Контейнер не должен касаться рук внутри.

Сначала температура.

Потом проводимость.

Кислотность.

Растворённый кислород.

Только после этого отбираем воду.

Всё занимает значительно больше времени, чем просто наполнить бутылку.

На третьей точке я уже могу подготовить комплект без подсказки.

Софья смотрит, как я закрываю контейнер.

— Нормально.

От неё это почти похвала.

— Запишу дату.

— Лучше координаты.

Я смеюсь.

Она едва заметно улыбается.

Кажется, мы прогрессируем.

* * *

Чуть дальше ручей становится шире.

Не река.

Но уже не та тонкая вода, возле которой мы ночевали.

На влажной земле у берега много следов.

Мелкие.

Птичьи.

Раздвоенные копыта.

Один отпечаток крупнее остальных.

Я приседаю, не подходя близко.

— Лось?

Софья смотрит.

— Возможно.

Надежда подходит после нашего сигнала.

Изучает следы.

— Старые. После них уже был дождь.

Край отпечатка размыт.

Внутри собралась мелкая органика.

Я бы вчера этого не заметила.

Теперь уже понимаю, куда смотреть.

Чуть дальше на мягкой земле появляется другое.

Лапа.

Большая.

Пять пальцев различаются не полностью, но размер заставляет меня замолчать.

Надежда приседает.

— Медведь.

Слово звучит гораздо хуже рядом с настоящим следом.

— Насколько свежий?

Она осматривает поверхность.

Не делает красивого киношного вывода за две секунды.

Сравнивает след с состоянием почвы рядом.

Смотрит на края.

На мелкие листья внутри.

— Не сегодняшний. И, скорее всего, не вчерашний.

— Несколько дней?

— Возможно. Точнее не скажу.

Мне нравится этот ответ гораздо меньше, чем хотелось бы.

Роман приходит следом.

Смотрит на направление следов.

Потом на лес.

— Маршрут не меняем. Шум держим обычный. Пищу не открываем до следующей остановки.

Никто не достаёт оружие и не начинает красться.

Это неожиданно успокаивает.

Медведь существует.

Мы тоже.

Пока этого достаточно.

* * *

К полудню лес меняется.

Деревья становятся старше.

Между ними больше валежника.

Некоторые стволы лежат годами — я уже начинаю различать стадии разложения по тому, насколько древесина ушла в мох и почву.

На одном поваленном стволе растёт молодой куст.

Рядом — несколько маленьких елей.

Смерть одного дерева здесь не освобождает пустое место.

Она создаёт другое.

Я фотографирую участок.

Виктор подходит сзади.

— Что видишь?

Раньше я бы перечислила виды.

Теперь смотрю дольше.

— Разные возраста.

— Дальше.

— Лес восстанавливался не одновременно.

— Дальше.

Я приседаю.

Подрост.

Валежник.

Просвет в кронах.

— Здесь было нарушение.

— Какое?

— Не знаю. Ветер. Пожар. Болезнь. Может, несколько деревьев упали вместе.

Он кивает.

— Уже лучше.

Я сохраняю точку.

Мы идём дальше.

В Истоке лес в учебных моделях всегда был системой.

Только снаружи я начинаю чувствовать, что система не обязана выглядеть аккуратно.

* * *

После обеда выходим к старой дороге. На карте она отмечена чёткой линией. На земле почти нет. Лес с двух сторон давно сомкнулся. Асфальт сохранился только отдельными кусками под мхом и корнями. Где-то поверхность провалилась. В других местах молодые деревья растут прямо из бывшей обочины.

Павел первым замечает остаток металлической конструкции. Тонкая стойка, согнутая почти до земли. Не трогает. Сначала фотографирует. Потом сверяет по старым схемам.

— Возможно, дорожный знак.

Денис смотрит на кусок ржавого металла.

— Информативно.

Павел пожимает плечами.

— Дорожный знак.

На этом его интерес к юмору заканчивается.

Дорога тянется дальше между деревьями.

Когда-то она куда-то вела.

На архивной карте севернее были небольшие населённые пункты.

Теперь от них здесь не видно ничего.

Но сама линия пути всё ещё влияет на лес.

На месте старого покрытия меньше крупных деревьев, подлесок реже, идти заметно проще. Растительность здесь тоже немного другая.

Человека давно нет.

След от него остался.

* * *

К трём часам дня мы всё ещё идём вдоль старой дороги.

Первую срезанную ветку замечаю не я.

Роман.

Он поднимает руку.

Группа останавливается.

— Не подходить.

Я сначала вообще не понимаю, на что он смотрит. Потом вижу. Невысокий куст у края дороги. Одна ветка заканчивается слишком ровно. Не сломана. Срезана.

Мы остаёмся в нескольких метрах. Надежда натягивает перчатки, приседает рядом, не касаясь ветки. Фотографирует с нескольких сторон. Роман проверяет землю вокруг. Никаких отчётливых следов. Почва здесь сухая и покрыта хвоей.

— Может, старая? — спрашиваю я.

Виктор смотрит на срез.

Светлая внутренняя древесина уже немного потемнела.

Края подсохли.

— Не сегодняшняя.

— А насколько?

— По одному срезу точно не датируешь.

Надежда кивает.

— Несколько дней возможно. Может быть больше, зависит от погоды и породы.

То есть не доказательство того, что человек стоял здесь утром.

Но и не ветка, которую срезали десятилетия назад.

Андрей выходит на связь с Истоком.

Коротко описывает находку.

Отправляет изображения и координаты.

Ответ приходит не сразу.

Мы стоим.

Ждём.

Лес вокруг продолжает шуметь так, будто ничего не произошло.

Наконец Денис поднимает голову от терминала.

— Принято. Рекомендуют считать потенциальным признаком человеческой деятельности. Не преследовать направление, не собирать образец без необходимости. Продолжить маршрут только в пределах исходного плана.

Андрей кивает.

И мы продолжаем.

Не за веткой.

По нашему маршруту.

* * *

Через двести метров находится ещё одна.

Потом третья.

Не рядом.

Но достаточно, чтобы мне перестало нравиться слово «случайность».

Все ветки срезаны примерно на уровне груди.

Не образуют идеальную линию.

Но постепенно ведут в одну сторону — от старой дороги к более густому лесу и дальше, примерно в направлении небольшого притока.

— Это может быть маршрут.

— Может.

— Человеческий?

— Может.

Мне уже хочется услышать что-нибудь более определённое.

Он не даёт.

Правильно.

Надежда отмечает каждую точку.

Денис снимает с крепления небольшой разведывательный беспилотник.

Андрей разрешает поднять его только над кронами.

Аппарат быстро уходит вверх. На экране появляется старая дорога, полоса леса, изгиб притока и несколько открытых прогалин.

Ни людей.

Ни дыма.

Ни заметного движения.

Под кронами камера почти ничего не даёт — сверху лес превращается в сплошную крышу. Опускать аппарат между деревьями Андрей не разрешает: ветки, плохой обзор и шум, который сообщит о нас раньше, чем мы увидим кого-то сами.

Через несколько минут Денис возвращает беспилотник.

Полезный результат тоже результат: на открытых участках никого нет.

Но кто срезал ветки, мы всё ещё не знаем.

Роман внимательно смотрит не только на землю, но и выше.

Между деревьями.

На просветы.

На то, что я сама пока не умею читать.

Андрей останавливает группу после четвёртого среза.

— Всё. Дальше не идём.

Ветки уходят севернее.

— Мы же не меняем маршрут сильно.

Он поворачивается ко мне.

— Именно меняем.

Я открываю карту.

Наш план действительно должен был уходить чуть восточнее.

Срезанные ветки ведут севернее.

То есть если пойти за ними, мы уже не исследуем свой участок.

Мы следуем за неизвестным человеком.

Совсем другая задача.

— Поняла.

Андрей ничего больше не говорит.

Он не использует момент для воспитательной речи.

Ошибка замечена.

Исправлена.

Идём дальше.

* * *

Через полчаса защитный протокол обновляется.

Не до герметичного режима.

Но теперь при любой непосредственной встрече с неизвестным человеком мы должны держать дистанцию и выполнять указания врача и руководителя.

Респираторы остаются наготове.

Не обмениваемся едой, водой или предметами.

Не вступаем в физический контакт.

Если найдём вещи или биологические следы человеческого происхождения — не касаемся.

Марина зачитывает обновление вслух.

Денис спрашивает:

— А если человек захочет пожать руку?

— Не жмём.

— Будет неловко.

Марина смотрит на него.

— Переживёшь.

Я слушаю и чувствую что-то странное.

Вчера самым сложным риском казался медведь.

Теперь где-то в лесу потенциально существует человек.

И это намного страшнее.

* * *

В шестнадцать двадцать Андрей решает ставить лагерь раньше, чем планировали. Не из-за усталости. Андрей выбирает более открытый участок на небольшом возвышении. Лес здесь реже. Подходы видны лучше. До воды приходится идти дальше, зато лагерь проще контролировать.

Роман и Надежда обходят территорию значительно шире, чем вчера. Я наблюдаю, как они устанавливают по периметру небольшие сенсорные узлы. Не ловушки. Не растяжки. Компактные пассивные датчики движения и вибрации, связанные с нашим локальным контуром. Часть направлена на наиболее удобные подходы. Один ставят у узкого прохода между кустами.