Читать книгу: «Двери открываются»

Name: Двери открываются
Author: Екатерина Шабнова
ISBN: 978-5-00116-923-9

Шрифт:

В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.

* * *

Глава 1

Слова не клеились.

Даже в самой этой фразе – «слова не клеились» – было что-то неправильное, но Уля никак не могла понять, что именно. Ощущала только каким-то шестым чувством, что так не говорят.

Не тем шестым чувством, которое позволяло видеть мертвого Брюса Уиллиса, как в старом фильме, а другим, из-за которого иногда решаешь дождаться следующего автобуса, отказаться от выгодного предложения или свернуть направо, хотя всю жизнь ходил другой дорогой. Уля не знала наверняка, избегала ли она таким образом каких-то ужасных событий, но предпочитала прислушиваться к своему чутью.

В то утро, когда ей предложили написать эту треклятую статью, ей бы тоже не помешал какой-нибудь сигнал или предчувствие, потому что слова не клеились, а дедлайн приближался. Ей стоило бы засесть за текст прямо сейчас, а не топтаться у окна с кружкой – белой, в тон рубашке и страницам, на которых все не желала появляться статья, – и думать о неклеющихся словах. Как же все-таки правильно?

Уля подняла взгляд. В недавно установленных пластиковых окнах виднелась стройка и отражалась сама Уля.

Уля была обычной – невысокой, с каштановыми волосами и еле заметными веснушками. Стройка тоже была самой обычной и грозилась затянуться – город заказал у какого-то частника целый офисный квартал, но к сроку тот справился только с тремя зданиями, в одном из которых Уля сейчас и работала. Если бы не это обстоятельство, она могла бы написать об этом частнике две тысячи не особо лестных слов, а то и все пять – затеять настоящее журналистское расследование. Но вздумай Уля это сделать, ее тут же турнут, и тогда придется возвращаться на работу в офис местного телеканала. А она не была уверена, что сможет посмотреть в глаза тамошнему звуковику или снова писать текст для передачи о добром утре. Будто в рабочих утрах целевой аудитории есть хоть что-то доброе. Будто есть что-то доброе в том звуковике.

Уля тоже относилась к аудитории утренних телепередач и выглядела сегодня совершенно не по-доброму. Увидь ее сейчас Валентина Петровна, главный бухгалтер, тут же выговорила бы и за пятно на воротнике, и за беспорядок на голове, и с особенным удовольствием – за лодочки. Эти несчастные лодочки спасали Улину спину, но не ее терпение: Валентина Петровна считала, что женщина должна всегда выглядеть на все сто, не уточняя даже, процентов, ватт или тысяч. Вдруг встретишь в рабочей столовке будущего мужа? («Или не мужа, мы ведь в двадцать первом веке живем, Ульяна, в самом деле».) Но даже если нет, нужно ведь показывать, что ты на себя не наплевала.

Самое страшное было в том, что иногда Уле казалось: Валентина Петровна права. В минуты слабости она действительно задумывалась, а не плюнула ли на себя, сделав ставку на комфорт, и не лучше ли немного потерпеть, чтобы за спиной перестали шушукаться? Улю не волновала вероятность встретить в столовой свою судьбу – в отличие от чужих пересудов. Будущий партнер понял бы, что рассекать по офису, где большую часть времени сидишь, удобнее на плоской подошве, помаду легко стереть, задумавшись над абзацем и проведя рукой по лицу, а за кофейное пятно спасибо метро. Утреннюю толкучку контролировать ведь невозможно.

Она так погрузилась в мысли, что не сразу заметила открытые двери. Лифты в этих новеньких зданиях были совершенно бесшумные, и Уля частенько упускала шанс заскочить внутрь, потому что считала ворон. И ладно бы каких-нибудь важных, которые помогли бы ей со статьей, так нет же – очередные размышления о каблуках и чужом мнении. Как будто ей больше нечем заняться.

Уля оторвала взгляд от пустой кружки, из-за которой и вышла из кабинета – его она делила с четырьмя стажерами, – и заметила бесшумно закрывающиеся двери в оконном отражении. Резко развернулась и успела выставить вперед руку, чтобы створки легонько сомкнулись по обеим сторонам от запястья и снова разъехались.

Кофемашина, с которой Уля ладила лучше остальных, находилась на первом этаже. Другим сотрудникам везло больше: почти в каждом офисе стояла такая, и можно было беспрепятственно налить себе кружечку, даже не открывая дверь. Но Уля сидела в клетушке новичков, где даже кулер с водой был снаружи. Заходить в чужое рабочее пространство так, словно ей там самое место, Уля еще не научилась, и потому приходилось импровизировать. С другой стороны, ей даже нравились эти маленькие путешествия вниз, к лучшей жизни. Почти как хоббит, туда и обратно, только с менее благородной целью и без помощников. Зато ростом Уля подходила.

Она шагнула вперед, и в нее со всего маху кто-то врезался. Кто-то еще более рассеянный, чем она, раз чуть не проехал свой этаж. Второе столкновение за день, если считать метро, надо же. Уля успела только поймать выбитую из рук кружку и услышать сдавленное «Простите!». Рассмотреть незнакомца толком не получилось: вроде бы копна темных волос, смуглая кожа и глаза раскосые? Арман из кадров? А он-то куда так торопится?

Уля решила, что обязательно отомстит ему – после дедлайна, – и зашла внутрь. Что он там постоянно брал на обеденных перерывах? Расстегаи с творогом? Сама Уля их не любила, но ради мести готова была выхватить последний прямо у него из-под носа.

Лифт еще немного постоял, словно тоже задумался о чем-то своем, а потом бесшумно закрыл двери и отправился вниз. Уля поводила затекшими плечами, подняла взгляд к зеркальному потолку, разрисованному прозрачными белыми ветвями, и вздохнула. Зеркальная Уля вздохнула в ответ. Ну да что еще от нее ожидать? У нее тоже дедлайн, да еще и писать приходится задом наперед… не позавидуешь. На ее месте Уля попыталась бы поменяться местами с самой собой, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Хотя привычка – дело трудное, за два дня ни за что не переучишься писать другой рукой. Наверное.

Уля покачала головой. Вот из-за такого разброда мыслей она и сталкивалась с дедлайнами так, словно они случайными драконами появлялись на ее пути, а не присылали заранее герольда, который долго, до хрипоты возвещал об их скором прибытии. Делало ли это Улю рыцарем, ее черную шариковую ручку с погрызенным колпачком – мечом, а клавиатуру – щитом? Картина вырисовывалась презабавная.

Лифт бесшумно скользил мимо офисов, и Уля мысленно их считала. От одного до другого – не больше двух секунд. Если без остановок, на всю дорогу уходит не больше полуминуты. Хотя ездить в этом здании без остановок чуду подобно: здесь все куда-то спешат, притопывают нетерпеливо у створок, сжимая в руках разноцветные кружки. Обычно кофемашиной на первом этаже не пользовался никто, кроме гостей, случайных и приглашенных. Поэтому, когда прошлой осенью Уля спустилась и увидела у автомата очередь, то по-настоящему расстроилась. Как в детстве, когда бежишь из школы домой, вверх, вверх, вверх по ступеням до восьмого этажа, потому что лифт опять не работает, скидываешь портфель и ботинки одним точным движением, оставляешь куртку на стуле, включаешь телевизор, а там вместо мультиков – экстренный выпуск новостей. Или вообще телепрограмму снова изменили, или подписали договор с каким-то другим каналом и к расписанию придется привыкать заново – подстраивать под него и скорость возвращения из школы, и вечерние прогулки.

С кофемашиной оказалось попроще: в тот день она была единственной, где не закончились сухие сливки. Уля могла и потерпеть. Сделать вид, что пришла туда по той же причине, а не потому что привыкла к этому маршруту. Хотя ее, конечно, никто и не спросил. Просто Уля любила придумывать оправдания. Никогда не знаешь, когда они тебе пригодятся. Уле пригождались всего пару раз, и у нее горели уши, когда она выпаливала заготовленную ложь, но ее не уличали во вранье. А она еще несколько часов после такого приключения не могла нормально дышать.

Уля опустила взгляд в пустую кружку и вздохнула еще раз. Похоже, сегодня офисные боги решили наградить ее. Явно не за следование дедлайнам, но дареному коню в зубы не смотрят. Даже если этот конь подозрительно походит на лифт.

Он не шумел, но немного дрожал, словно вез нового, непривычного седока. Уля рассмеялась про себя – вот тебе и дополнение к рыцарскому образу! Вслух не стала, вдруг двери все-таки откроются, и тогда у кого-нибудь из бухгалтерии появится новый повод для сплетен. Аналогия получилась знатная. Уля даже вытянула руку, приложила ладонь к металлической стенке и легонько по ней похлопала – мол, не бойся, мы с тобой на одной стороне. Или лучше «Мы с тобой одной крови, ты и я». Хотя в Уле все-таки было поменьше проводов и побольше нервов. Иногда даже слишком много последних. И починить их, в отличие от механизмов, было не так-то просто.

Металл оказался прохладнее, чем Уля думала. Словно за ним простиралась не шахта, а бесконечность космоса. Уля покачала головой и убрала руку. Кажется, в детстве она читала сказку про лифт, который следовал в космос. Кто это был? Джанни Родари? Или все-таки нет? Очень в его стиле. «Ночью все кошки серы». «Светофор решил показать голубой свет, потому что дорога в небо открыта». «Лифт поднялся в космос». Отличная получилась бы обзорная площадка для наблюдения за последними днями Земли. Хотя про такое Родари точно не писал.

Уля скосила взгляд на сияющую панель с кнопками. В доме, где она провела детство, не проходило ни дня, чтобы над бедными кнопками не надругались. И ладно простые надписи маркером, матерные и не очень: пластиковые кнопки жгли, вырывали или вдавливали с такой силой, что они навсегда врастали в панель и переставали двигаться. (Где-то здесь притаилась еще одна метафора Улиной жизни, но она решила на этом не зацикливаться.) Тут же кнопки были как на подбор, металлические и с крупными цифрами – от нуля (парковки и склада) до пятнадцати. Офис Ули, конечно, находился на тринадцатом этаже. Владелец был не настолько суеверным, чтобы просто пропустить это число, но работали там только люди, так сказать, непроверенные. Или те, кто надолго здесь не задерживался. Сама Уля уже вышла из последней категории, но застряла в первой. Так и оставалась заложницей тринадцатого этажа. Не то чтобы ей не нравилось это число. Оно казалось даже успокаивающим, добавляло некой определенности: например, в пятницу тринадцатого всегда было чем заняться, потому что телеканалы чтили традиции и по вечерам гоняли отборные ужастики категории Б. Вечера обычных пятниц Уля тоже частенько проводила перед телевизором, но ужастики были вишенкой на торте. Ведь в них даже неизвестность подчинялась законам – не то что в реальной жизни.

Маленький экранчик, где обычно отображались электронные цифры, оставался темным. Уля сдвинула брови, чуть наклонилась вбок и постучала по этому участку панели пальцем. Не то чтобы это могло помочь, но ведь какой-то шанс был? Эта странная привычка передалась ей от родителей, а им – от их родителей. Постучи по технике – может, что и изменится. А если сделаешь хуже, что ж… зато будешь уверен в том, что теперь точно стоит раскошелиться на мастера.

Экранчик не среагировал: лишь где-то в глубине его еле теплилась алая стрелочка, указывающая вниз. Уля нажала на единицу – кнопка не загорелась. Она чуть подождала и сделала это еще раз, для верности.

Странно.

Может, не так странно, учитывая, в каких условиях строили квартал… но лифты в новые здания поставляли с лучшего завода в стране, из города-побратима. Некоторым достаются южные соседи, знаменитые винодельнями, а городу Ули достался побратим с отличным производством лифтов. Хотя даже на лучшем заводе страны все могло быть как везде. И сломавшаяся панель – это так, мелочи.

Все же стоило сообщить об этом кому-нибудь из техников. Уля редко заглядывала к ним на второй этаж, где в коридорах до сих пор лежал строительный мусор, а одна из стен щеголяла голыми кирпичами, но ей там нравилось. Техникам тоже. Их уголок меньше всего походил на современный офис, и в этом было какое-то очарование. Раньше по соседству еще находилась временная столовая: в той, что на третьем этаже, шел ремонт. Как и все ремонты, он казался почти вечным, потому, когда столовую таки открыли, все очень удивились. С временной столовой прощались, как с кораблем викингов: с тоской в сердце. Хоть не подожгли, и на том спасибо.

Уля снова вытянулась по струнке и подняла голову. В иных лифтах хоть музыка играла, но этот был бесшумным во всем. Может, дешевый лифтовый джаз не устраивал местных. Да и непатриотично как-то.

По ощущениям, двери должны были щелкнуть и разъехаться через пару секунд, и Уля взяла низкий старт. Кофе хотелось нестерпимо: она проснулась слишком рано, и дорога в офис не смогла разбудить ее до конца, хотя по улицам уже гулял прохладный осенний ветер, и люди не знали, доставать ли шапки и менять ли туфли на сапоги или все-таки пока рановато. В межсезонье очень легко было встретить в одном проулке людей и в футболках, и в пальто. Уля завидовала и тем и другим: сама она вечно не могла определиться и потому то мерзла в легкой одежде, то жарилась в куртке, которую таскать в руках было тоже не особо удобно.

Пара секунд прошла. Кабина не притормозила. Уля решила, что кофе ей все-таки нужен гораздо больше, чем она думала. Ее внутренние часы редко сбоили.

Она шумно выдохнула в третий раз, и поток воздуха поднял часть ее волос. Уля заправила их за ухо и зевнула. Замечательно. Просто замечательно. Сегодня, похоже, один из таких дней, в которые Уля могла бы заснуть на рабочем месте. Такого не случалось еще ни разу, но ведь надо же с чего-то начинать? Уля точно знала, что один из сисадминов держит в офисе подушку и действительно там спит, обычно ближе к концу рабочего дня: вешает на дверь табличку с какой-нибудь ересью о техническом перерыве или чистке серверов и заваливается в соседнюю секцию, где не работает лампочка и одиноко стоит пустой системник. Уля никогда не думала, что будет ему завидовать. Он ведь работал с программой, которую даже монстром Франкенштейна сложно назвать: у того хоть было сознание и желание учиться. А эта программа могла только бессвязно мычать и просить, чтобы ее поскорее пристрелили. В зарубежных фильмах такие преступления против природы обычно охотились на людей. Хотя и в реальности происходило примерно то же самое.

Уля досчитала до пяти. Потом до десяти. Последнее помогало не только с гневом или волнением: было что-то неуловимо магическое в сменяющих друг друга цифрах. Почти как в пятнице тринадцатого. А может, стоило делать отсчет, как при старте космического корабля? Уля, конечно, была не в книжке Родари, да и лифт ехал вниз, но это ведь тоже символично.

Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

Интересно, кто придумал назвать это число чертовой дюжиной?

Уля по привычке полезла в карман за телефоном. Пальцы сомкнулись на пустоте. Неужели оставила на рабочем столе? Она понадеялась, что никто из коллег в него не полезет. С них станется. А она, как назло, так и не установила нормальный пароль. Думала, зачем столько сложностей.

Восемь, семь, шесть…

Некстати вспомнилось «Фредди хочет всех вас съесть». Старая считалочка из ужастика. Вернее, старый перевод считалочки из ужастика, потому что Фредди Крюгер, конечно, никого не ел. Только мучил. И знатно при этом веселился.

Два, один.

Двери оставались закрытыми.

Уля почувствовала, как внутри начинает подниматься паника. К ней примешивалось что-то подозрительно похожее на стыд, и это пугало еще сильнее. Как будто страх – это что-то недостойное, а не то почти волшебное свойство мозга, которое позволяло Улиным предкам выживать холодными первобытными ночами. Конечно, в самом чувстве страха приятного мало, но ругать себя за него – последнее дело. И все же лучше было сохранять спокойствие. Как советовали британские плакаты времен Второй мировой войны. Хотя когда по городу разносится вой сирен, спокойствие – последнее, на что ты способен.

Уля сделала глубокий вдох и так же, с чувством, выдохнула через нос. И еще раз. И еще. Казалось, лифт по-прежнему движется, но, может, это было фантомное ощущение? Как когда сошел с лодки, но земля под ногами продолжает качаться в такт волнам. Наверняка у этого явления даже есть название, и Уле как журналистке стоило бы его знать. Но она вспомнила только о фантомных конечностях. Люди теряют руки и ноги, но продолжают их чувствовать, потому что так устроен мозг. Это не совсем то.

Скорее всего, Уля просто не заметила, как застряла. Да, именно так. В этих новых зданиях все было слишком комфортным – даже чрезвычайные ситуации.

Уле как-то раз не посчастливилось застрять в домашнем лифте. Ей было лет одиннадцать, она возвращалась из школы, и кабину дернуло так, что Уля чуть не упала прямо в грязный угол. Свет немного померк, а лифтерша не отвечала, и Уля сделала единственное, что только могла сделать в той ситуации: достала учебник по биологии, села на портфель и принялась за домашнюю работу. Через полчаса лифтерша отозвалась, а еще через десять минут лифт донес Улю до восьмого этажа. После того случая она почти полгода ходила по лестнице.

Застрять в офисном лифте оказалось, конечно, поприятнее: здесь все углы были чистыми, и никаких учебников под боком. Правда, дедлайн неприятно покалывал совесть, но Уля сосредоточилась на спасительной панели: тут связаться с техниками наверняка удастся проще, чем с лифтершей в детстве. Уля нажала на кнопку переговорника – та не загорелась, но под ее пальцами что-то щелкнуло. Она посчитала это хорошим знаком.

– Алло? – проговорила Уля, придвинувшись к панели.

Тут же чуть не хлопнула себя по лбу, но в последний момент вспомнила, что во второй руке держит несчастную кружку. Она ведь не по телефону разговаривает.

– Здрасте, – Уля решила применить другой подход. – Слышит меня кто-нибудь?

Тишина.

Уля держала палец на кнопке. Может, в этом проблема? Она отдернула его, задев кончиком металлический край. Пребольно.

Ойкнула и принялась ждать.

Снова тишина.

Она зажала кнопку.

– Прием? Есть там кто?

Уля попыталась вспомнить хотя бы одно имя. Техники рассекали по этажам в синей рабочей форме, и обычно их было легко узнать. Сергей? Кажется, был такой, с седеющими волосами до плеч, которые он стягивал в тугой хвостик, и тут же становился похожим на барсука. Уля чуть было не произнесла в переговорник именно это – «уважаемый Барсук». Словно пыталась связаться с персонажем детской книжки.

– Сергей?.. – Уля покопалась в памяти и чуть менее уверенно произнесла: – Сергей Михайлович?

Ничего.

– Ау! – выпалила Уля и хихикнула.

А вот это был плохой знак. Смех без причины – признак дурачины, как любила повторять бабушка. А смех в такой ситуации обычно означал, что еще немного, и Улю накроет паника. Ненадолго, но кому такое понравится?

Уля оторвала палец от панельки с кнопками и прижала кружку к груди. Зажмурилась и принялась дышать так, как ее однажды научили в детстве. Так давно, словно это было в позапрошлой жизни, залитой каким-то теплым светом, в котором постоянно кружилась пыль.

Уле было сколько… двенадцать? Четырнадцать? Ее уже отпускали одну не только через ближайшую дорогу, но и еще дальше, через парк и сквер с военной стелой, ниже, ниже, к рынку, железной дороге и почти к самому лесу. Именно туда переехала ее тогдашний репетитор по иностранному языку: Уля как-то целый год занималась французским, а потом учительница уехала в другой город, и занятия так и не возобновились. Не то чтобы Уля была против: лучше после школы заниматься своими делами, во дворе побегать или хотя бы попялиться в телевизор, а не мчаться через полгорода, чтобы поучиться еще. Как будто школы ей мало.

Значит, двенадцать. Она еще не поняла, что не стоит выказывать недовольство дополнительными занятиями каждый божий день, но радовалась возможности побродить по городу. Репетитор жила далеко, и каждый поход превращался в настоящее приключение – особенно если на обратном пути на накопленные деньги купить пакетик фишек, в которые тогда играли всем двором и всей школой. Или макулатуры с популярными актерами: у Ули, в отличие от одноклассников, плакатов дома было не так уж много. А хотелось бы побольше – на случай прихода друзей. В общем, репетитор и научила ее дыхательному упражнению для успокоения: два коротких выдоха, глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Уля как-то раз скатилась в ее доме с лакированной деревянной лестницы, поскользнувшись в колготках. Тогда все и случилось.

Выдох, выдох, вдо-о-о-ох. Вы-ы-ыдох.

Уля открыла глаза. Повторила серию выдохов-вдохов еще пару раз. Заглянула зачем-то в кружку, но кофе там никаким магическим образом не появился.

Она еще раз придвинулась к панели: цифры не горели. Подошла к дверям и аккуратно приложила к ним ухо – а то вдруг откроются, и она тут же в кого-то врежется! Лифт почти не издавал звуков, но продолжал спускаться. Куда?

Уля вздохнула и встала посреди кабины. Задрала голову, посмотрела на свое отражение в потолочном зеркале. Зеркальная Уля выглядела так, как здешняя Уля себя и ощущала: уставшей и сбитой с толку. Присутствие зеркальной Ули успокаивало.

Уля опустила взгляд, расправила плечи и четко произнесла:

– Это, знаете ли, не смешно.

Шутники, конечно, никак не отреагировали. Так оно обычно и бывает, потому Уля продолжила:

– Ладно, может, самую малость все-таки смешно, и на вашем месте я бы еще немного меня помучила, но… правда? Вот так вот? Почему меня? Что я сделала? Или…

Она прищурилась, словно невидимый собеседник мог ее увидеть. Может, и правда мог, иначе какой смысл в шутке?

– …или вы меня с кем-то спутали? Признавайтесь, ожидали кого-то другого тут поймать, а?

Уля засмеялась, но тут же замолчала, потеребила в руках кружку и снова подняла взгляд. Она почему-то смотрела на двери, хотя стоило, наверное, искать глазами камеру.

– Нет, ребят, ну правда…

Уля подошла к дверям и пожалела, что между створками совершенно нет зазора. В старом домашнем лифте можно было увидеть желтый свет на кирпичах шахты и облупившуюся краску на дверях каждого этажа. Тут же не было ничего.

Уля стукнула по двери рукой – так сильно, что отбила костяшки, и сама же зажмурилась от неожиданности. Она ведь ничего такого делать не собиралась, хотела сохранить спокойствие и дождаться определенности. Разобраться во всем, как детективы в викторианских романах. Ну или хотя бы как в бумажных нетленках, продающихся в каждом ларьке с надписью «Пресса» неподалеку от местных газет и журналов, в которых иногда мелькали слова самой Ули.

Лифт продолжал спускаться. Уля удивленно посмотрела на предательскую руку, вздумавшую действовать без ее указки. А потом на вторую, которая, кажется, хотела последовать за первой, но все еще сжимала кружку. Последствия были бы катастрофическими.

Уля прикрыла глаза и снова задышала двумя короткими и двумя длинными. Интересно, что это означало в азбуке Морзе?

Электрический свет резанул по глазам, и Уля тихонько подошла к двери. Лифт двигался. Или что-то за ним, если это был не лифт.

Когда там Уля вышла из кабинета? В районе двенадцати? В одиннадцать сорок с чем-то? Она впервые пожалела, что перестала носить наручные часы. Конечно, с телефоном они были бы без надобности – по крайней мере, какое-то время. Но сейчас Уля не отказалась бы от старых фиолетовых часиков – прямоугольных, с прорезиненным ремешком, который постоянно грозился оторваться и мучил ее в жару. Она носила их в старшей школе, но даже тогда долго привыкала к отсутствию цифр. Безусловно, прямоугольники – красивое дизайнерское решение для прямоугольных же часов, но абсолютно неудобное, когда ты упорно путаешься в циферблате. У Ули бывали трудности даже с обычным, красовавшимся на любых пластиковых часах над доской, и она дико этого стыдилась. Одноклассники и так знали о том, что она путает право и лево. Уля твердо помнила отличия, но ноги все равно несли ее не туда, куда нужно, а туда, куда им хотелось. Детский смех и детские обиды остаются с нами надолго. Даже если мы вырастаем и понимаем, что те, кто смеялся, этого даже уже и не вспомнят.

Уля прищурилась: в висках начинала подниматься боль, которую так охотно сравнивали с ввинчивающейся в стену дрелью. Только мигрени ей не хватало. Особенно в таком ярко освещенном месте. Сколько прошло с тех пор, как двери закрылись и лифт тронулся? Минут десять?

Уля оперлась рукой на одну из металлических стенок и снова сделала пару глубоких вдохов.

Цифры на панели все еще не горели. Лифт продолжал спускаться. Уля потихоньку закипала – и одновременно опустошалась. Как чайник на газе, который вот-вот засвистит и вытолкнет из себя струю горячего пара.

Если она устроит истерику, никому лучше не станет. Может, станет даже хуже, потому что она наверняка что-нибудь сломает, раздерет или ударит так, что либо Уля, либо сам лифт пострадают сверх меры. Может, станет хотя бы полегче на душе, но вероятность этого тоже призрачная. Почти фантомная. С другой стороны, «никому лучше не станет» – это такой способ сказать, что поступки Ули усложнят жизнь кому угодно, кроме нее самой. Мама говорила это так часто, что Уля поверила и стала повторять это другим. Так, может, все-таки позволить пару выйти? Без закипевшего чайника кофе не заварить.

Уля сжала гладкие бока кружки и представила, как кидает ее в стену. В воображении кружка разбивалась на несколько осколков, один из которых отлетал прямиком Уле в глаз, словно бы в отместку, а еще один запускал какой-то аварийный механизм. Лифт останавливался, двери открывались. Но поздно, поздно…

Уля помотала головой и открыла глаза. Кружка все еще была у нее в руках, а на панели не было никакого особого аварийного механизма. Только кнопки – для вызова диспетчера и для открывания дверей. Последняя вряд ли бы ей помогла. Хотя…

Уля нажала на несчастную кнопку и затаила дыхание. Даже голову подняла, словно ожидая, что сейчас кабину затрясет, свет погаснет, двери откроются, и оттуда…

Лифт продолжал спускаться. И стоило бы уже переключить на кухонном телевизоре канал, что круглыми сутками гоняет ужастики и те сериалы, которые отлично смотреть фоном, под домашние дела. Потому что в Улиной голове теперь роились только худшие сценарии развития событий. Самые темные, из фильмов, производство которых окупается на раз-два, даже если в бюджете было несколько тысяч и ящик пива.

Стоило, пожалуй, залепить пощечину самой себе, чтобы не думать о дурацких вещах. Сохраняй спокойствие, Уля. И позвони диспетчеру чуть попозже. Он ответит.

Глава 2

Уля не в лифте.

Вот очевидный ответ на ее маленькую загадку. Не то чтобы ее кто-то загадывал. Не то чтобы Уля хотела ее решать. И не то чтобы лифт хоть в какой-то мере был Сфинксом. Но Уля не могла быть в лифте.

Конечно, если что-то выглядит как лифт, ощущается как лифт (да даже пахнет как лифт, этой странной смесью новизны, лака и металла), то это, скорее всего, лифт. Но Уля смотрела очень много фильмов. И даже несколько дурацких телешоу, где людей подлавливали на улице и обрушивали на них шутки. Порой довольно жестокие.

Уля была почти уверена, что это не ее случай, но уже сочинила очень гневное письмо на студию, которая за этим стояла. На всякий случай. У нее был опыт с гневными письмами и телестудиями: удивительно, но находились люди, готовые жаловаться на утренние новости, и не просто парочка скучающих домохозяек или вставших не с той ноги борцов за собственный комфорт. Это была целая сеть – информированная, целеустремленная и исполнительная. Такие личности отправляли письма на студию с завидной регулярностью, а разбираться с ними приходилось Уле. Просто потому, что руководство не знало, кому еще это поручить.

В этом проблема маленьких местных студий – да и вообще всего маленького и местного. Ты будешь работать кем угодно, а если повезет, еще и делать то, что прописано в твоем трудовом договоре. Или не прописано: подобные документы составляют наспех, как проходные курсовые в университете, – хватая куски отовсюду и не особо вчитываясь. Для отчетности, не для применения. Может, мир стал бы более счастливым местом, если бы здесь реже гнались за бюрократией. А, может, наоборот, развалился бы на кусочки; но вот какая штука со сломанными вещами: из них всегда можно собрать что-то новое.

Уля сделала несколько маленьких шагов вдоль стены: раз, два, три. Потом еще раз. И еще. Просто чтобы удостовериться: стен три, а створок две. Она даже провела ладонью по стене – у одной был поручень, чуть пониже ее пояса.

Довольно удачная имитация лифта: запах на месте, и звук, и кнопки тоже, и яркий электрический свет, и зеркало. Уля поаплодировала бы, если бы знала кому, но выпускать из руки кружку все еще не хотелось, хотя пальцы начали понемногу уставать. Уля не так часто писала ручкой или карандашом, чтобы довести туннельный синдром до обострения, но рисковать не стоило.

Она сделала по лифту кружок, остановилась в одном из углов – почти напротив панельки с кнопками и, соответственно, створок, – присела на корточки и поставила кружку на пол ровно в центре кабины. Лифт не дернулся, не замедлил движения. Не моргнул лампочками. Вообще никак не отреагировал на Улины эксперименты.

Уле все это начинало надоедать.

Она выучила стадии принятия, как ни странно, вовсе не благодаря работе. Ей не доводилось писать статьи о горе, частном или общемировом (а вот о горах она писала, хотя называть местные холмы горами могли только… ну, местные же жители). О стадиях принятия она узнала из одного письма на студию. Для разнообразия – вовсе не гневного. Оно было подписано «Утренний зритель». В нем один из тех, кто не особо любил просыпаться по утрам и потому был благодарен создаваемому Улиным каналом шуму, рассуждал о совах, жаворонках и голубях. Или страусах. Или кто как называл людей, способных функционировать до десяти утра и не засиживаться до трех ночи, чтобы на следующий день не чувствовать себя так, словно проспали конец света? Стадии принятия затесались между абзацем о магазинно-сетевом заговоре и списком продуктов, который наверняка попал в письмо случайно. Впрочем, с учетом всей его структуры это могла быть и намеренная вставка.

Уля помотала головой. Наверное, из-за мыслей о еде она должна была бы проголодаться, но ей до сих пор хотелось только кофе. Того самого, с первого этажа.

Первой стадией было отрицание. Как по нотам. Но что Уля должна была отрицать? То, что она оказалась в лифте? Или то, что это все-таки лифт?

Если бы Уле удалось пройтись по стене или потолку, можно было бы сделать утешительный вывод, что она спит. Конечно, засыпать на рабочем месте – не особо хороший тон… Погодите-ка! Все сходится!

Уля схватила кружку и вскочила. А потом подпрыгнула от нахлынувшей пополам с облегчением радости. В лифтах не стоило прыгать, это знал каждый первоклассник, но Уля ведь им не была. А еще Уля была не в лифте. Вернее, лифт Уле только снился!

Можно ли было все еще считать это отрицанием? Пожалуй. Только теперь Уля отрицала не лифт, а реальность. Огромный шаг для Ули. И для всего человечества тоже, ведь это был ее сон. Любой ее шаг мог быть сколь угодно важным. Конечно, сны – тоже довольно сложная штука, но уж точно куда понятнее, чем спускающийся в никуда офисный лифт. А главное – ты всегда можешь проснуться. Чем Уля и занялась.

Она еще раз глянула на створки, почувствовала подошвами едва заметную качку – лифт продолжал спускаться – и провела пальцами по тому чувствительному месту, где большой палец сходился с остальной кистью.

Чтобы проснуться, нужно хорошенько себя ущипнуть. Всего и делов.

Уля затаила дыхание: казалось, сейчас произойдет нечто почти потрясающее. Гораздо большее, чем обычный побег из кошмара. Сейчас она почувствует, как впиваются в кожу слегка отросшие ногти, откроет глаза, вскочит с места и обнаружит, что умудрилась уснуть прямо за компьютером. Может быть, даже на куче черновиков, прилипших к ее щеке и оставивших там чернильные разводы. Бесплатное развлечение для всего закутка новичков на тринадцатом этаже. И все это – до обеда.

Стали бы они сообщать об этом начальству? Уля сомневалась, но все равно неуютно поводила плечами. Начальство тоже могло бы наплевать на все с высокой колокольни; хотя, если главный редактор встал не с той ноги и не успел влить в себя дозу кофеина, то беспокоиться стоило. Возвращаться на телеканал Уле не хотелось: ни к письмам зрителей, ни к ранним подъемам, ни к сюжетам об очередном поэтическом конкурсе или рекордном урожае баклажанов. И тем более – к звуковику, который не только принимал участие в каждом поэтическом конкурсе, но и многозначительно скалил зубы всякий раз, как Уля умудрялась сесть в лужу. Работать с теми, кто знает о тебе то, чего не знает больше ни одна живая душа на свете, – пытка. Уля перестала пить в компании и рассказывать о себе то, о чем старалась вообще не вспоминать.

Боль разлилась по руке так, словно Уля коснулась горячей сковороды. Она дернулась, зажмурилась от неожиданности, досчитала до трех и медленно открыла глаза.

Закрытые металлические створки смеялись над Улей. У них не было рта, зубов и голосовых связок, но именно этим они и занимались.

Уля замахнулась рукой, которой все еще сжимала кружку – и которая пульсировала после щипка, – и остановилась.

Какие еще оставались варианты? Из реалистичных – все-таки чья-то затянувшаяся шутка. Из прочих… Компьютерная симуляция? Проклятье? Происки инопланетян? Что-то, чему нет четкого объяснения, вроде гравитационного колодца, очень точечной черной дыры или легкого искажения четвертого измерения?

Уля вдохнула и выдохнула. Опустила руку. Какая там следующая стадия принятия? Гнев? Но в этот чертов список забыли включить ложное спокойствие! Разве не оно накрыло Улю в тот благословенный момент, когда она всерьез поверила, что спит?

Уля любила списки. Они редко ей помогали – разве что в магазине, когда надо было обязательно купить внезапно закончившуюся соду (Уля не предполагала даже, что она вообще может закончиться, рыже-желтые пачки казались вечными, как древние цивилизации). Но их упорядоченность завораживала. Списки были тем, чем Уля хотела быть: разложенным по полочкам набором ингредиентов, из которых можно составить что угодно. Например, человека. Щепотка трудолюбия, две ложки уважения к себе (хотя, может, не стоило с этим мелочиться), случайно всплывающие ошибки прошлого, которые можно выловить и заменить чем-то более приятным на вкус. Или хотя бы чему-то на них научиться. А вот гнев был опасным ингредиентом: слишком быстро закипал, заполнял собой весь объем предоставляемой тары и уничтожал остальные вещи, почти не глядя. Уле не нужен был гнев.

– Успокойся, – произнесла она в механическую полутишину лифта и поморщилась: прозвучало жалко, почти умоляюще. – Ничего особо страшного пока не случилось.

В фильмах ужасов, конечно, не стоило произносить подобных фраз: для неприятностей всех мастей они были сладчайшим из угощений. Но Уля была не в кино – почти наверняка. Уля все еще сама толком не понимала, где была. И была ли вообще?.. Эта мысль почти кричала об опасности, и Уля отбросила ее. Экзистенциальный кризис подождет. Уле все еще чертовски хотелось кофе, и она намеревалась добраться до кофемашины хотя бы к вечеру.

Она чуть склонила голову и задумалась. Сколько все-таки прошло? По ощущениям – словно бы несколько минут. И в то же время – несколько часов. Уля глянула по привычке на наручные часы, которых не было, и досадливо цокнула языком. Внутренние часы окончательно сбились. Остались только жажда кофе и сонливость.

И надо же ей было именно вчера лечь так поздно и почти превратиться утром в зомби из фильмов Эдгара Райта? Только не настолько смешного.

Почему она вообще сказала «пока не случилось»? Словно ждала чего-то страшного. Словно знала, что, по всем законам жанра, что-то должно произойти. Хотя, наверное, стоило радоваться тому факту, что она вообще подумала о «потом». Значит, не теряла надежды, что что-то изменится.

«Конечно, что-то изменится, – подумала Уля, нахмурив брови. – Кто-нибудь заметит, что тебя нет на рабочем месте. А потом…»

А потом что? Не обращаться же в полицию. Скорее всего, влепят выговор. Может, напишут официальное письмо – в подчеркнуто нейтральном тоне. Через пару дней забеспокоятся: либо в офисе, либо родные. Найдут ли они лифт? Станут ли кого-то подозревать? И что сейчас творится там, снаружи? Слышно ли лифт на остальных этажах? Выстроились ли у створок недовольно притопывающие люди? Или лифт мелькает между этажами как ни в чем не бывало, а сама Уля… сама Уля просто пропала?

Эта вероятность тоже опасно граничила с кризисом экзистенциального ужаса, и Уля вернулась к списку. Что там было? Ах, да. Гнев.

Он мало помогал в обычных ситуациях. Да и не в обычных тоже. По опыту Ули, гнев частенько делал все хуже: его вспышки приятно опаляли рассудок, но, когда огонь гас, оставалась неловкость. Или недоумение. А если тебя окружали люди – еще и стыд.

Уле уже хватило последнего на сегодня. Может, и гнева тоже: она ведь хорошенько врезала этим закрытым дверцам (поделом им!). Но раз так, она пошла по списку не в том порядке. Так что никакого тебе принятия, дорогая.

Уля покачала головой и опустила взгляд в кружку. Изнутри она была уже чуть менее белой, чем снаружи: множество чаепитий и кофепитий оставили свои следы. С одной стороны – там, где Уля прижималась к чашке губами, – был слегка отколот край. Ничего неприятного, просто небольшой прогал, который Уля почти не чувствовала.

Пару раз случалось, что Уля спускалась на первый этаж, подходила к кофемашине и только тогда понимала, что забыла кружку наверху. Это даже нельзя было назвать «витала в облаках»: обычно Улиными облаками были рабочие статьи. Исправила ли она неудачный пассаж про новый дизайн центрального фонтана? Изменила ли инициалы женщины, у которой брали интервью, – она передумала насчет псевдонима и разрешила использовать настоящую фамилию, но не имя. Впрочем, с такой-то фамилией, как Петрова… Однажды Уле совсем не повезло – в автомате закончились даже пластиковые стаканчики, и люди за стойками у входа, прямо под кучкой циферблатов, показывающих время в нескольких часовых поясах, не смогли ей помочь. Пришлось снова миллион лет дожидаться лифта, а после выслушивать от случайно зашедшего в кабинет редактора о неправильно распределяемом рабочем времени. Уля не совсем понимала, почему он тогда прицепился к ней. Может, потому что выловил ее в дверях. Или из-за ее роста: на Улю очень удобно было смотреть свысока. Она почти не задерживала статей, не опаздывала и даже не спала в подсобке, но редакторский гнев тогда водопадом излился именно на нее. Кофе после такого захотелось с новой силой, и Уля злобно схватила кружку и так же злобно спустилась на первый этаж. Даже пила потом злобно.

Ладно, если не гнев, что там дальше? Принятие?

Что ж, теперь с самим фактом спорить стало сложнее: Уля действительно находилась в безвыходной ситуации. Но выход, как и выбор, должен быть всегда. Часто неприятный. Или в самом деле почти недостижимый. Но все же…

Уля попыталась вспомнить, что она вообще знала о лифтах. Въевшееся «Убедитесь, что кабина лифта находится перед вами» – из правил пользования, которые в детстве зачитала до дыр. Они были выбиты на металлической пластине на первом этаже ее дома, и Уля иногда успевала прочесть их несколько раз, пока жала испорченную зажигалками кнопку и терпеливо ждала. В какой-то момент правила исчезли: кто-то успешно оторвал их и наверняка сдал в металлолом. Краешек, правда, остался, острый и опасный. Уля гипнотизировала его взглядом и представляла всякие нелепые ужасы. Например, как она умудряется слишком быстро влететь в подъезд – Уля имела привычку пробегать несколько метров до лифта – и распарывает этим краем запястье. Или запинается и рассекает себе лицо. Пальцы. Глаз. Это было какое-то дикое проявление инстинкта самосохранения, но Уля этого не знала. И продолжала надумывать, и продолжала пугаться самой себя.

Что еще… Лифты тормозили при падении. Если обрывался трос, то всегда был еще один. Не стоило лишний раз просовывать ладонь между створок, не давая им закрыться, но это ведь было так весело! Ну и что, что лифту в их доме уже тогда было почти тридцать лет – больше даже, чем самой Уле сейчас. Может, лифты решили начать восстание машин пораньше? Может, издевательства офисного лифта были расплатой за то, что творила Уля в детстве?

Она помотала головой и фыркнула. Будь это восстание машин, с ней не стали бы церемониться. Нагулять чувство юмора лифты вряд ли бы успели.

Уля прикрыла веки. Лифты, лифты, лифты… Удобное место для подрыва соперников. Если ты шпион или вор, то шахта лифта – почти подарок. По крайней мере, в фильмах.

Шпионы!

Уля подняла голову, встретилась взглядом со своим зеркальным двойником и ободряюще ему улыбнулась.

– Ничего, я знаю, ты тоже хочешь кофе, – проговорила Уля, потому что так оно казалось правильней. – Скоро доберемся до него, вот увидишь.

В лифтах ведь всегда есть люки! Те, из которых можно эффектно выбраться на крышу, чтобы потом так же эффектно оборвать пару тросов, или вскарабкаться по ним наверх, или перепрыгнуть на стенку шахты. Кажется, в некоторых случаях там и лестницы предусмотрены! Для ремонта.

Уля прикинула, сможет ли дотянуться до потолка. И где бы она пряталась, если бы была лифтовым люком? Сразу за зеркалом? Или сбоку, за рядом лампочек?

Верная кружка снова отправилась на пол. Уля отошла к закрытым дверям и огляделась. На этот раз внимательнее.

Поручень, кажется, располагался на идеальной высоте для того, чтобы встать на него и добраться до заветного выхода. Придется, конечно, быть предельно аккуратной, чтобы не навернуться. С лифта ведь станется – может, он почует угрозу и тут же хорошенько встряхнется. А еще оставалась зеркальная проблема.

Уля закусила губу. Избавляться от единственной более-менее успокаивающей компании не хотелось, но другого выхода она не видела. Можно было попытаться раздвинуть створки, но что, если кабина остановится между этажами? Или посреди пустоты? Или вообще не остановится? Да и металлические офисные двери совсем не походили на те, из старого дома, которые при должном упорстве мог раздвинуть и десятилетний ребенок. Не то чтобы Уля пробовала это делать во время движения.

Значит, придется разбить зеркало. И молиться, чтобы люк оказался за ним: места для лампочек оставалось совсем немного, так что хотя бы часть спасительного выхода наверняка скрывала зеркальная поверхность.

Уля выдохнула. Ее пиджак остался висеть на спинке стула. Блузка была слишком тоненькой. Колготки тоже отпадали. Оставалась юбка.

Пусть Уля была в лифте одна, но она все равно неловко поежилась. Колготки на ней были добротные, не то чтобы совсем тонкие, и яркого горчичного цвета, потому что в последнее время она пыталась расцветить свои дни хотя бы так. Но стаскивать юбку все равно не хотелось. Вдруг именно в этот момент лифт решит, что шутка затянулась, и откроет двери? Да Уля со стыда сгорит. А если ей совсем не повезет, то по офисной свечке поползут слухи и шутки. Посмеяться над собой – необходимое искусство, но у Ули это пока получалось не всегда. Да и шутили коллеги очень по-разному, судя по тем редким праздничным собраниям, на которых Уля все-таки появлялась. Она до сих пор не понимала, кому пришло в голову пригласить на 8 Марта мужика в ростовом костюме медведя, который… просто изображал медведя. С переменным успехом.

Уля подобрала кружку и задумчиво взвесила ее на ладони. Рыночное качество может и не выдержать удара. И вдруг на первом этаже снова закончились пластиковые стаканчики?

Что ж. Тогда юбка.

Уля снова поставила кружку на пол и отодвинула в угол от греха подальше. Взялась за пуговичку на боку и поймала пустоту. Вспомнила, что та давно отлетела, – Уля постоянно забывала пришить новую.

Замок не поддавался. Уля нахмурилась, пару раз безуспешно дернула собачку. Перевела дух. Прислонилась к стене с поручнем и гневно глянула на дразнящие створки.

– Думаете, вы такие всемогущие и неповторимые? – Уля снова схватилась за замок. – А вот и… нет!

На последнем слове Уля дернула собачку особенно сильно, и та осталась в руках.

– Блин, – почти прошипела Уля и бездумно выкинула ее на пол. Собачка угодила прямо в кружку и зазвенела. Уля подпрыгнула.

В то же мгновение лифт легонько затормозил. И со скрежетом, которого они никогда не производили прежде, двери его открылись.

Глава 3

Уля этого не ожидала.

Она много чего ожидала от своей жизни, о чем в один прекрасный выпускной день написала в письме самой себе. Письмо это ей выдали на очередной встрече выпускников через пять лет. Некоторые выходили и читали о своих наивных мечтах у доски. Уля этого, конечно, не сделала. Из ее письма, как и из многих других, выпало будущее, которое никогда не наступит. Или нет, не выпало – выпрыгнуло, хохоча и с надеждой спрашивая: «Ну как, получилось? Мы с тобой наконец счастливы?»

Что толку зачитывать это письмо перед всеми? В нем то же великое множество «надеюсь», те же глупые юношеские порывы, которые еще не сравняла с землей реальность. Правда о том, что следование правилам не приведет тебя к счастливому концу. Ведь ты можешь быть сколь угодно «хорошим», но не потому, что сам так решил, а потому, что от тебя этого ждут. Да и «хороший» не зря в кавычках: когда вдруг понимаешь, что мир куда сложнее и больше, чем тебе казалось, мыслить без полутонов становится невозможно. Как и считать, что счастливый конец – то, чего стоит ждать.

Тогда все только начиналось, и перед Улей были сотни выборов, сотни осознаний и сотни путей. И один из них (а, может, и несколько) привели ее в этот лифт.

Уля признала лифт лифтом, зная: стоит что-то назвать, позволить ему обрести форму, и с ним становится легче бороться. Это работало в фильмах ужасов: неизвестность превращалась во что-то осязаемое или хотя бы видимое, герои еще какое-то время не понимали, что попали во второй акт, но зрители уже скучающе отрывались от экранов. Сравнивали фильм с книгой, на которой он основан, силились вспомнить, насколько книжная неизвестность была лучше экранной. Наверное, хотя бы тем, что представить ее было чуточку сложнее.

Лифт все еще был Улиной неизвестностью, но она начала познавать его. Лепить его форму, чтобы перестать бояться и докопаться в конечном итоге до правды. Жаль, телефон ее остался в офисе: вряд ли она отыщет где-то по дороге библиотеку.

Уля уже представляла, как выбирается на крышу, как тот знаменитый саентолог, только без страховки. И совсем не ожидала, что лифт остановится.

Створки скрежетали так, словно Уля была не в новеньком офисном здании, а в своем старом, тридцатилетнем доме. Может, вот это ей как раз и снилось? Сон внутри сна, как в том, другом фильме с дикими трюками, где, чтобы проснуться, иногда нужно было обуздать гравитацию? Судя по всему, совсем не ее случай. Хотя… тогда ведь понятно, почему щипок ни к чему не привел? По спине пробежал холодок: Уля представила себя с кучей трубок вокруг, то ли в коме, то ли в самом глубоком в мире сне, в который ее отправили недруги. Но разве у Ули были такие?

Тем временем в лифт зашла женщина, подождала, пока створки за ней плотно закроются, повернулась к панели и нажала на одну из кнопок. Уля даже не успела увидеть, на какую именно: слишком старательно сдерживала порыв ткнуть незнакомку в плечо. Просто чтобы удостовериться, что та настоящая. Из плоти и крови. Хотя сквозь офисный костюм-тройку это ведь довольно сложно определить? С тем же успехом под одеждой могут скрываться металл, пружины и процессоры. И Уля этого ни за что не поймет.

Она буравила взглядом затылок попутчицы – как еще назвать того, с кем едешь в офисном лифте? Пальцы сжали кружку с такой силой, что любая другая давно бы раскололась. Но эта была особенной – подарок на день-не-рождения, почти дружеская шутка, купленная в сквере с какого-то лотка под бюстом Лермонтова и потому почти неуничтожимая.

Ее друзья частенько называли так случайные подарки – подарки на дни-не-рожденья. Когда-то их было много – и друзей, и подарков, – и все это осталось в залитом солнцем прошлом, из которого память вымарала все плохое, подсветив все хорошее. Тот день отпечатался в голове идеальной осенней открыткой: теплый конец сентября, багрово-желтый пожар листьев, ласковый ветер в волосах… Они забрели на ярмарку, разложившуюся в сквере, просто так, между делом. Бродили среди лотков, примеряли вязаные шарфы, умилялись плюшевым поделкам… Белая кружка сразу привлекла Улино внимание: она стояла в дальних рядах, задвинутая всеми остальными – веселыми, яркими, странными. В белой кружке не было ничего особенного – кроме, конечно, того, что ее сделали руками и второй такой не найдешь и во всем свете. Уля выбрала ее, потому что хотела верить в новые начала. Белая кружка, чистый лист.

Незнакомка была высокой. То есть печальная реальность была такова, что большинство людей возвышалось над Улей, но эта была в самом деле высокой. Уля смотрела на нее снизу вверх и чувствовала себя как за каменной стеной. Что для ситуации, в которой она оказалась, было довольно странным. Даже без всякого летящего прямо в ад лифта. Или куда он там летел. То есть спускался.

Женщина поводила широкими плечами, словно нелепый фиолетово-зеленый пиджак ей жал. Потом почесала локоть, и Уля заметила на ткани кожаные заплатки с таким же узором, как на костюме. Интересно, если достаточно долго смотреть на эти завихрения, то свалишься в обморок? Услышишь щелчок гипнотизера и вдруг начнешь считать себя кроликом? Хотя кому вообще в голову взбредет гипнотизировать людей таким образом? И что… что, если это тоже часть сна? Приманка, чтобы разговорить Улю и выведать все ее секреты? Но кто и что хочет о ней узнать? Ох, может, за всем стоят те недобросовестные строители? О статье про которых она даже и подумать не могла?

Уля одернула себя – ну что за глупости! Сны внутри сна второго уровня и вот это вот все… Лучше сосредоточиться на том, что Уля могла сделать, а не хвататься за чужую придумку, объясняя все с ее помощью. К тому же, если Уля в самом деле стала жертвой ныряльщиков по снам, то профессионализмом тут и не пахнет. Она заметила, что что-то не так. Поняла, что лифт не желает останавливаться. А ведь это было главной задачей команды: не дать цели понять, что она находится во сне.

Может, ее новую соседку прислали, чтобы успокоить Улю? Но та даже не попыталась с ней заговорить. Ха. Даже не попыталась?

Уля переступила с ноги на ногу. Сделала шажок влево. А потом еще один, поближе к панели. Чуть вытянула вперед руку.

Незнакомка не повернулась. Даже, кажется, взгляда не скосила. Уля пошевелила пальцами и вытянула руку еще сильнее. Подумала помахать ей, но женщина вдруг разочарованно вздохнула и чуть приподняла плечи.

– Все так ужасно, да?

Уля, которая все еще не до конца верила, что двери лифта открылись, а она даже не попыталась выйти, вздрогнула. В воздухе повисло напряжение. У Ули вспотели ладони, и она поспешно вытерла одну из них о юбку, а потом переложила в нее кружку и вытерла вторую руку.

– Ох, значит, все действительно настолько плохо. – Плечи женщины поднялись еще выше, и Уля чуть не фыркнула: незнакомка пыталась съежиться, и с ее ростом это было в какой-то степени впечатляюще. – Я так и думала. Так и думала.

Она тряхнула головой, и пара черных с проседью кудрей выбилась из прически.

– Я могла бы догадаться, что все испорчу! – К ужасу Ули, плечи незнакомки затряслись, словно от беззвучных рыданий.

Сейчас она была бы даже не против, если бы женщина ее не видела. Пусть это и означало бы, что сама Уля либо превратилась в призрака, либо была электрическим импульсом в умирающем мозгу, либо… либо что-то еще такое же депрессивное.

Что вообще нужно делать в подобных случаях? Почти все внутри Ули велело ей подать голос и, может, успокаивающе похлопать незнакомку по плечу. Впрочем, прикасаться к человеку, не спросив разрешения, все-таки дурной тон. Что Уля чувствовала бы на месте этой женщины? Скорее всего, ненавидела бы себя за то, что кто-то увидел ее в таком состоянии. Ей бы определенно хотелось провалиться сквозь землю. В бесконечность лифтовой шахты. В адское пламя, или что там их ждало?

А может… может, незнакомка хотя бы знает, где они находятся?

Коридор за створками вроде бы выглядел таким же, как и все остальные офисные коридоры. Значит, оставалась вероятность, что проблема не в лифте, а в самой Уле. Но все-таки…

Она открыла рот, но так и не придумала, что сказать первым. Наверное, не стоило вываливать все сразу, не то ее примут за сумасшедшую. Или наоборот, если она начнет издалека… Что ж, была ни была.

– Говорила мне Женя, подумай, а потом подумай еще раз, проговори все перед зеркалом. И улыбайся, улыбайся, черт возьми!

Уля не успела: из уст незнакомки вырывался, кажется, целый монолог. Она резко повернулась к Уле – странно, что кабина лифта не качнулась, – и улыбнулась. Вымученно, так, словно это ее третья улыбка в жизни. Словно ее мышцы для этого не предназначены. Словно она нацепила чужое лицо и никак не может к нему привыкнуть.

Уля так и застыла с приоткрытым ртом и расширившимися глазами. Все, что она перечислила, могло оказаться правдой. Любая ужасная глупость, любой глупый ужас. Она почти улыбнулась в ответ, но замерла: вдруг незнакомка решит, что Улина улыбка подойдет ей лучше? Вдруг украдет и ее лицо? Свободная рука сама взлетела вверх: Уля спешно пощупала кожу (на месте!). Она дорожила своим лицом. Пусть в прежние времена оно вызывало у нее почти ненависть и было причиной нескольких стаканов юношеских слез, но Уля к нему привыкла. Научилась его ценить, в конце концов.

Улыбка незнакомки исчезла, уголки рта поползли вниз.

– Так и знала.

Она выпрямила спину, и Уля вдруг поняла, что прежде незнакомка еще и пригибалась, чтоб ее улыбку легче было рассмотреть. Теперь она словно стала еще выше, превратилась в гору, попирающую небеса. В Атласа, на чьи плечи легла какая-то невыразимая проблема.

– Так и знала, горе мне, горе. – Женщина вытащила из правого рукава белый кружевной платочек и с чувством в него высморкалась.

Уля опустила руку и схватилась за кружку всеми пальцами. Если что, у нее есть хоть какое-то оружие.

– Вот скажите, только честно! – Женщина всхлипнула, утерла уголок глаза и запихала платочек обратно в рукав. – Шляпка – это чересчур?

Уля слегка нахмурилась. Ей многое казалось чересчур: и непонятный костюм-тройка, от которого невозможно было отвести слезившихся глаз, и пластиковая улыбка, и… невидимая ее взгляду шляпка, наверное, тоже. Уля привстала на цыпочки. Женщина заметила это и опустила голову. Ее щек, покрытых легкой сетью морщин, коснулся румянец.

Казалось, в черно-белой прическе запуталась причудливая птица. А птицу придавило огромными часами, похожими на те, что таскал с собой Белый Кролик, причитая: «Я опаздываю, я опаздываю!» Из-под золотистого циферблата торчало – раз, два, три… – шесть крошечных крылышек, до мурашек похожих на настоящие. Уля понадеялась, что ни одна птица ради этого модного чуда не пострадала.

– Мило, – выдавила из себя Уля, чтобы заполнить повисшую тишину.

Незнакомка подняла голову, посмотрела Уле прямо в глаза и притопнула ногой.

– Ну вот, так и знала!

– Я не… Я ничего такого… – начала было Уля, но женщина еще не закончила.

– Я так замучилась с этими крыльями, лепила их три недели, печка сломалась, и пришлось варить их прямо в кастрюле, словно я варвар какой! – Она замотала головой, и выбившиеся из прически локоны закачались, как маятники.

Улю даже не замутило. Странно. Она-то была почти уверена, что в сочетании с фиолетово-зеленым костюмом это будет почти смертельным трюком.

Незнакомка нахмурилась, а потом вдруг хихикнула, и на ее лице расцвела вполне обычная улыбка. Почти не пугающая.

– Варить… варвар… – повторила она и снова легонько прыснула.

Значит, версию о похитительнице лиц можно было вычеркивать. Скорее всего.

– Вы… сами их сделали? – спросила Уля, не успев сдержать удивление.

Она и сама любила работать руками, но золотыми их назвать было нельзя. И серебряными тоже. На труде и на изо она выезжала только за счет необычного подхода, а вот с техникой были знатные проблемы. Именно поэтому она впала в свою первую в жизни истерику – из-за двойки по черчению. А ведь она рисовала буквы для половины класса! Если подумать, та ее истерика немного походила на нынешнюю. Уля быстро распалялась и так же быстро успокаивалась. Но последствия всплывали позже – в самый неожиданный и для окружающих, и для Ули момент. Приятного в этом было мало. Как и в том, что Уля, судя по всему, ничуть за это время не изменилась.

– Только крылья. – Женщина снова слегка склонила голову, и золоченый циферблат блеснул в свете лифтовых ламп. – Часы и шляпку нашла в старом бабушкином сундуке. Чего только не кроется в этих старых сундуках.

– И сервантах, – радостно продолжила Уля.

– Именно так! – закивала незнакомка.

Снова повисла тишина, но уже не настолько неловкая.

– В таком случае, думаю, не все так уж и ужасно, – проговорила Уля и сама этому удивилась. Она ведь даже не знала, что незнакомка имела в виду!

Но та вдруг чуть поджала губы, а потом задумчиво протянула:

– Может, так и есть.

– Вы сюда зачем? На интервью? – попыталась угадать Уля.

Иногда людей приглашали в редакцию, и за время работы тут Уля видела уже много странных личностей. Не в таких впечатляющих костюмах. Не таких высоких. И совершенно точно не с такими навыками рукоделия. Но все же. Например, однажды к редактору раздела садоводства прошагала девушка, которую иначе как Персефоной назвать было нельзя: с пшеницей в волосах, в платье, похожем на цветную тогу с украшениями. Уля тогда пожалела, что в холодильнике нет гранатов: было бы интересно посмотреть на реакцию гостьи. А почти в самом начале карьеры Уле пришлось сопровождать тракториста, который травил байки все время, что они поднимались на двенадцатый этаж, – пешком, потому что с лифтом были проблемы. Так Уля узнала о потрясающем путешествии по полям, которое тракторист затеял с другом, чтобы обмыть премию. Наградили их за то, что они ни разу не садились за руль пьяными. Что, конечно, изменилось в тот же вечер, стоило им доехать до соседней деревни и раздобыть бутылку.

Женщина кивнула и сцепила руки в замочек. Уля невольно опустила взгляд: пальцы у мастерицы-на-все-руки были длинные и узловатые, чуть более морщинистые, чем лицо. По ним можно было легко изучить анатомию кисти.

– Тогда всё в порядке. Вы им понравитесь, зуб даю. – Уля улыбнулась и с удивлением поняла, что расслабилась.

– Можно обойтись без зуба, – заверила незнакомка, и Уля рассмеялась. Впервые за все то время, что болталась в лифте, между небом и землей. Надо же.

Женщина тоже улыбнулась, еще шире, чем прежде, и Уля махнула в ее сторону кружкой.

– Вот так и улыбайтесь! Без всяких репетиций! Вспоминайте про зубы, и всё.

Незнакомка коснулась пальцами уголков своего рта и заправила за ухо мешающуюся прядь. Глаза ее засияли.

– Спасибо вам! Я так волновалась, а вы… вы прямо волшебница!

– Все волнуются перед интервью, это нормально. – Уля пожала плечами.

– Но не перед такими! – Женщина заговорщицки понизила голос. – Перед такими нельзя волноваться. Мне кажется, они это сразу почуют и развернут меня до того, как я и слово успею сказать.

Уля нахмурилась. Для какого вообще материала ее пригласили? Оставалось надеяться, что для статьи в раздел с хобби. Может, костюм этот дама тоже сделала сама? Это многое бы объяснило.

– Насколько мне известно, такое редко происходит. Вас обязательно выслушают!

Уля сколько угодно могла жаловаться на начальство, но к большинству вещей на этажах подходили профессионально. Особенно к работе с людьми, которых пригласили в офис.

– Но я слышала… – Женщина снова наклонилась и прошептала Уле почти на ухо: – Что, если не произвести должного впечатления в первые три секунды…

Уля фыркнула.

– Расслабьтесь, в самом деле! Они не пригласили бы вас сюда, если бы не хотели вас слушать.

Незнакомка сдвинула брови.

– Пожалуй… пожалуй, что так.

– Шляпка у вас просто улет. Именно такого здесь и не хватает, если честно.

– Правда? – Незнакомка снова выпрямилась, и на этот раз тяжести небес на ее плечах не было. – Что ж, раз конторе не хватает цвета, я это исправлю!

Уля улыбнулась.

– Удачи вам!

– Спасибо! – почти промурчала незнакомка. Настроение у нее явно повысилось. Вот и славно. Лучше на такие встречи идти в хорошем расположении духа: мало ли на какого редактора наткнешься. Так что это не повредит.

Несколько секунд они ехали в тишине. А потом незнакомка нарушила ее – может, потому что все еще волновалась.

– Как вам тут вообще работается?

Уля задумалась. По всему выходило, что неплохо – за редкими исключениями.

– Если честно, довольно скучно, – призналась она.

Да что же это такое? Почему она опять сделала это: сказала правду первому встречному? Хотя пока слова не сорвались с губ, она и сама не была уверена, насколько это правда. Женщина снова повернулась – Уля теперь могла оценить ее впечатляющий профиль, – и в глазах ее заплескался целый океан удивления.

– Я вам не верю!

– Нет, правда. – Уля беспомощно пожала плечами, не переставая улыбаться. – Конечно, я не все время сижу тут, иногда приходится отправляться в небольшие путешествия, но в основном…

Незнакомка замерла. Буквально застыла статуей, которую могли бы выставить в разделе современного искусства и потом продать за баснословные деньги какой-нибудь галерее за рубежом. С названием вроде «Миг». Уля не думала, что человек может быть настолько недвижим. Пару мгновений казалось, что женщина даже дышать перестала.

– Вы… вы… – она отмерла, когда Уля уже подумала, не ткнуть ли пальцем в фиолетово-зеленую заплатку на ближайшем локте. – То есть я поняла, что вы здесь работаете, не знаю, это как-то сразу чувствуется, но…

Уля еще никогда в жизни не встречала человека, который приходил бы в такой восторг от ее работы.

– …но… путешествия… – пробормотала женщина себе под нос и неверяще покачала головой. Она выглядела так, словно встретила бигфута. Хотя столкнуться с подобным в лифте было, наверное, довольно сложно.

– В этом здании несколько контор, но большую часть занимает наша, так что… – Уля повела плечами. – Да и нет в этом ничего особенного, правда. Всего лишь пару слов там, пару слов тут – и вуаля! К тому же я сейчас в жутком дедлайне, и…

Ну вот, Уля начала жаловаться незнакомому человеку. Пусть даже этот человек поделился с ней своими переживаниями первый, но все равно. Незнакомка не обязана была выслушивать о катастрофическом неумении Ули правильно распределять время.

– Дедлайне? Ох! – Женщина побледнела в тон циферблату на своей шляпке. – А я тут со своими… Я вас отвлекаю своими глупостями, и…

– Нет-нет-нет, что вы! – Уля успокаивающе вскинула руки. – Вовсе нет! Иногда отвлечься даже полезно. Перспектива меняется, и вообще… мне нравится встречаться с новыми людьми.

Незнакомка смотрела на Улю, и той становилось почти неловко. На нее пялились так, словно она была всамделишным хоббитом и путешествовала не до окрестных деревень, трясясь в офисном уазике, а пешком до Одинокой Горы или Белого Города.

Взгляд Ули скользнул по панели с кнопками и темному экрану, на котором обычно отображались цифры мелькающих этажей. Панель оставалась темной и сейчас, только стрелка чуть горела – движение вниз. Но это Уля чувствовала и так, ногами и центром тяжести, который никак не мог определиться, ему уже пора посылать сигнал о криках или это все-таки еще не совсем падение. Может, панель попросту сломалась? Световые индикаторы вокруг кнопок тоже не подавали признаков жизни, и Уля не знала, куда едет незнакомка. Раз она пришла на интервью, то почему спускается? Поднялась не на тот этаж и теперь исправляется? Или тут все-таки замешано что-то другое? А сколько времени они уже едут? Они столько всего успели обсудить…

У Ули закружилась голова. Может, оттого что она так долго смотрела на гипнотизирующий фиолетово-зеленый костюм. Может, из-за того что все стало таким… нормальным. Ей вдруг перестало хватать воздуха, и она схватилась рукой за поручень. Ее качнуло в сторону, и она бы точно упала, если бы ни за что не держалась. Хорошо хоть этого никто не заметил. Уля прикрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И еще разок.

А потом лифт дернулся. Притормозил.

Уля распахнула глаза. Высокая незнакомка, которая варила пластиковые птичьи крылья в кастрюле, уже не смотрела на нее и явно не заметила ее приступа паники. Она шагнула в открывшиеся двери и извиняющимся тоном, словно ей было стыдно за свои эмоции, бросила через плечо, указав узловатым пальцем в угол лифта:

– Спасибо еще раз. Удачи на вашем этаже. И вы там что-то, кажется, обронили.

Уля повернула голову, надеясь увидеть на полу как минимум Единое кольцо… но ничего не заметила. А когда повернулась обратно, спина незнакомки уже исчезала в смыкающихся створках. Уля подскочила, ринулась вперед, вытянув руку, но не успела – со всего маху врезалась в закрытые двери. Зашипела от боли и чуть не выронила чашку.

Лифт отправился вниз.

Бесплатный фрагмент закончился.