Читать книгу: «Труфель»

Часть первая. Пропажа

«Потеряла. Э-эх… Говорили родители: „Не бери на дачу“. Но она ведь никого никогда не слушает, хлопает ресницами в знак согласия и поступает по-своему», – рассуждал про себя большой мохнатый кот. Рядом с ним на скамеечке сидела девочка десяти лет и надрывно плакала. Основанием для горьких Катенькиных слёз служила пропажа колечка. На днях Катюше исполнилось десять лет, и папа подарил ей гарнитур, первый в её жизни: серебряные серёжки и колечко, выполненные костромским мастером. Подарок явно пришёлся по душе. Серьги сверкали в ушах выразительными розовыми камнями, а вот кольцо примерили все ребята с дачной улочки. Малыши из маленькой дачной компании – все как один – поочерёдно повертели его в руках, каждый счёл своим долгом рассмотреть на солнце, потрогать, и, в конце концов, колечко безвозвратно кануло в лету – исчезло в траве, а, может, в кустах смородины или в зарослях у пруда. Искали, как водится, также всей гурьбой. Пыхтели, ползали на четвереньках, заглядывали даже под дедушкину сарайку с инструментом – нет как нет колечка. И вот теперь маленькая Катя горько плакала, размазывая слёзки и сопли по хорошенькому личику, теребила толстого кота на скамейке и то ли в шутку, то ли всерьёз от отчаяния просила сквозь всхлипы: «Труфель, миленький мой, любимый мой, мохнатый мой, найди хоть ты моё колечко!!!»

«Труфель, найди! Легко сказать! Как украдкой стащить для меня кусок копчёной курицы – так нельзя, а тут сразу миленький, любимый, найди хоть ты…» Труфель блаженно разлёгся на Катиных коленках. Эта маленькая худенькая девочка, чрезмерно высокая для своего возраста и очень стройная, как спица, занимала всю его жизнь. Из всей семьи он по-настоящему любил лишь её одну. За что? А разве у любви есть законы? Он любил её за лукавство, хвастовство, весёлый нрав, за то, как она, встряхивая каштановыми кудрями, зарывалась в его мохнатую угольного цвета шубу, за то, как кормила его с ладони паштетом из гусиной печёнки, за смех, напоминающий звучание серебряного колокольчика, за ласковые руки, за то, как она вытаскивала его за хвост из-под дивана, за игры и то, как ловко она вычёсывала его шубу шерстедёркой. Он просто любил её, иррационально, безотчётно, всеми фибрами своей котячьей души. Катя не убирала за ним, не мыла его блюдца, кормила от случая к случаю и разве что для собственного удовольствия, и, тем не менее, вся его привязанность принадлежала ребёнку, этой непослушной упрямой взбалмошной и такой яркой и не похожей на всех остальных маленькой Катюше. «Глаза, как блюдца, на поллица, как озёра – в них утонуть можно…как отказать ей даже в малейшей просьбе, а тут на тебе – крик души о помощи. Нет, придётся выручать. Пяточок я или поросячий хвостик? Друг я ей, в конце концов, или мягкая игрушка?» Труфель купался в Катюшином внимании и одновременно обдумывал дальнейший план действий. «Ну, вот, сейчас проревётся, уйдёт в дом трескать конфеты, а я незаметно поищу. Хоть и смеются они надо мной, что морда, дескать, плоская, и страшён я до безобразия, а я кот хоть куда! И Катина мама, хозяйка моя не солощая, тоже считает меня красавцем и умницей. Ездила за мной, аж, в другой город. Перс я, оказывается, экзот. Ну, то есть перс, но плюшевый, с недлинной бархатной шерстью. Нос у меня задран, усы роскошные, торчат вперёд, будто сотворены из лески. Шубу ношу угольно-чёрную, на солнце шуба отливает бурым. А янтарные мои глаза овладевают вниманием всех проезжающих мимо. Как морду в окно машины высуну – все водители по дороге и пассажиры их улыбаются мне и в мою сторону руками тычут. Чудаки. Хотя, от такой красоты неземной и сам бы я разомлел, как пломбир под июльским солнцем. Ну, хорош, хорош, не завидуйте. Меня разве что Катина бабушка шибко не любит. Говорит, урод уродом, не могли, мол, обычного кота завести, чтоб хоть по носу щёлкнуть можно было. А то нос как пуговица, суёшь еду в рот – попадаешь в глаза, бракованный зверь. Ну, я им докажу, что хоть морда у меня и плоская, зато я ого-го!!! Да куда же оно закатилось, кольцо это непутёвое? Маленькое… камень, правда, сверкает… розовый, искусственный кристалл, переливается на свету, хоть зажмуривайся».

Катя, погоревав минут пятнадцать на скамейке дачного домика, потискав от души мягкого Труфеля, и впрямь ушла заедать горе конфетами. Труфель, шести килограммов весом, буквально, сполз со скамьи, как большая желейная конфета, мягко плюхнулся на плиточки и неспешно зашагал в сторону сарайки. «Найду я твою забавушку, Катерина, будет тебе твоё колечко, отдушина, радость твоя».

Когти массивных пластичных лап мягко поскрёбывали о плитки, ведущие к сарайке, где Катин дедушка хранил дачный инвентарь: вёдра, грабли, лейки, лопаты, тяпки и прочую бесхитростную утварь для огородных грядо-копательных работ. Здесь где-то вчера бродил злобный ёж. Труфель знал это абсолютно точно. Ёж беззастенчиво воровал еду из блюдец Труфеля. Сам Труфель никогда бы на такое не решился. Благородных кровей, названный в честь любимых маминых конфет (когда Труфель садился на задние лапы, его силуэт со скошенной прямоугольной, как японский будильник, мордой с закруглёнными ушами и впрямь напоминал шоколадные труфели; сходство с пирамидальными конфетами также дополнял окрас кота), не в меру упитанный и вальяжный, Труфель даже в мыслях не мог позволить себе столь дерзкий и невоспитанный поступок. Но Ёж был не воспитанным, беспринципным и, очевидно, наглым. Этот забияка мог и кольцо стащить, не только курицу из блюдца. За ним нужен глаз да глаз. Труфель прогнулся, насколько это ему позволял лишний вес, и, как мешок с картошкой, плюхнулся, провалился под сарай. Фундамент сарайки был испещрён сгнившими опилками, строительным мусором, но среди всего этого хлама остро чувствовалось присутствие злобного Ежа. Ёж был здесь, совсем недавно, волок на себе украденное у Катиного дедушки яблоко, аромат которого разливался по всему фундаменту. Не успел Труфель проползти и нескольких метров, как лапы провалились в пустоту. Труфель с головой вошёл, как ложка в банку сметаны, во что-то мягкое, слепое и тёплое. Очнулся Труфель на земле. Распластавшись на сытом пузе, он лежал на берегу ручья. Ручей звенел, журчал, радовался жизни. Сверху на Труфеля смотрело ласковое солнышко, разливая золотистое тепло и освещая небольшую рошицу. Что за наваждение? Откуда роща? У деда на даче был пруд. Пруд Труфель помнил вполне отчётливо. Над прудом ещё летала наглая задира-стрекоза. Бирюзовая, как мамины любимые серёжки, она подмигивала Труфелю, дразнила его, дескать, поймай меня, ленивый. Но ни пруда, ни лазурной задиры-стрекозы здесь не оказалось. Рощица и ручей. Где я? Не заснул ли грешным делом на скамеечке, не припекло ли меня после сытного обеда? Вот так объешься курицей, задремлешь, и снится всякая ерунда потом.

– Привет, упитанный! – услышал Труфель у себя за спиной. Подперев лапами мохнатое пузо, котяра привстал и от неожиданности снова плюхнулся на живот. Перед ним стоял злобный ёж. Ёж не только имел наглость стоять поблизости с Труфелем, но и говорил с ним!!!!!

– Где я? – голос Труфеля звучал как-то отстранённо и не уверенно.

– Где? – переспросил злобный ёж, – ха, да ты ещё не понял, приятель! Ты в королевстве у Магадины.

– У кого-кого-кого? – протянул Труфель. – Кто такая Магадина?

– Магадина – это сороконожка, старая огромная гусеница, она же ведьма. Собирает оброк со своих земель. Вон недавно сорока понесла серебряное кольцо с твоей дачи. Дань Магадине за право жить на её земле и растить своих сорочат.

– Так вот кто унёс Катенькино колечко. Вернуть его можно, ёж?

– Думаю, нет. Гусеница падка на ювелирные украшения. Размером она во много раз больше тебя. Каждое её сочленение одето в кольцо редкой красоты. Ежи-сапожники в подвалах трудятся, шьют для неё на каждые два дня новые сорок пар сафьяновых сапожек. Модная она у нас.

– Катя моя плачет по колечку, – просопел, втянул воздух влажным носом Труфель.

– Сорока – услужливая птица. Уже поди-ка стащила находку во Дворец.

– Помоги мне, ёж. Выручай. Не ты ли гуляешь по нашей даче, так окажи любезность, подскажи дорогу к гусенице.

– Тебе это надо, красавец в угольной шубе? Попадёшь ей на глаза – угодишь в рабство. Ни Кати своей, ни дачи не увидишь боле. Не простая она, Магадина эта. Пойдём, познакомлю тебя со своим дядей. Он портной, шьёт королевские одежды, наряды для Магадины. Вот поговоришь с ним, переночуешь в нашей небольшой хижине, а там и решишь, надо ли тебе всё это. С бедой надо переспать ночь. Не спеши навстречу неприятностям.

Ёж тихо юркнул в заросли камыша около ручья, и Труфель тут же упёрся своей мягкой чёрной плоской мордой в дверь. Это была крохотная сучковатая деревянная дверь, увитая сплошь снаружи мышиным горошком. Ёж, буквально, втолкнул котяру в хижину и тут же крикнул дядю:

– Дядька Скрыпочка, здесь ли ты? Я тебе гостя привёл!

На возгласы злобного ежа вперевалочку с кухни выкатилась круглая добродушная пожилая ежиха.

– Что, родной, гости у нас?

– Да, тётушка. Я кота привёл, того самого, с чьего участка таскаю яблоки, морковь, сыр и печенье. Катенькин любимец.

Ежиха, увидев усатую морду Труфеля, сердечно всплеснула лапами и потащила котяру в гостиную.

– Пойдём, сердечный, пироги на подходе. Есть блинчики с курицей. Будешь?

Труфель почувствовал, как при слове «курица» сердце забилось часто-часто, и началось активное слюноотделение.

– Мне бы, хозяюшка, одной начинки, блинчики не обязательно…

В стороне в одной из комнат слышался мерный стукоток швейной машинки. Быстро разобравшись с угощением, Труфель крадучись направился в мастерскую Скрыпочки.

Часть вторая. Скрыпочка

Скрыпочка был очень стар. Седой размякший ёж с белыми седыми иголками, Скрыпочка без конца пыхтел, скрипел и что-то гундел себе под нос. Вероятно, за это и получил он своё прозвище. Большие мягкие натруженные лапы настолько шустро выполняли свою работу, что это никак не сочеталось с преклонным возрастом Скрыпочки. И ещё в полной дисгармонии с увядающей внешностью были глаза Скрыпочки. Старый ёж смотрел на Труфеля живым, очень ясным, добрым, немигающим взором, словно видел кота насквозь, проникая в самую глубину котячьей души и без труда читая самые сокровенные мысли последнего.

– А ты хорош, – протянул Скрыпочка старческую лапу Труфелю. – Рассказывай, а я чем смогу помогу тебе, горе-авантюрист.

– Это отчего же я авантюрист? – надулся было Труфель.

– Ну, а кто же ещё? Искатель приключений ты, батенька, вот ты кто. Не сиделось тебе на своей скамейке на дедовой даче, вот теперь сиди в гостях у Скрыпочки, почаёвничаем вместе, да и ступай себе с Богом домой, восвояси.

– Ты это, Ёж, того…брось…дело у меня, важное. Катино колечко ищу я. Ты, поди-ка, в курсе уже.

– Да я-то в курсе. Что, у твоей Кати это колечко единственное? Видел я Катю, и семью её видел. Только не говори мне, что Катя твоя обездолена чем-то. Избалованная взбалмошная девчонка, гоняет со своей бандой малолетних шалопаев всю мою семью по участку. Елей дед насажал на участке много, да только спрятаться под ними моим ежатам никак, везде эти маленькие разбойники. Недавно моего племянника в эмалированный таз заманили и накрыли его там. Еле лапы унёс, с трудом жив остался.

– Не серчай, Ёж. А кольцо это и впрямь дорого. Не камнем розовым искусственным оно нарядно и не редкой ювелирной работой. Ценно тем оно, что отец подарил. Девять лет девчонка сиротой наполовину росла. Папа её родной по крови бросил н забыл, будто и не жива на свете. Дразнили её в саду за это, в школе тыкали, что, мол, у всех папы есть, а ты своему не нужна. Время шло. Нашёлся человек, который стал для её мамы мужем, а для Кати отцом. И подарок сей – проявление заботы, внимания, доброты его по отношению к ней.

– Не ожидал от тебя, кот, такой сентиментальности и такого участия. И впрямь – удивил, так удивил ты меня, мохнатый. А ещё говорят в народе «сердце кошкино». А у тебя, я смотрю, не только шуба ладная, да ещё душа есть. Помогу я тебе. Итак, слушай.

И Скрыпочка начал рассказ, горестный, долгий и очень загадочный.

Часть третья. Её Высотчество Магадина

Скрыпочка пододвинул Труфелю огромную чашку-бульонницу, наполненную тёплым топлёным молоком. Кот с удовольствием пил молоко и слушал повествование Скрыпочки.

Магадина жила в собственном замке. Старинный, величественный, из диабаза зеленовато-серой окраски, он возвышался надо всей округой и довлел над окружающими рощами и озёрами своей мрачной чарующей красотой. Кто хоть раз в жизни мог позволить себе увидеть собственными глазами это благородное строение с многочисленными башнями, закрытыми переходами, внутренним двориком, облицованным базальтом с гранитными ступенями и кованными чугунными решётками, тот никогда не забудет это поистине редкостное творение великого архитектора. Архитектором был старый сморщенный гном, попавший к ней в рабство. Как только работы по возведению замка были окончены, Магадина отравила гнома, чтобы никто более не смог воспользоваться его талантом, и чтобы гном не возвёл никому из местных феодалов что-нибудь подобное этому прекрасному строению. Все чертежи гнома она сожгла, а ближайшего ученика и помощника заточила в крепости себе на радость, другим в назидание. Вероломная, коварная, лживая, своё царствование она устилала чужими страданиями.

Изнутри замок Магадины впечатлял не менее, нежели снаружи. Мраморные скульптуры мифологических животных и птиц были неповторимым украшением внутреннего убранства замка. Высоким напольным вазам из лазурита, яшмы самых различных оттенков, малахита и тёмного порфира мог бы позавидовать самый взыскательный коллекционер. Надо отдать должное Магадине, царица эта обладала утончённым вкусом и питала неподдельный интерес к искусству. Кто же такая была эта владычица, госпожа и королева здешних мест, наводящая животный ужас на всех обитателей местного леса? Эта была жирная огромных размеров зелёная гусеница-сороконожка. Массивная, тяжеловесная, весом с годовалого поросёнка, она медленно плыла по паркетным залам замка из комнаты в комнату, бренча украшениями и постукивая крохотными каблучками сафьяновых сапожек. За неимением волос и причёски Магадина, дабы хоть как-то походить на особ королевского рода, носила парик из конского волоса, припудренный золотистой пудрой. Её тучное тело было обвито тугими тяжёлыми кольцами из золота и серебра с обилием драгоценных камней или со вставками цветной эмали. Сотни мышей-ювелиров сутками трудились в подземной мастерской, расположенной в подвалах замка Магадины, чтобы каждые два дня Её Высотчество могло порадовать себя новым гарнитуром ювелирных украшений. Бусы и браслеты, броши и подвески, украшения для парика Магадины, тугие кольца на её массивное чудовищное тело – всё это исполнялось в подземной мастерской, где мыши имели четыре часа на сон в сутки и горстку зерна на весь день. Кто не выдерживал такой жизни, тот медленно умирал, и на его место привозили нового ювелира, чтобы рано или поздно точно так же сменить его следующим. Белки-белошвейки и ежа-мастера по раскрою и пошиву верхней одежды обшивали жирную гусеницу. Нарядные платья с кружевными манжетами, вышивкой Ришелье и обязательно длинный-предлинный шлейф были неотъемлемой частью гардероба царицы. Если наряд не угождал изяществом или дороговизной, если не та материя, не та тесьма или не тот самый фасон, тот самый, который она видела во сне, то слуги были биты розгами, а в худшем случае мастеров ждало голодное заключение в подвалах столь прекрасного на внешний вид замка. Полнейшая безысходность, безропотность, печаль и абсолютная беспомощность царила среди слуг Магадины. Фрейлины-белки старались ходить по замку как можно тише и не заметнее, носили скромные льняные платьишки и суконные переднички, только чтобы не прогневать злую гусеницу и не вызвать у неё очередной приступ беспричинного недовольства. Заяц-дворецкий надевал на свои большие мохнатые лапы тапочки-полотёры и каждый божий день натирал наборный паркет в залах замка. Паркет был собран из ценнейших пород дерева разных оттенков. Чудесные цветы и райские птицы служили узором для паркетных полов в замке Магадины, этакая витиеватая утончённая деревянная мозаика на полу. Одна комната служила исключением в замке. Это была комната размышлений – «леденцовый каприз», так прозвали её белки. Крохотная, не более девяти квадратов площадью, «капризная» комната имела леденцовый пол, полностью из карамели, напольные высокие вазы с цветами из сахара и посередине комнаты возвышалась конфетница с ирисками. Гусеница отдыхала здесь душой и телом, могла часами лежать голым брюхом без колец, кружев и парика, есть ириски, слизывать карамель с пола и мечтать об очередной пакости. Её изощрённый злой гений не давал ей покоя. Магадина с каждым годом увеличивала своё состояние, а местные жители в окрестных землях становились всё беднее, умирали от голода и несли последнее в качестве оброка Её Высотчеству.

Труфель допил молоко, задумался. Ёж по-отечески положил на его мохнатую мягкую чёрную спину свою натруженную лапу и сказал:

– Дам тебе в дорогу, кот, я один подарочек. Магадина не простая, да и мы не за печкой найдены. А пока поспи. Отдохни эту ночь. Вон ложись калачиком на мою подушку, а я пока потружусь.