Цитаты из книги «Цвингер», страница 2
Призвания не пропьешь, моральным императивам не поперечишь. Вика всегда знал: это по его вкусу ремесло. Читать и догадываться, воссоздавать. Реконструировать то, чему не дали состояться. Выводить из суммарной истории - частную.
Прошлое тянет к тебе ладони. Кто прочтет линии судьбы? Кто там разберет: это ты или кто-то, кто был как ты? Кто был таким же? Кто-то, кого замордовали, кому не позволили состояться? Кто-то, чью работу пресекли, чье деяние отобрали, как у Гроссмана "Жизнь и судьбу"?
Но книгу Гроссмана спас друг-поэт.
Вот, спасать.
Архивщик слышит и трубный глас, и сдавленное попискиванье. У него в работе не только скрижали великих, но и царапанья ничтожеств.
Память не протокол, память — это какое-то очень точное музыкальное чувство.
Е.Костюкович.
Интервью газете "Эксперт"
Я не пытался говорить себе: «бог не допустит». Потому что бог допускал в этот период вообще все. Без исключения.
Поколение Жалусского и Плетнёва отдало жизнь подобной «прозрачной» прозе, сквозь которую просвечивает то, о чем не позволялось ни выть, ни кричать, ни даже полушепотом говорить. Постоянно перед ними во снах и въяве — глаза палачей. «Безумные и горящие» или «добрые голубые».
Коверкот отличают, уместно тебе знать раз и навсегда, глупый Виктор, четыре параллельных шва. Это такие как будто рельсы проложены на манжетах и по подолу, само оно верблюжье, а воротник должен быть из черного бархата. Не путай с дафлкотом, который — род бушлата… Дафлкоту положены бамбуковые палочки и капюшон. А у монтгомери аламары костяные. И еще есть тренчкот, у которого на поясе два кольца, потому что он был формой английских солдат. То есть ты понял? Слушаешь? На кольца подвешивали гранаты. В тренче ходит Хэмфри Богарт…
Еще у нее полипропиленовая «челночная» сумка на восемьдесят литров. Вторая такая сумка посередине мостовой. Рисунок тартан. Она и киевскую квартиру Леры загромождала этими триколорами. Они — флаг постсоветских мешочников на всех материках.
В Биелле в поленту добавляют столько сыра, что золотой цвет вытесняется молочным. В Романье полента вся зеленая, туда подмешана уйма огородных трав. В Лоди спецблюдо — полентовые блинчики…
Эрудит-официант читает наизусть бурлескные стихи семнадцатого века о том, как паладин Орланд умер, облопавшись полентой.
Читатели не отставали: а скажите, какие вина были выбраны к каждому блюду? Ответ: к устрицам гевюрцтраминер, к русскому салату «Треббьяно из Аббруццо», к лабардану вальполичелла. И далее по списку. К сырам — пиколит.
Меню проектируется как дом, с фундамента до чердака. Едим же, наоборот, начиная с легкого вкуса и спускаясь к самому решительному. Тогда было подано три вводных блюда: жареные устрицы с горгонцолой, русский салат без майонеза, лабардан, томленный в сливочном масле; на первое были приготовлены запеканка из тальятелле под рыбно-артишоковой заливкой и ризотто на вине «Бароло» с ягнячьими потрошками. После этого требовалась перебивка, освежить рот — и мы получили шербет из маракуйи. Наступил черед основного блюда, то есть тюрбо…
