Читать книгу: «Дыхание ветра»

Роман о тиграх Уссурийской тайги

Пролог "Северные джунгли"

В самом сердце Уссурийского края, там, где горные хребты Сихотэ-Алиня уходят в облака, а кедры помнят времена, когда человек ещё не знал железа, лежит земля, которую старые охотники называют «Северными джунглями». Это не тропический лес с лианами и обезьянами. Это тайга – суровая, величественная, полная скрытой жизни.

Здесь снег лежит мягкими блестящими волнами по полгода, и тишина звучит глубже любого голоса. Здесь каждый звук имеет значение: треск ветки может означать приближение добычи, а может и смерть. Запахи хранятся неделями, и ветер, вечный странник, разносит вести от одного хребта до другого. Воздух настолько чист и прозрачен, что в безветренный морозный день можно разглядеть каждую хвоинку на кедре за полверсты.

Летом тайга превращается в зелёный океан. Папоротники поднимаются в рост человека, багульник душит своим пьянящим ароматом, а мох: ягель, кукушкин лён, сфагнум устилает землю мягким и пушистым ковром, заглушающим шаги и человека, и зверя. Но красота эта сурова. Тот, кто не знает тайги, может заблудиться, увязнуть в трясине или сорваться в распадок, скрытый густой растительностью.

Зимой тайга преображается. Она становится царством тишины и холода. Стволы деревьев, покрытые инеем, сверкают на солнце миллиардами алмазных искр. Снег, выпадающий глубокий, рыхлый, скрывает под собой ручьи, валежник, звериные норы. Но широкие лапы – природные снегоступы позволяют зверю бесшумно скользить по этой белой целине, не проваливаясь. Воздух обжигает холодом лёгкие при каждом вдохе, и пар от дыхания оседает инеем на шерсти.

В этой тайге испокон веков жили великие кошки. Хозяева. Те, кого маньчжуры называли «Владыками», а удэгейцы – «Амба». Тигры.

Их оставалось всё меньше. Человек теснил их, отбирал земли, убивал ради шкур и наживы. Но пока стояли кедры и текли горные реки, тигры возвращались. Они были душой этого леса, его сердцем, его дыханием.

Об одной из них, рыже-белой, янтарной, необычной тигрице и пойдёт этот рассказ.

Старые охотники говорят: у каждого зверя есть своя песня. У медведя, песня силы, у изюбра, песня страха. А у тигра это песня воли к жизни. Она звучит в нём с рождения и не стихает до самой смерти. И только тот, кто слышит эту песню, может понять тайгу.

Часть первая: Рождение Хозяйки

Глава 1. Янтарный котёнок

Она родилась в год «Большого Снега», когда зима пришла на месяц раньше срока. Ещё в середине октября бархатная осень сменилась лютыми морозами. Небо обрушило на тайгу такие снегопады, что даже опытные тигры, видавшие виды, с трудом пробивали тропы. Ветер выл, срывая с деревьев последнюю листву, и тайга стонала под тяжестью снега.

Её мать, смелая тигрица по кличке, данной ей охотниками – «Тайга», чувствовала приближение родов за несколько дней. Это было не просто телесное ощущение – это была вибрация, идущая из самой глубины существа, древний зов крови, который нельзя игнорировать. Она искала убежище тщательно, обходя знакомые места, принюхиваясь к каждому камню, к каждой расщелине. Нужно было место, где даже самый чуткий пёс не учуял бы запах новорождённых, где ветер не задувал бы внутрь, а снег не завалил вход.

Она нашла такую пещеру в истоках одной из малых рек, впадающих в Большую Уссурку. Скальный выход гранита образовывал глубокую нишу, вход в которую был скрыт корнями упавшего старого кедра. Внутри было сухо, а стены хранили тепло, накопленное за лето. Запах камня, древний, как сама земля, успокаивал её.

Котят было трое. Двое: обычной, рыже-чёрной масти, таких же, как их мать. А третий родился светлым. Когда она разорвала зубами плодный пузырь и вылизала его, её ноздрей коснулся запах, чуть отличный от запаха других детёнышей. Его шёрстка, ещё влажная, отливала не рыжим, а янтарным, почти золотым. Белые пятна на груди и животе были такими чистыми, словно их выбелил первый снег.

Мать часто замирала, глядя на этого странного детёныша. В её зверином мозгу не было мыслей о чуде или знамении, но было древнее чувство: этот котёнок особенный. Его нужно беречь пуще других. Она чувствовала это ноздрями, кожей, вибриссами – всем своим существом.

Первые недели жизни котят – самое уязвимое время. Тигрица почти не покидает логово, питаясь тем, что может добыть поблизости, или голодая. Тайге повезло: неподалёку держалось небольшое стадо кабанов. Она убивала редко, но метко, затаскивая добычу ближе к пещере. Каждый раз, возвращаясь, она замирала у входа, прислушиваясь, боясь услышать тишину там, где привычно было быть игривой возне.

К сожалению, природа жестока. К весне, когда котята подросли и начали выходить из пещеры, двое темных погибли. Одного задавило упавшее дерево во время бурелома, когда неосторожный малыш играл слишком близко к старой осине. Тайга нашла его, когда грохот стих. Она долго стояла над телом, обнюхивая его, пытаясь понять, почему он не двигается, почему не пахнет жизнью. Второй, самый мелкий в помёте, заболел. Его тельце горело жаром, и он скулил тонко и жалобно, несмотря на всё тепло материнского языка и молоко. Он умер на третью ночь, просто перестав дышать. Тайга вылизывала его ещё несколько часов, пока холод не сказал ей, что жизнь ушла. Остался только светлый.

Тайга вылизывала оставшегося детёныша с удвоенной силой, словно пытаясь передать ему энергию погибших братьев. Янтарный котёнок рос крепышом, впитывая в себя всю любовь и заботу опытной матери. Это была девочка. Она была любопытна, но осторожна. Эта осторожность позже часто выручала ее. Каждый новый запах заставлял ее замирать и прислушиваться к реакции матери. Если мать спокойна, можно исследовать дальше. Если шерсть на её загривке встаёт дыбом, нужно прижаться к земле и не дышать.

К осени, когда молодая тигрица подросла до размеров крупной собаки, Тайга начала брать ее с собой на охоту. Она учила ее затаиваться, наблюдать, чувствовать ветер. Тигренок видел, как мать, огромная и мощная, превращается в тень, в дуновение ветра, подбираясь к изюбру на водопое. Её тело текло между стволов, как вода, каждый мускул был подчинён одной цели – стать невидимой.

– Смотри, – говорила каждым своим движением тигрица. – Смотри и запоминай.

К двум годам янтарная проказница была уже молодая, стройная тигрица, готовая к самостоятельной жизни. Её шерсть окончательно приобрела тот удивительный оттенок: смесь рыжего, золотого – янтарный, который делал её похожей на оживший огонь, а зелено-желтые глаза на фоне шкуры завораживали. Она чувствовала, как инстинкты, дремавшие в крови, просыпаются один за другим, делая её совершенным охотником.

Мать ушла, как уходят все тигрицы, когда приходит время – спокойно, без прощаний, просто перестав возвращаться к общим меткам. Однажды молодая тигрица, которая и знать не знала, что люди прозовут её Ансуз, что означало – «Дыхание ветра» на одном из местных наречий, пришла к месту их обычной встречи и не нашла запаха матери. Она ждала день, другой, но мать не вернулась. Тогда она развернулась и пошла прочь. Так было правильно у тигров. Так было всегда.

Она нашла себе участок на западном склоне хребта, где было вдоволь дичи и чистых источников. Там она закрепилась, метила деревья, охотилась, спала в расщелинах скал. Местные звери быстро узнали запах новой Хозяйки. Волки, почуяв её, уходили с её пути, прижимая уши и поджимая хвосты. Медведи, даже крупные самцы, при встрече уступали ей добычу. Она была сильна, быстра и безжалостна, как и положено настоящей тигрице. Она не чувствовала злобы, убивая. Она чувствовала только голод и удовлетворение, когда голод уходил.

Глава 2. Харзан

За много сотен километров к северу, в скалистых отрогах, где кедры редеют, уступая место голым вершинам, жил Он.

Его называли Харзан – Стальной. Это имя дали ему не люди, а сама тайга, потому что в его теле чувствовалась скрытая мощь, не знающая усталости. Он был огромен, даже по меркам своего вида. Его след – глубокая яма в снегу внушал ужас всему живому. Но Харзан не был убийцей ради забавы. Он был хозяином, и его владения простирались так далеко, что даже ему требовалась неделя, чтобы обойти их по краю.

В его памяти жили обрывки встреч с людьми. Ему не повезло жить во времена охоты на тигров, но он был осторожен, его территория простиралась далеко от сибирских деревень. Не раз, ещё молодым, он натыкался на капканы, вонь ударяла в ноздри за сотню метров, и он обходил это место стороной. В другой раз он видел человека. Тот сидел у костра, и запах дыма смешивался с запахом страха и пота. Харзан тогда ушёл, не выдав себя. Люди были опасны и не интересны. Они не были добычей.

Он не чувствовал одиночество. Если это чувство и существовало в его мире, то выражалось оно лишь в смутном беспокойстве, которое накатывало на него в определённое время года. Воздух менялся, наполняясь запахами, которых не было летом. Ветер приносил вести с юга, вести о самке, готовой принять самца.

Инстинкт поднимался из глубин его существа, как поднимается вода в реках во время таяния снегов. Он переставал есть. Он мог сутками лежать на скале, глядя на юг, втягивая воздух широко открытыми ноздрями. Его рёв – низкий, вибрирующий, пробирающий до костей, раскатывался по ущельям, срывая маленькие лавины с крутых склонов.

И в один день он встал и пошёл на этот зов.

Путь занял много дней. Харзан шёл не спеша, но неуклонно, пересекая чужие участки. Другие самцы, почуяв его, уступали дорогу. Никто не смел встать на пути этого великана. Иногда он останавливался, чтобы пометить дерево, оставить весть о себе: «Я здесь. Я иду». Иногда он спал прямо на снегу, свернувшись в огромный рыже-чёрный клубок, и его дыхание согревало яму, в которой он лежал.