Читать книгу: «Снег»

Предисловия.

Первое.

Каждый из нас полон надежд. Каждый из нас радуется, когда его маленькие и большие фантазии воплощаются в жизнь, и хорошо, когда под этими фантазиями есть твёрдая основа. Мы хорошо научились рассчитывать вероятности и строить долгосрочные планы, мы взвешиваем риски и ищем подводные камни, мы вычисляем оптимальный путь. Уже на уровне размышлений мы получаем отголосок тех чувств, которые ждут нас после того, как расчёты сбудутся. А главное, что наши ожидания могут дарить окружающим положительные эмоции. Вот и мне хочется поделиться одним вдохновляющим и вполне очевидным прогнозом: мы, скорее всего, не одни во Вселенной. Ведь если жизнь в космическом пространстве существует только на Земле, то Вселенная сыграла в лотерею с почти стопроцентным шансом на проигрыш и сорвала джек-пот. Посудите сами: при общей массе космоса 10 кг в 53-й степени, Земля весит 10 в 24-й, так что если жизнь существует только на Земле, то она занимает лишь нониллионную часть космоса, а нониллион, к слову, – число с тридцатью нулями. Возможно, нам действительно «повезло», но такой маленький шанс всё равно вызывает сомнения. Да и много ли мы знаем объектов, которые существуют в единственном экземпляре? Мы видим множество чёрных дыр, квазаров или чего-то такого, поэтому обнаружение планеты, подобной нашей, – вопрос времени (а ещё финансирования и приоритетов).

Но существует и встречный вопрос, который будоражит умы скептически настроенных учёных: «Почему мы не получаем сигналов извне?» Здесь у учёных стоит спросить, как часто они ходят в лес, садятся у муравейника и разговаривают с муравьями? Шанс того, что жизнь на двух планетах появится одновременно, ничтожно мал, так что между нами и последней появившейся до нас цивилизацией десятки, если не сотни тысяч лет эволюционного развития. Они давно проникли в иные измерения и научились перемещаться между астрономическими картами, – и дружеская болтовня с нами не имеет для них никакой практической ценности. Нет, им не любопытно, не интересно и не необходимо. К тому же, нарушать естественный ход эволюции попросту опасно – это может привести к хаосу. Не стоит расшатывать и без того нестабильную систему земного социума. Плюс ко всему, мы наверняка пропустим их советы мимо ушей и всё равно сделаем по-своему. Ну вот прилетит к нам сверхразумная наночастица и предложит, помимо прочего, избавляться от религий. Ещё чего!? Для многих вера – это уютный уголок, в котором всегда можно найти утешение, для других – высокооплачиваемая работа, для третьих – оправдание. А хуже всего то, что обычный совет способен вызвать разрушительную цепную реакцию, так что нет – они не станут говорить нам, как жить. С нами вообще ни о чём не будут говорить, пока мы не достигнем определённого уровня. Для примера можно взять гориллу Коко, с которой общались люди. Она использовала язык жестов и знала сто с лишним человеческих слов – лишь тогда немногим из нас действительно захотелось с ней поболтать.

Второе.

В этом произведении найдётся много сцен, которые разными людьми будут восприниматься с противоположных углов. Кто-то примется искать революционный подтекст, высмеивание веры или пропаганду «нетрадиционных идей», а их, по факту, нет (просто люди с определённым складом ума предрасположены к сражению с мельницами). Поэтому лучше пояснить заранее, что все персонажи, их характеры и действия созданы моим внутренним рандомайзером, а не попыткой кивнуть в сторону той или иной стороны. Здесь, в предисловии, будет сложно объяснить все нюансы, но вектор мысли можно показать на примере, скажем, однополой любви. Одни апеллируют к Библии и говорят, что гомосексуализм – это содомия, ведущая душу в ад; другие считают, что даже в таком проявлении чувств есть свобода человека и нельзя этого запрещать. Я не буду ссылаться на священные тексты, на законы, конституции, идеологии, мораль и прочее. Мне ближе другой подход: логический, и работает он, кажется, лучше всего. Представьте две страны, одна из которых пропагандирует однополую любовь, а вторая – нет. Естественно, там, где есть однополая пропаганда, детей станет появляться меньше, то есть страна начнёт проигрывать по демографии (и не только по ней). Так что подталкивать людей к гомосексуализму – глупость. Нет, лезть в спальню двух взрослых людей у нас тоже нет права, но и поощрять такие отношения нельзя. Нельзя, чтобы земная нация вымирала – именно на этой базе строятся мои убеждения. А если кому-то требуется затормозить рост населения, то лучше повышать грамотность среди женщин, чем проталкивать сомнительные идеи.

В целом я выступаю за любую инициативу, которая даёт положительный эффект для нашего развития. По большому счёту, любое действие или бездействие есть корректировка эволюционного импульса, который движется к одному экстремуму: к забвению или утопии. Любой значительный или не очень шаг может дать неожиданный результат. Книга Чернышевского подтолкнула Ленина к идее революции, труд Ницше вложил в голову Гитлера концепцию сверхчеловека. Человечество – это динамическая система, в которой мы все друг друга толкаем. Неправильное действие можно считать зарождением раковой опухоли, правильное – иммунным ответом. Именно поэтому кажется глупым, что какая-нибудь «BlackRock» спонсирует через третьих лиц военные конфликты. Это так же глупо, как црушники, которые давали деньги и оружие исламским радикалам, взорвавшим в итоге башни-близнецы. Умный человек умеет думать в долгосрочной перспективе, предвидеть плоды своих трудов спустя десятки лет. Животные не мыслят такими большими категориями, и тут стоит задуматься, а так уж далеко эти влиятельные шишки, которые вертят миллиардами, ушли от обезьян? Неужели им плевать, что будет в недалёком будущем? Неужели накопление капитала – их приоритетная цель? Неужели эти безумные торговцы смертью – лучшее, что есть у нашего мира? Что если ресурсы скапливаются в руках идиотов, которые выигрывают благодаря силе и наглости? Вопросы, естественно, риторические.

Третье.

Местами текст довольно сложный – в нём много терминов (значение некоторых из них мне даже известно), в нём полно длинных слов и попадаются неповоротливые конструкции, типа «потеря абстрактного образа, привносящего гармонию в его мироощущение». Надеюсь, это будет восприниматься так, как и задумано, то есть зарядкой для ума. Впрочем, никогда не бывает так, чтобы сто процентов людей безоговорочно принимали правила игры (чем и прекрасно эволюционное разнообразие). Помимо прочего, многие «технологии будущего» вызовут скепсис, например, токамак размером с современный аккумулятор смартфона, который используется в качестве элемента питания. Ко времени действия сюжета, без сомнения, придумают более мощные и компактные элементы питания, но это точно будет не миниатюрный токамак. Просто иногда хочется ввернуть интересное научное словечко. Так что здесь будет много концепций, интересных, глупых, сомнительных – каких угодно, хотя главная идея, на мой взгляд, будет описана очень правдоподобно. А вообще, иногда полезно использовать правило «Форсажа»: ради динамичного сюжета можно плюнуть на физику. Что из этого получилось – решать вам.

Стоит также сказать о силе текста. Хороший текст – самый мощный инструмент для влияния на личность. Пропаганда или харизматичный учитель, конечно, тоже имеют сильные стороны, но книга – это сверхоружие. Вы не просто слушаете чужие идеи, вы буквально продумываете их один в один, и ваш разум на какое-то время превращается в разум автора. А ведь это не просто мысли, а их квинтэссенция. Сделанные выводы объясняются максимально лаконично, формулировки избавляются от «воды», долгие рассуждения не ломают динамику повествования. Это почти магия.

Естественно, мне нравится русский язык. С его помощью можно создавать любопытные конструкции и неологизмы. Тем не менее, иногда здесь встречаются англицизмы. Например, нарицательное «Скриптрайтер» не получится заменить словом «Сценарист», потому что он именно прописывает скрипты, а какой-нибудь «Прописыватель задач» будет звучать громоздко и глупо. На самом деле, мне хочется, чтобы русский язык полюбили чуть сильнее, чем любят сейчас. Ещё больше мне хочется, чтобы читатель полюбил науку. Что ж, посмотрим, справится ли с этим постапокалипсис с элементами исекая, но работа проделана большая. Кстати, данное произведение создано без использования искусственного интеллекта, так что считайте, что перед вами натуральный продукт без примесей. Пожалуй, на этом закончу.

Ах да, и последнее: это лучшее, что я читал.

+

Посвящается, наверное, Ким.

0. Пролог. «Второй отдел».

В безликой пустыне, где верной не видно дороги, сгорая от жажды, я буду искать ориентиры, но каждая новая дюна собьёт меня с толку сильнее. И мыслей моих караваны, которым оазис не виден, потянутся жалко до ржавого вентиля неба, а губы сухие безмолвно взалкают дождя. В минуту той слабости грузной последнюю дань внести приготовлюсь и каждого вспомню, кому утешенья в момент перелома не дал. Тогда остановится всё: поэзия, время и смыслы; сломаются ритмы и символы в прах обратятся… Но мысль о тебе в засыпающем мозге раскатом заветного грома ударит, с которым вернётся надежда.

Свободная невадская пустошь необъятна, как душа кочевника. С высоты трёхъярусной трассы отчётливо виден абрис залитой солнцем песчаной степи: тошнотворная рябь редкой, болезненно-желтой травы, увядающая полынь и коротколистные юкки, запутанные, как молекулы аспарагина. Жаркий пульс пустыни размывает тощие тушки койотов, что вынюхивают по норам пугливых полевых мышек, сливаются с обожжённым камнем юркие ящерки – безобразные кляксы, которые вдруг срываются с места, и только по мелькающему маятнику хвоста можно понять, что это за чудо. Склоны горных цепей наседают друг на друга, вторя океанским волнам, в асимметричных изгибах плещется утро, щедро заливая нагие низины тягучей плавленой латунью. Цветущие островки кактусов загораются яркими бутонами, набухшими от собранной по крупицам влаги, дремучий сухостой – можжевельник, сосны и ели – наседает на небольшой городишко, безмятежный и почти эфемерный: зеркальные поверхности высоток купаются в безоблачно-синих небесах, а ниже – стройные кварталы в уютной сетке улиц, скопления кампусов, старинные музеи и казино, некогда пестрившие декоративными огнями. Теперь это вылинявший город-призрак, источающий серое, холодное одиночество кладбищенских плит.

Хорошо, что герр Вирц не верил в паранормальное, иначе перед ним разверзлась бы преисподняя с внушительной картотекой разбитых по шаблонам неудачников. Обгорелые в костре ацтеки с вырезанными сердцами возносили бы благодарности владыке тепла и вулканов, мертворожденные младенцы воспарили над землёй пухлозадыми купидончиками, зашевелились целые стада агнцев, ну а сколько бы восстало солдат, брошенных в самое пекло, даже подумать страшно. Окурок безразлично полетел с двадцатиметровой высоты, завихрился от порыва сухого южного ветра и исчез, не оставив никакого материального следа. Во «Втором отделе» не мусорят и пробелы восприятия всякой ерундой не забивают. Некоторым просто необходимо представить какие-нибудь пламенные руны или архаичный бесколёсный остов, пришедший в движение от вдруг ожившего электрогенератора, а всё-таки уму непостижимо, с какой силой плодят анимистов жажда и скука. Конечно, неопределённо-размытый и предельно неясный силуэт, в котором угадываются знакомые черты, может произвести впечатление, какое производит на ребёнка бабочка, распластавшая крылышки с глазастым узором, только рано или поздно нужно переставать быть детьми.

На его транзитном маршруте повстречалось достаточно миров, чья тонкая настройка действительно предусматривала загробную жизнь, в которой от человека оставался лишь куцый примитивный фантом, приговорённый к повторению привычных ритуалов. Предел мечтаний призрака – разврат и самообожание, и если одни проводят вечность в мастурбации, то наиболее успешные пересчитывают воображаемые миллиарды, важно курят сигары и гордятся коллекциями одинаково неточных наручных часиков, но ни те, ни другие не способны переступить разграничительную линию, где привязанностям суждено наконец разорваться. Сила привычки – страшная вещь, но что возьмёшь с безмозглого духа, которому целую вечность коротать? В этой вселенной всё совсем не так. Погибло, конечно, почти сто процентов населения, из которых каждый чего-то не успел, зато никаких повторов, никакого превращения в отголосок собственной личности. Любая же визуальная иллюзия, возникающая в пути, объяснялась обыкновенным молекулярным хороводом – испарением ядовитого грунта, вьющегося в осевших воздушных массах.

Пугаться миражей у Вирца не было ни желания, ни времени – его больше беспокоил настоящий хаос, способный менять естественный ход вещей. Эта беспардонная сила завалилась к нему домой, словно пьяный гусар в битком набитый кабак, перевернула фортепиано и переломала мебель, да только кабатчик тоже оказался не лыком шит… Теперь неплохо бы вернуться на место дебоша и забрать Энн – его главную звёздочку, что осталась нетронутой, его наиважнейшее достижение, стоившее каждого колебания атома. Скриптрайтер не добрался до неё, а это главнее всего на свете, ведь пока она жива, у него тоже есть смысл жить. Конечно, безвременное заточение в опустевшем доме – так себе спасение, но он вытащит её, успеет до того, как Энн свихнётся от одиночества, потому что дал клятву. Вернее, две клятвы: сначала ей, а затем самому себе.

Интересно, что скажет Энн, когда попадёт на Землю? Она обожает петь и отлично играет на клавишных, но срезонирует ли в её сердце чужая культура? Поймёт ли она сказочно-невесомые дома Гауди или посчитает их переусложнёнными и избыточными? Увидит ли потенциал сокрытой мощи в статичных картинках Айвазовского, что не способны выплеснуться за рамки? Глупый вопрос. Энн даже в вещах абстрактных способна увидеть красоту.

Занимая правое переднее сиденье космически чёрного «Хаммера», трассирующего по верхнему «этажу» массивного хайвея, Вирц погрузился в полудрёму, блаженно сомкнув веки. Из приёмника доносился мерный шум прибоя, поверх которого синхронно скользила очаровательная песня – дочурка пиратского капитана наконец-то взяла правильные аккорды и тоскливо цитировала «Нирвану». Тронутый её чувственным исполнением Виктор Деф, сидевший слева, подвернул колесо настройки сухопарой рукой, предоставив исполнительницу самой себе. Вирц отметил, что девочка «жжёт», причиной чего было не правильное положение кисти или крепость голосовых связок, а способность концентрировать чувства и пробивать самую крепкую эмоциональную защиту. В эмпатии эта юная гитаристка добилась серьезных успехов: оставалось чуть крепче надавить, чтоб у каждого из пассажиров проступили скупые горькие слёзы. Деф, к слову, совсем кислый стал, будто являлся самым рьяным фанатом Кобейна, а он, между прочим, пережил нагрузки в 20 g, когда осколки спутников сбили его с орбиты, проковыляв затем от Юкатана до Луизианы. Он не из тех, кто ноет.

Сборщик информации, установленный под капотом «Хаммера», считывал мир, как с листа, и Вирц, подключённый к устройству дистанционно, видел фундаментальную структуру бытия, отмечал основополагающие шаблоны и паттерны, разматывал спутанные в узлы данные. Спектрограммы, графики и таблицы уводили его в суборбитали всеохватывающего метаанализа. Сквозь никотиновый туман, практически из другой реальности, его коснулся молодой и весьма самоуверенный бас, вернув на Землю:

– Говорят, что в Неваде, прямо посреди Мохаве, проходил когда-то офигенный фестиваль, на котором отжигали сногсшибательные молоденькие девушки. Без них эта херова пустыня чуть менее живописна. Неужели без геноцида было никак?

Макс. Силовой механизм с почти идеальным КПД. Постоянно ищет то потасовки, то любви без обязательств, потому-то с тренажёров не слезает – сохраняет баланс между подвижностью и массой. Классический трайбл занимает правую сторону шеи, переходя на предплечье и мускулистую грудь – потеха для самолюбия, приманка для «самочек» и предостережение конкурентам. Это как вздыбленная шерсть у хищников: так кажешься больше, опаснее. Взгляд неизменно уничижающий, а двигается на манер заставленного пушками галеона, готового к абордажу – быстро и заметно. Ради нужного результата пришлось сделать ставку на холодный машинный расчёт – вот Макс и бесится: чувствует себя клубным стероидным дуболомом, неспособным к сложным вычислениям. Славный он малый, за результат в лепёшку расшибётся, только на крайние меры пойти не готов. Ему до сих пор кажется, что Вирц перегнул палку, что имелись более гуманные альтернативы для достижения цели. Factum est factum. Ядерных псов в любом случае спустили бы с цепи, так что пришлось брать процесс за рога и вносить коррективы. Макс, кажется, понимал сложность задумки, а всё-таки загорался от любой случайной искры. Недавно кто-то пошутил, мол, Вирц вписался в Апокалипсис, потому что у него закончились сигареты, что вполне смахивало на правду, учитывая две увесистые коробки «Marlboro» в багажнике, плюс по пачке у каждого из них, а курил Координатор не переставая. Без расплывчатых образов, сплетаемых жжёным табаком, он становился беспокойным, словно терял нечто родное, обволакивающее его неуловимую душу. Макса нервировал тлеющий аромат «Вирджинии» с липким привкусом смолы, раздражало всё нездоровое, бесили пустые пространства и нехватка подтянутых девчат, коих не заменяли ни стимуляторы, ни виртуальная реальность. Вирц подбирал слова. Ласково щёлкнула крышечка бензиновой посеребрённой «Zippo», пламя, ударив о фабричную папиросу, полыхнуло в левом глазу, проницательном и спокойном. Тяжело прикрываться вероятностями, когда твоему визави плевать на прогнозы. Можно отшутиться, сказать, что законы физики не запрещают истреблять народы, как правила бокса не защищают от перелома челюсти, так что жахнувшие ракеты – закономерные следствия естественных причин… Жаль только смеха не последует. И понимание не придёт, потому что не понимание ему нужно, а всего-навсего выплеснуть излишки тестостерона.

Конечно, Коллапсу предшествовали крайне глупые шаги. Вот Томпсон, например, притащил целый вагон проблем, продвигая вредоносные сайберфлаты и тайно доставляя оружие массового поражения на низкую орбиту. На что только не пойдёшь ради директорского кресла. Теперь он на правильной стороне, хотя стоило бы придумать ему подходящее наказание: например, с месяцок плясать в приёмной в скоморошьем наряде и играть на скрипке за двойной (кстати!) оклад – они же не варвары, и рабства у них нет. Другое дело – Техник, который изначально боролся за человечество. Жаль только, что борьба эта оставляла отпечатки на его одарённых мозгах. Старик начал терять связь с реальностью, плотно подсел на психостимуляторы, притупил инстинкт самосохранения, а в итоге вообще откинул ласты. Знал ведь, чем рискует, чёртов псих. Вот уж кто точно достоин обложки «Time», если уже там не побывал. Жаль, что он погиб под Лос-Анджелесом, но, как гласит одна проверенная веками пословица…

– Клаус! Ведь вижу, что не спишь! Дым один хрен долетает! – Макс саданул в спинку сиденья, и Координатор ощутил теплоту каждого дрогнувшего позвонка. Губы чуть не выпустили фильтр, и пугала здесь не вероятность обжечься или посадить дырку на штанах, а потеря абстрактного образа, привносящего гармонию в его мироощущение.

– Раз видишь, значит, сенсоры в норме.

Имелись в виду органы чувств.

Ёрзая на месте, Вирц пытался успокоить затёкшее тело – этот неповоротливый мясной конструкт, если говорить грубо, ну а если мягче – корявый клеточный симбиоз. Благо, продуктом этого симбиоза являлся разум, достаточно развитый для того, чтобы вместить бестелесного инопланетного гостя. Мозг, по сути, театр, который часто беспокоится о нехватке актёров, и если успеешь заинтересовать постановщика, станешь частью спектакля. Вот только есть фатальный момент, когда произведение объявляют эталоном и оно лишается свободы импровизации. Религия. Тупик эволюции. Мелководная гавань души. В труппу такого театра даже по знакомству попасть проблематично… Вирц смаковал пейзаж, зависнув на какое-то мгновение, и думал о скрытой природе вещей. Ход машины поднимал вредоносную пыль, а фильтры салона пытались доказать, что всюду благоухают сады. Наконец, последовал ответ:

– Ты слышал про правило Антоши Чехонте?..

– Что ещё за Чехонте? – озадаченно перебил Виктор. Его суровое лицо рассекали выразительные линии морщин – следствие кислородного голодания в условиях длительных горных походов.

– Один русский коновал. – В самодовольном голосе Клауса сквозила наиглупейшая ирония, указывающая на спокойствие и, более того, хладнокровие. – Он считал, что висящее на театральной сцене ружьё непременно обязано выстрелить.

– Рационалист, – уважительно прохрипел Деф. – Чехонте мог бы книги писать.

– Дык он и писал, – сзади полусонно просопел забившийся в уголок Хирург.

Клаус продолжал, как ни в чём не бывало:

– Потенциально опасных ружей стало слишком много. Были те, что вели к мелким локальным столкновениям, были другие, чётко вписанные для экономического давления, но когда со стойки потащили огромную ядерную аркебузу, которая ясно выделялась среди других элементов повествования, неизбежность Коллапса стала очевидна. Мне, вообще, сложно понять спокойствие землян: по Тихому океану плавает мусорное пятно размером с Францию, тут и там гремят политические расправы, в коммунальных квартирках старый добрый семейный мордобой, который до последнего терпят, потому что сор из избы выносить не принято. Издалека, наверное, подобные штришки могли сойти за развлекательный контент, а гипотетический нейтронный удар – за идеальное средство защиты от, скажем, печенегов. Когда-то ради яичницы приходилось забираться в птичьи гнёзда, приручать коров и отколупывать соль с пещерных стенок, и личность становилась тем более масштабна, чем дальше могла отойти от насиженного места, однако вместо того, чтобы вырасти до размеров планеты, она скукожилась до рамок личного островка. Нежелание выйти из комнаты угробило стремления, и герои, готовые отправиться в темноту, чтобы ради яичницы сражать демонов, остались только на страницах бездарных романов. А демоны только того и ждали… Производители оружия кооперировались с крупными политическими игроками, вкладываясь в разжигание военных конфликтов, на которых затем прилично зарабатывали, росли рынки запрещённых веществ и прочего нелегального товара, а авторитарные режимы, прикидываясь демократиями, перерабатывали на удобрения любого впавшего в немилость. А вообще, зачатки демократии похоронили ещё в чудесную эпоху эллинов. Слишком много помешанных на власти идейных импотентов дорвалось до трибуны благодаря превратности судьбы и инертности большинства, заявляя с важным видом, что никакие они не импотенты, а уж когда они стали собираться в стайки, доказывая другим важность собственного бесформенного «я», оставалось только хвататься за голову. В любом случае, кризиса нельзя было миновать: фундаментальные законы толкают людей к взаимному поглощению, исходный код задаёт конфронтацию, так что пришлось катализировать неотвратимый процесс и, более того, брать на контроль последствия.

– Ты мог постараться избежать кризиса, – не унимался Макс. – Возможно, стоило плотнее работать с политической верхушкой…

– Бесполезная трата ресурсов! – с апломбом парировал Координатор, закусив зубами фильтр, продолжая елозить в поиске идеальной позы. – Отдельными политиками управлять нет смысла, а манипулировать всем пулом, играющим в гегемонов, просто невозможно. Государство – целая сеть разношёрстного сброда, прикрывающегося «национальными интересами» ради собственных выгод; внутри него зреют разногласия, снаружи постоянно нагнетается давление, и такое количество постоянно меняющихся значений физически не поддаётся контролю. Я не бог, – он сбавил обороты, – и даже не сверхразум. Но сколь бы сложна ни была система, одно было ясно точно: если бы сайберы нанесли удар первыми, то получили бы над Землёй тотальный контроль. Психоцифровое внушение, которым они занимались с начала двадцать второго века, увеличивало их паству с невероятной скоростью. «S&C» двигались к монополии на человеческий разум, окучивая в том числе сильных мира сего, так что когда случился первый ядерный инцидент, пришлось играть на опережение, пуская в расход марионеточные правительства вместе со всеми подданными. Король не может сражаться без королевской рати и, будучи открытым со всех сторон, вынужден носиться по доске в поисках безопасного угла. Теперь нашим оппонентам приходится начинать всё заново, покинутыми ростками рвать сухое чрево саванны, а мы целостны, и тень наша внушительнее с каждым оборотом оси. Перелистай документацию, вникни в каждый аналитический блок и поймешь, что своевременная бомбардировка средствами массового поражения – самая действенная панацея из всех мне доступных, а прогнозы вполне себе сбываются. Научишься работать с формулами – перестанешь быть скептиком.

– Вопросов нет – прогнозы великолепны, – прозвучало почти виновато. – И я не скептик, а перфекционист: железно верю, что существовало лучшее решение.

– Если пытаться угодить каждому, ни одно дело не будет начато. – После получаса монотонной езды грех было не отыграть напыщенного философа. – Вопрос ведь не в средствах, а в исходе, контурные линии которого уже очерчиваются в общей перспективе. Не за горами бесконечно прекрасное будущее, в котором индивидуальность не будет мешать совокупности, а понятие личной выгоды станет созвучно выгоде общественной. Раньше человека дрессировали в спешке, получая какой-то неполноценный продукт, за прогрессом же успевали единицы, так же не способные побороть ни неравенства, ни беззакония. Лишь уравняв число обучаемых с числом учителей, полезные свойства человечества взлетят по экспоненте, и именно таким курсом мы быстрее всего научимся управлять физическими законами, перешагнув через барьеры, казавшиеся когда-то непреодолимыми. – Он мечтательно вздохнул. – Так что не гони на расчёты и на меня в частности, будто не замечаешь, какие плоды приносит сделанный выбор. – Напористой струйкой вылетел дым, повисла театральная пауза. – Сосредоточься лучше на задании. Нас могут ожидать крайне неприятные сюрпризы.

Макс разлепил было губы, коснулся языком внутренней стороны щеки, не издав более ни звука, мол, он всё уяснил, но к дискуссии ещё вернётся. В утопическом будущем сомневаться не приходилось, цели постепенно достигались, да только прошлое имеет свойство бить по вискам, долбит в одну и ту же точку, заставляя вновь и вновь взвешивать то, что осталось на другой чаше весов. Не выкинешь из памяти маленькую сербскую деревушку и русую девчонку с косой до пояса, которую он, наверное, по-настоящему любил. Каждое сокращение сердца высекало искры, только жестокий мир растерзал её прежде, чем случился всепоглощающий пожар, выжав вместо пламени очередную капельку горя. Она стала жертвой бандитского налёта, простым человечком, разбившимся о несовершенство человеческой природы. Если время получится повернуть вспять, Макс обнимет её крепко, как было в тот последний раз, и скажет то, о чём промолчал: что не может забыть вкуса кофе с молоком, принесённого поцелуем, и что её распущенные волосы казались ему рекой, сотканной из лунного света. Одно было хорошо в её жертве: чем меньше оставалось беззащитных, тем меньше делалось зла.

– Испытал что-нибудь новое, когда вынес человечество вперёд ногами? – Холодный скрежет Дефа пробрал бы грешников в адском котле. Клаус важно почесал шею.

– Облегчение. Не удовольствие в прямом смысле этого слова, скорее гроссмейстерское понимание того, что ситуация под относительным контролем. Насколько же проще производить анализ, когда доска пустеет. Удовлетворение наступает сейчас, когда кость повторно сломана и начинает срастаться так, как необходимо.

– Меня в пот бросило от видеоархивов: огненные торнадо, облака транспластового микроволокна, силуэты, радиацией отпечатанные в камне. Неужели за столько лет пребывания в человеческих телах, ты так и не научился сопереживанию? – В грубое шарканье Дефа подмешался научный интерес.

– Снова ты про мораль. Снова надеешься, что я поставлю её выше рационального подхода. Какая разница: дети, собаки, французы?.. У нас есть шанс вернуть каждого, воссоздать утраченные «оригиналы» и привести мир к равновесию. Твоя сестрёнка, Виктор, снова будет объезжать лошадей на семейном ранчо, чем наверняка занимается в других сценариях, а может, где-то всё наоборот, и это ты погиб, а она ищет способ тебя воскресить. В множестве миров допустимы самые разные цепочки событий, но куда бы всё ни двигалось – к забвению или утопии – этому рано или поздно может прийти конец, пока за порогом наших домов беснуется необузданная сила. Я видел, как закипают океаны, в которых заживо варились бессмертные боги, явно ждавшие не такого призывного ритуала, я чувствовал болевую пульсацию переливчатых живых масс, пролетал сквозь непостижимые обители неведомых гигантов, чьи своды, размером с космос, рушились лишь оттого, что перо Скриптрайтера слегка шлифануло несущую балку. Это наша первая цель. Даже не спасение моей дорогой Энн, а победа над сложной, дьявольски расчётливой структурой, которая изо всех сил пытается сорвать нейтрализующую крышку саркофага. Что же до парочки смертей…

– «Парочки» миллиардов смертей. – Деф ощерился одной стороной рта, по-монгольски ехидно сощурясь.

– Понятие смерти – философский антревольт, беспокоящий тех бедолаг, что не склонны к точным наукам. Любая амёба, по сути, массив данных, всякое вещество, каждый кварк – просто бери и складывай заново. Всё человечество можно собрать, было бы желание.

– Да-да, – громко, но без энтузиазма отчеканил Макс. – Мы ничего не уничтожали, всего лишь внесли коррективы.

– Этой пастве ещё повезло с Мессией. – Хирург входил в окончательную фазу победы над ленью, но до сих пор как будто бредил во сне, упираясь лысой головой в стекло. – Взглянем в святые анналы Завета: зависть толкнула Каина на безжалостное убийство Авеля, и Господь не остановил сей акт омотыживания, хотя мог; далее Хам ухахатывался над наготой Ноя, но Господь снова ничегошеньки не сделал. Что стоило Господу научить человека азам взаимоуважения? Пальцами щёлкнуть. Вот и выходит, что ветхозаветный Бог – какой-то маньяк, наблюдающий из шкафа с пенисом наизготовку, неистово жаждущий, чтоб каждый об этом знал. Если же ты не желаешь потакать его желаниям, то ждёт тебя геенна огненная и десять египетских казней. Клаус же не думал никого наказывать, а на геенну согласился из необходимости. Как бы там ни было, одно ясно точно: человек обожает делать глупости, и без толкового наставника часто становится опасен для себя самого.