Читать книгу: «Счастью быть!»

Глава первая. Единственная.

«Дай бог мне никому не быть залогом его счастья. Дай бог мне никого не иметь залогом своего счастья. И ещё дай бог мне любить людей и быть любимыми ими. Иного примирения на земле я не вижу».

(А.Иванов, «Географ глобус пропил»)

Про увлечения.

Первое свидание Любимый назначил мне в ресторане Пражечка в последнюю пятницу августа.

«Приходи, я буду сидеть в углу, рядом с мужиком с бочкой на стене» – лаконично вацапнул он мне.

Я, как полагается капризной даме сердца, немного задержалась, а Любимый, как полагается застенчивому айтишнику, к этому времени немного выпил пива. Осмелев от прихлебнутого, уже в начале нашей встречи он похвастался, что в свободное время реанимирует приемники, старые такие, в основном немецкие.

Потом пытливо вперил взор в мои прекрасные скромно потупленные глаза и спросил:

– А какое у тебя хобби?

Хотел, значит, побольше обо мне узнать.

«Вот зачем он об этом спросил», – испуганно забегали в моей голове тараканы, – « и что ему наврать, если из хоббей у тебя только валяться с книжкой на диване или смотреть кино и пить вино, можно одновременно?»

– Ну я вяжу, – ляпнул мой язык интеллектуалки ни с того ни с сего.

«Попросит показать – покажи ему связанные бабушкой носки», – подсказали тараканы.

«Это провал, зачем я это сказала», – подумал Штирлиц во мне, – «люди в браке должны увлекаться чем-то одним, это скрепляет отношения. Не будет же он вязать в самом деле».

Не стал. Пришлось невзначай приучить к своему – теперь у нас совместное хобби – пить вино и смотреть кино. А я увлеклась катушечными магнитофонами, приемники мы уже переросли.

Но новые хобби для поддержания мужественности я Любимому не забываю подкидывать, реализовываем их вместе, в основном его крепкими руками.

Про любоффъ.

Однажды Андрей сказал мне:

– Леночка! Приходи вечером в ресторан, сюрприз будет! – и робко потеребил мою музыкальную кисть.

«Зачем он трогал меня за руку? Вычислял размер пальца? Будет делать предложение? Пристойное?» – в ужасе думала я, напяливая свое лучшее платье и смазывая руки кремом. – «А вдруг он злой, как собака? А если храпит по ночам?… Надо наложить слой румян, чтобы не видно было, как краска от удовольствия, замаскированного под смущение, заливает мои щеки…», – и еще сто тысяч мыслей.

В раздумьях явилась в ресторан.

Как водится с опозданием на полчаса.

Разогретые дядьки за столом поднимали бокалы и кричали:

– За Андрея!

Опрокидывали их в свои рты, и вдруг один самый ретивый с бородой сказал:

– А теперь тост с опоздавшей гостьи!

Я встала и брякнула:

– Любимый…

Стол замер.

Андрей смотрел на меня своим фирменным «дорогая, как ты мне станешь в будущем дорога», а ретивый с бородой закричал:

– Горько!

Андрей постучал кулаком по столу и сказал:

–Но-но!

Потом посмотрел на меня и пояснил:

– Вообще у меня сегодня день рождения.

И тихо добавил:

– Но в этот день мне нравится ход твоих мыслей.

А мне с тех пор стал нравится этот день. В который родился Любимый.

И сам Любимый.

Добрый, как леопард. Красивый, грациозный, глубокий, обаятельный, сочетающий силу и нежность, притягивающий меня как магнит, успокаивающий.

Подобный идеально сложенному стиху, где каждое слово стоит на своем месте, создавая совершенное целое. Как сила природы – спокойная, но неоспоримая, красивая, но неброская, и от этого – совершенно неотразимая.

Служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво.

– Попрыгунья стрекоза лето красное пропела, – вдруг зашел в комнату с козырей мой домашний баснописец.

– К чему ты это? – спросила я, полеживая в расслабленной позе на диване.

– К тому, что на днях пела, и это дело, так поди же попляши, – мотивировал домашний тиран, пардон, начальник.

– Скорее пила, – наблюдая за тем как Джулия Робертс в Красотке принимает ванну, продолжила лежать ровно я.

– Много? – прищурился Любимый, как будто не он забирал меня из ресторана практически трезвую.

– Кувшин. Официантка сказала, что мне на вечер как раз столько надо красного сухого домашнего.

–Хватило?

– Обижаете! Мы же танцевали, – туманно ответила я.

Джулия Робертс с экрана фальцетом пела «Кисс», погружаясь в воду и выныривая из пузырей, улыбалась и испытывала всю прелесть дольче виты.

– Ленка, сгоняй на почту, очень нужны чипы, китайцы прислали, – не обращая внимания на происходящее на экране, перешел к главной теме разговора домашний тиран, ой, начальник.

Джулия Робертс как раз вылезла из ванной и собиралась по магазинам.

«Придется ехать», – подумала я, – «Вон даже прости..господи Джулия по делам пошла»

И явилась на почту.

На почте не было ни души.

«Повезло», – подумала я и протянула оператору отделения телефон с выданным мне Любимым почтовым QR-кодом:

– Мне получить!

– Не получится, – сказала оператор.

«Опять придется исполнять танцы, теперь уже с бубнами» – обреченно подумала я и спросила:

– Почему это?

– Интернета нет, – ответила оператор.

Обезьяны в моей голове сильнее застучали в свои бубны, я поняла, что Джулия Робертс уже вышла из магазина с покупками, и дерзко сказала:

– Выдавайте вручную, мне очень нужны чипсы из Китая!

Оператор безошибочно уловила мое желание увидеть не столько посылку, сколько как Ричард Гир опять не упал с цветами с железной лестницы, и спросила:

– Фамилия?

– Власов! – без тени сомнения ответила я, Макарова по всем документам и в госуслугах.

– Андрей? – уточнила оператор без интернета, разглядывая мое платье.

– Да! – ответила я.

– 543, – сказала сама себе работница почты, ушла за стеллажи и вернулась с посылкой.

С которой я влетела домой, когда Джулия Робертс в светло-коричневом платье в белый горох уже стояла на ипподроме.

– Интернета не было, но мне выдали твои чипсы из Китая, – сказала я сидящему за компьютером домашнему тирану, простите , руководителю.

–Чипы, – машинально поправил Любимый, и, сняв очки, поинтересовался, – как тебе это удалось?

– Хорошему танцору яйца не мешают, – задумчиво ответила я, наблюдая, как Ричард Гир смотрит на Джулию Робертс, а она – на коня.

****

По-прежнему задумчиво зашла в чат. Под названием «Красотки».

Немногочисленный, закрытый чат девочек, наделенных роскошным бюстом и с полыхающим в колдовских глазах огнем.

Ирина, наш культ-масс-проссвет в безупречно выглаженной белой рубашке, взмахнула черными ресницами и закричала в чате печатными буквами «Девочки, в ММДМе аргентинское танго».

«То, что надо», – немедленно стали пальпировать свои телефоны девочки, отвечая.

«Какой ряд, какие места брать?», – вылетали на нас Ирины вопросы.

«Сцену!» – кричала я. – «Сядем все! На сцене, в углу, нас не зашибут, если будем сидеть тихо, а если разойдемся – станцуем без аргентинцев, одни, без ансамбля, сами».

«Не, мы ж в культурный зал идем, там не наливают, давайте усядемся в зале»,– призывала Ира к порядку, – «и решайте быстрее, без всяких дурацких, Лена, предложений!»

Взяли первый ряд. И второй еще.

Требовались наряды, перья и обувь.

Серж и туфли.

Дерзким петухом пропел на столе телефон, извещая о пришедшем уведомлении в чате нашего дачного злачного.

«Опять деньги на асфальт будут собирать», – подумала я, – «самое время дорогу делать, дожди».

Но в чат полезла сразу же, предвкушая жаркие дебаты. Вместо ожидаемого «немедленно сдайте деньги, идиоты, на свет, а то отключим газ!» Председатель нашего СНТ написала: «Сегодня в соседнем торговом центре открытие выставки Сержа, будет фуршет».

«Что-то новенькое», – подумала я, – «теперь еще мы боремся за почетное звание поселка высокой культуры и быта». Тут же в голове нарисовалось, как встречу соседку Раису Алексеевну:

– Воры, – как обычно вместо «здравствуйте» скажет мне она.

– Отнюдь,– отвечу ей я, – интеллигентные люди, богема, по выставкам ходим, в торговом центре.

Быстро оделась, крикнула вглубь дома неизвестно кому «Я за хлебом!» и помчалась в торговый центр. На открытие выставки.

«Икра чёрная, икра красная… Да! Заморская икра…, баклажанная!», – предвкушала я как будут потчевать меня на фуршете среди богемы, а я буду отказываться «Ах, оставьте, я напитаюсь искусством» и интеллигентно оттопыривать мизинец.

Взмахнули стеклянные крылья входных дверей торгового центра, куда я влетела, не дожидаясь их полного открытия, и резвой козой потрусила по коридору. Зазывно смотрели на меня выпечка из магазина Волконского, сигареты из магазина Табак, бутылки из винного, кричали табличками «Распродажа» магазины с одеждой, пахло едой, помидорами, духами, стиральным порошком, но запах художеств отсутствовал.

– Где тут у вас Серж выставляется? – спросила я пойманного охранника с грустной миной.

– Горелый? – оживился тот.

– Да нет, богемный, художник, – уточнила я.

– А, богема, это у нас на втором этаже, – махнул рукой куда-то вдаль охранник.

Уже не козой, а стремительным леопардом впрыгнула я на второй этаж.

Второй этаж был тих и безлюден. Магазины в нем отсутствовали, поэтому ни едой, ни яркой мишурой не пахло. Но ощутимо тянуло алкоголем.

Чуткий нос мгновенно среагировал и повел меня на запах. Богемы, как мне казалось.

«Держи себя в руках, ты за рулем», – бормотала я мантру, ведомая ноздрями. И мне открылась галерея.

По галерее расхаживал художник. Один. Он был высок, худощав, очень интеллигентен и одинок.

«Самец крупный и при этом, как говорят зоологи, ярко окрашенный», – любезно отсканировал мне внутренний голос.

«Заткнись, мы сюда не за этим пришли», – перебила я его.

А самец, тьфу, художник, радостно кинулся ко мне с бутылкой вина и бумажным стаканчиком:

– Выпьете?

– С горя? – ляпнула я и стала озираться по сторонам.

По сторонам прямо на неоштукатуренных стенах висели картины.

– Неплохо, – тут же вырвался голос критика, который, честно говоря, мало чего понимает в живописи, то есть мой.

– А это Вы еще туфли не видели, мое сакральное, – сказал художник, – я рядом поставил бокал, и женщины от этой картины в восторге. Мандаринов, кстати, хотите?

Я вежливо отказалась от мандаринов, потому что ехала на икру, осмотрела туфли на стене, заглянула в дно бокалов на картинах, в пустые бутылки там же, полюбовалась игрой тени и света, походила по залу, величественная и спокойная, как слон после цветочной ванны.

– Спасибо, – с душевным трепетом сказала я грустному художнику, лишенному зрителей, – я обязательно привезу к вам подруг!

– Буду ждать, – взметнул на меня глаза Серж, – вы только придите.

И мы придем, и будем разглядывать картины, и расспрашивать о творчестве, и Серж еще устанет от разговоров с этими сумасшедшими обворожительными феями из нашей богемной (нет) компании.

Вот только юбки купим, чтобы соответствовать туфлям на художественных полотнах.

Покупательская способность.

По соседству с моим домом есть МАГАЗИН.

«МАГАЗИН» – так и написано большими буквами на его призывной вывеске, и снизу стеснительно приписано маленькими – «французской одежды».

Цены в МАГАЗИНЕ тоже французские.

Покупателей нет. Ни русских, ни иностранных.

Мадам-продавец улыбнулась мне улыбкой Моны Лизы, утонченно прошелестела приветственное «Здравствуйте» и отвернулась, чтобы не спугнуть мое безумство и не нарушить мерную тишину и благостность Магазина.

«Ну что ж, она нам не помешает », – обрадовались мои тараканы в голове, и я решительно метнулась в угол к вешалке под лозунгом «РАСПРОДАЖА».

Там нагло отсвечивала бежевая юбка-колокол за немыслимые деньжищи.

ОНА! – с придыханием обомлела я.

Картина маслом пронеслась в моем воспаленном мозгу – вот захожу я к Любимому в этом колоколе, покачиваю юбкой, из-под нее выглядывают бежевые коленки, тонкие ноги смотрятся как язычок колокола, если сложить их вместе, потому что они у меня как раз замысловатым иксом. Для пущей убедительности говорю таким тоненьким писклявым голосом «Дзинь-дзинь, дзинь». Любимый обалдевает, я ему: «Дзинь-дзинь, кушать подано, идите жрать, пожалуйста», и колоколом так шурх-шурх. Он по-прежнему в обалдении, а я ему «Концерт окончен, давайте денег» и ухожу в неизвестном направлении.

Занятая мыслями, на размер юбки-колокола смотреть не стала. Схватила, очнулась в примерочной. Джинсы скинуты, юбка надета, но явно мала.

С сожалением пришлось снимать. Через низ юбка не снималась, поэтому, захватив пальцами подол, я сделала руками Хенде Хох, и колокол застрял где-то в районе моей груди.

Я изгибалась телом в тесной примерочной французского магазина. Снизу на мне только трусы, сверху юбка от груди до головы, внутри руки в Хенде Хох.

Я тянула колокол сначала молча.

Потом просто дышала.

Потом тянула с усилием, сопровождаемым сопением.

Потом мадам-консультант не выдержала этой мышиной возни в кристальной тишине магазина и робко все-таки поинтересовалась «Вам помочь?» и извлекла меня из юбки. И даже с надеждой спросила «Брать будете?»

Я представила себе, как прихожу за помощью в извлечении из колокола к Любимому вот в такой вот конфигурации – снизу трусы, сверху колокол, внутри руки в Хенде-Хохе, лицо красное, как из бани… И ведь даже не увижу, как его глаза будут говорить мне о том, как я ему дорога.

Поэтому не взяла.

****

Зато взяла самого Любимого в магазин российских дизайнеров.

Новые платья задорно подмигивали с вешалок, манекены тянули руки, нагие ноги, пустые головы и туловища в праздничных нарядах. А уж на стойку со словом «распродажа» реакция пошла автоматическая вместе со слюной, поэтому с волшебной скоростью пришлось проверить наличие в чужом кармане пластиковой карточки. Тоже не своей.

Набрала ворох. Платьев.

– Все будете примерять? – поощрительно радостно воскликнула продавец-консультант и уважительно посмотрела на Любимого.

Любимый несколько озадачился, но кивнул головой и сказал:

– Давай быстрей!

Что нужно давать и кому именно в магазине одежды, я не очень понимала. Почему-то захотелось дать: кому-нибудь по морде лица, если платье не налезет на живот; клятву кровью «ноги моей в этом магазине для карликов больше не будет!» в этом же случае; или резвого дёру, если подойдет это, украшенное жемчугами Сваровски.

Любимый впал возле кабины примерочной в глубокое транс кресло, открыл телефон и приготовился ждать.

В кабине примерочной летели искры из глаз, наэлектризованные волосы стояли дыбом, платья задерживались в районе шеи и не доходили до талии, могучая грудь сдерживала их поступательное движение вниз. Зеркало добросовестно отражало вздыбленные волосы и безумные круглые глаза.

Любимый периодически выныривал из транса, потом из кресла, заглядывал в кабинку, видел там взмокшее от натуги извивающееся голое тело и последовательно возвращался сначала в кресло, а потом в транс.

– Ничего не подошло, все скучное, – сказала я, выходя из кабинки с красным лицом и бордовыми ушами, которые пытались удержать платья при их сдергивании.

– Зато я себе нашел рубашку веселую, – сказал Любимый и врысил в кабинку.

Я устало опустилась в его кресло, впала в транс и приготовилась ждать выхода Андрея в новой рубашке.

– Ленка, скорее сюда, – донесся до меня заговорщический шепот.

Вышла из транса, потом из кресла, вошла в примерочную.

Посредине кабинки стоял Любимый. Нагнувшись.

Босиком.

«Зачем Андрей снял ботинки, если мы покупаем рубашку?» – подумала я.

– Смотри, на что я наступил, – сказал Андрей, – золото прямо под ногами лежит, а ты говоришь – плохой магазин.

Под ногами Андрея лежали сережки.

Обе две. Мои. Слетевшие в пылу примерочной страсти.

– Это ты правильно сделал, что решил разуться для рубашки, – одобрительно сказала я, – а штаны снимать будешь? – и пересчитала кольца на пальцах.

Приготовились, камера, мотор!

Ездили с Любимым на съемку.

Правда, снимать собирались не нас, снимался «Женский стендап».

«Сбор гостей в семнадцать ноль-ноль , быть в черном» – предупредила нас заранее администратор по ватсапу.

Надели черное, приехали в восемнадцать десять.

В зале в это время гремела песня Меладзе как сигнал к запуску шоу, Ирина Мягкова уже шла к микрофону, чтобы объявить правила, а мы судорожно сдергивали куртки и пытались прорваться на выступление. Не наше.

– У нас проход забронирован на меня, Макарову, и еще плюс один, – говорила я перевидавшей все на входе в зал администратору.

– Они уже начинают, – говорила администратор, – включили камеры, и вы опоздали.

– Мы просочимся незаметно, тихо-тихо как мышки, какой наш столик? – страстно шептала ей на ухо я.

– Какой еще «ваш» столик? За ним уже давно сидят нормальные люди! – с намеком не знаю на что говорила администратор.

– А я говорил, Ленка, раньше надо было выезжать, – говорил безо всяких намеков Любимый весь в черном и уже разворачивался в сторону выхода вон.

– Ладно, но только незаметно, вот на те два крайних стула, прямо здесь, у входа, – взглянув на виновато понурившуюся меня, смягчилась администратор.

– Андрей, ползи на два стула с краю, – просуфлировала я Любимому, не уточнив к какому собственно краю из четырех, и подтолкнула к входу.

Двухметровый Андрей весь в черном вошел в зал, нагнулся, и на полусогнутых, мимо тесно прижатых друг к другу столиков и хаотично сидящих за ними плечом к плечу нормальных зрителей, пошел к краю. Ползком. Но не к тому. Потому что никто не задал направление.

Нормальные зрители вздрагивали, приподнимались, удивленно смотрели под столики, где в это время на четвереньках проходил Андрей весь в черном, и молчали.

Потому что Ирина Мягкова как раз попросила нормальных зрителей со сцены:

– Прошу от вас тишины, пожалуйста, говорите только если вас спрашивают, в остальное время молчите, чтобы не отвлекать девочек!

«Куда он, там же нет стульев?», – молча, в соответствии с просьбой Ирины, заголосили мысли в моей голове.

Потом в голове прозвучало хаотично сначала «отползай», потом «спасайся кто может», потом «а кто не может?» и тогда уже я, вся в черном, согнулась и поползла следом. Между столиками, мимо черных нормальных, немного удивленных людей. В полной темноте и наступившей вдруг тишине.

«Сейчас они сорвут съемку», – наверное, думала администратор, и лицо ее светило бледностью нам вслед путеводной звездой.

Мы ползли молча. Чтобы не отвлекать девочек.

Любимый уперся в противоположную стену зала, так и не найдя свободных стульев.

Я уперлась в Любимого.

Мы подняли свои беспокойные головы и увидели устремленную на нас камеру. Снимавшую зрителей. В черном. Нормальных. Ну заодно и нас. Расположившихся у ног этих самых нормальных зрителей. Но тоже в черном.

"Отползай", – просемафорила я Любимому бешено отсвечивающими от камеры глазами.

"Пожалуй, на…", – не менее бешеным взглядом ответил мне Любимый, а на остальное одобрение в его глазах я предпочла не смотреть.

Поползли обратно.

Волна нормальных зрителей в черном вздрагивала теперь в обратном направлении, камера следила за изумлением на их лицах и выхватывала части тел не совсем нормальных, но тоже в черном. Пока те не доползли до двух свободных стульев. Стоявших на месте старта двух не свободных ненормальных.

Девушка- администратор стояла рядом и бешено вращала глазами.

«Спасибо», – вежливо просемафорили глазами вернувшиеся с увлекательной прогулки под столами мы и предпочли не смотреть на одобрение в ее глазах.

Сели.

Камера продолжила съемку в успокоившемся зале.

Девочки шутили со сцены.

Нормальные зрители одобрительно смеялись, хлопали, купали участниц в овациях, кричали «браво» и «бис».

И мы тоже кричали, хлопали, счастливо смеялись и чувствовали себя нормальными.

– Мне очень понравилось, Ленка, – сказал по окончании стендапа Любимый, – давай потом еще сходим!

– Если пустят, придем, – пообещала я Любимому.

Потому что мне тоже очень понравилось. Смотреть, в смысле.

Ну еще под ноги смотреть. Чужие.

Так уж бывает, так уж выходит – кто-то теряет, а кто-то находит.

Ездили в супермаркет, накупили продуктов, загрузили телегу, перегрузили в машину и опять попали в подвиг.

Светило солнце, автомобили грели свои бока, предвкушая с какими хорошими словами автолюбители загрузятся в пекла салонов. Я подготовила хорошее слово «черт, как жарко», и подошла к пассажирской двери.

Снизу на меня смотрело лицо. Мужское. Вполне симпатичное, милое, воспитанное и даже интеллигентное оно высовывалось из-под машины. В синем костюме чехла.

Любопытствовало, кто в наш синий трактор «Тойота» сядет.

Я любопытствовала, кто пал к моим ногам. Подняла лицо руками, вытащила из чехла для документов.

Лицо светилось на правах. К правам прилагался ПТС на автомобиль, зарегистрированный по московскому адресу.

– О, Вольво, – оценила я, – надо брать!

Немедленно набрала дочери сообщение «как срочно найти человека» . Дочь сразу деятельно стала присылать скрины страниц из соцсетей, сопровождая их контактными телефонами.

– Смотри, смотри, какой хорошенький, – тыкала я присылаемыми фото в телефоне Любимому.

– Угу, – отвечал он, и увозил меня все дальше от супермаркета, явно не веря в успех нашего женского предприятия.

– А этот еще лучше, смотри, смотри, – подсовывала я ему следующие фотки.

– Сейчас, Ленка, вернемся, я включу компьютер, и найдем, – вежливо посылал меня супруг, сосредоточенно глядя на дорогу.

– Здравствуйте, – уже деловито говорила я в телефон, – Трындындицкий Анатолий?

– Даа, -недоуменно отвечала мне рубка мужским голосом.

– Владимирович? – с пристрастием докапывалась я.

– А вам какое дело? – почему-то продолжали со мной разговор на том конце воздушного моста.

– Документы теряли? – била я собеседника словами.

– Нет, – отвечал мужской голос в трубке и отключался. Явно думал, что мошенники вышли на новый уровень – звонят солидными писклявыми голосами без тени акцента.

С третьего присланного дочерью скрина на меня наконец-то смотрело лицо, точь-в точь похожее на валявшееся ранее у моих ног.

– Алексей Владимирович? – спросила я в трубку.

– Он самый, – с некоторой долей хамства ответил очередной Алексей.

– Фамилия?

– Вам зачем? – пытался отбиваться собеседник.

– Документы Ваши нашла, – почему-то рявкнула в трубку я.

– Подождите, подождите, – осознание грядущего геморроя доходило до мозга рассеянного владельца.

– Фамилия? – с энтузиазмом зациклившегося петуха кричала я в трубку, уже точно зная, что вот он, попался, голубчик.

– Трындындицкий, – отвечал уже дрожащим голосом владелец Вольво.

– Какая такая у Вас машина имеется?

– Вольво, – кричал Трындындицкий, – вы только не уезжайте, я через пять минут буду.

– Баста, карапузик, кончилися танцы, – зачем-то пугала я его.

– Я приеду в любое место, – умолял растяпа.

– Встретимся там же, через двадцать минут, – войдя в роль шпиона, завербованного американской разведкой, шептала я в трубку.

Через двадцать минут под вывеской супермаркета стоял человек. Его волосы взмокли от волнения, руки подрагивали, а коленки ходили ходуном. Зорко вглядывался он в лица потенциально голодающих товарищей, и почему-то сразу выхватил взглядом нас с Любимым.

Бросился, крича издалека:

– Я, я Трындындицкий!

– Очень приятно, – ответил вежливый Любимый и протянул руку для приветствия.

– Держите, – и я протянула руку, держащую чехол с документами.

– Как быстро Вы меня нашли, – сказало ожившее с прав лицо.

– Места надо знать, – ответила я ему.

А Любимый посмотрел на меня встревоженным взглядом, явно сомневаясь, действительно ли это надо и кому. Потому что сам он места другие знает.

Домовитые.

Жемчужина души моей.

Неожиданное для меня место.

Где Яндекс-такси никуда тебя не увезет, а таксиста надо вызывать через диспетчера, звоня по телефону Престиж-такси. Где один из пяти имеющихся на весь город таксистов сразу становится тебе другом и искренне рассказывает «останавливает меня, сует ко мне свою морду и интересуется "как самочувствие?" А я ему говорю – "охренительно". Стоят собаки владимирские, создают аварийную ситуацию, тормозят всех подряд, нюхают. То же мне, ГИБэДэДэ».

Где дороги не знают песка и уборочной техники, а тротуары никогда не видели ни лопат ни соли, поэтому – гололед и идти надо рядом с тротуаром по сугробу либо ползти ползком.

Где самый высокий дом – двухэтажный.

Где стоят белокаменные палаты семнадцатого века – целых семь из двух десятков рассыпанных по всей России.

Где раскиданы домики с причудливыми окнами, деревянными русалками и разноцветными фасадами.

Где женщину, которая продаёт пиццу в самом популярном в городе кафе на шесть столиков, важно называют барменом, хотя кафе безалкогольное. И только от нее, бармена зависит, сможешь ли ты сесть за свободный столик в соседнем зале, если в основном полная посадка, или тебе скажут, что соседний зал не для тебя.

Где за прогулку по набережной не встретишь ни души. Где от единения с суровой зимней Клязьмой твои мысли уносятся куда-то на тот берег, где стоит действующий женский монастырь, монахини из которого ходят в город по хрупкому льду.

Где если ты зашёл в один из множества монастырей и поздоровался с проходящей мимо женщиной, она открывает для тебя храм, просит войти в него и показывает изразцовую печь девятнадцатого века.

Где в сувенирной лавке интересуются твоим именем, продавая тебе куклу-берегиню и плотницкую игрушку – розового коня на колесиках, и подробно рассказывают что они живые.

Где древняя, почти совсем слепая бабушка-соседка, выходя из дверей, говорит «надень шапку дочка, на улице холодно».

Где собака трётся о твои колени, словно просит не уезжать.

Где все это вызывает такую щемящую любовь, что ты уверен, что вернёшься сюда обязательно, и на полном серьёзе говоришь дому как человеку "подожди, я вернусь, я тебе обещаю".

Вернусь.

В город, где нет суеты.

Где есть душа.

Твоя.

Найденная здесь.

И колокольный звон.

В город Гороховец.

Про Лёвчика

В Гороховце туристам сдается Дом. Местные жители смотрят на него с опаской и что-то тихо шепчут про домового, который в нем толи жил, то ли живет, а то ли приходит без спроса и всех от Дома отваживает.

Серые бревенчатые стены Дома давно вросли в землю и неискушенным зрителям внушают трепет, но лихой деревянный кот на столбе так задорно приветствует хвостом и усами, что мы заселились не раздумывая.

Первым делом уселись за стол на кухне и тут же стали закусывать. Весело болтая, отправляли в рот куски пиццы один за другим, запивали задорно булькающей газировкой и пребывали в самом благодушном настроении.

Изрядно подкрепившись, Глава нашей веселой семьи пошел в комнату и через минуту вылетел оттуда обратно на кухню с бешено вытаращенными от удивления глазами.

– Где часы? – спрашивал Глава, – кто их снял со стены?

– Как это? – не поняла семья и побежала смотреть на стену комнаты.

На которой до ужина висели часы. Которые, впрочем, не несли никакой смысловой нагрузки, потому что стояли. Вернее, висели и совершенно не шевелили стрелками.

А теперь на стене торчал гвоздь. Большой и одинокий. Для часов.

В некотором смятении семья вернулась к столу. Закусила еще немного. Запила уже чаем, внимательно присматриваясь к пустой бутылке от газировки.

И тут Глава вдруг шепчет:

– Он мне говорит «Я их в шкаф поставил».

Второй главный в семье спрашивает, волнуясь и немного даже заикаясь, потому что не так-то и просто говорить с отпавшей челюстью:

– Андрей, Андрей, кто, кто тебе это говорит?

– Домовой! Говорит, что в этом доме раньше жил кот, с которым Домовой дружил, только я не очень понимаю, потому что он быстро говорит, волнуется. Просит починить розетку. Рядом с утюгом. А то дом сгорит. Еще сильнее волнуется.

Семья отбросила недоеденную пиццу и дружно втянулась в комнату. К шкафу. Открыла дверь и увидела на полке часы. Припертые к задней стенке шкафа стоя.

Я осторожно протянула загребущие тонкие запястья в шкаф, не торопясь и до сих пор не веря своим глазам, взяла часы. И они проснулись. Стрелки пустились то ли в пляс, то ли в ход – не понятно, потому что для нас время пошло в каком-то другом измерении.

Вернули часы на гвоздь. Стрелки остановились.

Искали утюг. Чтобы найти розетку рядом.

Обшарили прихожую, кухню, оба этажа Дома.

Утюг не нашли. Решили, что утро вечера мудренее и улеглись спать.

Видели чудесные сны.

Утром побежали кататься с гор, смотреть монастыри, слушать колокола, бродить по реке, прикидываться нормальными и всячески развлекаться, как и полагается приличным туристам.

Вечером нашли утюг.

Естественно, раскрутили розетку рядом с ним. В которой голый земляной провод почти коснулся фазы. Починили.

Закусили, чем послал Городецкий Бог. Опять пиццей. Запили чаем.

Глава семьи сказал:

– Он опять здесь. Но молчит, видимо выдохся вчера, пока до меня докричался. Говорит только «Лёвчик» почему-то. А какой я ему Лёвчик, даже обидно?

– Ничего и не обидно, ты похож на Лёвчика, вон какие волосы у тебя, будто грива, и щетина сейчас такая, как львиная бородка, – заступалась за Домового не такая главная в семье.

В полночь пошли спать. На второй этаж.

Кровать стояла на прежнем месте, часы висели на стене и тоже стояли, а постель на кровати почему-то вздыбилась горбом.

«Что это случилось?» – со вздохом подумала не главная в семье и полезла поправлять матрас.

Откинула простынь.

Под ней лежал зверек. Игрушечный. Улыбался.

Лёвчик.

Что едят домовые.

Снежные дни сменялись ласковыми весенними. Солнце припекало, птицы гомонили, сирень цвела, черемуха расточала ароматы, а жемчужина души моей звала к себе московских туристов. Сопротивляться не было сил, и в прекрасные праздничные майские выходные созвонились с хозяйкой Дома с котом, она сказала «милости просим», не подозревая о том, что в прошлый приезд мы там сотворили ремонт кухонным ножом.

Приехали под вечер, голодные, как обычно, и веселые.

Зашли в единственное в городе кафе, работающее до девяти вечера. Сказали «А вот и мы, дайте нам пиццы с собой и еще картошки фри положите», потом встретили с вечерней Ласточки прилетевшую вторую часть нашей компании и сели за гостеприимный стол Дома. С котом, но без него.

Застолье тянулось долго. Мы тыкали в фотографии, показывая, как во Владимирской области сидят на яйцах чайки, вторая часть нашей компании делилась, как лихо мчится Ласточка из Москвы и ничего не видно в окна.

Домовой слушал. И молчал .Как партизан.

Разошедшаяся я кричала ему «Ау, Домовой, ну почему же ты молчишь, у нас отвертка есть» и «Андрей, Андрей, ну поговори с товарищем».

Домовой не откликался.

– Не хочет общаться, а, может, вообще покинул Дом с котом, – вынес вердикт слышащий потустороннее и одновременно самый адекватный из нас Андрей, – пойдемте спать.

– Уходим огородами, закройте дверь, – сказала вторая часть нашей компашки и удалилась в другую съемную квартиру.

– Ну как же так, мы приехали, а Он молчит, – расстраивалась я, намывая чашки после пира.

А Любимый ничего не говорил.

Молча взял он блюдце, положил на него кусочек пиццы, три картошки фри, и зачем-то унес это в предбанник.

– Проверю дверь, и спать, – позевывая начала я, вышла в коридор и…

– Андрей, Андрей, срочно сюда, – раздался вопль в ночном тихом городе почти матом.

Потому что на блюдце лежало только пол-куска пиццы и никакого картофеля. А между подношением и съеданием прошло не больше полутора минут.

– Вот это скорость, – одобрительно сказал Андрей, рассматривая укусы на пицце, – а ты говоришь – чудес не будет.

Цветущие коровы.

Гороховец разделяет на две стороны река. Клязьма. Довольно широкая в черте города.

У города имеется собственная набережная, на которой нет ни души, и понтонный мост. По которому не рекомендуется ехать на седане, но можно идти пешком. В место, где душ совсем мало.

Гороховчане ходят. С крупными псами, которые выгулявшись на той стороне реки, потом добросовестно несут службу, глухим рычанием предупреждая нежданных гостей, что сюда без приглашения лучше не надо.

Редкие туристы тоже ходят. В монастырь, единственные постройки которого располагаются на той стороне реки. Посреди леса. Потом пишут отзывы о том, что монашки имеют весьма строгий устав, нелюдимы, недружелюбны, замкнуты и запросто могут отругать.

– В Знаменском монастыре делают вкуснейший сыр, – рассказывала нам хозяйка снятого дома в наш прошлый приезд в жемчужину души моей. Тогда понтонный мост не работал, и дойти до монастыря можно было только по тонкому льду, но мы были не настолько смелы.

В этот раз пошли с роскошеством – по мосту. Начитавшись отзывов. И заранее боясь монашек.

Перешли, постояли на берегу реки, посмотрели на красивейший открыточный город издалека, потом я потерла лоб, вмассировала в глазницы их штатное содержимое, и глаза вновь вылезли на лоб.

Коровы. Они паслись в загоне, были чисты, довольны жизнью, и…

– Смотрите, смотрите, у них что, цветы в рогах? – в восторге заорала я, забыв о том, что в монастыре, ограда которого, кстати, отсутствовала, все строго.

– Ого, коровы в венках! – от обалдения наша слаженная компания опять позабыла куда шла.

Любовались долго.

Искали в стаде быков, как дикие тыкали в них пальцами, спорили, правильно ли сделан у них подпил рогов и почему, собственно, быков не украсили хотя бы листьями.

Вдруг опомнились и с решительностью шаровой молнии зашагали к монашкам.

Я шла в платке и юбке, поэтому не боялась стоящих там бабуль с хворостинами.

– Сыр? Вам туда, – галдели они.

– Да нет, не туда, а туда, в трапезную, – говорили другие тети в длинных юбках и со светлыми очами.

– Ну что ты, матушка, туда вон надо, в ту дверь идите, – направляли другие женщины в платках и тоже с очами, от которых светло.

И смотрели лучистыми взглядами, по-доброму, по-матерински. И жирные коты, подняв хвосты, ластились к ногам, внушая, что будьте добры и нам сыру.

Сыр, кстати, был наивкуснейший. Как и свежеприготовленный медовик. И все два дня, которые мы провели в Гороховце, мы ходили в монастырь по понтонному мосту.

Потому что доброта и приветливость монашек, звенящая тишина воздуха, витающие ароматы черемухи и коров не отпускали туристов, умеющих себя вести в чужом монастыре.

Следующей ночью, кстати, отрезала Домовому сыр. Из монастыря.

Но Домовой не стал. То ли потому что я подносила, то ли монастырского не хотелось.

А может, просто светиться не захотел, а то что-то мы зачастили. В жемчужину души моей.

А настоящие сокровища под носом не видим.

Арзамас – город церквей. И немного гусей.

Первый раз мы оказались в Арзамасе зимой. Мы скользили по безлюдным улицам мимо закрытых строительными лесами домов и удивлялись, где же люди.

Люди были в монастыре в центре города.

Где сестра-монахиня рассказывала про животворящую икону. Люди стояли вокруг нее, слушали, раскрыв рты, и, конечно, мы тоже встали. Раскрыли рты и…

сестра-монахиня посмотрела на меня, я посмотрела на икону…

икона отозвалась …и закружилось.

Монахиня продолжала экскурсию, не сводя с меня взгляда, как будто мы одни в церкви.

Я продолжала слушать, не сводя взгляда с иконы по соседству, как будто мы одни в мире.

Икона по соседству, не сводя взгляд с меня и монахини, плакала, потому что была изрублена топором. Давно. После чего на темном фоне иконной доски проступили глаза.

Монахиня пела акафист.

Я стояла пригвожденная к одному месту.

Любимый молчал, понимая, что что-то происходит.

Потом монахиня произнесла "А вы сюда ещё вернётесь из своей Москвы" и ушла.

И мы возвращаемся.

Приезжаем уже третий раз и любуемся ожившим городом. Строительные леса сняты и город явил свою патриархальную уездную красоту, необыкновенно аутентичную, милую, добрую.

Местные жители поговаривают, что скоро Арзамас внесут в Золотое кольцо России. Чему я лично буду очень рада.

Здесь воздух – гуще, взгляды – внимательнее, звуки – мягче.

И как будто сразу понятно: здесь не торопятся. И ты тоже можешь перестать.

"Значит, нам туда дорога"

Я взяла дамскую сумочку, положила в нее паспорт, косметичку, телефон и очки. Солнечные. От близорукости надела на нос.

Собрала походный рюкзак Любимого. Положила в него женские узкие джинсы, расклешенные брюки персикового оттенка, кардиган и жакет нейтрального цвета, приталенный.

В чемодан Любимого положила мини-юбку, юбку-карандаш и юбку миди, блузку и два объемных свитера. Платье не брала. Вместо него взяла мужские носки и мужскую футболку. Чемодан оказался не так уж и велик.

Потом хлопнула входной дверью, и мы с Любимым покинули наш дом.

Я шла налегке, весело помахивая дамской сумочкой.

Андрей, невесело покряхтывая, тащил свой рюкзак с чемоданом.

Мы уезжали дня на четыре, не больше.

Остался вопрос – зачем Андрею столько вещей?

Отлет.

Максима друзья зовут Шаманом.

У него оранжевые дреды на волосах и странный браслет на запястье.

Если взять этот браслет и надеть на свою руку – может шибануть и поносить по пространствам.

Поэтому к Максу мы прислушиваемся. Внимательно. С уважением.

– Мне надо в этот храм, – безапелляционно заявил он нам, показав на сиреневые купола на въезде в Палех.

– И мне, и мне, – радостно откликнулся главный суетолог, узрев прямо напротив храма памятник вечно молодому Владимиру Ильичу.

– Странно, этот-то тут зачем, – пробормотал Любимый и остановил авто на парковке для инвалидов. Другой почему-то не было.

– Через две минуты Храм закрывается на обед, – приветствовала нас женщина в платке и очках на входе.

Немного обалдели от гостеприимства. Нигде и никогда прежде не видели, чтобы церкви закрывались на обед, а тут – здравствуйте, какая неожиданность.

– Мне надо деньги посчитать, свечи убрать и перекусить успеть, – объясняла нам женщина в платке и очках, – так что приходите через полчаса и гуляйте хоть до четырех.

Против аргументов не попрешь. Пошли любоваться Лениным и Храмом снаружи.

Ленин был так себе – не в полный рост, просто бюст, на оборотной стороне надпись «Н. Дыдыкин, 1955 г.».

– Не верь глазам своим, никакой это не Дыдыкин, точно Ленин, зуб даю, – сказал озадаченной мне Любимый и увел от греха подальше. К храму – поближе.

На лицевой стороне собора была надпись. Автограф строителя. Мы читали и слева направо, и наискосок. Потом я незаметно слазила в интернет и голосом вещуньи произнесла: «Сей храм Воздвижения Честнаго Креста Господня мастер Егор Дубов». Уважение снискала, аплодисментов не дождалась.

Дождалась открытия дверей.

Зашли… и унеслись.

Прямо туда, в 1762-ой.

Зависли, рассматривая, любуясь, улавливая.

Пол. Чугунная плитка с ажурным орнаментом, сердцами по углам и солнечным цветком в центре.

Роспись. Не запомнилась.

Запомнился раскрытый рот и тихое любование ею. Поклонение. Единение. Восторг.

Душу вынули, промыли, напитали красотой и поставили на место.

Выйдя, посмотрели на часы. Отсутствовали пару часов, забежав на десять минут.

– Поехали, – отчего-то шепотом сказала я.

Дошли до парковки, сели в машину.

Не все. Максим прошел мимо бодрым шагом. Очищенный, без телефона и документов.

Еле поймали.

Потому что гуманность выражает осознанное и сопереживаемое отношение к человеку как к высшей ценности.

Едем, едем в соседнее село на дискотеку.

У огромных динозавров механическим движением управлял спинной мозг. И если бегущий диплодок вдруг лишался башки, откушенной плотоядным ящером, то не сразу падал, а еще какое-то время продолжал мчаться, потому что перестановкой ног у него рулил мозжечок.

У меня тоже иногда отключается головной мозг. Но под управлением спинного мозга я продолжаю движение, обычно – пассажиром.

***

Мы ехали в Палех.

– А давайте проедем чудесатой дорогой, всего на 9 км длиннее, но зато через лес. Распахнем окна и будем дышать черемухой, – голосом искреннего Хрюши из «Спокойной ночи, малыши» сказала я.

– А давайте, – согласились со мной остальные туристы, не подозревая , что у командующего парадом отключен головной мозг.

– Алиса, в Палех! – скомандовала я навигатору, прибавив , – той, длинной дорогой, обозначенной значком «неровная»!

И Алиса, весь день терявшая пароли и явки на своей навигаторской Яндекс-карте, проложила маршрут.

Той, длинной дорогой.

***

Дождь лил как из ведра.

Мы любовались лесом сквозь залитые ливнем окна, распахивать которые никто не решился.

Асфальт в лесу сменялся щебенкой, щебенка- грунтовкой, грунтовка – грязью. Размытой дождем.

Километров через пять неожиданно встретили жилье. Четыре дома ютились вдоль дороги, и около них сиротливо жались автомобильные «Нивы».

– Может развернемся, я уже надышалась ароматами, – тут же робко воззвала я.

– Проедем, у нас же покрышки хорошие, да и немного осталось, всего-то три километра, – ответил Любимый и поднажал на газ.

И мы проехали.

Сначала одну лужу, потом другую.

Лужи становились все глубже, человеческое жилье все дальше, дождь усиливался, ветер свистал, апокалипсис в отдельно взятом лесу приближался.

Не знаю, какую по счету лужу мы уже не проехали.

Колеса крутились. Пассажиры молились. Водитель молчал. Седан утопал.

И даже лопата в багажнике седана не лежала. Был только чемодан. С юбками.

***

Тем временем …

В отдельно взятой деревне из четырех домов мужики уже пожарили мясо.

Мясной дух витал вокруг дома и кружил голову сторожевому псу, когда он увидел двух вышедших из леса мужчин. Мужчины были по уши заляпаны грязью, насквозь промокшие, с их голов лилась вода, а в пижонских кроссовках хлюпали озера.

– Гав, – приветственным басом сказала собака и с глухим рыком стала приближаться к мокрым людям.

Из дома вовремя вышел мужчина.

Сухой. С рюмкой в руках.

– Заходите, мы только сели, – сказал он.

– В другой раз, а сейчас просьба -дерните нас, мы в лесу застряли, – сказал мокрый мужчина.

***

Тем временем…

В отдельно взятой машине сидели две хрупкие барышни.

Связь у них не ловилась, они боязливо смотрели в окна, греясь от включенной печки.

– А еще у нас бензина мало, – говорила одна из них, которая была я.

– А аккумулятор-то у вас нормальный? – спрашивала вторая.

И они задумчиво смотрели в окно.

Ждали.

***

Минут через много в заднем окне показалась синяя «Нива», в переднюю дверь ворвался Любимый, открылся багажник, достался веревочный трос, прицепился к «Ниве», и…

«Нива» рычала, ее колеса крутились как бешеные, пока… не порвался трос.

А синий седан в грязи даже не шелохнулся.

Нива сделала лихой разворот и… укатила.

В синей тойоте остались сидеть четверо мокрых и грязных пассажиров.

– Интересно, он вернется? – горестно спрашивал самый тревожный пассажир, то есть я.

– Подождем полчаса, если что – опять пойдем, – отвечал мне менее тревожный пассажир, то есть Любимый.

***

А через полчаса…

в заднем окне показался синий трактор.

– О, да вас тут целая компания, – радостно приветствовал нас веселый тракторист в резиновых сапогах. – Добро пожаловать на Ивановскую землю! Сидите, сидите, сейчас поедем.

Взял нас на свой крюк и мы поехали.

За трактором по Ивановской земле. Где живут такие отзывчивые люди. И стоят такие красивые избы. В которые можно войти. Но в другой раз.

Скандально-подхалимажное.

В отпуске мне раздался тревожный звонок.

От Раисы Алексеевны, местного Жириновского нашего дачного злачного, официально именовавшегося СНТ "Искра".

– Лена, почему Вас нет на даче? – сходу ворвалась в мой разум Раиса Алексеевна, откинув всякие нежности типа «Здравствуйте, какая великолепная погода».

– Здравствуйте, Раиса Алексеевна – начала намеками отвечать я.

– Это позор! Это безобразие! Ты что, уехала? – без всяких брудершафтов перескочила на «ты» Раиса Алексеевна и продолжила, – Одни воры кругом!

«Господи, у нас ни разу воровства не было», – понеслось в моей голове, – «А вдруг на этот раз нас обокрали? Всё, всё, что нажито непосильным трудом… Три магнитофона, три кинокамеры заграничных, три портсигара отечественных… Куртка замшевая! Три»

– Что случилось, Раиса Алексеевна? – уже дрожащим голосом спрашивала я телефонную трубку.

– Опять в Правление этого Димку выдвинули, а он вор! И еще Анжелку, а она воровка и жулька! Продала мне пульт от ворот за тысячу рублей, а он сто рублей стоит, я узнавала, и смеялась мне прям в лицо своими губищами. И отец у нее вор, столько денег за дорогу взял, а дорога вся в ямах. И еще Димка лестницу хочет купить , а я ему говорю, денег не дам, а он говорит, сдавайте, Раиса Алексеевна, членские взносы. Ты представляешь, какой нахал, и тоже смеется прям мне в лицо своими усищами. А еще…

– Я в роуминге (на самом деле – нет) , Раиса Алексеевна, – попробовала прервать я поток сознания, поняв, что в Багдаде все спокойно, а в нашем СНТ по-прежнему идут дожди.

– В каком таком еще роуминге, когда они тут собрание проводят? – кричала в трубку разбушевавшаяся Раиса Алексеевна, – напиши мне доверенность, я за тебя проголосую, чтобы тебя в Председатели выбрали.

– Я очень далеко, ооочень, – отставляя трубку от лица, кричала я, – алло, алло, Вас не слышно, алло!

– А ты человек грамотный, умный, честный, порядочный, работала управляющим банком , – продолжал звучать из трубки взволнованный голос Раисы Алексеевны, – поэтому я им сказала, чтобы тебя в Председатели…

– Алло, алло, не слышу – надрывалась я в откинутый на расстояние вытянутой руки телефон.

Завершила вызов.Повспоминала свой нелегкий трудовой путь – котом управляла, мужем тоже, дочерью пыталась, банком – нет, не управляла.

– Вот я банком, говорят, руководила, – начала подъезжать к Любимому, – так что можешь передать мне свои деньги..

– Вам все льстят, Елена Прокофье…тьфу, Витальевна, – почему-то ответил Любимый.

А я посмотрела на переписку в чате нашего дачного злачного и поняла – To Be Continued.

Предвыборное.

Атака продолжалась.

«Раиса Алексеевна, ахтунг!» – подсветил буквами свою трель телефон.

«Павел Семенович, дача» – сказал мне он же, трезвоня через пять минут после «ахтунг».

«Коля, дача» – определил следующий звонок спустя еще десять минут.

«Сережка, сосед, дача» – не прекращал верещать телефон.

И так по кругу.

– Ленка, кто там тебе названивает все утро? – не выдержал Любимый, – И почему ты не берешь трубку?

– Мошенники, конечно. Сейчас они у меня отправятся в полет, – быстренько объяснила я Любимому.

И включила в телефоне авиа-режим, чтобы не читать напоминания в СНТ-шном чате.

И водрузила на нос темные очки, чтоб не читать объявления на СНТ-шных воротах.

И воткнула в уши наушники, чтоб не слышать разговоры за СНТ-шным забором.Обозначила границы, как советуют психологи.

А на дворе было лето.

Пышное, позднее, зрелое, одну босую ногу оно уже занесло над осенней лужей, но еще не ощущало дискомфорта и сладко жмурилось на солнышке. Озорной рукой лето срывало спелые яблоки и раскидывало по скошенной мной траве.

Я сидела на лавочке и вдыхала счастье,

пока

над забором

не увидела

размахивающего руками в режиме вентилятора соседа,

орущего так, словно срочно созывались всадники апокалипсиса.

Сосед с летом диссонировали примерно как качественный самогон с десертом Анна Павлова, я ахнула, отмерла, прервала свое благостное созерцание в буддистском стиле и резко выдернула наушник из уха.

– Лена, Вам Павел Семенович не может дозвониться, – взволнованно вопил с забора сосед. – А у нас сегодня…, – и с придыханием, – собрание! Очень важное собрание. Будем Председателя выбирать. Вам надо прийти!

«Капзда тебе», – сказал мне глазами кот."Может, пронесет?"– тоже глазами спросила я у него.

А соседу вежливо произнесла губами:

– Конечно, я приду. Ждите.

Кстати, кот у меня мудрое животное. Зрелая хвостатая личность. Провидец.

Выборы.

С утра мимо дачного забора пошли ходоки.

Некоторые из них задерживались у калитки, звонили в звонок, который не работал, и, не дождавшись реакции, громко кричали "Лена, выходи".

– Ну пойдем уже, Ленка, – веселился Любимый, открывал ворота и подталкивал меня к ним.

– Я не могу сейчас, Андрей! – упиралась я. – У меня там… варенье варится! Надо следить и помешивать, следить и помешивать! Доставай банки!

– Какие банки, заводы и пароходы, когда в СНТ выборы? – изумился Любимый, – И какое варенье, у нас даже сахара отродясь не водилось? Да и ягоды я, честно говоря, водкой залил, зимой угощу.

Сахара у нас и правда не оказалось, ягод на кусте тоже не обнаружилось, пришлось идти. В ворота, и по дороге к светлому будущему дачного злачного…

Выборы, выборы,

Кандидаты – …. сами знаете.

– Товарищи, можно я скажу, – взяла слово Раиса Алексеевна, – У меня есть кандидатура. Она человек грамотный, умный, работала управляющим банком…..

Пришлось зажмуриться. «Кот был прав – капзда», – подумалось мне, ведь Раиса Алексеевна уверяла, что управляла мифическим банком именно я , – «придется защищаться – бить. Женщина женщину может».

«Стулом ее!» – сразу закричал самый смелый таракан в моей голове.

«Словом!» – завопил разумный.

«Матом!» – ворвался в беседу заядлый хам.

– Я вас очень прошу, очень, умоляю вас, – продолжала Раиса Алексеевна, – Давайте выберем Председателем….

Я распахнула глаза,приготовилась бежать вместе со стулом,в ручки которого вцепилась мертвой хваткой.

– Денисову Олю, – закончила Раиса Алексеевна.

«Фух!» – одновременно выдохнули смелый, разумный и заядлый хам, – «не придется будоражить общественность».

И пока Денисова Оля не очнулась от дум, каким банком управляла она, все дружно подняли руки за нового Председателя. Который скоро узнает, какой это экстрим – быть предводителем нашего дачного злачного.

Тушите свет, Раиса Алексеевна, или недолго музыка играла, недолго фраер Оля танцевал.

Осень еще не успела вступить в свои права как дерзкое сообщение ватсапа свистнуло в чате нашего дачного злачного оперенной стрелой, отказываясь завершать избирательную кампанию и связанное с ней веселье."Уважаемые соседи! Я сообщаю вам о своем самоотводе с должности Председателя СНТ", – официальным тоном писала нам неделю назад избранная Председатель Ольга.

«Кто виноват и что делать?» – прошептала я, адресуя вопрос своему отражению в стеклянном экране своего телефона. Отражение ответило мне безумным взглядом и немного привставшими волосами.

« Ну, хоть кто-то вполне разделяет мои чувства», – решила я и пошла за советом к провидцу.

– Что делать? – спросила я кота.

Кот посмотрел на меня, плюхнулся на место, из которого растет хвост и как-то странно заелозил передними лапами – как будто хотел поднять одну из них и покрутить ею у виска, но не понимал пока – правую или левую.

– Лучшей тактикой было бы на собрании упасть со стула и прикинуться мертвой, но теперь уже поздно, – сказала я в ответ кошачьим намекам и нажала в телефоне на «выйти из группы».

И покинула чат

Чат чат чат чат

Чат чат чат чат

Чат чат чат чат.

Это кино никогда не закончится.

Чат нашего дачного злачного опять взорван провокационным сообщением. «Уважаемые садововоды, у нас снова собрание и выборы» – было написано в нем. Правда, автор сообщения дальше путался кого нам предстоит выбрать – то ли Председателя, то ли Представителя хоть какого хоть где, потому что не просто быть садововодом поутру. Прочла.

Подумала.

Про то, что я – ябленевовод, потому что у меня только яблони в саду.

Или чеснокововод, потому что чеснок еще.

Оленей нет, кстати… не оленевод в общем.

Поэтому решила что призыв прийти на собрание ко мне не относится, села на лавку под яблоней и стала ждать удара фруктом об голову в размышлениях об оленях утром ранним как отчаянно ворваться прямо в летнюю зарю ууу.

Сидела, мурлыкала, пока не подняла глаза в небо и не дождалась вместо полета сочного яблока прилета загадочного НЛО.

Не поверив глазам, резко соскочила с лавки и понеслась за работающим работящим Любимым.

По дороге прихватили кота, уселись на лавку и стали смотреть.

В небо.

– Ленка, поток Персеиды покажут только ночью, – осторожно завел Любимый, намекая, что неплохо бы пойти поработать , а яблоки можно срывать с веток, не дожидаясь их падения в открытый рот.

Кот молчал, озадаченно таращась на хозяев, намекая, что неплохо бы пойти покормить животное, не дожидаясь спелости яблок, потому что кот фрукты не ест и точка.

Я просто сидела, намекая, что неплохо бы никуда не ходить, а иметь терпение и яблоки тут ни при чем.

И тут вдруг глаза у кота сделались большие, как в сказке «Огниво», усы встопорщились, уши задергались, тело напружинилось, хвост встал трубой, и…

– НЛО, – завопила я и неприлично пальцем стала показывать на бесшумно двигающийся в небе объект.

– Коптер, однако, – заметил Любимый, – с камерой. Низко летит, точно соседский. А знаешь, что сбивать коптер над своим участком нужно водяной пушкой и обязательно голым. Водой – для того, чтобы обоснованно объяснить, что сбил неумышленно типа просто яблони поливал и поэтому уберите свой УК подальше. А голым – потому что за нарушение неприкосновенности частной жизни уже такой неслабый штраф и если там флэшка окажется с голыми, можно даже изготовление порнухи пришить. Так что с хозяина двести тысяч и никто ничего не видел, флэшку можете оставить себе с обломками.

– Придется голыми посидеть, – вздохнула я, – иначе не спрятаться от собрания, раз с воздуха следят.

"Да и двести тысяч не помешают" – тут же поднял голову бизнесменский таракан в голове.

– Я простужен, Ленка, а тебе пушку в руки нельзя давать, даже водяную, – покачал головой Любимый, – придется идти. На собрание. Тебе. Помнишь, как было смешно?

И пока я вспоминала, раздался крик соседки:

– Лена, к вам наша игрушка залетела, отдай пожалуйста.

"Коптер" лежал на траве моего газона, беспомощно шевеля лапками. Это был детский вертолет, запущенный шестилетним юным другом с соседнего участка. И мои разбитые вдребезги мечты. О богатстве, неожиданно свалившемся с неба вместо яблока.

Спектакль окончен. Гаснет свет.

Следующее заседание нашего дачного злачного началось с налета.

– Ты почему меня в черный список кинула? – накинулась на меня Раиса Алексеевна и пошла на меня так боком, боком, словно кот, в атаку.

Я против Раисы Алексеевна как хилый шахматист против опытного борца сумо – не выстою, поэтому сказала как обычно, чтобы что-то сказать:

– Так.

Раиса Алексеевна посмотрела заинтересованно, потому что "Так" прозвучало многозначительно. Так, как будто я начинаю собрание.

– Так! – перебила меня бывший Председатель. Не для того чтобы что-нибудь сказать, а чтобы действительно начать вакханалию.

И понеслось.

– Товарищи нам надо выбрать честного Председателя, – кричала Раиса Алексеевна.

– А кто не пьет, пардон, не врёт, назови! Нет, я жду! – заламывал руки безымянный для меня сосед.

– Ах негодяи, подлецы, и я хотела бросить святого человека со всеми удобствами, – невпопад кричала моя соседка по забору.

– Яблоки, кому яблоки? – кричал Олег Жуков.

– А мои собаки не срут на дороге, а если срут, то только около леса, – говорил Анатолий.

– Как это они у него до леса терпят?– на самом интересном иногда выпадал из телефона кошатник рядом со мной.

– Воры!

– Кто не пьет, тьфу, не врёт?

– Собаки!

– Яблоки!

И так по кругу бесконечности.

Пока секретарь собрания не лупцанул кулаком по столу.

Молчаливый сосед Серёжка очнулся от удара и громко сказал в наступившей тишине:

– Кто спиздил доски, которые позавчера лежали около моего забора?

Кошатник рядом со мной, по совместительству муж, этот святой человек, выронил телефон, наконец проснулся и сложил руки на груди.

Переходящее в день утро перестало быть томным.

– Не желаете ли бинокль, а вместе с ним и кофе, – спросила я, как мне казалось тихо, своего драгоценного кошатника на ухо.

– Лен, ну какое кофе, такие доски были, 5-ти метровые, – начал заводиться Серёжка.

– Сосна? – секретарь собрания перестал вести протокол.

– Воры, – опять закричала Раиса Алексеевна с полным теперь на то основанием.

– А кто не пьет, тьфу на вас, не врёт!

На четвертом часу предвыборных дебатов головы у членов СНТ шли кругом.

– Давайте уже назначим жертву, – обречённо говорила бывшая председатель нашего дачного злачного, – иначе через полгода СНТ расформируют.

– А давайте назначим приглашенного Председателя!

– Вы что, не в адеквате и законов не знаете?– горячился секретарь, – Тут у нас СНТ собственников вообще-то ! Если вы приглашенного собственником своего дома сделаете, то приглашайте хоть из космоса!

– А давайте сто тысяч Председателю платить, – говорил велосипедист, уже три часа кряду не снимавший шлем в целях маскировки давно не мытой головы, – сделаем из Сережкиных досок ложе с балдахином, будем нести Председателя по дороге и кидать ему деньги.

– Рублями? Давайте долларами! Нет, евро! – обрадовался казначей нашего злачного, и в его замелькали выгодные курсы, по которым он конвертирует рубли в доллары и обратно, чтобы купить евро по спекулятивной цене.

– Ну все, довольно, – сказала наконец бывший Председатель, – айл би бэк прямо сейчас. У меня по Уставу полномочия до осени, а после… приглашайте космонавтов.

И она звучно ударила кулаком правой руки по раскрытой ладони левой, позволяя зрителям догадаться, какой может быть жизнь нашего дачного злачного в случае неповиновения новому, хорошо забытому старому Председателю.

А секретарь наконец поставил точку в протоколе.

И многоточий больше нет.****

При новом старом Председателе жизнь нашего садоводческого товарищества забурлила с новой силой.

Особо храбрых и без царя в голове членов потянуло на приключения – заглядывать в чужие окна не корысти ради, а познания для – какая люстра висит, какая чашка на столе стоит. И есть ли кот? И если есть, что он ест.

Приступила к изучению дворов соседей. Под предлогом разговора с ними возносилась на заборы, и зоркий глаз выхватывал обновления в чужом быту. Потом с придыханием и сверканием очей рассказывала об увиденном Любимому, и самые смелые новаторства соседей мы реализовывали в меру своей испорченности.

Вот соседи, у них возле забора прямо у входа стоит ванная. Может не знают куда деть пока, а может просто раскрепощенные. Немедленно откопали в своем саду такую же, прицепили тросом к машине и перекатили чугунное изделие к ним. Теперь смогут одновременно с гостями расслабляться. Доброе дело сделали.

Или вот – новый дизайнерский забор от заборного кутюрье, а за забором дом со скульптурами во дворе. И барбекю три штуки. Под зонтами. Пришлось пригибаться и подглядывать под забором – точно частный дом или санаторий, в который мне надо. И как это вообще расценивать, лофт или модерн? Озадачила вопросом Любимого, но он внимателен, и табличка «очень добрая собака и автоматический пулемет» избавила частный санаторий от нашего посещения.