Читать книгу: «Палочки для еды»

Shinzou Mitsuda, Xerxes, Shoshun, Jetauzi and Chan Ho-Kei

CHOPSTICKS

筷：怪談競演奇物語

Copyright © 2020 Shinzou Mitsuda, Xerxes, Shoshun, Jetauzi and Chan Ho-Kei

Published by agreement with APEX PRESS, a division of Cite Publishing Ltd., c/o The Grayhawk Agency Ltd. in association with Agentstvo Van Lear LLC

Illustration © anpin, Cover Design © Wei-Che Kao

Перевод с японского Натальи Румак

Отдельная благодарность участникам переводческого сообщества «Переводы и переводчики» и в особенности администратору группы Наталье Шавлак за содействие в решении отдельных сложных вопросов.

© Румак Н., перевод на русский язык, 2025

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Часть первая
Из Японии

Синдзо Мицуда

О-хаси-сама

Позвольте представиться, меня зовут Сатоми Амэмия. Я сильно опоздала на вашу вечеринку под открытым небом, но тут вдруг услышала ваши страшные истории… Слушала молча, но потом меня кое-что зацепило, вот я и обратилась к вам.

Сначала вы говорили про школьника, который покончил с собой, выколов глаза палочками, а затем являлся в виде привидения в заброшенном доме. Это происходило в моем родном городе. История очень известная, и я прекрасно помню, как она распространилась в виде городской легенды, когда я была студенткой.

Потом, когда вы стали рассказывать о женском костюме, с каждой владелицей которого случалось несчастье, я даже слегка напугалась: ведь мой пиджак очень похож на него цветом и фасоном.

Под конец прозвучала история о том, как человек пережидает дождь в беседке на прогулочной аллее – а ведь первый иероглиф моей фамилии как раз «дождь», – я подумала, что, может, это и притянуто за уши, но совпадений все-таки слишком много.

Вот поэтому, осознавая всю дерзость своего поведения, я и заговорила.

Что? Страшную историю? Вообще-то, когда я услышала о палочках, которые воткнули в глаз, сразу вспомнила одно происшествие.

Нет-нет, что вы, мне вовсе не сложно. Просто это воспоминание из детства, а наполовину и вообще сон… Так что, если это вас устроит…

Это произошло, когда я училась в пятом классе. Тогда, во время весенних каникул, в наш класс из Кансая¹ перевелся мальчик по фамилии Нэко.

А-а, вы любите кошек? Так и думала, что обратите внимание. Нет, его фамилия читалась «нэко», как «кошка», но записывалась иероглифами «звук» и «озеро» – хотя тогда я и сама удивилась.

Дайте подумать… Больше двадцати лет назад. Ну разве можно задавать женщинам вопросы, по которым можно понять их возраст? Нет уж, пропускаем.

Пятиклассников заново распределяют по классам, поэтому у нас появились и незнакомые ребята. Конечно, мы с первого класса ходили в одну школу, так что хотя бы в лицо друг друга все равно знали. А вот Нэко-кун только что приехал из другого города, у него знакомых совсем не было. Для мальчика у него была слишком светлая кожа, сам он был маленький и тихий. Наверное, повлияла и фамилия – в общем, мы, девочки, говорили между собой, что он похож на котенка. Возможно, поэтому мальчишки на него сначала не обращали внимания.

Меня посадили с ним рядом, и не успела я опомниться, как уже во всем ему помогала. У меня не было младших братьев и сестер, так что, наверное, я воспринимала его как братишку. Обычно, если начинаешь заботиться о человеке, кто-нибудь обязательно посмеется: мол, влюбилась. Но я не помню, чтобы мне хоть раз кто-то сказал что-то подобное: ребята в классе, видимо, поняли, что я просто помогаю застенчивому новичку.

Нэко-кун оказался неразговорчивым, действительно тихим мальчиком. Не мрачным и угрюмым, а просто спокойным – это слово подходило ему больше всего: представьте себе беспроблемного, с точки зрения взрослых, ребенка, тогда вы поймете, каким он был. Мое бесконечное вмешательство он тоже воспринимал хоть и смущенно, но послушно.

Наверное, поэтому мальчишкам в классе он не нравился. Девочки, которые сначала считали его «миленьким», тоже постепенно потеряли интерес и перестали обращать на него внимание.

Сейчас мне кажется, что Нэко-кун ждал, когда к нему – новичку из другой школы – пропадет интерес. Понимаете, приноровившись к классу – вернее сказать, растворившись в нем настолько, что все перестали его замечать, – он начал вести себя странно. По-моему, это произошло сразу после длинных весенних выходных².

В первом и втором классах нам на обеды выдавали европейскую еду, с хлебом. В третьем и четвертом классах примерно раз в неделю стала появляться японская еда. В пятом же японскую еду стали давать каждый день. Я помню, что классный руководитель рассказывал что-то про «любезность местных фермеров», но, честно говоря, так до сих пор и не поняла, как это получилось. Так или иначе, нам, детям, сначала это не нравилось. Впрочем, зависело от меню. Рис с карри, конечно, все любили. И все равно сначала большинство было недовольно.

Однако Нэко-кун на нашем фоне выделялся. Он редко открывал рот, поэтому я удивилась, услышав обращенное ко мне радостное:

– Надо же, вам каждый день дают японскую еду!

Хотя тогда я просто подумала: «Значит, он любит японский рис». При этом он часто оставлял недоеденное на тарелке, и я немного удивилась: чему же он тогда так радовался?

И вот как-то раз, когда дежурный накрыл на столы и все хором, вместе с классным руководителем, сказали: «Итадакимас!»³, Нэко-кун вдруг сделал нечто поразительное.

Он взял и воткнул палочки в рис, горкой наложенный в пиалу.

Да-да. Точно так, как делают на поминках, ставя в изголовье покойного чашку с рисом. А уж как я изумилась, когда после этого он сложил руки и стал о чем-то молиться!

Может, у него кто-то из родных умер?

Эта мысль пришла мне в голову, но все-таки в школе, за обеденным столом, так себя не ведут. Я решила, что остальные ребята тоже удивятся, и огляделась, но никто, похоже, не обратил на него внимания, и эта реакция, в свою очередь, меня тоже оставила в недоумении.

В то время все мои бабушки и дедушки – и с папиной, и с маминой стороны – были еще живы и здоровы и оставались в деревне. Когда я ездила к ним в гости и у соседей случались поминки или похороны, они спокойно брали меня с собой. Поэтому я и знала про обычай ставить для покойника рис с палочками, но мои одноклассники, похоже, были с этим незнакомы и лишь посмеялись над странными действиями Нэко-куна.

Возможно, никому из них еще не приходилось бывать на похоронах и поминках. А если и бывали, то на сокращенных церемониях городских похоронных бюро, так что древних обычаев они не видели.

Воткнуть палочки в рис…

Так что одноклассники, скорее всего, не поняли, что означали его действия. Нет-нет, я и сама не осознавала смысла этих действий полностью. Немного позже, когда я подросла, услышала от маминой мамы, как готовят поминальный рис – помню жутковатое впечатление от подробностей.

Рис варили на одну порцию – на одну чашку, его ни в коем случае нельзя было промывать; раньше его готовили не в специальном глубоком котелке, а в обычной кастрюле, к тому же не на печке, а на открытом огне; после того как рис сварится, всю использованную утварь и место надо было очистить – в общем, все делалось не так, как обычно. Как будто едой не собирались заниматься как положено.

Потому что это пища для мертвого.

Впервые ощутив подлинный смысл этого действия, я испугалась. Когда я была маленькой, я думала, что это просто обычная еда, приготовленная для покойного. Как только я поняла, что эту еду живым нельзя даже брать в рот, меня просто затрясло от страха.

Однако в то время я еще не знала, как готовят поминальный рис. Поэтому и не осознавала, что это пища мертвых. Просто впечатлилась, увидев, как на деревенских похоронах покойному подносят рис с торчащими палочками. Подсознательно я явно чувствовала в этом действии что-то зловещее.

Конечно, для похорон это вполне естественное зрелище, но на меня оно все-таки сильно подействовало. Ведь не только дома, но и в кафе, и в ресторанах во время еды вы никогда не увидите такого.

Кстати! Рядом с компанией, где я работала до замужества, находилось недорогое вкусное кафе с комплексными обедами, и мы с коллегами часто туда ходили. Так вот, среди постоянных клиентов этого кафе был один иностранец – он всегда за едой читал газету, которую держал в левой руке.

Когда я в первый раз увидела, как он, чтобы перелистнуть страницу, высвобождает правую руку, воткнув палочки в рис, я вздрогнула. Мы даже некоторое время молча переглядывались с коллегами.

Почему он не кладет палочки на тарелку с мясом или овощами или на край плошки с супом мисо? Сначала я задавалась этим вопросом, но потом, понаблюдав за ним, поняла, что он – довольно чувствительный тип и, возможно, не хочет, чтобы палочки испачкались о другую еду или запотели от пара.

Именно. Японцы не могут себе представить, как можно воткнуть палочки в рис – за исключением совсем маленьких детей. А он, иностранец, делал это без всяких колебаний. Видимо, его не смущало, что к палочкам могут прилипнуть зернышки.

Наверное, кто-то из работников кафе или посетителей должен был его одернуть: «Так делать нельзя»… Однако никто не сказал: возможно, не хотели выглядеть занудами или боялись, что человеку станет неловко.

Извините, я отвлеклась.

Я тогда удивилась и тому, что Нэко-кун воткнул палочки в рис, но еще и тому, что это были не обычные деревянные палочки… Да, у нас был не пластик. Помню, как классный руководитель рассказывал, что это шелковица… Так вот, Нэко-кун ел не школьными палочками, а бамбуковыми, кустарного изготовления, и это тоже меня поразило.

Он сам их себе вырезал: расщепил бамбук на кусочки нужной длины и толщины, чтобы получилась пара палочек для еды. Сразу было видно, что сделаны они неумело. И когда он воткнул эту поделку в рис, который собирался есть, мне стало противно. А еще больше меня потрясло то, что они сделаны именно из бамбука.

А-а, вы знали, да? Конечно, вы же написали книгу по этнографии.

Совершенно верно. В деревне у маминых родителей бамбуковыми палочками пользовались только на похоронах. Поэтому в обычной жизни их старались не использовать. Даже говорили, что, если будешь есть бамбуковыми палочками, глаза повылезут.

Правда? В некоторых районах пользуются бамбуковыми палочками на Новый год? Я знаю только, как делают в деревнях моих родных, так что это для меня неожиданность. Не зря говорят, что Япония кажется маленькой, но на самом деле огромная – видимо, это действительно так.

Нэко-кун поступал так во время каждого школьного обеда, поэтому меня это ужасно заинтересовало. Так что как-то раз, после уроков, когда все стали расходиться по домам, я пошла за ним и, отойдя подальше от школы, решительно его окликнула и спросила, что означают его странные действия.

Сначала он попытался увильнуть:

– Да ничего особенного…

– Но ведь ты делаешь это за обедом каждый день. Так тщательно соблюдаешь правила – и хочешь сказать, что это ничего не значит?

Он молча кивнул. Было совершенно очевидно, что он мечтает как можно быстрее улизнуть от меня. Он даже прибавил шаг.

– Я никому не проболтаюсь, расскажи, по секрету. Пожалуйста, – попросила я, сложив руки перед грудью, как в молитве, но он все еще колебался.

Говорить ему явно не хотелось. Но ведь перед ним – Амэмия, которая так ему помогает. Может, рассказать ей, раз обещает никому не говорить?..

Думаю, именно эта борьба шла тогда в его душе.

– Правда никому не скажешь? – спросил он после долгих колебаний.

В речи его звучал неистребимый кансайский акцент.

– Это будет наш с тобой секрет. Обещание я не нарушу, – мгновенно поклялась я и даже выставила правый мизинец, чтобы закрепить обещание.

Однако опустила руку, увидев его лицо.

Он собирался рассказать мне что-то очень зловещее.

И, поняв это, я мгновенно пожалела о своей просьбе и чуть не сказала: «Ладно, не надо. Не хочу про это знать».

Но не сказала. Наверное, мне все-таки хотелось услышать что-то страшное. А может, я уже не могла сдерживать любопытство. Или почувствовала превосходство при мысли, что одна из всего класса узнаю его секрет.

Так или иначе, сердце мое в тот момент оглушительно бухало. Я чувствовала, как краснею при мысли о том, что он услышит этот грохот.

Однако, когда Нэко-кун с важным видом рассказал мне свой секрет, я просто не знала, как реагировать. Неоднократно запинаясь, он рассказал мне о ритуале, который, если изложить все по порядку, выглядел так.

1. Палочки, собственноручно сделанные из дикого бамбука, надо раз в день за едой втыкать в плошку с рисом.

2. Затем произнести про себя желание, обращаясь к «о-хаси-сама» – «уважаемым палочкам».

3. «О-хаси-сама» сообщат, исполнится желание или нет. Если известия не будет, нужно отказаться от этого желания.

4. Ритуал надо продолжать в течение 84 дней, не пропуская ни одного.

5. Однако, если за это время «о-хаси-сама» тебя найдут, все пропало.

6. Если в еде будет рыба, исполнение желания упрощается.

7. В последний, 84-й день нужно непременно поесть бамбуковыми палочками.

8. Все семь правил нужно обязательно соблюсти.

И, если все условия выполнить, любое желание непременно сбудется. Правда, существуют и противоречащие друг другу условия: «о-хаси-сама» должны одобрить это желание, и они не должны тебя найти.

Ясно. Я удивилась: разве «о-хаси-сама» – это не те же самые бамбуковые палочки? Но сколько я ни спрашивала, Нэко-кун только качал головой. Говорил, что ему так рассказали.

Мне было интересно, и я спросила его, где он узнал об этом странном ритуале. Он сказал, что об этом говорили в его школе в Кансае. И не только: в других школах тоже распространился этот ритуал – в него явно многие верили.

Однако, насколько Нэко-куну было известно, никто еще не проходил ритуал до конца. В его школе японскую еду давали только раз в неделю. Из-за этого в остальные шесть дней надо было общаться с «о-хаси-сама» за едой дома. Но почти всем ребятам уже в первый раз родители или бабушки с дедушками делали замечание. Если же, не вняв убеждениям, кто-то пытался сделать это второй раз, его серьезно ругали. Так что продолжить никто не смог.

Я тогда подумала, что это удалось бы ребенку, у которого бабушки и дедушки живут отдельно, а оба родителя работают и возвращаются поздно, так что ему приходится ужинать одному, но, похоже, все равно никто не смог выполнять обет на протяжении положенного времени.

Все-таки целых 84 дня! Нужно быть очень упорным. Хоть дети и могут с энтузиазмом выполнять задачи, которые взяли на себя – именно потому, что они дети, – по той же причине они могут разом охладеть к подобному делу.

После обсуждения истории я нерешительно спросила:

– А ты о чем попросил?

Он тут же замолчал и быстро ушел. Я пожалела о своем промахе, но было уже поздно.

На следующий день в школе я обратилась к Нэко-куну как обычно, но в его поведении почувствовала какую-то отстраненность. Мне показалось, что он раскаивается в том, что рассказал мне о ритуале.

Предыдущим вечером, когда я легла в постель и повторила про себя правила, у меня возникли вопросы. Что такое «известие», которое должно было прийти от «о-хаси-сама»? И что значит – «они тебя найдут»? И если найдут и «все пропало» – что случится после этого?

Я очень хотела задать эти вопросы Нэко-куну, но, посмотрев на него, передумала. Наоборот, старалась вести себя так, будто этого нашего разговора и не было. Решила, что если и заводить снова речь об этой истории, то через некоторое время. Конечно, я сдержала свое обещание и никому об этом не рассказала.

Прошел, наверное, месяц, после того как Нэко-кун начал свой ритуал. Как-то утром он, как обычно, пришел в школу и занял свое место рядом со мной, но вел себя очень странно. Вроде бы не глядел на меня, но явно хотел что-то сказать – я это отчетливо чувствовала.

– Что-то произошло… по тому делу? – набравшись смелости, спросила я тихонько, и он вздрогнул всем телом, а потом вдруг довольно улыбнулся во весь рот.

– Я получил известие.

– От «о-хаси-сама»?! – удивленно переспросила я, и он молча кивнул, но больше ничего не сказал, как я ни расспрашивала.

А вот наши отношения стали прежними. И его поведение немного изменилось. Он стал как будто немного увереннее в себе – это было заметно.

Интересно, это тоже произошло под влиянием «о-хаси-сама»?

В таком случае получалось, что даже без исполнения желания этот ритуал был очень важен для моего друга.

И правда, Нэко-кун понемногу все больше менялся. Но, кажется, только я смогла чутко уловить эти изменения. Дело в том, что на поверхности не было видно никаких отличий с тем мальчиком, который только что перевелся к нам. Но внутренне – если можно так сказать, по содержанию, – я чувствовала, что он уже не такой. Не могу объяснить, что изменилось и в чем конкретно произошли эти изменения. Может быть, я смогла это заметить именно потому, что с самого начала близко общалась с ним и к тому же узнала про «о-хаси-сама».

Наконец пришел сезон дождей, и в некоторые дни стало сильно парить. Дождь идет холодный, а вокруг душно и жарко. Сразу потеешь, одежда липнет к телу. Погода – точно как сегодня. Поэтому почти все ребята – и мальчики, и девочки – перешли на рубашки и блузки с короткими рукавами, а среди мальчиков стало больше тех, кто ходит в шортах.

И только Нэко-кун выделялся на общем фоне. Даже если он приходил в шортах, почему-то рубашка всегда была с длинными рукавами.

Я как-то почти сразу поняла, что его семья небогата. В первые дни после его перевода я не обращала на это внимания, но вскоре девчонки стали болтать – мол, не слишком ли часто он ходит в одной и той же нестираной форме…

Да, девочки, независимо от возраста, проявляют интерес к чужой одежде. Даже если это одежда мальчика.

Так что первое время и я сочувствовала ему: шорты есть, а рубашки с коротким рукавом нет, что ли? Однако он никогда не подворачивал рукава, как бы душно и жарко ни было на улице. Так и ходил, закрывая руки до самых запястий.

Как-то раз, когда влажность была особенно высокой, мы с Нэко-куном, как обычно, болтали в тот краткий промежуток после обеда, когда все уже расселись по местам, но урок еще не начался.

– Тебе не жарко?

Я посмотрела на его рукава, будто только сейчас их заметила.

Тогда он замолчал, и мне тут же стало стыдно – опять ляпнула лишнего. Проблемы с финансовым положением в семье мы понимали – даром что дети. А каково услышать замечание об этом от друга? Дети и это чувствуют. Поэтому я страшно ругала себя, однако…

– Наверное, это тоже известие, – услышала я его тихое бормотание.

С одной стороны, я испугалась, с другой – пришла в ужасное возбуждение, поняв его слова по-своему.

Тогда я очень увлекалась оккультизмом, много об этом читала и знала про стигматы. Поэтому и понадеялась сразу же, что у Нэко-куна на руках возникли какие-нибудь кровоподтеки в качестве известия от «о-хаси-сама». Это объясняло бы и то, что он упрямо носит рубашку с длинным рукавом.

Когда я рассказала ему про стигматы, он весь сжался. И невольно сделал такое движение, будто собирался закрыть левую руку.

Значит, где-то на его левой руке проявилось это «известие».

Убедившись в своем предположении, я ужасно захотела посмотреть и чуть не попросила показать руку. Однако обстановка явно не располагала, так что пришлось отказаться от этой идеи.

Дожди еще не закончились, когда пришло время занятий в бассейне, но Нэко-кун все продолжал ходить в рубашке с длинными рукавами. Кроме того, на уроках он только сидел на скамейке и не собирался плавать. Думаю, не хотел раздеваться и показывать свою левую руку.

– Ты что, в пятом классе, а не умеешь плавать? – подсмеивались над ним некоторые мальчишки.

Прежний Нэко-кун бы смущенно потупился и ничего не сказал. Но теперь он изменился.

– Раньше не умел, а сейчас наверняка отлично поплыву, – сказал он с обычным своим кансайским акцентом, размахивая руками, будто рассекал воду.

В другое время мальчики насели бы на него: «Умеешь – так плыви», и, не слушая отказов, заставили бы его переодеться и силой притащили бы в бассейн. Однако сейчас они не только не сделали такой попытки – ни один даже не возразил.

Нэко-кун не умеет плавать, но может поплыть.

Он говорил и держался так уверенно, что приходилось согласиться с этим противоречием. Поэтому, наверное, мальчишки, так ничего и не сказав, быстро ушли.

Я смотрела на них и заметила то, на что никто не обратил внимания. Когда он изображал плывущего, левая рука его двигалась гораздо активнее правой. Как будто он хотел сказать: «Я умею плавать именно потому, что у меня есть левая рука».

С этого времени Нэко-кун стал отделяться от класса. Он и раньше не сказать, чтоб был с другими ребятами в дружеских отношениях, но общаться с ним никто не отказывался. Все разговаривали с ним как обычно и как обычно играли. Но чем больше он обретал странную уверенность в себе, тем почтительнее все вели себя, естественным образом стараясь держаться на расстоянии.

Не знаю, как правильно это выразить… Мы как будто чувствовали в нем что-то иное – наверное, так можно объяснить наши ощущения.

Честно говоря, я и сама постепенно перестала обращать на него внимание. Правда, по другой причине.

Вы уже поняли? Да, именно так. Дело в том, что незадолго до этого я тоже начала ритуал «о-хаси-сама». Наверное, месяца на полтора позже, чем Нэко-кун.

У меня тогда был старший брат, он учился в школе средней ступени⁴. Родился он недоношенным, и врачи говорили, что долго не проживет. Поэтому мать тряслась над ним, и в результате он задержался на этом свете. Однако, по сравнению с ровесниками, все равно оставался маленьким и слабым. Впрочем, в младших классах это никак ему не мешало.

Но, стоило ему перейти в нашу местную муниципальную среднюю школу, над ним стали издеваться. Туда из других младших школ пришли злобные дети, которых в нашей с ним школе не было. Вот они-то и прицепились к нему.

Правда, даже при этом брат не отказывался ходить в школу, не впадал в отчаяние, не планировать покончить с собой. Можно предположить, что он безмолвно терпел, не оказывая сопротивления, да? Все так, да не так.

Он стал бить меня, вымещая таким образом свою досаду.

В общем, он переключился на домашнее насилие, однако не трогал ни отца, ни мать, ни еще одну нашу сестру – вторую по старшинству. Только меня. Бить по лицу избегал. Лупил всегда по плечам и по спине.

Поводом для битья становилась любая мелочь. Ему не нравилось, что я слишком громко хлопнула дверью, прошла за его спиной со вздохом, бессмысленным взглядом посмотрела на него… Все, что угодно. В общем, стоило ему чуть-чуть рассердиться – и все. Мне приходилось улепетывать от него по всему дому.

Несмотря на это, родители тогда считали это обычными ссорами между братом и сестрой и ни разу не останавливали его. Если бы я пожаловалась, наверное, все было бы по-другому…

Почему я не просила о помощи? Сейчас меня это тоже удивляет, но я ведь все-таки была ребенком. Когда вырастаешь, забываешь об этом, но в детстве, мне кажется, все время ощущаешь какую-то несвободу – вне зависимости от того, замечаешь это сам или нет.

Сестра? Она, конечно, знала о поведении брата. Но не ругала его, не пыталась прикрыть меня, не вмешивалась – в общем, ничего не делала. Я завидовала подругам, которые дружили с сестрами. А еще больше тем, у которых были надежные, добрые старшие братья…

В нашей же семье братья и сестры относились друг к другу как к чужим, посторонним людям. Да нет, посторонние еще как-то учитывают существование окружающих, однако в нашей недоделанной семейке такого не было. Лучше бы на меня вообще не обращали внимания, но мне приходилось терпеть ничем не объяснимые нападки брата.

Вы, наверное, уже поняли. Я попросила «о-хаси-сама» «разобраться» с братом.

Да-да, «разобраться». Прямо просить о смерти я все-таки не посмела. Даже каждый день мечтая «пусть бы он умер», когда дошло до дела, я испугалась. Поэтому и выбрала это слово. Хитро решила: пусть «уважаемые палочки» сами придумают, как именно «разобраться».

Родители оба работали, брат ел отдельно, так что ужинали мы вдвоем с сестрой. В выходные было так же. Так что не было места более подходящего, где я могла втайне от всех проводить ритуал. Уже много лет, за исключением того времени, когда я была совсем маленькой, семья не собиралась вместе за одним столом.

Я сходила в заросли бамбука, который рос на невысокой горе недалеко от дома, и нашла сломанный ствол. Однако для того, чтобы вырезать из него палочки нужной длины и толщины, мне нужны были пила или топор. У нас таких инструментов не было, и где их можно взять, я не знала. Сходила в магазин канцтоваров – там продавали только круглые палочки типа стеков для шашлычков. Я не знала, что делать, но меня окликнул один из продавцов. Я объяснила ему, что мне нужно, и он посоветовал сходить туда, где продают хозяйственные товары.

Маме я наврала, что бамбук мне нужен для школьных занятий, и на выходных она отвезла меня в большой торговый центр на машине, так что наконец-то я добыла тонкие куски. Сестра не поверила, что я понесу его на уроки, но я заявила: «А у нас не так, как у вас», и она отстала.

Однако, когда я начала ритуал «о-хаси-сама», сестра с видом превосходства посмотрела на меня: «А я знала, ты что-то задумала». Видимо, ей стало интересно, и она спросила, что это за ворожба, но я увильнула от ответа, объяснив, что результата не будет, если я все расскажу.

Я тогда волновалась только о том, что она расскажет все маме. И действительно, через несколько дней мать сделала мне замечание: «Это негигиенично». Впрочем, это была естественная реакция: дочь использовала купленный в хозяйственном магазине бамбук как палочки для еды, касаясь ими риса.

Я выдала заготовленные объяснения: мол, палочки я тщательно вымыла, так что ничего страшного, а такой ритуал сейчас проводят все мои подруги. Мать больше ничего не сказала. Сестра каждый раз смеялась надо мной, но особо не вмешивалась, вела себя так, будто я совсем маленькая, раз занимаюсь такими глупостями, но в конце концов ей стало неинтересно.

Если бы мы жили с бабушками и дедушками, ничего бы не вышло. Думаю, вы понимаете, насколько это меня успокаивало.

Итак, самое главное: «о-хаси-сама». Прошла неделя с тех пор, как я начала выполнять ритуал, но никаких изменений не происходило. После ужина и утром, проснувшись, я постоянно проверяла левую руку, но ничего похожего на стигматы не возникало. Как ни странно, у Нэко-куна я и не подумала спросить. У меня возникло сильное ощущение, что это только мой ритуал. Так или иначе, к нему это отношения не имело – так мне казалось.

Честно говоря, не помню точно, когда я начала видеть эти сны. А ведь я постоянно была начеку: не появится ли сегодня известие? Возможно, я слишком много внимания обращала на руку, даже не подумав о том, что оно может прийти во сне.

Во сне я просыпалась в незнакомом большом помещении, обшитом досками, – оно было похоже на спортивный зал. Вокруг меня вповалку спали какие-то дети – как будто из моей параллели. Первым делом мне в голову пришло, что я в лагере. Только детей слишком мало. Кроме того, в лагере бы мальчики и девочки спали отдельно, а здесь среди девочек обнаружились и мальчишки. Но больше всего меня поразило то, что ни одного моего одноклассника там не было.

Вместе со мной было девять человек: пять мальчиков и четыре девочки, но всех я видела впервые. Несмотря на это, я почему-то знала, что они все пятиклассники.

Пока я думала, кто эти дети, проснулся один из мальчиков и обратился ко мне:

– Ты чего так рано?

Я посмотрела на него: из всех пятерых он был самый симпатичный, такой, от которого ожидаешь успехов и в учебе, и в спорте. Он тоже рассматривал меня. Я почувствовала, что у меня запылало лицо, сердце тоже сильно забилось.

Да, он оказался похож на одного мальчика из другого класса, который мне тогда нравился. Это ведь был сон.

– Я – председатель классного совета, – представился он не по имени, но мне это странным не показалось.

Наоборот, я тоже представилась как дежурная, хотя мне почему-то было ужасно стыдно это объяснять.

Я почему-то оказалась дежурной. Не знаю, откуда мне это было известно, но я, даже не думая, произнесла именно эти слова.

– Что ж, дежурная, давай разбудим остальных.

И староста стал трясти мальчиков, а я обращалась к девочкам, мы попытались поднять остальных семерых…

И никто не называл свое имя. Все только говорили, какие обязанности выполняют, будто так и было нужно. Если представлять их всех в том порядке, в каком мы их будили, получится следующий список.

Заместитель председателя классного совета – красивая, но холодно ко всем относящаяся.

Заведующий библиотекой – серьезный и аккуратный мальчик.

Ответственная за санитарное состояние – крупная бодрая девочка.

Ответственный за спортивный сектор – тоже крупный бодрый мальчик.

Ответственная за живой уголок – хорошенькая ласковая девочка.

Ответственный за уборку – маленький тихий мальчик.

Этот седьмой мальчик был похож на Нэко-куна. Но пока я так знакомилась со всеми, во мне крепло чувство, что они все нереальные. Наверное, это естественно в отношении тех, кто тебе снится, но даже если бы среди них попался реальный человек, он все равно был бы как во сне – вот такое было у меня ощущение.

И наконец, остался еще один довольно полный мальчик, который не просыпался, сколько бы председатель его ни тряс.

– Он ответственный за раздачу пищи, да? – спросила заместитель председателя, и библиотекарь и спортсмен тут же кивнули.

Я удивилась тому, что они как будто соревновались, кто первый ответит, но тут библиотекарь сделал важное замечание:

– Он вчера, когда накрывали на стол, проигнорировал свои обязанности.

Это замечание явно добавило ему очков в глазах заместителя, и спортсмену, кажется, стало досадно.

– А председатель сделал все за него, он у нас молодец, – сказала санитарка.

Когда я услышала эти хвалебные слова в адрес председателя, в голове ожили неприятные «воспоминания вчерашнего дня», мне стало противно.

Тогда я увидела этот сон впервые. Наверное, поэтому во сне я помнила только то, что случилось с момента пробуждения. И тут я вдруг вспомнила «вчерашний день» – это было странное ощущение.

– Что-то с ним не то, – забеспокоился ответственный за живой уголок.

– Я посмотрю!

Будить мальчика вместо председателя совета начала санитарка, но вдруг…

– Он не проснется! Он умер! – она произнесла нечто невероятное, и атмосфера в помещении мгновенно изменилась.

Ощущение, будто мы находимся в лагере, мгновенно исчезло.

– Это точно? – спросил председатель, и санитарка с несвойственным ей смущением кивнула.

– Он действительно умер? – тут же переспросила заместитель председателя, посмотрев на нее с подозрением.

– Я проведу освидетельствование, поможешь? – проигнорировав ее, спросила санитарка у председателя.

Надо же, какое-то «освидетельствование». Я была удивлена и напугана. Они вдвоем действительно начали раздевать ответственного за раздачу пищи. Он почему-то спал в обычной одежде – наверное, потому, что все это происходило во сне.

Да, они действительно устроили освидетельствование. Пятиклассница-санитарка не должна уметь проводить осмотр трупа, но девочка спокойно справилась с этим.

– Вскрытие мы здесь сделать не сможем, так что точную причину смерти не установить, – заявила она, подтвердив, что мальчик действительно мертв.

– Внешние повреждения? – спросил библиотекарь, но санитарка покачала головой:

– Нет. Нет абсолютно никаких следов избиения, удушения, колотых ран.

– Значит, болезнь? – пробормотал спортивный сектор, но девочка только пожала плечами.

– Как думаете, может, положить тело в токоному?⁵ Или нехорошо? – спросил ответственный за чистоту, и все тут же согласились на его предложение.

Я, конечно, была против, но возражать не стала.

В северной части комнаты находилась токонома, и я давно заметила, что по ее стене свисает короткая веревочная лестница. Где-то я такую уже видела, но не успела рассмотреть поближе – началась побудка, знакомство, а потом мы обнаружили, что умер ответственный за питание.

Тело понесли председатель и спортсектор, я пошла за ними к нише. Там я внимательно рассмотрела лестницу и вспомнила наконец, что она выглядит абсолютно так же, как лесенка из палочек, о которой упоминала бабушка – мамина мама, – рассказывая о «работах восьмого дня»⁶.

Я до сих пор толком не поняла значение этих дней: их проводят 8 февраля и 8 декабря, и они похожи на праздник День весеннего равноденствия, когда прогоняют чертей и призывают счастье…

А, значит, в целом я права? Тогда все хорошо.

Когда-то в эти дни палочки для еды, которыми пользовалась семья, вплетали в две веревки так, чтобы получалась как бы веревочная лестница, а потом подвешивали на крышу дома – так рассказывала бабушка. Что-то вроде оберега для того, чтобы отгонять беды.

И вот такая «лесенка из палочек» и висела на стене токономы.

Палочек там было восемь – то есть на четверых, и это не соответствовало количеству детей, которые присутствовали в помещении. Я задумалась, почему так, и вдруг проснулась.

Я подумала, что этот сон и есть известие от «о-хаси-сама». Все остальное содержание сна, кроме этой лесенки, появившейся в конце, никакого отношения к ритуалу не имело, но у меня появилось предчувствие, что я вскоре увижу продолжение.

Впрочем, некоторое время ничего не происходило. Мне снилось совсем другое, и ничего, что можно было воспринять как «известие», там не было.

Когда я уже решила, что тот случай ничего особенного не означает, я снова как-то проснулась во сне. Я опять находилась в просторном помещении, похожем на спортзал, но все остальные уже проснулись.

Нет, был один человек, который продолжал спать: хорошенькая добрая девочка – ответственная за живой уголок – все еще не вылезла из футона⁷. Вокруг нее сидели председатель, его заместитель, библиотекарь, спортивный сектор, ответственный за чистоту и санитарка, словно ожидая, что она вот-вот испустит дух. У меня холодок пробежал по спине.

– Она мертва, – объявила санитарка, заметив, что я проснулась.

Меня словно чем-то огрели по затылку.

– Будем проводить освидетельствование, ты тоже иди сюда, – как ни в чем не бывало сказала заместитель председателя, и я, испугавшись, хотела отказаться, но потом поняла, что этим займутся только девочки, поэтому мне тоже пришлось присоединиться к ним.

Тем более что я почувствовала противостояние между заместителем и санитаркой в отношении председателя.

Мы попросили четверых мальчиков отвернуться и сняли с мертвой девочки одежду. Затем ее тщательно осмотрела санитарка.

– Нет никаких повреждений.

В результате она точно так же, как и с ответственным за питание, осталась в недоумении, не сумев понять, в чем причина смерти.

Мы снова одели тело, и председатель со спортсектором отнесли девочку в токоному. Я тихонько спросила председателя, где ответственный за питание, и он ответил, что его переместили на продовольственный склад. Видимо, в мире этого сна были и другие помещения: читальный зал, музыкальная комната, столовая. За исключением этого помещения, все было очень похоже на школу.

Все молитвенно сложили руки перед телом, а затем библиотекарь прошептал:

– Неужели это серийные убийства?

Будто бомба разорвалась.

– Нашел время болтать чушь! – тут же сделал ему замечание председатель, но я заметила, что при этом он быстро оглядел всех, проверяя их реакцию.

Значит, он тоже пришел к этой мысли.

Библиотекарь явно хотел возразить, но передумал, решив, что это неуместно, и снова сложил руки перед грудью.

Посмотрев на них, я опять повернулась к токономе и вздрогнула, кое-что заметив. Еще раз пересчитав палочки, я поняла, что права: одной не хватало. Раньше их было 8, а теперь стало 7.

Я украдкой посмотрела на остальных. Обе девочки – заместитель председателя и санитарка – стояли с закрытыми глазами, спортсектор и ответственный за чистоту испуганно смотрели на тело. Библиотекарь, наблюдая за остальными, обводил всех взглядом, и, когда наши глаза встретились, я испуганно отвернулась. Следующим стоял председатель: да ведь он разглядывает токоному! У меня вдруг забилось сердце: а вдруг он тоже заметил изменения в палочках?

Значит, на них обратили внимание только мы двое.

Меня охватили сложные чувства: я обрадовалась и смутилась, загордилась и почувствовала стыд.

После очень простой церемонии прощания мы сели в кружок, и само собой началось обсуждение.

– Если это серийные убийства, надо что-то делать, – сказал библиотекарь.

– Точно! – поддержал его спортивный сектор, а за ним кивнул и ответственный за чистоту.

Но тут встряла заместитель председателя.

– Вы хотите сказать, что среди нас убийца? – рассерженно спросила она.

Мальчики сразу поникли и не нашлись, что ответить. Я поняла, что она нравилась им обоим и они считали друг друга соперниками. В кои-то веки они сошлись во мнениях. Видя, как они упали духом из-за слов девочки, я их даже пожалела.

– У обоих умерших точно не было внешних повреждений! – уверенно заявила санитарка.

– Значит, велика вероятность отравления, – следя за реакцией заместителя, продолжал гнуть свою линию библиотекарь.

– Погоди, ты что, хочешь сказать, что убийца – председатель? – насела на него санитарка.

– Вот именно. Оба дня накрывал на стол именно он.

Разумеется, заместитель тут же разозлилась.

– Эй, эй, прекратите, вы оба, – арбитром вмешался председатель. – Я рад, что ты за меня заступаешься, но, с учетом результатов освидетельствования, библиотекарь вполне разумно предполагает отравление. Если в еде был яд замедленного действия, они оба могли умереть во сне.

– Я же говорю! – библиотекарь мгновенно взбодрился, но тут же замолчал, услышав следующее замечание председателя.

– Однако где находится этот яд?

– Раз так, – вдруг выступил с неожиданным предложением спортивный сектор, – давайте всех обыщем!

Некоторое время все молчали. Заместителю и санитарке это явно не понравилось. Вероятно, библиотекарь это почувствовал – он не спешил соглашаться со спортсектором.

– Ну ладно, – первой сказала санитарка и даже уточнила: – Если это позволит снять с нас подозрения председателя, я не буду возражать.

Заместитель надулась, но все-таки тоже согласилась, сказав:

– Давайте установим правила: мальчики и девочки расходятся по разным комнатам, но обыском одного каждый раз занимаются несколько человек.

Остальные – председатель, ответственный за чистоту и я – уже не могли сказать «нет». Большую комнату взяли себе девочки, а четверо мальчиков ушли в другую. В результате обыска стало ясно, что ни у кого нет при себе яда, после чего мы проверили все помещения, но, конечно, так ничего и не нашли.

– На всякий случай нужно обыскать и тела умерших, – сурово приказал председатель, и все зашумели – ведь это явно оказалось слепым пятном в наших поисках.

Но и на трупах мы ничего не нашли.

– Я так и думала, – с довольным видом сказала санитарка. – Если использовали яд, то, когда он начал действовать, даже спящий хоть чуть-чуть бы пошевелился. Разве не странно, что никто этого не заметил?

– А если все крепко спали? Или мучения были не очень сильными? – возразил библиотекарь.

На это санитарка спокойно ответила:

– Ты сказал – мучения? То, что они не отразились на лице, мне тоже кажется странным.

– Но если это не яд, как их убили? – спросил спортивный сектор, а библиотекарь добавил:

– И кто же все-таки преступник?

Все стали переглядываться и мгновенно отводить глаза, а после следующих слов председателя застыли:

– И каков мотив?

Увидев реакцию остальных, я почувствовала что-то странное. Как будто именно мотив был всем известен, но все притворялись, что не знают, о чем речь. Так мне показалось в тот момент.

– Прежде чем разбираться со способом убийства и с мотивом, надо найти преступника!

Я ощутила, что никто не возразил мнению заместителя, потому что не хотели думать над мотивом.

Но почему?

Я вдруг испугалась. Столкнуться, пусть и во сне, с убийством, само по себе оказалось страшно, но все-таки было ощущение, что все вокруг – мои товарищи (за исключением преступника, конечно). Но, осознав, что есть какой-то секрет, неизвестный только мне, я вздрогнула.

Поэтому когда ответственный за уборку тихонько проронил:

– А их точно убили? – я ухватилась за эти слова, как за палочку-выручалочку.

Если на телах нет повреждений и яд не нашли, значит, они умерли от болезни. Пусть и неестественно, что один за другим заболели сразу двое, но странно из-за этого решать, что они убиты. Я сразу высказала это вслух.

Однако согласился со мной только ответственный за уборку, а остальные одновременно направили на меня укоризненные взгляды. Но председатель сказал:

– Ты тоже заметила, да?

Я встретилась с ним глазами и вспомнила.

– Я никому не говорил, но количество палочек в токономе уменьшилось. Сначала их было девять, после смерти ответственного за питание стало восемь. А потом, когда умерла ответственная за живой уголок, – семь.

Узнав, что сначала палочек было девять, я ощутила необъяснимый ужас. Разве палочек для изгнания злых духов не должно быть четное число? Ясно же, что на одного человека приходится две штуки. Пара, все это знают. Нечетное число – девятку – просто невозможно себе представить, и, почувствовав в этом что-то зловещее, я задрожала и проснулась.

Когда я увидела этот сон в третий раз, не стало ответственного за спортивный сектор. Когда умер первый человек, я видела сон впервые, и никаких предыдущих воспоминаний о происходящем у меня не было, поэтому я особо не была шокирована. Но потом, со второй и третьей смертью, ощутила небывалое потрясение. Оно еще усилилось от ужасных слов заместителя.

– Я уже давно думаю, что среди нас есть кто-то иной.

– Кто? – спросил библиотекарь, но она не ответила и продолжала:

– Я – заместитель председателя совета, ты – библиотекарь, так? Он – ответственный за уборку, она – санитарка. И, конечно, председатель. Все – члены совета.

Говоря так, она обводила всех по очереди взглядом, а потом посмотрела на меня:

– А вот она – не член совета, а просто дежурная.

Она ничего больше не сказала, не объяснила, что это наблюдение означает, но косвенно обвинила меня в том, что я убийца, только потому, что я «к ним не принадлежала».

– И правда, – удивился библиотекарь, выразив общую реакцию.

Все с подозрением посмотрели на меня.

Нет, не все. Председатель смотрел по-другому: подбодрив меня взглядом – мол, все будет в порядке, он возразил:

– В отличие от постоянных членов совета, дежурный действительно меняется каждый день. Но ведь то же самое можно сказать и про ответственного за питание. У нас два человека в похожем статусе, и считать «иным» только дежурного – это притянуто за уши.

В этом третьем сне я впервые участвовала в приеме пищи. Больше всего меня удивило, что никто не помогал председателю накрывать на стол вместо ответственного. Я тут же встала и пошла на раздачу. Председатель сказал: «Спасибо», но, кажется, тоже удивился. Я смутилась, но тут же отвлеклась на кое-что другое.

Еду готовили на определенное количество людей, но на кухне никого не было.

Видимо, в мире этих снов существовали только мы вдевятером. Осознав этот факт, я почувствовала озноб.

Когда я помогала накрывать, заместитель председателя и санитарка, злобно глядя на меня, специально высказались так, чтобы я услышала:

– Стоило ему за нее заступиться…

– …и сразу бросилась помогать, надо же!

Я хотела было ответить, что не могу поверить в полное отсутствие желающих помочь, но замолчала. А я помогала ему в первый и во второй раз? Судя по его удивленному виду, явно нет. Так что вполне естественно, что девчонки так на меня смотрят.

А все-таки почему я ничего не помню об этом мире сна? Почему какие-то части выпадают?

Я последней села за стоявший посреди просторного помещения стол со своим подносом с едой и задумалась. Или остальные тоже не помнят всего? И просто умело скрывают этот секрет, как и я?

Тут к столу вернулся председатель с подносом, на котором стояли соевый соус, соль, стакан с палочками для еды, одноразовые салфетки для рук, таким образом закончив подготовку к обеду. Все взяли палочки, и я, глядя на то, сколько комплектов осталось, недовольно подумала, что не надо было ставить столько, но тут же поняла свою ошибку. Ведь там остались не просто лишние палочки, но и те, которые принадлежали умершим.

Осознав этот печальный факт, я почувствовала, как плечи покрылись мурашками. Они тут же распространились по всему телу: я увидела, как все пятеро, кроме меня, сложили ладони вместе, зажав палочки между большими и указательными пальцами, а потом воткнули палочки в середину своих плошек с рисом.

Значит, перед едой они все исполняли ритуал «о-хаси-сама».

На этом месте я проснулась и поняла, что боюсь снова увидеть этот сон. Почему все исполняют ритуал? Или во сне это действие ничего не значит? Да нет, не может такого быть. Наверняка этому есть какая-то жуткая причина. Такие мысли крутились у меня в голове, и я совсем запуталась.

Испугалась я еще и потому, что каждый раз, когда я видела сон, умирал кто-то еще. Примерно за месяц были убиты три человека. Поскольку ритуал надо было выполнять в течение 84 дней, это составит примерно три месяца. Нас девять человек, палочек для изгнания злых духов тоже было девять. Если считать, что за месяц умирают трое, все сходится.

Неужели быть обнаруженным «о-хаси-сама» означало умереть во сне?

Мелькнувшая у меня мысль вызвала новый страх.

А если и меня найдут «о-хаси-сама»?

Что станет со мной, если меня убьют во сне? Если я буду мертвая, я больше не смогу просыпаться во сне. Если я перестану видеть эти сны, это будет доказательством моей смерти. Будет ли это значить, что ритуал не удался?

Я проводила свои дни в мучениях. В школу ходила как положено, но память моя тогда наполовину была занята происходящим во сне, так что воспоминаний о реальных событиях почти не осталось.

В четвертом сне умер ответственный за уборку. Поскольку он напоминал мне Нэко-куна, я испытала еще больший шок от его смерти, чем в остальных случаях. Из этого сна я точно запомнила только то, что библиотекарь, кажется, знал про палочки для изгнания злых духов, то, что остальные смотрели друг на друга со все большим страхом, думая, кто из них убийца, и то, что председатель прошептал, обращаясь только ко мне, следующие слова:

– Кажется, я почти понял, что это за мир, в котором мы находимся.

Однако, когда я в пятый раз проснулась в этом сне, мне в глаза бросилась фигурка заместителя, рыдавшей над телом председателя. К тому же она никого не подпускала ближе. Она словно показывала что есть мочи, что никому больше не позволит прикоснуться к нему.

– Я понимаю твои чувства, но мы должны его осмотреть, – ласково, но твердо сказала ей санитарка, и та, наконец, отошла.

С учетом того, что второй девочке председатель нравился ничуть не меньше, чем первой, она, мне кажется, довольно спокойно провела осмотр.

– То же самое, что у остальных четверых, – отстраненно сообщила она свой вердикт – думаю, намеренно.

Однако от ее слов не только я, но и библиотекарь, и заместитель председателя вздрогнули всем телом. Впрочем, саму ее тоже передернуло в этот момент.

Все они явно полагались на председателя. Возможно, библиотекарь стал бы это отрицать – да и спортивный сектор, останься он жив, тоже, – но важность фигуры председателя они бы, как мне кажется, признали. Поэтому в тот раз атмосфера во сне больше походила на бдение у гроба покойного.

Мне не хотелось видеть шестой сон.

Так я взмолилась, не успев открыть глаза. Но для этого надо было прекратить ритуал «о-хаси-сама». Как же я все брошу, если уже столько времени старалась? Я задавала себе этот вопрос, но ответить на него не могла.

Мне хотелось продолжать ритуал, но не хотелось видеть эти сны.

Мои желания противоречили друг другу, но именно такими были тогда мои чувства. В результате все так и осталось по-прежнему. Мне оставалось только продолжать ритуал, одновременно изо всех сил надеясь, что снов больше не будет.

Тем временем в школе начались летние каникулы. Тут я вдруг вспомнила, – хоть и поздновато, как незадолго до конца занятий наш классный руководитель спросил меня:

– Что-то Нэко-кун стал часто пропускать занятия, не знаешь, что с ним?

Тогда главным в моей жизни стали сновидения. В памяти оставалось только то, что происходило после очередного убийства, хотя, общаясь с кем-то из ребят, я понимала, что мы вроде бы вели совместную жизнь в лагере. Большая часть воспоминаний, за исключением смертей, исчезала. Несмотря на это, мне все время тогда казалось, что мою реальную жизнь поглотили сны. Поэтому и про Нэко-куна я почти забыла.

Кстати, а ведь скоро 84 дня с тех пор, как он начал ритуал.

Осознав этот важный факт, я решила навестить друга. Как я уже говорила, он не имел отношения к моему «о-хаси-сама». Но я подумала: если узнаю, как у него обстоят дела, это может мне потом пригодиться.

Дом Нэко-куна стоял у дамбы, на берегу реки. Одноэтажные здания там выстроились одно за другим, будто длинные нагая⁸ в исторических фильмах. Два ряда домов вытянулись с юга на север, и самый южный с западной стороны принадлежал его семье. Вокруг – только дамба да роща, место какое-то унылое. Мало того, большая часть домов стояли пустые, так что там было пугающе тихо. Я отправилась к приятелю, дождавшись вечера, когда изнуряющая жара немного спала, поэтому, возможно, эта атмосфера так сильно подействовала на меня.

Я постучала в дверь, но внутри стояла абсолютная тишина. Я представилась и еще постучала, а потом толкнула дверь – она легко открылась. Я сунула внутрь голову и позвала Нэко-куна, но ответа не услышала. В доме явно никого не было. Однако меня окутала какая-то вонь. В нос ударил запах, похожий на рыбный, и я невольно поморщилась. Но не ушла – надеялась, что найду какие-то признаки того, как прошел его ритуал.

Без особых колебаний я шагнула в прихожую и, сняв обувь, поднялась на ступеньку⁹ и прошла дальше по деревянному полу. Коридор поворачивал влево и с южной стороны переходил в кухню. Я могла видеть там маленький холодильник.

Позвав хозяев, я открыла стеклянную дверь и увидела маленькое помещение в шесть дзё¹⁰. Справа – так, чтобы не закрывать окно, – стоял шкафчик и висели полки для посуды, в центре находился четырехугольный стол, а слева – комод для одежды, на котором стоял телевизор. Увидев эту комнату, я подумала, хоть и сама была еще ребенком, что в семье Нэко-куна, возможно, есть только он и его мать. Я чувствовала там лишь присутствие женщины.

Пройдя через кухню и отодвинув внутреннюю перегородку фусума, я увидела еще одну пустую комнату в 4,5 дзё¹¹. Я успела заметить письменный стол справа и стенной шкаф слева, но мой взгляд был прикован к центру комнаты.

Там стоял поминальный рис с торчащими из него палочками, а в татами слева и справа от плошки были воткнуты необычно длинные бамбуковые палки. Нет, мне лишь на миг показалось, что это просто бамбук, на самом деле я сразу поняла, что это палочки для еды.

Это что, тоже ритуал «о-хаси-сама»?

Но в истории, которую мне рассказал Нэко-кун, не было ни слова про такие длинные палочки. А может, он специально мне о них не сообщил? А если допустить, что он только сделал вид, что научил меня всему, а самое главное скрыл… Возможно, в этом и кроется причина провалов в памяти в моих снах.

Я тут же решила обыскать стол Нэко-куна. Хотела проверить его вещи, чтобы разгадать секрет «о-хаси-сама».

Тут я заметила краем глаза какое-то движение. Рефлекторно повернувшись в ту сторону, я увидела что-то расплывчатое между торчащими из татами деревяшками. Две палочки отстояли друг на друга точно на величину плошки с рисом, но воздух между ними подернулся какой-то рябью.

Я обошла и посмотрела с противоположной стороны – там было то же самое. Воздух между длинными палочками колебался, как будто от жары.

Вот-вот оттуда что-то выберется…

Меня вдруг охватил беспричинный страх. Возможно, инстинктивный. Так или иначе, я почувствовала, что надо бежать.

Я поскорее направилась к прихожей, но заметила, что через приоткрытую раздвижную дверь на северной стороне комнаты видна дощатая дверь черного хода. Вполне естественным было выбрать этот путь, поскольку он был короче, чем путь через прихожую, но тут начался кошмар. Мне до сих пор кажется, что все, что происходило тогда, было сном. Я действительно была дома у Нэко-куна, но с того момента, как увидела колеблющийся воздух между странными длинными палочками, провалилась в мир кошмара. Не могу воспринимать это по-другому.

За раздвижной дверью пол был выложен плиткой, там находился умывальник и стояла стиральная машинка. Слева видно было дверь в туалет, справа – в ванную комнату с о-фуро¹². Дверь черного хода находилась между умывальником и стиральной машинкой. Наверняка ее сделали, чтобы после стирки развешивать белье на заднем дворе, подумала я, выбираясь наружу, однако…

За дверью оказалась кухня. Я думала, что выйду с северной стороны дома, неужели я вернулась в кухню, которая находилась с южной стороны? Совершенно запутавшись, я оглянулась, но тут же громко завопила.

Из кухонной раковины и из окна к черному ходу тянулись колеблющиеся потоки воздуха. То есть я, видимо, зашла в дом, находившийся к северу от дома семьи Нэко. Я огляделась – действительно, кухня выглядела по-другому.

Испугавшись, я решила выйти через парадный вход, но не могла понять, где находится нужная дверь. Я стояла в прихожей, на земляном полу, но самого выхода не было.

И вдруг из дома Нэко послышался неприятный звук:

– Бу-у-у-у-плямс!

Как будто что-то надулось и с грохотом лопнуло. Я была уверена, что этот звук доносился из маленькой комнаты. Без всякого промежутка за ним последовал следующий:

– Чпок, чпок, чпок.

Как будто что-то острое и тонкое втыкалось в татами. Через некоторое время этот звук сменился другим:

– Бряк-пш-ш, бряк-бряк-пш-ш.

Теперь что-то с трудом ковыляло по плиткам, приближаясь к тому дому, где я находилась.

Нечто выбралось из промежутка между теми палочками.

Убежденная в этом, я бесшумно прошла через кухню, вошла в среднюю комнату и направилась к окну. Но тугая задвижка не подавалась.

– Топ-топ.

По звукам за спиной я поняла, что нечто добралось до дощатого пола кухни в этом доме. Я тут же переместилась в маленькую комнату. Разумеется, чтобы выбраться из окна. Но его я тоже не смогла открыть.

– Чпок, чпок, чпок.

Нечто проникло в среднюю комнату. Звук странным образом изменился, и я почувствовала, что оно привыкло к татами. Осознав это, я открыла раздвижную дверь и попробовала выйти наружу через черный ход, но там опять оказалась кухня.

Что это значит?

Я чуть не расплакалась, но, подумав, поняла, что попала в нежилые дома, которые находились к северу от дома Нэко.

Почему-то несколько домов оказались соединены между собой.

Иначе эту странность никак нельзя было объяснить. Возможно, это произошло из-за палочек, которым поклонялись в маленькой комнате дома Нэко. Мало того, из пространства между этими палочками выбралось нечто и теперь гонится за мной.

– Бряк-бряк, бряк-бряк.

Я поняла, что оно прошло по плиткам в соседнем доме и приближается ко мне. Теперь звук был гораздо увереннее, чем тот, который я услышала в доме Нэко.

Что же это такое?

Пытаясь представить, как оно выглядит, я почувствовала, как волоски на теле встали дыбом.

Думать буду потом. Надо бежать.

С быстротой молнии я метнулась из средней комнаты в маленькую, открыла заднюю дверь и, как и ожидала, попала в кухню следующего дома.

Сколько же мне еще убегать?

От этой мысли я остановилась. Хотя большая часть домов в этих двух рядах и пустовала, в некоторых точно кто-то жил. Я оказалась уже в третьем после дома Нэко и никого не встретила. Не видно никаких жильцов.

Стоп, в ряду пять домов!

Увидев эти здания, я, не задумываясь, пересчитала их, и теперь вдруг вспомнила, что один ряд, тянущийся с юга на север, состоит из пяти домов. А раз следующий дом – пятый, он не может быть связан еще с одним. Значит, через его заднюю дверь я смогу выйти наружу.

– Чпок, чпок, бряк, бряк-бряк.

Дрожа от ощущения, что сзади приближается что-то жуткое, я, вдохновившись надеждой, изо всех сил побежала по пятому дому. Достигнув задней двери, я поспешно открыла ее и уже решила, что выбралась, однако перед глазами моими был странный темный коридор.

Это еще что?!

Через щели в плохо подогнанных деревянных стенах, как будто сделанных неумелым плотником, просачивался красно-бурый свет садившегося солнца. Коридор изгибался вправо, и мне не хотелось идти вперед, но сзади приближалось это. Делать нечего, я двинулась по коридору, но он изогнулся буквой U и закончился плиточным полом нового дома, с умывальником и стиральной машинкой.

Я поняла, что это должен быть первый с северного края дом восточного ряда. Почему-то дома в двух рядах соединялись между собой изогнутым коридором.

Если я побегу дальше, то попаду в кухню пятого дома, который стоит напротив дома Нэко. Но неизвестно, будет ли там выход. Пожалуй, правильнее думать, что его там нет.

– Топ-топ-топ-топ, – в коридоре послышались шаги, догонявшие меня.

Мне представилось множество копошащихся твердых тонких ножек, и меня тут же затошнило.

Нужно что-то делать, иначе мне не спастись.

Меня охватило ужасное отчаяние, но я все-таки побежала вперед, однако жуткие шаги, топавшие по доскам коридора, явно приближались. Эхо шагов звучало у меня в голове, и я по-настоящему испугалась, что сейчас сойду с ума.

Палочки для изгнания злых духов.

Видимо, жуткий образ многочисленных твердых тонких ножек заставил меня вспомнить об этих палочках. В этот миг я поняла, что для спасения мне нужно изготовить такую лесенку из палочек для еды.

Пробегая по первому дому, я открыла ящик шкафчика с посудой и сунула в карман несколько палочек, но их явно было мало. В следующем доме я раздобыла еще несколько штук и тут же покрылась холодным потом, потому что сзади меня чуть не догнало оно. Я, конечно, тут же удрала, но палочек все еще не хватало.

Изо всех сил рванувшись и влетев в третий дом, я быстро набрала еще палочек, а потом, заглянув в комод, нашла две длинные веревки. На глаза мне попалась также коробочка с канцелярскими кнопками, и я без промедления схватила и ее.

Но тут я вдруг почувствовала острую боль в икре правой ноги, оглянулась и успела заметить, что оно подобралось ко мне со спины. Кровь отлила у меня от лица.

Не помню, что я тогда увидела, и не хочу вспоминать. Надеюсь, вы меня поймете.

Я вскочила и снова побежала. Мне удалось добраться до четвертого дома, но это схватило бы меня до того, как я изготовлю лесенку. Только здесь мне пришла в голову мысль закрыть черный ход на ключ. Догадайся я раньше сделать это, выиграла бы больше времени, но в том состоянии мне было не до того. Я думала лишь о том, как бы удрать, и соображала плохо.

– Шкр-ряб, шкр-ряб.

Слушая, как что-то царапается в дверь, я уселась в средней комнате и торопливо взялась за изготовление лесенки.

– Тук, тук-тук.

Царапанье сменилось стуком. Что-то долбилось в дверь, словно дятел. Дверь вот-вот подастся.

– Хр-рум, хр-рум.

Когда раздался этот зловещий звук, я бросилась в пятый дом. Снова закрыв заднюю дверь на ключ, я стремглав промчалась в кухню, но выхода в прихожей так и не было. Дальше бежать некуда. Я оказалась в тупике.

Я уже сделала лесенку из десяти с чем-то палочек, но сейчас добавила еще несколько. Длина ее теперь была больше метра.

С ужасным грохотом дверь разлетелась на куски, и даже через две комнаты я поняла, что это бросилось ко мне.

Поспешно задвинув стеклянные двери с обеих сторон, я приоткрыла их только на длину одной палочки и кнопками закрепила свою лесенку на притолоке, а сама уселась перед раковиной. Честно говоря, мне хотелось сдвинуться влево или вправо, но для того, чтобы это влетело в лесенку, я должна была находиться прямо перед ней. Мне было ужасно страшно, но я терпела. Правда, глаза закрыла, не удержалась.

С неописуемым звуком оно бросилось на меня… И вдруг стало тихо. Я почувствовала какое-то движение прямо перед собой, и не успела я заорать, как меня что-то коснулось, а когда я уже открыла глаза и приготовилась кричать, силы покинули меня.

Передо мной оказалось обеспокоенное лицо какой-то тетеньки.

– Ты чья такая? – спросила она.

Я поняла, что она живет в этом доме, и тут же осознала, что спасена.

– Простите, я хотела навестить Нэко-куна, но, кажется, ошиблась домом.

Даже сейчас горжусь, как я нашлась, что сказать, после всего, что произошло. Тетушку я, кажется, убедила. Она улыбнулась:

– Нэко-сан живут напротив.

И угостила меня прохладным чаем.

После пережитого ужаса я действительно хотела бросить ритуал, но все-таки продолжала, хотя и неохотно. В результате в шестом сне я неожиданно столкнулась со смертью сразу двоих: заместителя и санитарки. Значит, преступником был библиотекарь? Тогда я поклялась, что, раз так, непременно выживу. Впрочем, во сне я продолжала от него убегать, так что самого библиотекаря так и не увидела.

На седьмой раз убитым оказался он сам. Хотя он должен был оказаться преступником, я обнаружила его мертвым в постели.

Трясясь от невероятного ужаса, я продолжала бродить по миру сна. Я ничего не понимала и тем не менее осталась в живых до конца. Может быть, это означало, что я смогу до конца провести ритуал «о-хаси-сама»? Поэтому я продолжала искать какой-нибудь знак.

Однако нигде ничего не обнаруживалось. Причем в процессе поисков я вдруг обратила внимание на странный звук.

– Шлеп, шлеп.

Как будто кто-то, так же как и я, бродил по этому миру сна. Кроме меня, там никого не должно было остаться, но мне казалось, будто кто-то крадется за мной.

Не может быть…

Прислушиваясь, я вдруг подумала, не ищет ли меня оно, и волоски на теле встали дыбом.

Я побежала в сторону, противоположную звуку, повторяя: «Это сон, нужно скорее проснуться». Открыв глаза, я поняла, что спаслась. С того дня я прекратила ритуал.

Нэко-кун? После каникул он так и не появился в школе, а потом нам сказали, что его перевели. Что случилось на самом деле, я не знаю.

* * *

Здесь я изложил рассказ Сатоми Амэмии. Далее следует мой личный комментарий, добавленный по ее просьбе, хотя я и сказал, что «это невозможно вследствие нехватки данных». Поэтому предупреждаю, что объяснить все происшедшее целиком я не в состоянии.

Начну с длительности проведения ритуала «о-хаси-сама» – 84 дня – и убийства восьми из девяти человек во сне: вероятно, и то и другое связано с чтением слова «палочки» – «хаси». Если взять первые слоги японских числительных «восемь» и «четыре» – получится «ха-си», если прочитать первые слоги иероглифов в слове «восемь смертей», тоже получится «ха-си». Правил ритуала также восемь, но восьмое не имеет смысла – вероятно, это тоже связано с тем, что знак «восемь», состоящий из двух черт, символизирует палочки. Мир же сна явно связан с ритуалом «кодоку».

«Кодоку» – вид магии, при которой в один сосуд помещают пресмыкающихся и насекомых разных видов, позволяя им уничтожать друг друга, пока не останется кто-то один. Поклоняясь этому оставшемуся, можно заполучить энергию его духа. Полагаю, что в случае с «о-хаси-сама» выживший получает в награду исполнение желания. Правда, в этом случае получается, что остальные восемь ребят, помимо Амэмии, тоже существовали в реальности. Поэтому мне пришло в голову, что ответственный за чистоту – это и есть Нэко. Правда, в этом случае не совпадают сроки их ритуалов. Вероятно, остальных восьмерых все-таки можно считать существующими только в этом сне.

Что же будет, если попытаться найти преступника, который одного за другим убивает этих восьмерых? Будет ли естественным предположить, что все они существуют в реальности и практикуют ритуал «о-хаси-сама»? В любом случае возникают противоречия, поэтому здесь я не смог дать более подробную интерпретацию событий.

Впрочем, я предположил, что преступником был председатель. Использовав расположение своего заместителя и санитарки, он с их помощью инсценировал собственную смерть и, в атмосфере всеобщих подозрений, смог вывести себя из этого круга, что облегчило ему дальнейшие действия. Тот факт, что после его «смерти» обе девочки были убиты одновременно, явно объясняется его желанием закрыть им рты.

Ответственного за питание он убил первым, чтобы иметь возможность самому накрывать на стол. Таким образом он смог забрать девять палочек до того, как кто-нибудь увидел бы стакан, и изготовить лесенку. Пусть даже палочек изначально было больше, чем надо, исчезновение сразу девяти штук могли заметить. То, что он пошел на такие ухищрения ради изготовления лесенки, говорит о том, что она и была орудием убийства.

Улучив момент, когда спящий лежал на боку, председатель аккуратно вставлял палочку в ухо жертвы, а потом одним ударом вонзал ее на всю длину – как вбивают гвоздь. Разумеется, после того как он вытаскивает палочку, начинается кровотечение, но, поскольку человек спит на боку, кровь не выливается из уха, а к утру сворачивается. Этот способ учитывает то, что санитарка при осмотре ищет внешние повреждения, а в слуховой проход, конечно, не заглядывает. Избавиться же от орудия убийства можно, вымыв палочку и поставив ее обратно в стакан. Если разом пропадет девять палочек, это будет заметно, а если они будут появляться по одной, вряд ли кто-то обратит внимание.

То, что у Амэмии отсутствовала память о некоторых частях сна, возможно, объясняется нарушением правил проведения ритуала: Нэко говорил, что надо самому сделать палочки из дикорастущего бамбука, а она использовала бамбуковые прутья, которые продаются в хозяйственном магазине.

Мои объяснения удовлетворили Аэмимю. «Не знаю, возможно ли убить человека таким способом. Кровь может брызнуть из уха», – на всякий случай добавил я, однако ее это удовлетворило: «Это ведь было во сне». А вот когда она попросила таким же образом объяснить происшедшее в доме Нэко, я затруднился. Это оказалось мне не под силу. Любой, кто бы ни услышал этот рассказ, может воспринять его только как истинно загадочное происшествие, и никак иначе. Я лишь заметил, что два ряда домов, соединенных U-образным коридором, напоминают по форме древние японские палочки для еды, похожие на пинцет.

Я задал Амэмии вопрос, который все это время меня беспокоил: не было ли у нее изменений в левой руке? Она ответила: «На руке начало проявляться красное пятно, похожее на рыбу, – это было еще одной причиной, почему я прекратила ритуал».

В процессе нашего разговора я вдруг заметил, что, хотя эта наша вечеринка под открытым небом проходила в очень душный день, как и во время сезона дождей, о котором говорила Амэмия, она ни разу не сняла свой пиджак.

Действительно ли она купилась на уловку председателя? Рассказывая о его смерти, она ни разу не произнесла слова «убит», «скончался», «умер». Хотя во время рассказа о других жертвах спокойно употребляла эти выражения.

С этими мыслями я посмотрел на левую руку собеседницы, но она вдруг поблагодарила меня: «Большое спасибо вам за все», быстро встала и ушла.

Наша вечеринка тоже закончилась, все уже стали расходиться, и я, увидев идущую вперед Амэмию, окликнул ее и задал еще один вопрос, который меня интересовал:

– Прошу прощения, но что стало с вашим старшим братом?

Она, не оглядываясь и продолжая идти вперед, тихонько ответила:

– Осенью того года он покончил с собой, выколов себе глаза палочками.

Часть вторая
С Тайваня

Ксеркс

Коралловый скелет

Я представляла его себе совсем не так.

Когда «господин Рыба» появился на пороге, именно эта мысль пришла мне в голову.

Его опрятный вид – он был похож на студента в мешковатой черной футболке и шортах – никак не вязался со словом «даос».

Единственное, что доказывало, что он не обычный человек, – это красное пятно на руке, выглядывавшее из рукава. Такие отчетливые отметины – редкость. Оно занимало половину руки, напоминая вцепившуюся в нее и не желавшую разжимать зубы рыбу.

– Прошу, – сказал он, приглашая меня внутрь, и мигавшая лампа дневного света вдруг вспыхнула.

Я вспомнила предупреждение друга: с даосом лучше всего встречаться днем. И желательно при ярком свете солнца.

Комната была не слишком просторной. Почти всю ее занимали длинный письменный стол и несколько стульев из того же гарнитура. Кондиционер не работал, но по– чему-то было прохладно. У стены виднелись две этажерки черного стекла, но что находилось внутри, разобрать было нельзя.

Перед визитом я представляла себе мрачную атмосферу, наполненную ароматом благовоний, но в этой аккуратной комнате не было ни намека на связь с религией.

Даос без суеты подошел к стулу, сел и посмотрел на меня. Все так же осторожно, будто оценивая, он оглядел меня с ног до головы и сказал:

– Прошу, садитесь. Не желаете чаю?

– Нет, спасибо, – отказалась я, но он, такими же спокойными движениями, принялся наливать чай.

Я собиралась было поблагодарить его, но он, покачивая чайник, наполнил свою чашку.

– Прошу прощения. Я уже почти два месяца толком не сплю, так что без чая не могу. У меня всегда было плохо со сном, а сейчас, когда настал «период активности», стоит заснуть – то бык-демон нападет, то змеиное божество…

Он прикрыл глаза с двойными веками и широко зевнул, а потом спросил:

– Как вас зовут?

Я чувствовала себя нежеланной гостьей с того самого момента, как зашла в комнату.

– Чэн.

– Госпожа Чэн, – кивнул он. – Зовите меня Хайлинь-цзы. Пишется иероглифами «море» и «чешуя». Это мое даосское имя.

Он почему-то огляделся и продолжал:

– Вам свое имя здесь лучше не называть. Если «они» захотят подслушать, вас тоже ждут всякие досадные неприятности.

Я, услышав это, поспешно кивнула. Мне говорили, что здесь много разных странных правил.

Я узнала про «господина Рыбу» прошлой зимой.

Сначала мне послышалось, что его зовут господин Ю, и только потом я выяснила, что его имя – «Юй», «Рыба», но так и не знаю точно, связано ли это с «чешуей» в его даосском имени или со странным красным пятном в форме рыбы на руке.

Даос – это его работа, обычно люди ее не замечают. Обращаются к нему, насколько я поняла, в основном по знакомству. Так что, хотя нашей встрече поспособствовало чужое горе, для меня это обернулось удачей.

Тогда в доме моего друга стряслась беда: три члена семьи заболели и двое из них умерли. Родные бросились к даосам, обошли больше десяти человек, но тем это оказалось не по силам, и они тут же опустили руки. А вот «господин Рыба» справился с бедствием меньше чем за три дня. И когда я услышала эту историю от друга, то убедилась, что Рыба – именно тот, кого я все это время искала.

– Итак, госпожа Чэн, с каким делом вы ко мне пожаловали?

– Видите ли, в конце этого года я должна выйти замуж…

На его лице при этих моих словах отразилось недоверие.

– Но вы же пришли не за тем, чтобы я выбрал счастливый день для бракосочетания?

– Нет.

– Тогда мне незачем вас дальше слушать. Закончим на этом.

Я недоуменно замолчала.

– Скажу прямо: мне по силам только одно…

Только тут я заметила, что под стеклом на столе лежит напечатанный цветными чернилами прейскурант. На первый взгляд он выглядел как ресторанное меню, но даос ткнул в последний пункт длинного списка:

– Вот.

«Изгнание духов» – вот что там было написано.

– Если кем-то овладели демоны, тогда это несложная задача. Я могу легко с ними справиться. Во всем остальном я – третьеразрядный кудесник.

Впервые вижу человека, который так легко причисляет себя к третьеразрядным.

С другой стороны, тогда получается, что он абсолютно уверен в своих способностях по изгнанию духов? Пока я размышляла об этом, он заявил, вынимая из кармана смартфон:

– Если вас интересует изменение судьбы или гадание, я могу порекомендовать хороших специалистов.

На цветном экране стая попугаев летела по тропическому лесу. Этих попугаев я знала. Это были персонажи игры «Космический лес», и я совсем недавно видела, как в нее играет моя двухлетняя племянница.

– Не надо, – мягко отказалась я и поспешно добавила: – Это не каждому под силу. Поэтому я и пришла к вам. Я не могу нести это в дом мужа и хочу скорее разобраться с этой проблемой.

Его лицо приобрело странное выражение.

– Конечно, я вполне понимаю подобные намерения. Таких клиентов тоже много. Но ваш случай, кажется, не похож на другие. Не может ли быть так, что вы напрасно переживаете?

– Что вы имеете в виду?

– Вас окружает «ци». Вокруг вас роятся демоны.

– А что, «ци» можно увидеть?

– От вас исходит очень сильная положительная энергия «ян», ее можно ощутить в радиусе примерно трех метров. Так что обычные демоны к вам приблизиться, пожалуй, не могут. У большинства из тех, кто одержим ими, энергия «ян» очень слаба, не больше, чем у мертвых.

Он недоверчиво смотрел мне прямо в лицо.

– Я ведь была у многих даосских наставников. Но все они говорили то же самое, что и вы сейчас.

– Да? Неужели мои коллеги так поумнели за последнее время? – весело сказал он, но затем снова посерьезнел и продолжал: – Тогда почему вы снова пришли? Чего вы хотите от меня? Может, я должен просто рассказать вам, можно ли доверять тому, чем вы одержимы, или нет?

Я усмехнулась:

– Этого я не знаю, но мне нужно, чтобы вы мне помогли. Это длится уже больше пятнадцати лет! Оно камнем лежит у меня на сердце… Если бы поняла суть того происшествия, которое невозможно объяснить здравым смыслом, я бы, возможно…

– Спиритизмом и некромантией я не занимаюсь.

Поняв, что я не собираюсь уходить, он тяжело вздохнул и терпеливо протянул ко мне руки:

– Ну ладно. Не знаю только, смогу ли я вам помочь. Еще раз предупреждаю: я могу только изгонять духов. Если вас это устраивает, я вас выслушаю.

– Вполне. Я верю, что вы сумеете мне помочь. – И я, наконец, начала свой рассказ: – Это связано с некими палочками для еды.

– С палочками? – переспросил он со странным выражением лица. – И как это соотносится с моей специальностью?

– Мне как раз и нужно, чтобы вы мне на это ответили.

* * *

Еще до прихода сюда я много-много раз задумывалась, откуда же мне начать свою историю.

Возможно, лучше просто изложить все, что тогда случилось. Мне кажется, это будет легче для понимания, чем если я начну обдумывать и объяснять каждую деталь. С другой стороны, это все-таки история, и стоит, наверное, начать с того, что мне кажется самым важным…

Да, начну с того, как мы с ним познакомились.

В школе у меня было милое прозвище Люлянъи – «Шесть лянов с небольшим».

Дело в том, что по системе гадания Бацзы мой вес костей при рождении¹³ составлял именно столько: шесть лянов и один цянь, «лю лян и цянь».

Не знаю, увлекаются ли сейчас школьники такими предсказаниями. В мое время популярны были как раз старинные гадания. И мое «шесть лянов с небольшим», по всем рассказам, выходило самой лучшей судьбой в школе, так что обо мне даже болтали другие ученики.

Однако еще популярнее, чем нумерологические предсказания, среди учеников были беседы с «духом ручки» и с «духом денег» – своеобразные спиритические сеансы. Я ходила в христианскую школу, и наши учителя очень отрицательно относились к таким занятиям. Мы знали, что если нас застукают, то отругают, но все равно, разве можно отказаться от такого интересного времяпрепровождения?

Некоторые доходили до того, что огрызались на учителей – я была одной из таких учеников. То есть я не то чтобы изначально была настроена дерзить. Просто, поддавшись на уговоры друзей, я постепенно входила в раж, вот и все. В моем классе такими делами занимались по отдельности: мальчики с мальчиками, девочки с девочками, и только меня мальчишки, бывало, приглашали с собой, так что мы часто играли вместе. Сами они говорили: мол, без девочек как-то мрачно получается, но мне кажется, им одним просто было скучно. Впрочем, само по себе мое участие ничего интересного не добавляло, да и вообще, я прекрасно понимала, почему они так говорили.

Потому что я была Люлянъи.

Если я участвовала в таких играх, в конце игроков ждала победа.

Не знаю уж, «входит это в сферу ваших профессиональных интересов» или нет, но поговаривали, что в древности с таким удачным Бацзы, как у меня, можно было даже императором стать.

Когда я родилась, гадатель, увидев мой Бацзы, по слухам, изумился, сказав: «Свинья не жиреет, а собака откормлена»¹⁴. Вы спрашиваете, что это значит? У него выходило, что, родись я мальчиком, могла бы в будущем стать великим человеком. Правда, я всегда, когда слышу эту историю, думаю, что тот гадатель сильно отстал во взглядах на равенство полов. Это же смешно! Разве не получается, что тогда и корова, и свинья, и собака – кто угодно мог бы стать императором! И еще одно: самое прекрасное в «Люлянъи» было то, что во время разговора с духами мне разрешали стать медиумом.

Кажется, в спиритических сеансах существует множество правил. Среди них самое важное – состояние души, искренне почитающей божество, поэтому перед началом сеанса проводят церемонию «приглашения духа», а после – церемонию окончания, «проводы духа». Ни ту ни другую нельзя устраивать спустя рукава… правда, я, честно говоря, не знаю, можно ли называть эту сущность божеством. Я бы хотела, чтобы вы поняли: те, кого призывают в обеих играх, ни в коем случае не являются настоящими богами.

Как-то раз мы, из чистого любопытства, попробовали вызывать «духа денег» в школьной церкви. Однако, когда мы начали, какие бы вопросы ни задавали, монетка словно приклеилась к трем конкретным знакам и двигалась только по ним. Эти знаки были похожи на имя, но ни у кого в классе такого имени не было. Мы не знали, как быть, и вдруг кому-то в голову пришла блестящая мысль, и он задал такой вопрос:

– Дух, дух, это твое имя?

И тут же монетка сдвинулась с места и остановилась на «да».

Мы ужасно обрадовались, закричали «ура!» и стали обдумывать следующий вопрос, но тут монетка вдруг опять задвигалась. Какая-то мощная сила словно дергала нас за руки, и монетка металась по иероглифам: «с-п-а-с-и-т-е». Мы перепугались и, даже не успев подумать, что произошло, завопили: «Дух, дух! Уходи, пожалуйста!» Однако монетка не останавливалась. Пальцы оторвать было невозможно, их словно приклеили. Монетка двигалась все резче, бумага под ней порвалась…

И тут в церкви зазвучало торжественное пение.

Это был гимн, который включали каждый день в шесть часов, и монетка тут же плавно остановилась. Мы застыли и все так же не могли оторвать от нее руки.

Самые трусливые расплакались, а я, подняв глаза к кафедре, увидела, как в лучах вечернего солнца, падавших через витражное стекло, засверкал золотом крест. Даже теперь, вспоминая это богохульство – как перед лицом Бога мы обращались к божеству, – я покрываюсь холодным потом.

* * *

Сейчас, когда я думаю о том случае, мне приходит в голову, что кто-то просто хотел нас напугать. Но благодаря этому происшествию ребята в классе охладели к спиритическим сеансам, и постепенно все прекратили этим заниматься.

Следующее, что захватило всех после вызова духов, были городские легенды, распространявшиеся в интернете.

А в третьем классе зимой среди девочек стала популярна ворожба под названием «о-хаси-сама», «уважаемые палочки».

Состояла она в следующем. Нужно было раздобыть палочки для еды того человека, который тебе нравился, и потихоньку заменить их другими. И если за три месяца этот человек не замечал подмены, твое желание сбывалось и он мог в тебя влюбиться.

Палочек всегда пара, верно? Все школьницы в этом возрасте постоянно мечтают о любви, так что очень многие баловались этим. Ритуалы, призванные улучшить вашу судьбу, обычно довольно скучные и требуют сильной воли, но зато и не такие опасные, как вызывание духов. Однако и спиритические сеансы тоже – они бывают нудные, сложные, но ведь это естественно, так как за это божество выполняет ваше желание.

Впрочем, я никак не могла понять, что такого сложного в этой ворожбе. В то время большинство учеников пользовались самыми обычными металлическими палочками, две половинки которых свинчивались вместе, и максимум, чем они отличались, – наличием или отсутствием гравировки «подарок от родительского комитета», так что в целом все были примерно одинаковыми. Честно говоря, мне показалось, что даже гадание на ластике, когда быстро вырезают имя понравившегося тебе человека, и то выглядит серьезнее.

Поэтому, глядя, как мои подруги углубились в эту ворожбу, я так удивилась, что спросила:

– Но ведь у всех палочки одинаковые! Разве так сложно их подменить? Если этого достаточно, тогда бы пары вообще не расставались!

Я сказала это в шутку, без всякой задней мысли, но тут же попала под перекрестный огонь, а одна подруга, ткнув мне в нос пальцем, сказала так:

– Ну, знаешь, Чэн Люлян! Ты несообразительная и бесчувственная – вот поэтому у тебя и парня нет! Ты же не заметишь, даже если мальчик, которому ты нравишься, будет стоять рядом!

Да-да, меня все звали Люлян. Имя «Люлянъи» казалось им слишком длинным, поэтому они его по-дружески сокращали.

Пожертвовать одним цянем – это ведь не только единица веса, но и монетка – чтобы завести подруг? Мне это казалось невысокой платой.

– Чего это ты придумала?

– Ну, тогда попробуй!

– Что попробовать?

– Раз это так легко, возьми да сделай.

– Разве можно к ворожбе подходить так несерьезно?

– Какая разница, получится у тебя или нет. Ты ведь сама не веришь, что можно начать встречаться с парнем, подменив ему палочки!

Девчонки принесли список класса и вычеркнули оттуда имена мальчиков, с которыми сами хотели встречаться. Я, конечно, в эту ворожбу не верила, однако, когда одна из девочек сказала: «Будем тянуть жребий, кого выбрать», я растерялась. Из этого в беспорядке составленного списка – наверное, так говорить грубо, но все-таки – вычеркнули имена неплохих ребят, остались только те, с кем никто бы и не подумал встречаться.

А отказываться в этот момент уже было неловко.

Но ведь если есть хоть одна десятитысячная вероятность того, что ворожба сработает, хотелось бы выбрать мало-мальски приличного парня.

Я поспешно вставила:

– Погодите-ка. Не надо жребий, я сама выберу.

– Та-ак. Ты что, испугалась?

– Еще чего! Если вам все равно, интереснее выбрать такого, с кем нет шансов.

– И то правда. Лучше взять случай посложнее. Ну, кого выбираешь?

В этот момент мне в голову пришел один мальчик.

За эти три года мы почти не общались. Один раз я заговорила с ним, да и то по совершенной случайности.

Тогда были модными спиритические сеансы, и в тот день после уроков я осталась с компанией наших хулиганов поиграть в «монетку-перевертыш».

«Монетка-перевертыш» – это такая азартная игра. Нужно приготовить пиалу и три монетки, у которых одна сторона выкрашена красным. Мы брали монетки в 10 юаней, их было легче всего добыть.

Сначала мы намазывали монетки клеем, а когда он высыхал, наносили тонкий слой красной акварельной краски. Опять ждали, чтобы высохло, и сверху снова мазали клеем. Тогда краска снималась вместе с клеем, и не надо было тратить время на то, чтобы отмыть монетки. Зачем мы занимались этим? Потому что слышали, что, если на деньгах останется хоть чуть-чуть краски, человеком может овладеть «дух медной монеты», «тунцянь-сянь».

Определив того, кто начнет игру, бросали монетки по очереди, по часовой стрелке, и, если монета трижды падала красной стороной вверх, можно было загадать духу одно желание. Впрочем, дух не отвечал сразу. Говорили, что взамен, когда вернешься домой, он попросит что-то сделать в тот же день. И если такое сообщение приходило, то, в благодарность, нужно было сразу же потратить эти монетки.

Монетки и пиалу ребята уже приготовили, а меня попросили следить, чтобы никто не зашел, поэтому я бросала первой. В ослепительных лучах закатного солнца мальчишки внимательно смотрели, какой стороной упадет монетка. Я любила выделяться, поэтому решила непременно выбросить красный трижды. И тут…

Что-то загремело.

Дверь класса открылась, и там стоял он.

Любой, увидев, что ученики собрались у кафедры и играют в азартные игры, удивился бы.

Он вытаращился на нас и робко сделал пару шагов назад. Я знала, как его зовут, но он всегда производил впечатление тихони, мы с ним никогда не разговаривали, и не помню, чтобы мне хоть раз доводилось попасть с ним в команду на дискуссионных занятиях.

В нашем классе было сорок человек: не такой уж большой, но и маленьким его не назовешь. Чтобы коллектив, называемый классом, действовал слаженно, мы, ученики, словно беспозвоночная гидра, делились и искали каждый для себя безопасное место. Некоторые вели себя активно, постоянно перебираясь в другие коллективы, некоторые сидели и никуда не дергались. Были, конечно, и стайки тех, кого больше никуда не брали… но настоящими друзьями их назвать было нельзя. Они просто сбивались в кучки. Классы в средней школе – как африканская саванна, оказаться в одиночестве само по себе представляет опасность. Так что даже просто обеспечить себе укрытие – уже было хорошо. Если у тебя совсем не было приятелей, ты становился легкой жертвой издевательств.

В нашей школьной жизни существовало негласное правило, равно применимое ко всем ученикам. Мы все обладали особым умением с первого взгляда определять, в какую группу входит человек, но я тогда не могла понять, к кому он принадлежит.

Может, он просто относится к «группе мальчиков»? Тогда его должно быть гораздо легче понять, чем нас, «группу девочек».

Пока я размышляла над этим, ребята разом встали.

Ничего не говоря, они молча смотрели на вошедшего.

Интересно, что означало их молчание?

Первым заговорил тот, кто меня пригласил.

– Ничего не происходит, совсем ничего.

Пока остальные колебались, он резко сказал:

– Мы же не бросили монетку? Значит, еще не начали.

С этими словами он взял монетку из моей руки:

– Монетка моя, я ее убираю.

Меня слишком явно изолировали от остальных, так что я слегка взбесилась. Может, он как-то разозлил того мальчика? Но я такого не помню. Честно говоря, мне было все равно, продолжим мы игру или нет, но, глядя в обеспокоенное лицо стоявшего у двери, я сказала:

– Да ну. Давайте играть.

– Что ты сказала?

– Я ведь уже вызвала духа. А вдруг что-то случится? Сам будешь отвечать?

Наш главарь насупился:

– Делай как хочешь. – И, сняв с себя таким образом ответственность, он пошел к выходу.

Я бросила ему в спину:

– И что я должна делать в одиночку?

Но все они ушли под моим взглядом, и в классе остались только мы вдвоем. Мы переглянулись, и я громко крикнула так, чтобы было слышно в коридоре:

– Фу, а еще строят из себя!

Тогда оказавшийся за моей спиной мальчик наконец еле слышно сказал:

– Лучше в такие игры не играть.

Я оглянулась и злобно посмотрела на него. Я надеялась, что, если психану, он меня поддержит, а он что? Выговаривает мне?!

В классе никого не осталось, и я не знала, как поступить, но все же жестко сказала:

– Мы уже начали, разве теперь убежишь?

Тогда он спросил:

– Как в это играют?

Я объяснила, что нужно по очереди кидать монетку, и тому, у кого она трижды упадет красной стороной кверху, божество передаст сообщение.

Он подумал, подтащил стул к кафедре и сказал:

– Тогда давай вместе.

– Что?

– Для этой игры нужны как минимум двое, так?

Я точно не знала, существуют ли такие жесткие правила. Можно было бы играть и в одиночку – ведь нужно просто постоянно выбрасывать монетку красной стороной вверх. Если не будет получаться, я тут ни при чем. С другой стороны, я ведь Люлянъи, у меня прекрасная судьба… Пока я так раздумывала, он сказал:

– Да ладно, не бойся.

Видимо, желая меня успокоить, он взял из моей ладони монетку и бросил ее в пиалу.

Три раза подряд она упала темной стороной вверх. Сейчас я понимаю, что не надо было его втягивать.

Он смотрел на меня, будто говоря: «Теперь твоя очередь». Мне пришлось бросать, монетка трижды упала красным вверх, и на этом игра закончилась.

– Это ведь конец? – спросил он, вставая.

Я молчала, а он сразу пошел в тот угол класса, где стояли сложенные стулья, и стал искать свой стол – видимо, просто пришел сюда за забытым учебником. Потом подошел к двери и махнул мне рукой:

– Ну, пока.

Больше ничего не сказав, он исчез в дальнем конце коридора.

Это был единственный случай, когда я общалась с ним в течение этого семестра.

Обычно в таких ситуациях говорят: «Ну что, пойдем домой?» Разве нет? Даже если дороги расходятся, хотя бы до выхода из школы идут рядом. Не поймите меня неправильно, но, по сравнению с теми хулиганами, он был гораздо симпатичнее и лучше держался.

Девчонки в классе вмиг узнали, что я решила подменить его палочки для еды. Глядя, как они горестно вопят, я решила, что он, возможно, был не столь незаметен, как я думала.

Я спросила у них:

– А что, с ним что-то не так?

После игры в монетки я некоторое время наблюдала за этим мальчиком. Может, другие ребята его презирают? Но в классе он вел себя как всегда, так что я решила, что это просто напрасные опасения.

Во время перемены он обычно читал. Из класса выходил только на обед, а после уроков быстро запихивал учебники в сумку и уходил. Непохоже было, что у него есть друзья, но это его вроде бы не трогало.

Между ним и другими мальчиками, казалось, натянута тонкая мембрана. Он не выходил за ее пределы, но никто не входил и внутрь. Такое у меня создалось впечатление.

Когда я попробовала заговорить c девочками о том, как наша банда сбежала, все молчали, но через некоторое время одна из них сказала мне на ухо:

– Понятно, что главарь не хочет принимать его в игру. Тот парень чем-то одержим.

– Чем это?

– Я с ним училась в младших классах. Его тогда все звали ангелочком, а знаешь почему?

Мне это прозвище не показалось обидным, но все захихикали, а подружка сказала:

– Его мама как-то приходила в школу и рассказала об этом. Мол, что в него вселилось божество. И что это типа божество может его куда-нибудь увести с собой, поэтому он не может участвовать в деятельности клубов и секций. После этого все стали дразнить его ангелочком. Говорили – «тебя боженька в рай заберет».

– И что это за божество?

– Не знаю. Просто мы думали, что это точно не бог, – продолжала она. – Понимаешь, у него дома молились чему-то неизвестному. Пусть и называли его богом. А мать его из-за этого заболела чем-то непонятным и попала в больницу. Ужас-ужас.

Слушая их глупые сплетни, я подняла глаза на него. Он тихо сидел в углу класса и читал.

– Что будешь делать, Люлян? Ты правда его выберешь?

– Можешь передумать, никто не будет против.

Под их взглядами я заколебалась, но тут кто-то сказал:

– Боишься, да?

Тут уж я не выдержала и крикнула:

– Я Люлян! Ничего я не боюсь!

Это, конечно, было неправдой, но я не могла отступить, а то уподобилась бы нашим мальчишкам.

Несмотря на мое решительное заявление, реализовать план оказалось не так просто. Я тихонько осмотрела его парту, однако, хотя коробочка с едой была, палочек там не оказалось. А как же он тогда ест? А ведь я и не видела никогда, как он обедает. Во время большой перемены он куда-то исчезал. Интересно, куда он уходит?

Однако так просто я сдаться не могла. Если он не ест остывшую еду, значит, где-то ее разогревает. Тогда я решила изменить тактику. Если я принесу из дома еду, а в начале перемены сразу проберусь туда, где стоит пароварка для разогревания, и спрячусь там…

«Спрячусь» – неудачное слово, я ведь ничего плохого не делаю, так что скрываться нет необходимости. В общем, как-то раз он пришел туда. Однако, когда я увидела, как он входит и осторожно оглядывается, я упустила момент, когда можно было показаться ему на глаза.

Убедившись, что никого нет, он надел перчатки, чтобы не обжечься, и собрался вытащить свой обед, но вдруг бросил взгляд туда, где я стояла.

В этот момент я от неожиданности вскрикнула, а он от испуга подпрыгнул и выронил свою коробочку. Звук был громкий, но, к счастью, с коробочкой ничего не случилось. Сняв перчатки, он робко поднял с пола свой обед. Не глядя на меня, пошел к выходу, но я, спохватившись, сказала:

– Подожди!

Он замер. Я сделала вид, что ничего не заметила и, стараясь говорить приветливо, спросила:

– Все в порядке? Коробочка не разбилась?

– Нет.

– Кстати, я никогда не видела, чтобы ты ел в классе. Не любишь, чтобы на тебя смотрели?

Он ответил:

– Я ем на улице. Там воздух чистый, еда кажется вкуснее.

– А где – на улице? Я тоже хочу попробовать.

Он явно растерялся. Мне, честно говоря, было ужасно стыдно, но я решила, что если сейчас отступлю, то проиграю девчонкам, и поэтому упорно ждала его ответа. Возможно, он решил, что некрасиво монополизировать школьные пейзажи, поэтому сказал:

– На крыше, или под баньяном в школьном дворе, или за часовней.

Все эти места казались привлекательными, но мне было все равно.

– А можно пойти с тобой?

Он на секунду заколебался, но потом кивнул. Я поняла, что смогу побыть вместе с ним, и вздохнула с облегчением.

Пространство за часовней было укрыто густой зеленью, ученики садились на каменные сиденья, устроенные под деревьями, и весело болтали. Когда дул ветер, листья падали в еду, поэтому во время обеда здесь было мало народу, но его это явно не заботило. Найдя свободное место, он устроился там, поэтому я, поспешно поправив юбку, села рядом. Но когда мы вынули коробки с обедом, я поняла, что свои палочки забыла в аудитории. Но и у него в руках ничего не было. Он что, не носит с собой палочки? Не успела я подумать об этом, как он сунул руку куда-то под одежду…

Это было удивительное зрелище.

Его палочки лежали не в коробке, а висели на груди на цепочке.

Он взял их в руки и посмотрел на меня, будто хотел что-то проверить.

Я не могла даже двинуться, словно добыча, попавшая в ловушку.

Мне показалось, что я вижу в его глазах что-то злое, какую-то угрозу.

Он сразу же отвел взгляд и начал вытирать палочки фиолетовой салфеткой, в которую была завернута коробочка.

Может, я себе все придумала? По мере того как бешено колотящееся сердце успокаивалась, я вспомнила свою изначальную цель.

Я посмотрела на его палочки. Они были очень красивые. По ярко-красной основе шел узор в виде спирали, а на кончиках с той и с другой стороны была инкрустация серебром. В толстых кончиках проделаны дырки, через которые пропущена цепочка.

Однако в сравнении с этими прекрасными палочками его бэнто выглядело очень бедно. Горстка риса, три вида вареных овощей и одна помидорка. Даже яйца не было. Он такой худой – неужели сидит на диете? Или просто семья бедная? Съев пару кусков, он вдруг поднял голову и с подозрением посмотрел на меня, не понимая, почему я не открыла свою коробочку. Я испугалась, будто он решит, что я смеюсь над ним, и поспешно сказала:

– Я палочки забыла.

– Так сходи в класс.

– Нет! Я от голода двинуться не могу! – звонко крикнула я и спросила: – Когда поешь, не одолжишь мне свои палочки?

– Извини, – сказал он и спокойно добавил: – Мне нельзя никому давать свои палочки.

– Почему?

Я впервые получила от человека такой явный отказ. Это было удивительно само по себе, но он произнес еще более удивительные слова:

– Это палочки божества.

Я так изумилась, что толком не поняла смысла этих слов. А он, указывая на помидор в коробочке, предложил:

– Если ты такая голодная, возьми.

– Тогда и ты у меня возьми.

– Мне не надо.

– Так не пойдет. Если я съем твой помидор, ты тоже останешься голодным.

Мне сделали бэнто с вечера, и коробочка была полна разнообразной едой.

– Я мяса не ем. И жирное не могу есть.

– Да?

Он посмотрел на мое обескураженное лицо и, видя, что я не знаю, как отреагировать, чуть улыбнулся.

– Вот это возьму. Можно? – с этими словами он протянул палочки и, словно двигаясь по минному полю, сделал ими большой круг, миновав кусочки обжаренной в панировке курицы, и аккуратно взял несколько листиков зелени.

Это выглядело так торжественно, как будто он не мяса не хотел касаться, а боялся запачкать палочки.

Когда я в тот день вернулась домой, мать, увидев нетронутый обед, отругала меня, сказав:

– Завтра сама делай себе еду.

Я тогда решила приготовить еду самостоятельно. Некоторое время ворчала по поводу того, сколько времени на это уходит, но, вспомнив его убогий обед, решила, что так все-таки лучше. На кухне за мной никто не следил, так что я сварила все овощи, которые были в холодильнике, долго выбирала свежие фрукты, лежавшие в контейнере, и приготовила для него вегетарианское бэнто.

На следующий день, сказав, что хочу отблагодарить его за вчерашнее, я настояла на том, что мы должны пообедать вместе. Через некоторое время как-то само собой получилось так, что после окончания четвертого урока мы встречались на большой перемене и ели рядом и, наконец, сдружились настолько, что он показал мне свое секретное место.

Обычно он, закончив обед, не сразу возвращался в класс. Иногда с книгой в руках куда-то уходил – возможно, у него было любимое место, хорошо продуваемое ветром. Среди наших одноклассников некоторые занимались в секциях и на большой перемене тренировались, но его среди них не было видно, поэтому я и предположила такое. Но на самом деле никто не знал, где он, никто его не видел.

Интересно, где же он проводил время?

– Спать днем у меня нет привычки, – с усмешкой сказал он. – Если бы я спал в классе, кто-нибудь бы это запомнил. Все думают, что я либо на секции, либо в лаборатории, вот никто и не приходит ко мне.

С первого взгляда он казался трусоватым, но на самом деле был очень дерзким.

Даже если я проводила большие перемены с ним, никто этого не замечал, и надо было остерегаться только преподавателей, которые незаметно наблюдали за всеми.

Один раз нас все-таки заметили, но и тогда мой друг сказал:

– Нам велели помочь в учительской с распечатками, – так что преподаватель лишь спросил, из какого мы класса, и ушел.

Интересно, сколько раз такое случалось раньше? Он явно к этому привык.

Школьники очень чутки к тому, кто в какую группу входит, – совершенно как кровожадные хищные акулы. Наши с ним отношения тут же стали предметом сплетен у девчонок. Впрочем, кроме как на больших переменах, я с ним почти не разговаривала. После уроков он в деятельности клубов не участвовал, на дополнительные занятия вроде тоже не ходил. Как только звенел звонок, он моментально исчезал. Я настойчиво приглашала его позаниматься вместе, но он каждый раз извиняющимся голосом отвечал:

– Если я поздно вернусь, мама будет ругаться.

Услышав это, я вспомнила слова одноклассницы о том, что у него есть очень суеверная мамаша, которая попала в клинику из-за какой-то болезни. Я, не удержавшись, спросила:

– А твоя мама в больнице?

Он явно даже не подозревал, что мне может быть это известно, поэтому выглядел ошеломленным. Я уже раскаивалась, что заговорила об этом, но он сказал:

– Мама уже два года назад выписалась и сейчас дома. Раньше с нами жили дедушка и бабушка, но они уже старенькие. А мама ужасно вспыльчивая. Так что сейчас только я за ней приглядываю.

– Наверное, тяжело?

– В какой-то степени. Но я просто должен это делать.

– А как она себя чувствует? Что у нее за болезнь?

– Да ничего страшного, – улыбнулся он и добавил: – Просто рак.

Выражение его лица словно говорило, что он понимает, какие слухи до меня дошли. После того я ни разу больше не поднимала эту тему.

Как бы то ни было, мы постепенно сблизились, и мне стало чаще удаваться рассмотреть вблизи его палочки.

В отличие от разборных металлических палочек, которые я себе представляла, его имели какую-то особенную форму. Кончики палочек с обеих сторон были почти одинаковы по толщине, и сами палочки значительно короче обычных. Непонятно, из чего они сделаны…

Палочки действительно были удивительными, их покрывал тончайший узор. Когда я смотрела на эту спираль, яркую, словно свежая кровь, мне казалось, что меня затягивает в водоворот. Поверхность палочек на вид была тщательно отполированной, однако блестели они не очень сильно. Они не выглядели ни металлическими, ни пластиковыми. Природные растительные материалы – бамбук или дерево – не могли дать такой яркий красный цвет.

Я не удержалась и спросила у него:

– У тебя такие странные палочки, из чего они?

– На вид непонятно, правда? Это коралл.

– Коралл?! Разве из него можно сделать палочки?

– Можно! Бывают же палочки из бычьего рога или из слоновой кости. Когда говорят про коралл, представляют себе драгоценный камень, но на самом деле он не очень отличается от кости.

– Я никогда не слышала, чтобы палочки изготавливали из такого ценного материала.

– Конечно, обычно таких и не делают. Опять же, найти коралл подходящего размера непросто. – Он нежно погладил палочки и добавил: – Лучше делать их из одного куска. Значит, нужен довольно длинный отросток, слишком короткий не подойдет.

– Но ведь таких наверняка не найти?

– Ну почему? Просто если уж попадется коралл нужной длины, его лучше продать без обработки или сделать что-то художественное – тогда можно выручить больше денег. Так же, как с нефритом. Тебе наверняка не попадались палочки из нефрита.

Я, конечно, не особо разбиралась в драгоценных камнях, но это не значило, что я не могла оценить красоту таких палочек. Я хотела рассмотреть их поближе, но вдруг заметила странную вещь.

– Они что, сделаны из разных кораллов?

– Да, – он вдруг замолчал. – А ты молодец, заметила.

– Да, вдруг обратила внимание, что у этой цвет темнее.

В этом глубоком, казалось, проникающем вглубь до самых костей, красном цвете было что-то тревожное. Если смотреть внимательно, становилось заметно, что и узор на палочках отличается.

– А почему? – удивленно спросила я и вытянула руку, будто рисовала картину. – Коралл ведь не такой тонкий. Если он был такой длинный, почему из него не сделали пару палочек?

Он указал на ту палочку, которая была темнее:

– Одну потеряли, потом сделали недостающую.

– Потеряли?

– Ага, – он неловко усмехнулся. – Поэтому и цвет разный. Но что поделаешь. Хорошо хоть, что похожие получились.

– По-моему, обе красивые.

– Правда?

Обрадовавшись тому, что я похвалила палочки, он застенчиво улыбнулся и сказал:

– Это я нашел новый коралл.

Его улыбка была ужасно симпатичной, и та тьма, что я постоянно в нем ощущала, вдруг куда-то исчезла. Если бы он всегда так улыбался, больше бы нравился девчонкам. При этой мысли у меня забилось сердце. Я напомнила себе, что все девочки в классе знают, что я пытаюсь заполучить его.

И лишь одна странная мелочь совершенно ускользнула от моего внимания.

Почему у обычного школьника такие ценные палочки?

* * *

Узнав, что у него палочки из коралла, я отказалась от мысли их подменить. Ведь было невозможно подобрать абсолютно одинаковую пару. Кроме того, он носил их на шее и снимал только во время еды. Не было никакой возможности заполучить эти палочки, кроме как снять с бесчувственного тела или вырвать у него силой. Мне стоило оставить эту идею и мужественно признать свое поражение. И вдруг я подумала: мне, с моим везением в азартных играх, обидно будет отступить. Раз это невозможно сделать в лоб, надо найти обходной путь.

В моей школе в конце каждого месяца устраивали проверку внешнего вида. Учителя делили учеников на две группы – мальчиков и девочек – и внимательно всех осматривали. На одну группу уходило около часа. Косметика была запрещена. Пирсинг – тем более. Даже носки должны были соответствовать школьным правилам, и лак с ногтей на время проверки надо было смывать.

Разумеется, на шее тоже не должно быть никаких цепочек.

Поскольку наша школа была христианской, ученика могли отругать за какой-нибудь амулет, а иногда и отобрать его, поэтому перед проверкой почти все снимали подвески. Значит, и он снимет свои палочки.

В нашем классе в тот день проверка проходила спокойно, ни на ком не было ничего лишнего. Вот он подошел к учителю – значит, палочки уже снял. Мальчики выстроились в коридоре, иногда до нас доносился окрик проверяющего. Пока все увлеченно болтали у окон, я улучила момент, подошла к его месту и потихоньку открыла его сумку.

«Ты правда собираешься это сделать?»

Мне показалось, что все звуки вокруг исчезли. В ушах звучало только биение моего сердца, ладони вспотели. Если ничего не получится, я просто извинюсь перед ним, повторяла я себе. Но, если сегодня не выйдет, придется ждать еще месяц.

Хотя поменять палочки было невозможно, если эти украсть, он вынужден будет искать другие. Но у меня нет возможности подобрать похожие. Поэтому я с невинным видом подарю ему новую пару.

Я вынула палочки, завернутые в фиолетовую салфетку, спрятала их в карман школьного пиджака и, будто ничего не случилось, вернулась на свое место. От напряжения мне казалось, что сердце разбухло и занимает всю грудную клетку. Я легонько коснулась палочек, лежащих в кармане. Серебро инкрустации на кончиках было таким холодным, что обожгло кожу. Поверхность гладкая, и, если погладить ее, становилось понятно, что это особый материал.

После мальчиков пришла наша очередь. Проверка девочек занимала больше времени, потому что мы прибегаем ко множеству ухищрений. Когда с нами, наконец, закончили, уже прошло 10 минут от первого урока. Я впервые украла что-то, и даже после выполненной задачи сердце у меня было не на месте. Я украдкой поглядывала на него: он сидел, ничего не подозревая, и, слушая объяснения учителя, переписывал в тетрадь с доски.

Между уроками я никак не могла успокоиться и мечтала только о том, чтобы скорее унести добычу домой. Когда я, нервничая, ждала звонка, который объявит о конце занятий, он вдруг подошел ко мне.

А ведь он никогда не заговаривал со мной иначе как во время обеда.

– Верни, пожалуйста, палочки.

– Ты это о чем?

– Это ведь ты их украла? Я видел.

Я попыталась возразить, но он сразу же перебил меня:

– Я все время наблюдал за тем, что происходит в классе.

Я никогда раньше ничего не крала, поэтому не знала, как реагировать, когда тебя раскрыли. Я понимала, что нужно просто признаться и извиниться, но от стыда и страха не смогла этого сделать. Он смотрел на меня без всякого выражения, но я чувствовала, что это затишье перед бурей. Он наверняка рассердился. Он ведь носил их на теле до самой проверки – разве можно найти замену тому, что он так берег? Так ведь?

Я, дрожа, вынула палочки из кармана и, не говоря ни слова, протянула ему. Когда его пальцы коснулись палочек, я хотела извиниться, но не нашла слов. Я замолчала, и вдруг…

По моим щекам потекли слезы.

Все кончено. Теперь все кончено. Это была единственная мысль. Я плачу перед всеми, это конец. Я очень редко плакала, поэтому не знала, как сдержать слезы. Я пыталась извиниться, но горло дрожало, и я могла лишь всхлипывать. Глядя, как я сижу – в растрепанных чувствах, лицо сморщенное, – он утешающе сказал:

– Ничего. Ты же вернула палочки.

Он утешал меня, но я была раздавлена унижением, и слезы не останавливались. Когда он понял, что все смотрят на нас, то поспешно вытащил меня в коридор. Я хотела извиниться, слова теснились у меня в горле. Он, наверное, понял, потому что смущенно сказал:

– Ну хватит уже. Хватит.

И с этими словами он приобнял меня и легонько погладил по голове. Его чуть согнутые пальцы нерешительно коснулись моих волос, и он прижал меня к своему плечу, а я вдохнула его чистый, будто мыло, запах и наконец почувствовала, как мое сердце успокаивается. Увидев, что я больше не плачу, он не спеша убрал руки. Наклонив голову, он серьезно посмотрел мне в лицо.

– Успокоилась?

Я молчала.

– Прости. Я не хотел тебя пугать.

Я виновата в том, что украла у него палочки, а он еще и извиняется? В голове у меня крутилась эта мысль, но говорить я еще толком не могла и, задыхаясь, спросила:

– М-мят-ная конф-фета…

– Что?

– М-мятная конфета есть?

Он не понял и некоторое время растерянно смотрел на меня.

– А деньги?

Глядя на то, как он достает из кармана брюк несколько монеток достоинством в 10 юаней, я прогундосила:

– Их в киоске продают. Хочу мятную конфету.

Он молча пошел со мной к киоску, где мы купили пакетик мятных леденцов. Если посмотреть на свет сквозь прозрачную упаковку, бледно-голубые конфетки выглядели как звезды, рассыпанные по ночному небу. Я открыла пакетик, бросила в рот одну конфету, а другую попыталась дать ему, но он только махнул рукой, отказываясь.

Прозвенел звонок на урок, но я не хотела возвращаться в класс с красными от слез глазами. Подняв голову, я посмотрела на него: он стоял в тени киоска, прислонившись к каменной ограде. Сунув в рот разом три конфеты, я наконец окончательно успокоилась и сказала:

– Извини.

– Да ладно.

Я сунула ему в руки пакетик с леденцами.

– Когда сердишься или плачешь, мятные леденцы успокаивают.

Он засмеялся и ответил:

– Да не сержусь я уже, не нужны мне твои конфеты.

– Можно спросить?

– Давай.

– Ты где этому научился?

– Ты о чем?

– Ну, гладить по волосам… и всякое… – Мой голос стал настойчивым. – Обычно мальчики так девочкам не делают. А для тебя это как будто привычное действие.

– Да нет же, – растерянно сказал он и добавил: – Когда мама себя плохо чувствует, она громко плачет. В такие моменты мне только и остается, что гладить ее по голове, это ее успокаивает.

Любой бы, услышав это, понял, что это абсолютное вранье, но я тогда почему-то сразу же поверила его словам.

– Все, на этом твои вопросы закончились. Теперь я спрошу, можно?

Я кивнула.

– Зачем ты хотела украсть мои палочки?

Я не знала, что ответить. Но, если не дать объяснение сейчас, он наверняка опять спросит.

– Это потому, что они из коралла? Но я же, кажется, говорил, что им нет цены.

– Нет! Да нет же! Я просто… – Осознав, что он совершенно не так меня понял, я начала яростно отрицать его предположение.

Но ведь про любовную ворожбу я тоже не могла сказать!

Видя, что я не могу ответить, он начал доискиваться:

– Ты не можешь никому сказать о причине?

– Не могу… – ответила я еле слышно, поглядывая на него исподлобья. – А обязательно надо рассказывать?

– Обязательно.

Сколько я ни увиливала, он не отступал:

– Понимаешь, эти палочки действительно дороги мне. Если я не пойму, почему ты это сделала, это будет беспокоить меня. Я не хочу тебя заставлять и не хочу испытывать к тебе неприязнь.

Если я буду и дальше все отрицать, нашим с ним отношениям, которые я так бережно выстраивала, придет конец, подумала я. А в таком случае лучше пусть он считает меня малявкой, которая верит в глупую ворожбу.

Не поднимая головы, я тихонько проговорила:

– Я поспорила с подругами.

Он не сразу понял смысл того, что я сказала, и некоторое время растерянно смотрел на меня.

– Вы что, так развлекались?

– Нет, вовсе нет! – поспешно крикнула я и продолжила: – Просто они сказали, что, если подменить палочки у того, кто тебе нравится, сможешь быть с ним вместе.

Он замолчал и смотрел на меня, а я, вытаращившись, смотрела на него. Ясно было, что он понял все не так. Воцарилось неприятное молчание. Ну же, скажи что-нибудь! А что, если это было настоящее признание? Это не повод игнорировать человека!

Я почти крикнула:

– Но все не так. Не пойми неправильно! Я вовсе в тебя не влюбилась!

– Что? – Он посмотрел на меня, будто очнулся ото сна. – Тогда…

– Я просто хотела доказать им, что не может возникнуть любовь только от того, что подменишь палочки, это же все неправда!

– Тогда почему ты выбрала меня?

– Потому что…

Действительно. Почему?

Наверное, я знала ответ. Но не хотела ему говорить.

– Вытянула жребий.

Так я сказала ему. Он опять замолчал с каким-то странным выражением лица, а потом вдруг громко расхохотался.

Я слегка обиделась. Он что, меня дразнит?!

– И поэтому ты украла мои палочки?

Я уже была в отчаянии и ответила:

– Я не собиралась ими пользоваться. Просто хотела всем показать. Когда в таких спорах выигрываешь, можно потом хвастаться после уроков!

Это я, конечно, только что придумала. Во-первых, после уроков все разбегаются по кружкам и секциям, во-вторых, такие ерундовые споры интересуют только наших девчонок… Но, поскольку у него не было ни друзей, ни подруг, он легко поверил моему вранью.

– Да уж, если жребий выпал, никуда не денешься. Прости. Не могу тебе одолжить палочки.

– А что, есть какое-то условие для обмена?

– Нет, дело не в этом. – Он покачал головой. – Эти палочки – пристанище божества. Поэтому я никому не могу их дать.

Божества?

Когда он впервые показал мне эти палочки, он что-то такое говорил. Но я совершенно об этом забыла. Да и кто поверит в такое, даже если тебе скажут об этом серьезно?

Он заговорил, будто проповедник:

– Эти палочки были изготовлены тысячу лет назад. В моей семье из поколения в поколение передавалось поверье, что в них обитает божество, а имя его – Ван-сяньцзюнь, «кудесник Ван».

Он также сказал, что настоящее имя кудесника Вана – Ван Цзунцянь.

«Я – муж дочери императора династии Тан», – так сказало божество.

Несмотря на то что император избрал Ван Цзунцяня в качестве своего зятя – фуба, он никак не мог решить, какую дочь выдать за него. Тогда император устроил пир, решив дать обеим своим дочерям возможность украдкой взглянуть на жениха из окна.

Когда пир закончился, император спросил дочерей, что они думают. Спесивой старшей сестре не понравилось отсутствие у Ван Цзунцяня стремления к власти и его низкое положение. И она взяла нефритовые палочки, которые клали перед гостями на банкете, преломила их надвое на глазах у отца и сказала:

– Разве не подарил когда-то император Тан Сюань-цзун сановнику Сун Цзину пару золотых палочек, превознося его верность? Почему же вы, отец, подали гостям на пиру хрупкие приборы?

Эти слова рассердили императора, но младшая дочь, почувствовав, что отец недоволен, быстро сказала:

– Чистое золото твердое, даже огонь ничего не может ему сделать. Нефрит действительно хрупкий, но, сломав его, можно сделать из него что-то другое.

Император обрадовался ее словам и решил выдать младшую дочь за Ван Цзунцяня. Вообще-то он хотел дать ей в приданое нефритовые палочки, но они сломались, и ему это показалось несчастливым предзнаменованием. Тогда он повелел изготовить взамен изящные палочки из коралла и отдал их дочери.

Девушка отдала эти палочки жениху со словами:

– Будем же неразлучны, как эта пара палочек. Будем всегда вместе.

И после свадьбы они всегда жили дружно.

Когда же супруг ее скончался, он стал кудесником Ваном и превратился в божество брака и семьи, охраняющее коралловые палочки.

– Но ты же сказал, что одну из палочек потерял, – перебила его я. – Как можно потерять палочку, если в ней живет божество?

Он нерешительно ответил:

– Потому что кудесник Ван забрал одну палочку. Он не только обеспечивает хороший брачный союз. Если связь оказалась злосчастной, он предупреждает. Мои родители как раз тогда заговорили о разводе, и мама не желала разводиться. И тогда как-то раз одна палочка вдруг исчезла. А бабушка сказала, что это предупреждение от кудесника. Тогда мама сразу же и подписала заявление.

– То есть твои родители развелись благодаря божественной вести? Это же суеверие.

– Эти палочки хранятся в моей семье с незапамятных времен. Поэтому все в семье относятся к ним с уважением, и существует много мелких правил… Ну, и из-за нашего происхождения есть даже те, кто говорит, что сам видел кудесника Вана.

– А ты видел?

Он улыбнулся и, покачав головой, сказал:

– Говорят, что кудесник показывается только женщинам. Поэтому я и голос его не слышу.

– А почему же ты веришь в это? – попыталась я переубедить его. – Эту исчезнувшую палочку, наверное, тоже кто-то украл.

Он вдруг поднял глаза и посмотрел на меня. Меня напугал его спокойный взгляд, а он улыбнулся:

– Я с самого начала знал, что ты все равно не поверишь. Но это необязательно. Кудесник Ван существует. Я-то это знаю. Вот и все.

– Но…

– В общем, палочки никто украсть не может, – уверенно сказал он и показал их мне. – Смотри.

По поверхности палочек пробежала, сверкнув, красная полоска, будто кровь потекла. С обеих сторон концы палочек были инкрустированы серебром. Коралл – хрупкий материал, легко разрушается, поэтому, чтобы защитить те части, которые соприкасаются с пищей и слюной, была добавлена серебряная отделка. Толстые концы закрыты шестиугольными наконечниками серебристого цвета, в центре каждого проделаны маленькие круглые дырочки, чтобы через них можно было продеть цепочку. Цепочка была тоненькая – даже слишком изящная для его шеи, длиной чуть пониже ключиц. Наверное, он не хотел, чтобы ее видели другие – ведь, независимо от времени года, он всегда ходил в плотной зимней одежде, застегнутой на все пуговицы, включая верхнюю.

– Я не могу допустить, чтобы палочки пропали. Поэтому и ношу их на цепочке. Они ведь из коралла. Замены им не найти.

Он расстегнул цепочку и свесил ее вниз – палочки скользнули по ней.

Я, покрывшись холодным потом, смотрела на это, однако на землю они не упали, зацепившись за застежку.

– Застежка на цепочке сделана чуть шире, чем палочка. По спецзаказу. Поэтому палочки с цепочки не соскальзывают, останавливаются. Пока цепочку не порвешь, они не упадут.

Я задумчиво смотрела на палочки, и он сказал, будто почувствовав, что я хотела спросить:

– Отсюда вопрос, как одна палочка могла пропасть. А вот этого никто не понимает. Это произошло меньше чем за какую-то минуту. И если это был не дух Сяньцзюня, то я не знаю, что еще можно подумать. Моя мама говорит, что, если палочка исчезла и не появляется, значит, бог рассердился.

– А за что он рассердился? Мои папа и мама постоянно ссорятся, но через несколько дней мирятся.

Стоило мне это сказать, он помрачнел.

– Какая бы ни была причина, я боюсь, когда кудесник Ван сердится. – И, понизив голос, он продолжал: – Это ведь предупреждение мне.

Самое раннее мое воспоминание о кудеснике – это черная лаковая шкатулка, аккуратно поставленная на алтарь. Поскольку мама каждое утро непременно воскуряла там благовония и, читая молитву, с благоговением протирала поверхность этой шкатулки, я, тогда еще ребенок, был уверен, что в ней живет божество.

Только один раз я украдкой приоткрыл крышку и заглянул внутрь. На блестящей черной лакированной крышке, под тонким узором из золота и серебра, были нарисованы ярко-красные цветы граната. Я, так же, как мама, взял в руку несколько ароматических палочек, несколько раз прочел молитву и протянул руку к этой таинственной шкатулке.

Стряхнув пепел, упавший на крышку с палочки, я осторожно повернул латунный замочек. Что же это за кудес– ник Ван? Увижу ли я его, если открою шкатулку? Затаив дыхание, я стал аккуратно поднимать крышку. И тут я увидел…

Ничего не увидел. В шкатулке ничего не было.

Но я почувствовал спиной чей-то взгляд.

В полутемной комнате кто-то откуда-то пристально смотрел на меня. Наверное, это я сам себе придумал. Насмешливый, но очень внимательный взгляд. Я тут же поставил шкатулку на место и оглянулся. В комнате было абсолютно темно, но в этой густой темноте за мной следили со всех сторон. Я завертел головой, пытаясь увидеть, что вокруг, но тело застыло и не двигалось. По коже побежали мурашки, кто-то, вперившись злобным взглядом мне в спину, стал медленно приближаться… Я почувствовал, как этот взгляд скользнул по моему затылку – кто-то стоял всего в нескольких шагах от того места, где я находился.

Затем мне наконец-то удалось повернуться.

Сзади я увидел два ярко-красных глаза.

– Ой…

– Что ты делаешь? – послышался ледяной голос. На меня сверху вниз смотрела мама. Лампа на алтаре освещала ее бледное лицо красным цветом, заставляя глаза светиться багровым. Мамины длинные мягкие черные волосы свисали ей на лицо, закрывая глаза, и я хотел протянуть руку и уб– рать их. Однако от ужаса застыл и не мог шевельнуть даже пальцем.

Мать молча смотрела на меня, а потом вдруг перевела взгляд на алтарь. Она тут же поняла, чем я занимался. При этой мысли в уголках ее губ появилась улыбка.

– Это ты зажег благовония? Эта палочка – твоя?

Мама воскуряла палочки каждый день перед сном. Поэтому они были плотно натыканы в курильнице. Некоторые догорели почти до конца, некоторые – только наполовину, все были разной высоты. Очень сложно было понять, какую зажгли только что.

Мама молча протянула руку…

Точно крышкой, она накрыла ладонью палочку и погасила ее. Она должна была обжечь руку – неужели не чувствовала боль? Я же, не отрывая взгляда, смотрел в темноту за алтарем, как будто противостоял свирепому зверю, который должен был, оскалив клыки, броситься на меня, если я отведу глаза хоть на миг. Через какое-то время почти все ароматические палочки погасли. Мама убрала их и зажгла новые.

Я подумал, что сделал что-то ужасное, и почувствовал, как все мое тело охватывает дрожь. Мама смотрела, как я пытаюсь сжаться, чувствуя, как эта дрожь пробирает меня до самого сердца, но ничего не говорила. Через какое-то время она встала на колени и спросила:

– Ты видел кудесника Вана?

Что ответить? Я продолжал молчать, а мама протянула руку к воротнику и сняла с шеи цепочку. На ней висела пара палочек. Мама снова заговорила своим обычным мягким го– лосом:

– Вот он. А шкатулка на алтаре – чтобы класть в нее эти палочки.

– Кудесник Ван – это палочки для еды?

– Нет. Они когда-то принадлежали ему. А с тех пор как он стал божеством, он обитает в них. И хранит нового владельца палочек.

И мама рассказала мне историю про кудесника и па– лочки.

Коралловые палочки принято было передавать дочерям в качестве приданого на свадьбу. По словам мамы, палочки обязательно должны были оставаться парой – это означало, что супруги навеки будут вместе, никогда в жизни не расстанутся, будут верны друг другу до гробовой доски. Пока палочки вместе, кудесник Ван будет приносить счастье тем, кто сочетался браком.

– Неужели он действительно находится в этих палочках?

– Конечно! Мама его один раз видела, так что точно знает.

– А какой он – этот кудесник? – спросил я, и мама задумалась, как его описать, а глаза ее сверкали.

Я смотрел на нее и никак не мог определить, правду она мне рассказала или нет. И вдруг она сказала:

– Мама и сама не знает. Тогда было совсем темно, и кудесник Ван появился в густой черной дымке и не двигался, так что мама его не разглядела. Но мама с ним долго разговаривала. И загадала много желаний.

– А каких?

– Тогда папу обманывал один человек. Поэтому мама попросила, чтобы кудесник Ван помог ему. А кудесник ответил, что папе и этому человеку суждено двенадцать лет быть вместе. А прошло всего три года с тех пор, как они познакомились.

– И что?

– Девять лет – слишком уж долгий срок. Поэтому мама очень просила кудесника Вана. Говорила, что будет послушна ему, только бы он спас папу. И тогда кудесник согласился и сказал, что у него есть идея. Он пообещал забрать оставшиеся девять лет и отдать их тебе.

Я тогда подумал – какой молодец кудесник, выручил папу. Желая тоже обладать такой силой, я невольно протянул руки к палочкам… А мама улыбнулась и спрятала их в шкатулку.

И сказала:

– Но тебе лучше не приближаться к нему.

– Почему?

– Кажется, ты ему очень понравился. Он отметил тебя печатью, чтобы отнять тебя у меня.

Мама ласково потерла мою руку и продолжила:

– Но не бойся. Есть и другие боги. Мама ни за что не позволит ему отнять тебя. Никому не позволит.

Я в детстве очень тяжело болел и несколько раз чуть не умер. Мама была твердо уверена, что это выходки кудесника, поэтому часто водила меня в храм, воскуряла благовония и молилась буддам.

Папе, похоже, все это было неприятно. И то, что она водила меня в храм, ему тоже не нравилось. Но я втайне завидовал его способности отказывать ей. Для меня эти посещения были кошмаром: то ли потому, что мама уставала, то ли потому, что там всегда было темно, – не знаю, но, вернувшись домой, она обычно очень плохо себя чувствовала. Суставы у нее краснели и распухали, словно мячи, и несколько вечеров подряд не прекращался кашель.

Бабушка говорила, что это «наказание» со стороны кудесника Вана: по ее словам, ему не нравилось, что мы поклоняемся и другим богам. Для верующих в него существовало много строгих правил, поэтому мы дома даже не выставляли поминальных табличек с именами предков.

Однако, каким бы суровым ни было его наказание, мама не отступала. Стоило ей услышать, что где-то находилось божество, обладавшее чудодейственной силой, она тащила меня туда, в любую даль, и просила за меня. Каждый раз, когда она кашляла, мне было ужасно тяжело. Ведь я лучше всех понимал, что причина ее страданий крылась не в кудеснике, а во мне самом.

Только раз я задал вопрос бабушке: «Почему мама так уверена, что кудесник заберет меня?»

И бабушка ответила: «Твоя мама когда-то задолжала ему. Он выполнил ее просьбу».

Тогда я подумал: надо же, какой он жадный! Он ведь божество, так что же ему так хочется заполучить? И почему он нас так мучает? И я снова задал вопрос: «Значит, кудесник Ван непременно заберет меня? Мы не можем убежать от него?»

И бабушка с опаской ответила: «То, что дал тебе кудесник, надо обязательно вернуть. Если это деньги, нужно покрыть все его тело сусальным золотом, а если это известность, нужно построить для него башню и поддерживать в чистоте храм. Если же это любовь, нужно еще старательнее выражать ему свое почитание».

«А что кудесник дал маме? Почему взамен он должен забрать меня?»

Однако бабушка, побелев лицом, потупилась и больше ничего мне не сказала.

И все же через несколько лет воскурения благовоний в моем теле, слабом от болезней, действительно начали происходить изменения. Мама перестала водить меня в храмы и заявила, что кудесник Ван, наверное, передумал меня забирать. Я не понял, почему она так сказала, но меня устраивало, что он отказался от своих намерений в отношении меня. Но вдруг он потребует у мамы еще что-нибудь?

И вот той зимой у мамы нашли опухоль в груди.

В доме поднялась такая суматоха, словно разорвалась бомба. Отец тут же потребовал развода.

Возможно, ты сочтешь его жестоким человеком. Но к тому моменту отношения между ними совсем разладились, так что мамина болезнь просто стала искрой, которая подожгла бикфордов шнур.

Их с мамой брак был кошмаром. Так всегда ворчал отец в разговорах со мной. А теперь он просто очнулся и вырвался на свободу.

Вообще-то до их свадьбы у отца уже были жена и дети. И он, насколько я понимаю, не рассказал маме об этом. По правде говоря, он и с мамой-то познакомился благодаря своей первой жене. Но меньше чем через три года после их свадьбы первая жена и дети погибли.

Отец с удовольствием рассказывал мне о своей первой жене и только о ее смерти говорил неохотно. Я всего раз слышал от него эту историю.

Похоже, что с ними произошел несчастный случай в поездке: фотографируясь на вершине горы, они оступились и погибли. Это произошло на глазах у отца. По его словам, в другую сторону от вершины дороги не было, но его жена уверенно направилась туда, словно собиралась пройти по облаку. Он перепугался и закричал ей вслед, но она почему-то его как будто не услышала и шагнула в пустоту. И – интересно почему? – отец совершенно не доверял своим воспоминаниям о том моменте, и его облик во время этого рассказа казался мне странно расплывчатым.

Мама во время того происшествия была дома. Папа после этого был абсолютно не в себе, и именно она самоот– верженно утешала его и заботилась о нем. Это принесло свои плоды. Мысли отца, направленные на погибшую женщину, постепенно переключились на маму. Правда, когда страсть утихла, невозможно стало закрывать глаза на ее ужасный характер. Особенно его пугала ее погруженность в религию.

Развод, конечно, был нелегким, родители постоянно ссорились, и мне, разумеется, тоже было неспокойно. Проблема больше коренилась в маме, она совершенно не желала ничего слушать. Раз этот брак был устроен кудесником Ваном, развестись невозможно! Она настаивала на этом и не уступала. Сейчас я понимаю, что она, зная о своей болезни, просто изо всех сил хваталась за соломинку. Закрывшись от всех, как раковина, она, тем не менее, не желала расставаться с семьей.

Я ужасно устал от такой жизни.

Отец стал возвращаться все позже, а когда его не было дома, я находился еще в большем смятении. В мамином присутствии мне казалось, что я сижу на циновке, утыканной иглами. Впрочем, мама чаще всего запиралась в своей комнате, и тогда лучше всего было сидеть как мышка. Если я слышал, как она открывает дверь, это было предвестником бури, а когда она начинала бушевать – спасайся кто может. Хотя, конечно, по сравнению с настоящей бурей, она вела себя довольно тихо. Брала со стола газету и начинала разрезать ее ножницами на тонкие полоски. Если и этого не хватало, тогда она открывала комод, вытаскивала оттуда одежду и резала ее на полоски, подбирая по цвету. Открывала посудный шкафчик, вытаскивала по одному предмету и била их. А когда и посуда заканчивалась, наступала моя очередь.

Куда мне было бежать? Мои жалобы выслушивал только кудесник, пребывавший на алтаре. Если я так ему нравился, он ведь мог исполнить мою просьбу? С этой мыслью я каждый вечер возносил ему молитву…

О Ван-сяньцзюнь, кудесник Ван! Пусть мама отпустит папу! Пусть папа станет свободным!

В тот вечер, когда я молился, я снова почувствовал, что на меня откуда-то смотрят его глаза. Но я уже привык к этому ощущению – оно было со мной с того самого момента, когда я, маленький, заглянул в шкатулку на алтаре. Этот взгляд всегда пугал меня, но в тот раз я ощутил надежду. Может, кудесник услышал мою просьбу и появился? Мне показалось, что меня манят рукой, и я открыл шкатулку…

Она не была пустой.

Под слабым светом лампы ее содержимое окрасилось волшебным красным свечением. Это были мамины палочки.

Пока я в задумчивости смотрел на них, послышались крадущиеся шаги, я вздрогнул и обернулся. В темноте виднелось бледное мамино лицо. Она стояла у входа и внимательно смотрела на меня. Улыбнувшись уголками губ, она сказала:

– Несколько дней назад я услышала, как ты обращаешься к кудеснику Вану. Потому и положила туда палочки.

С этими словами мама медленно подошла ко мне сзади. Опершись подбородком на мое плечо, она сказала:

– Ну-ка, попробуй, скажи это напрямую. Иначе он не будет тебя слушать. Ну же! Говори! Ты ведь каждый день просишь об этом! Мама знает! Мама все слышала!

В комнате было тихо. Мне показалось, что я заблудился в беззвучном мире… И лишь мамин голос звучал у меня в ушах – словно единственный звук в этой вселенной.

– Мама посвятила свою жизнь кудеснику Вану, чтобы защитить тебя. А ты, значит, к маме таких чувств не испытываешь?

Все это время я молчал. Молча стоял, плакал и только в конце стал повторять: «Прости, прости».

Сколько бы я ни каялся, мама не отвечала. Когда я, наконец, перестал плакать, она ужасно равнодушным тоном сказала:

– Если мы с папой разойдемся, ты с кем собираешься остаться?

Я не мог ответить. Но, глядя на ее ужасно грустное лицо, я подумал, что она, наверное, поняла мои чувства.

Вот после этого палочка и пропала.

Оставшаяся половинка пары словно насмехалась над клятвой «вместе навеки».

Мама очень изменилась, постоянно молчала и проводила дни в рассеянной задумчивости, будто кто-то вынул из нее душу. Тогда приехала бабушка. Словно в утешение, она сказала:

– Я ведь говорила! Нельзя так просто обращаться к богам с просьбами. И он тебе говорил: твой удачный брак продлится лишь несколько лет. А потом будут сплошные ссоры. Ты думаешь, сколько прошло времени? Исчезновение палочки – наверняка предупреждение тебе от кудесника Вана. И если ты не собираешься отступить, он, возможно, заберет с собой ребенка…

Когда бабушка завела этот разговор, я невольно весь сжался. Мама равнодушно посмотрела туда, где за дверью прятался я, и не сказала ни слова. А потом…

Тем вечером она вдруг подписала заявление о разводе.

В конце концов опеку надо мной отдали ей, хотя в той ситуации, вероятно, разумнее было оставаться с отцом. А может, он сам отказался от опеки, либо были еще какие-то причины…

На развод наложилась болезнь, и мамино психическое состояние стало ухудшаться. Оставшуюся палочку она заперла в ящик и перестала говорить про кудесника.

Ужасно так говорить, но с совершенно съехавшей с катушек мамой жить было гораздо лучше, чем раньше. Вообще, обычно она выглядела совершенно нормальной. Она начала работать, стала лечиться. После папиного отъезда в выходные, когда не надо было ходить в больницу, я проводил с мамой, и все то, что раньше делал он, теперь взяла на себя она.

Ты скажешь: «Отличная мать!», я ничего не смогу возразить на эти слова. Однако, хотя обычно мама как-то соблюдала баланс, утомительными были те дни, когда этот баланс вдруг сбивался.

Как-то летом мы собрались с ней вдвоем в горы, что– бы закончить мое летнее задание – наблюдение за насекомыми.

Мама не умела водить машину, поэтому мы решили ехать на автобусе и вышли из дома рано утром.

Мама надела свою любимую шляпу с большими полями, белую льняную юбку, какие носят маленькие девочки, и сандалии. Она все время держала меня за руку. По мере того как мы быстро шли по тропинке, небо закрыла густо разросшаяся зелень, а сверху на нас лился оглушающий стрекот цикад.

На берегу прозрачного озера мама склонилась над водой и принялась брызгаться. Я, стоя рядом, раскрыл зонтик, чтобы укрыть ее от солнца, но ей это, видимо, показалось странным, и она спросила:

– Что с тобой?

Мама любила чистоту, и я ответил, что ей вряд ли будет приятно, если сверху свалится цикада. Мама протянула руку, ласково погладила меня по голове и спросила:

– А ты знаешь, сколько живет цикада?

Я помотал головой, и она сказала:

– Цикады почти всю жизнь проводят в земле. Когда они выбираются наружу и начинают стрекотать, это уже почти конец. Меньше чем через полмесяца они умирают.

Я, слушая оглушительный, подобный грому грохот насекомых, не мог понять, что это значит. Как это – так громко звенящие цикады через десять с небольшим дней умрут? А мама спокойно продолжала:

– Вот и мама – совсем как цикада. Неизвестно, когда умрет. Да?

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь просветы между деревьями, покрыли ее лицо золотыми пятнами. Она положила ладонь мне на плечо и сказала:

– Знаешь, чего мама сейчас больше всего боится?

– Умереть?

– Нет, умереть я не боюсь, – уверенно сказала она и снова погладила меня по голове.

Ее пальцы были холодны, как лед. Она вдруг понизила голос, будто пытаясь подуть мне в ухо.

– Мама больше всего боится умереть и оставить тебя одного.

Но ведь у меня есть папа. И дедушка с бабушкой… Это я буркнул про себя, понимая, что такое ни в коем случае нель– зя произносить вслух. Меня разрывали противоречивые чувства.

Мама крепко обняла меня.

– Только не становись таким, как твой отец. Не смей оставлять меня, понял?

Я инстинктивно кивнул, и мама улыбнулась.

Сжав мою руку, она сказала:

– Тогда пойдем вместе со мной. В безопасное место.

Ее белые сандалии были уже все испачканы в грязи. Мы, оставляя у кромки воды следы – большие и маленькие, – медленно пошли в воду. Ее глубокая синь начала заглатывать ее одежду.

– Мама хочет только одного. Быть с тобой вместе. Прошу, не бросай меня.

Под ногами было топко, и я боялся упасть, но мама крепко сжимала мою ладонь. Мы дошли почти до середины озера, когда она положила мои руки себе на плечи и плотно прижалась ко мне. Я еле стоял с ее поддержкой, но сейчас мои глаза находились на одном уровне с ее. Ее глаза блестели, освещаемые лучами, которые отражались от поверхности воды.

Она продолжала погружаться в воду.

Когда вода дошла нам до плеч, она вдруг утопила меня с головой. В рот хлынула пахнущая сырой рыбой вода, я не успел закрыть глаза и помню только ее фигуру, растворяющуюся в синей воде…

Когда я очнулся, я лежал на скамье у края дороги, головой у мамы на коленях. Над головой был грязного цвета навес от солнца, и я не мог понять, день сейчас или уже вечер.

Мамина соломенная шляпа лежала у меня на груди. Ее белая одежда испачкана в грязи, в некоторых местах к ней пристали водоросли. Голова ее была опущена, и я не мог увидеть ее лица. Но все равно я понял, что она плачет – меня орошали слезы, которые без остановки лились у нее из глаз.

– Мама… – Слушая звук собственного голоса, который с трудом издало мое горло, я попытался вытереть ее слезы. Когда мои пальцы почти коснулись ее щек, она вдруг заплакала в голос, точно ребенок.

Что было потом, точно не помню. Видимо, нас кто-то спас. А может, мама остановилась в самый последний момент? Мы вместе спустились с горы, купили новые вещи и переоделись, после чего молчали до самого дома. Наверное, она тоже не знала, о чем со мной говорить.

Вообще-то такое случалось не один раз, но дедуле и бабуле я никогда об этом не рассказывал. Для мамы, наверное, это все было обязательным. Так же, как аккуратно пить лекарство и регулярно ездить в больницу для осмотра. И такое обращение со мной ей тоже было необходимым, чтобы поддерживать свою жизнь.

Я всегда вспоминаю тот день, когда мама крепко обнимала меня у подножия горы и, не поднимая глаз, громко рыдала.

Возможно, если бы я не молился тогда кудеснику без всякой задней мысли, этого бы не случилось.

Конечно, я тоже боюсь умирать. Но вот что я думаю: не это ли наказание, которое суждено мне богом?

А очень скоро маме пришлось уйти из дома.

Поскольку раковые клетки распространились в костях, по совету врачей было решено на некоторое время положить маму в больницу.

Больница эта находилась сравнительно недалеко от дома, поэтому я каждый день после школы покупал себе бэнто на ужин и ехал на велосипеде ее навестить. Визиты были короткими, но мне было приятно выкраивать время, чтобы рассказать ей обо всем, что произошло за день.

Возможность быть с мамой – это счастье. Когда эта мысль приходит мне в голову, я чувствую укол в сердце. Счастье? А имею ли я на него право? Ведь все это случилось из-за меня.

Я и сейчас об этом думаю. Если бы только я тогда не обратился с просьбой к кудеснику Вану…

Я прервалась и посмотрела на Хайлинь-цзы, который молча слушал мой рассказ.

– Скажите, в этих палочках действительно обитало божество?

– Это никакое не божество. Это демон.

– Что это значит?

– Какой-то дух в них, возможно, поселился. Впрочем, для начала, кажется, нужно аккуратно разобраться со значением слов, которые вы употребляете. Кудесник Ван, о котором вы рассказываете, – демон. Поэтому лучше его божеством не называть. Если использовать это слово, оно легко ввергает человека в иллюзию. Тогда для человека все его действия оказываются наполнены справедливостью и любовью.

– А если кудесник действительно был божеством?

– Нет, богов не существует.

Лицо Хайлинь-цзы при этих словах приобрело странное выражение. Он тут же спохватился:

– Вы во что-то такое верите?

Я училась в христианской школе, но никакой особой веры не придерживалась.

– Хожу изредка в семейную усыпальницу навестить могилы, не более того.

– Я уж испугался, что задел ваши чувства. И все равно я на девяносто девять процентов атеист.

На девяносто девять процентов? И что это должно означать? Я засомневалась, но сказала, глядя на прейскурант «изгнания духов» на его столе:

– Ничего страшного. Однако ведь тогда это противоречит вашему роду деятельности, разве не так?

– Никакого противоречия нет. Того, что называют божествами, с точки зрения культуры существует множество, и в настоящее время к ним причисляют кого угодно без разбора. В нашу эпоху понятие «божество» уже размылось. Если наши с вами представления не совпадают, вы можете подпасть под влияние бессмысленных иллюзий и призраков, что приведет к неприятностям. Поэтому для начала нам нужно привести к единому знаменателю наши с вами представления по этому поводу.

Он внимательно посмотрел на меня и снова заговорил:

– С точки зрения таких, как я, то, что люди обычно называют божествами, – это демоны.

– Божества – это демоны?!

– Мертвым одиноко.

Он сочувственно улыбнулся.

– Никто не помнит умерших вечно. Их постепенно забывают. Впрочем, среди демонов есть такие, которые придумывают истории о собственном происхождении. Например, чтобы существовать в качестве божеств, присваивают себе имена знатных людей. Те боги, которых я встречал до сих пор, на самом деле сплошь оказывались демонами.

– Но… разве можно сказать, что богов вообще нет?

– А это зависит от того, как вы определяете божество. Госпожа Чэн, кого вы считаете богом?

Я растерялась от такого внезапного вопроса. Мне вспомнилась церковь, которую я посещала в школьные годы. Здание без икон, с холодным остроконечным распятием.

Я три года ходила в христианскую школу, но проповеди почти не слушала, экзамены сдавала кое-как, так что концепцию бога толком не понимала.

Я попробовала описать свои интуитивные ощущения.

– Что-то вроде верховного даоса Юй-ди – Нефритового императора или повелителя преисподней Эмма. А вы сами видели демонов? Или их никто не видит?

– Я видел. – И он вдруг рассмеялся. – Я встречал демона. Он мне даже рассказал, что Нефритовый император Юй-ди признал исполнение им своего сыновнего и родительского долга, и благодаря этому он смог отправиться на небеса. Если я буду трижды в день поить его чаем и шесть раз в день подносить ему рис, то попаду на Западные небеса, в рай, и смогу заняться искусствами. И в конце концов пройду через Южные врата Небесного дворца и стану божеством.

– И что?

– Я его выгнал.

– Почему?

– Демон оборотился человеком – значит, он лжет.

Хайлинь-цзы продолжал:

– И рассказы таких демонов основываются только на знаниях, которые они приобрели при жизни. Поэтому, когда я спрашивал его, как на самом деле звали Нефритового императора, как он выглядел, какие чиновники и военачальники ему прислуживали, он не мог внятно ответить. Для даоса разоблачить такую ложь довольно просто.

Я не нашлась, что ответить.

– Но если бог существует, какой он?

– Я же сказал: бога нет.

– Но вы говорили, что являетесь атеистом на девяносто девять процентов. Вот я и подумала, каков же бог этого оставшегося процента?

Услышав мое неожиданное возражение, он застыл с улыбкой и какое-то время подумал, а потом решительно сказал:

– Бог любит людей. А еще он спасает людей и наказывает их. В моем сборном представлении боги именно такие. Но на самом деле это не так. Это люди хотят, чтобы их любили, чтобы их спасали, чтобы их признавали, это они хотят причинять кому-то страдания. Короче говоря, боги – это всего лишь проекция людских желаний.

Так он и не рассказал мне о боге для своего одного процента, но продолжил:

– Вы мне многое поведали, но чего вы все-таки от меня хотите?

– Что такое этот кудесник Ван, о котором он мне рассказал? Хочу, чтобы вы мне объяснили. Он действительно существует?

– На такой вопрос очень сложно ответить точно. Я не знаю, но, как мне кажется, существует ли этот кудесник, вызывает ли он какие-то бедствия – это к вам не имеет отношения. Как я сказал вначале, ваша энергия «ян» очень сильна. Поэтому никакие злые духи не могут к вам приблизиться.

– Оставим в покое мою энергию, я хочу узнать, что такое кудесник Ван и существует ли он на самом деле.

Увидев мое упрямство, он перестал сопротивляться.

– Что ж, тогда начнем со взглядов на кудесника. Если это действительно проклятие, все выглядит очень странно.

Я смотрела на него, ожидая продолжения.

– Как я уже сказал, божество – это демон, а демон – это еще и человек. Такие существа, как и люди, действуют, движимые собственными страстями. Таким образом, становится понятно, что действия кудесника Вана выглядят странно. Его не почитают как бога. Он похож на душу, не достигшую нирваны. Когда человек воскуряет в честь него благовония, он обретает жилище в этом доме, но, если люди поверят, что его больше нет, у них не будет нужды молиться о нем. Так что для него самого ничего хорошего здесь нет.

Я быстро спросила:

– Но если это не его рук дело, почему исчезла палочка?

Он немного помолчал и сказал:

– То, что делает демон, может сделать и человек. Причем очень жестоким способом. Слушая ваш рассказ, я подумал: ведь это сделал не демон вроде нашего кудесника, палочку просто унес отец мальчика. Что скажете? В этом случае наибольшую выгоду получает отец семейства, подписавший заявление о разводе. То, что для матери эти палочки очень важны, было понятно любому, и, когда одна из них исчезла, это нанесло ей значительный ущерб.

Я с удивлением заметила:

– Надо же, как вы повернули дело. А я думала, ваша специальность – изгнание демонов.

– Признавать их существование – это вопрос веры, но относить все к действиям демонов и духов – это суеверие. Или вы действительно верите, что это сделал кудесник Ван? – разочарованно спросил Хайлинь-цзы.

– Нет, не думаю.

– Точно? Так что вас тогда мучает?

– Как именно исчезла палочка. Пока нет доказа– тельств, нельзя сказать, что кудесника не существует. Разве не так?

– Я не специалист в изделиях из металла, но вы сказали, что пара палочек была соединена между собой цепочкой и застежками? А это значит, что, имей я в своем распоряжении хороший инструмент и достаточно времени, я мог бы их разъединить.

– Но тогда остается только разрезать цепочку.

Я показала ему похожее изображение, которое нашла в интернете, – перекрученную цепочку серебристого цвета. Показывая на нее, я сказала:

– Если бы это была просто цепочка, можно было бы разрезать звено и потом соединить его опять, но с такой витой цепочкой это не получится. Даже если ее разрезать, чтобы соединить, нужно будет ее спаять.

– Однако мастер, занимающийся украшениями, вполне смог бы аккуратно это сделать.

– Мне кажется, на это не было времени.

Мой друг рассказывал, что эти палочки были для его матери очень ценны, поэтому она, за исключением использования их во время еды, круглые сутки носила их на себе, не снимая. Невозможно было проделать что-то подобное так, чтобы она не заметила. Поклоняясь кудеснику Вану, она не ела жирного и острого, не ела мяса. В тот день, когда исчезла палочка, женщина, пообедав, отправилась на кухню, чтобы вымыть палочки, и вдруг заметила, что кончились салфетки. Ей не хотелось нести грязные палочки с собой, поэтому она положила их на чисто вымытую тарелку и вернулась в гостиную за салфетками.

А когда снова вошла в кухню, одной палочки не было.

– Она говорила, что оставила их там меньше чем на минуту, – сказала я. – Вряд ли у кого-то было время разрезать цепочку, а затем соединить ее какими-нибудь инструментами.

Хайлинь-цзы тут же подхватил:

– А что, если не цепочку разрезали, а палочку сломали? Ее ведь все равно собирались забрать. Никто бы и не заметил, что она сломана.

– Крепление было очень прочным, его нельзя было перерезать обычными кусачками. И даже если кто-то сумел бы это тогда сделать, можно было испортить и саму цепочку, да и мать моего друга была совсем рядом. Если бы при использовании инструмента раздался какой-то звук, она бы наверняка его услышала.

– А если это были фальшивые палочки?

– Мне кажется, невозможно сделать такие палочки, которые были бы неотличимы от настоящих коралловых по цвету, узору и даже текстуре. Меня, постороннего человека, наверное, можно было бы обмануть, но ведь его мать постоянно видела их вблизи.

– Действительно, загадка.

– Ну что? Вы знаете ответ?

– Это не моя работа, – сказал он, словно отказывался от дальнейшей борьбы. – Раз мы дошли до такого, может, признаем, что это проделки демона? Для чего вам доказывать, что это может быть делом рук человека?

– Я… я хочу, чтобы он больше не верил в кудесника Вана.

Хайлинь-цзы нахмурился.

– Зачем? Что будет, если он перестанет верить? Если вы сумеете доказать, что демона или бога – не важно – не существует, вы ощутите чувство превосходства. Дело в этом?

Может быть, его рассердила моя упрямая позиция по отношению к духам? Его тон стал резче.

– Или он и есть ваш жених? Тогда я могу вас понять. Выходить замуж за человека, погруженного в религию, сложно.

Я поспешно перебила его:

– Нет-нет, я ни о чем подобном не думала. Просто он все это время считает, что палочка исчезла из-за того, что он обратился с просьбой к кудеснику – и мне было жалко смотреть, как он убедил себя в этом, вот я и…

В то время мы с ним говорили только о палочках.

Я утверждала, что кто-то унес палочку, а он возражал. Именно поэтому, когда мне приходила в голову новая идея о том, как можно было избавиться от палочки, я обсуждала ее с ним. Поскольку я сама не видела, что действительно тогда произошло, мне, словно детективу в книге, оставалось лишь обдумывать разные варианты. А он их каждый раз с легкостью отвергал.

Несмотря на то что он верил в существование кудесника и не сомневался в нем, мою игру в детектива не отвергал, а наоборот, еще более увлеченно, чем я, придумывал новые версии. Мы производили разные опыты, чтобы подтвердить правильность наших догадок, и придумывать всякие ходы в процессе подготовки было ужасно увлекательно.

Конечно, наша игра закончилась ничем, и теперь тем же самым занимались мы с Хайлинь-цзы.

На мои горячие заявления он ответил глубоким вздохом.

– Ясно. А не было ли тогда в палочках чего-то необычного?

– Его мать говорила, что, обнаружив исчезновение, подумала, не отвалилась ли застежка. Однако та была такой же прочной, как обычно.

Он опять задумался.

– Так, а может, использовали изменение температуры? Если ослабить таким способом цепочку или увеличить отверстие на толстом конце палочки, можно будет ее снять.

– Поскольку застежка и отверстие были почти одинакового размера, я тоже об этом подумала, но нет, не выходит. Сами по себе детальки маленькие, и нагревом их особо не расширишь. И если бы удалось настолько нагреть их, чтобы снять палочку, это было бы сразу заметно.

– Да, я никогда не был силен в естественных науках, – усмехнулся он. – Кстати, если физика не срабатывает, может, попробовать химию? Можно ведь растворить покрытие каким-нибудь веществом, так же как при изготовлении гравюр протравливают металл или стекло!

– Главная проблема – время. На растворение толстого слоя уйдет время.

– Стало быть, вы обдумали уже множество возможностей.

– Мы ведь были школьниками. Кстати, благодаря этому мои оценки по этим предметам сильно улучшились!

Он тоскливо посмотрел на меня.

– Ну, значит, действительно проклятие. Вам лучше смириться. Вы сказали, что беспокоитесь о нем, но на самом деле жальче всего именно вас. Разве не так?

– Не говорите так, лучше еще подумайте, – поспешно сказала я. – Если я сейчас откажусь думать, он так и останется до конца жизни под властью кудесника Вана.

– Я даос, а не детектив.

– Но если это проделки демона, вы сможете это понять, применив ваши приемы против демонов. А если это сделал человек, тогда вы решите проблему способом, который можно использовать против человека. Мне так рассказывали о вас, я поэтому и пришла.

Он ужасно удивился, услышав, что я выбрала его, услышав такие рассказы.

– Если бы это были проделки демона, это входило бы в сферу моих профессиональных интересов. Но если это сделал человек, тогда и плата будет другой. Но нужно ли сейчас выяснять, является ли это небесной карой или действиями человека?

Его голос звучал раздраженно, но он продолжал, как будто понимал, что от меня не отвяжется.

– Ну ладно. Итак, подумаем еще. Во-первых, палочка исчезла в одно мгновение. Во-вторых, обнаружила ее исчезновение только его мать. Я прав?

– Вроде да.

– Ведь существует возможность того, что она лжет. Может, она сама спрятала палочку куда-нибудь.

– А какая ей это этого выгода?

– Может быть, она поняла, что в доме у нее нет союзников. Вот и решила подготовить себе путь к отступлению.

– Но он рассказывал, что мать страшно расстроилась, когда палочка исчезла, не могу поверить, что она сама это устроила.

– Думаете? По-моему, больше всего ее обидело предательство сына.

Даос сухо улыбнулся:

– Если вам этот сценарий не нравится, тогда давайте попробуем добавить сюда еще одного лжеца.

– Это кого же?

– Вашего возлюбленного, – сказал он, пожимая плечами. – Как насчет того, что все это была ложь, придуманная им, чтобы привлечь ваше внимание?

– Разве такое возможно?

– Но ведь это вы упрямо настаиваете, что все произошедшее – дело человеческих рук. Или я ошибаюсь? – начал он свои рассуждения. – Перво-наперво: вы в этом деле всего лишь посторонняя. Так что он вообще не был обязан рассказывать вам правду. Я вполне понимаю ваше желание как-нибудь избавить его от чувства вины, но есть ли в этом смысл? Допустим, мы сумели доказать, что палочку забрал его отец. Но ведь этим мы не опровергнем существование кудесника Вана. Даже если доказать, что это дело рук его отца, исчезновение палочки и эта глупая вера никак не связаны. Поэтому вам лучше обратиться либо в полицию, либо к частному детективу, либо к его отцу, но не ко мне. Из того, что я выслушал вашу историю, абсолютно невозможно предположить, что именно там произошло, является ли это проделками демона. Я ведь даже палочку эту не видел…

– Она у меня с собой, – и я вынула из сумки палочку кровавого цвета.

Хайлинь-цзы растерянно застыл с раскрытым ртом, а я сказала:

– А теперь? Вы сможете сказать мне, существует кудесник или нет?

Вот до чего я дошла. Я не могу отогнать от себя эти мысли. Какой облик принимает кудесник Ван в твоем сердце?

Тебе, наверное, уже опостылела моя одержимость этой темой. А все возникло из несоответствия представлений об этом кудеснике. Я не знаю, верно ли то, что я до сих пор делала, или это все было ошибкой. Теперь, когда я все рассказала, сможешь ли ты дать вразумительный ответ или же…

* * *

В начале мая прошли последние подготовительные тесты. По мере того как приближались собственно экзамены, мы, занятые подготовкой, стали меньше встречаться. Моргнешь – и вот уже выпускной.

А загадку палочек мы все еще не разгадали.

С какого-то момента это перестало быть для меня просто игрой в детективов. На самом деле мне хотелось изгнать из своего сердца этого неосязаемого, словно облако, кудесника. Палочку наверняка унес его отец. Я подозревала это. С точки зрения использования кудесника для достижения своих желаний ни его отец, ни мать не отличались друг от друга, а мой друг стал их жертвой.

Это, конечно, было подло. Однако, отвлекшись на злые мысли, я упустила из виду самый простой способ найти ответ.

В тот день состоялся последний экзамен, и, пока отличники сверяли в коридоре свои ответы, мы с ним сидели в классе лицом друг к другу и заполняли заявления. Пробный экзамен закончился быстро, и в классе никого, кроме нас, не было. Из коридора доносились обрывки разговоров других учеников, да шуршали наши карандаши по бумаге – других звуков не было слышно.

За эти несколько дней мы с ним решили не идти в старшие классы смешанного обучения, так что больше не должны были учиться вместе. Когда закончится лето, мы будем встречаться меньше.

Думая об этом, я украдкой взглянула на его листок. Заполнять заявление было муторно, но он старательно писал, не поднимая головы. Челка закрывала его глаза, а мой взгляд вдруг скользнул на один из листков на столе. Я заметила, что в графе «родитель/опекун» стояло не известное мне мужское имя.

Неизвестное – в том смысле, что фамилия мужчины отличалась от фамилии моего друга.

Я все это время была уверена, что его фамилия – это фамилия не матери, а отца. Фамилия эта не была редкой, но и к самым распространенным тоже не относилась. Я никак не могла связать его с фамилией на листке, и помню, что я почему-то почувствовала радостное возбуждение и еще какое-то странное чувство.

Увидев эту фамилию, я сначала подумала, что это его новый отец.

Но он жил с бабушкой и дедушкой и присматривал за мамой, так что сложно было предположить, будто его мать снова вышла замуж.

Через какое-то время я поняла.

Раз его родители уже развелись, возможно, у него фамилия матери. В таком случае человек, чья фамилия вписана в графу «родитель/опекун», – это его отец.

И тут мне в голову пришел простой способ разрешить проблему палочек, о котором я раньше не думала.

– Слушай, не хочешь прямо задать вопрос?

– Ты о чем? – поспешно спросил он, бросив взгляд на учеников в коридоре. – Да ладно тебе. Сегодняшний экзамен был просто кошмарный, какая разница, какие там ответы.

– Я не про экзамен! – перебила я громко. – Я говорю, что ты можешь прямо задать вопрос отцу. Если это он унес палочки, можно же спросить, как он это сделал. И тогда не надо ломать голову. Разве не так?

Он издевательски рассмеялся и сказал:

– А если это не он, как думаешь, что он ответит?

– Но ведь можно же для начала спросить!

– Если это действительно сделал папа, он не скажет!

– Если его целью был развод, он уже ее достиг. Значит, ему не нужно врать.

Он немного помолчал и нерешительно сказал:

– Но… я не хочу с ним встречаться.

– Почему?

– Да и он, наверное, не захочет меня видеть.

– Что за родители такие, которые не хотят видеть своего ребенка?

– Он второй раз женился. И живет счастливо. И у меня есть младший брат. Ему сейчас года четыре или пять.

– И вы с ним совсем не общаетесь?

Он медленно покачал головой:

– О чем? Я бы не знал, что ему сказать. Да и ему будет неудобно, если я сам к нему приду.

Я посмотрела на его задумчивое лицо… Я ведь тоже не знала, что ему говорить. Я уже раскаивалась, что подняла эту тему.

Я воспитывалась в самой обычной семье, была старшей из троих детей. Мы, конечно, ссорились, бывало и так, что не разговаривали, – но это всегда длилось не больше недели, да и то на выходных родители обычно говорили: «Так, заканчиваем ссориться!», и мы мирились, а потом всей семьей шли куда-нибудь развлекаться.

Поэтому мне было непонятно это слово «неудобно», и вряд ли я когда-нибудь пойму такой образ жизни. Так я думала.

Мы с ним разные. Когда я это осознала, мне стало очень горько. И чтобы справиться с этим чувством, мне оставалось только изменить его образ жизни. Надо было спасти из этого не понятного мне мира. Я тогда не понимала, насколько жестокими по отношению к нему были эти мои поверхностные мысли.

– Хочешь, я пойду с тобой? – предложила я. – Твой папа ведь, наверное, не знает, что палочки потом починили.

– Наверное.

– Тогда я выясню. Хорошо? – радостно сказала я. – Если твой папа тайно забрал палочку, он ведь удивится, когда увидит, что они снова выглядят так, как раньше. Или испугается. Подумает, что это палочки кудесника Вана. И если я скажу, что пришла к нему по поручению кудесника…

– Не смей! – крикнул он! – Это не шутки! Ты так говоришь, потому что не знаешь, насколько опасно возвращать палочкам прежнюю форму!

Я впервые видела его таким и очень испугалась. И все равно, почувствовав в его словах что-то странное, не отступила:

– Но ведь кудесник куда-то исчез, забрав одну палочку, разве не так? Неужели опасность до сих пор существует?

Он глубоко вздохнул и осторожно сказал:

– А ты знаешь, что случится, если эти палочки вновь соединить?

Это произошло, когда я ездил навещать маму. Она вдруг спросила, что с коралловыми палочками. Мол, видела вчера сон про кудесника Вана, и он сообщил, что с тех пор, как одна палочка пропала, он плохо себя чувствует. И мама попросила меня поискать вторую.

– А это точно был он?

– Конечно! – уверенно ответила она. – Я ведь видела его раньше, так что ошибки быть не может.

– Но разве не он сам забрал палочку? Почему он вдруг теперь вернулся к тебе?

Мама опустила глаза и слегка улыбнулась:

– Правда? Это он унес палочку? А я не знала.

Возникло пугающее молчание. Я не хотел знать ответ, но через какое-то время мама сказала:

– Он сказал, что случившееся в прошлом не важно. Он говорит, если я верну палочку на место, он возвратится ко мне и будет снова выполнять мои просьбы.

– А что бы ты у него попросила?

– Даже не знаю. Что бы попросить? Может, чтобы папа вернулся и мы снова зажили все вместе, втроем? – сказала она, и глаза ее засверкали, а я похолодел.

– Папа оставил нас, он больше не вернется.

– Но если кудесник исполнит мою просьбу…

– А чем пришлось ему заплатить, только чтобы он разорвал связь других людей? Ты ведь уже столкнулась с этим! И до сих пор не поняла?

Когда я сказал «связь других людей», то увидел, как мама мгновенно изменилась в лице.

Я впервые видел ее такой рассерженной. Она вдруг вскочила, схватила меня за горло и, усиливая хватку, затрясла меня, крича при этом страшным голосом.

Но я уже не был слабым ребенком, как раньше. Мама жутко исхудала, ее запястья лишились мышц и были похожи на сухие веточки, так что мне достаточно было приложить совсем немного усилий. Я легко оторвал от себя ее слабые руки, и она закричала от боли. Если бы я применил чуть больше силы, мог бы, наверное, сломать ей запястья.

– Прости, – сразу извинился я.

Мама ничего не сказала и отвернулась от меня.

Испытывая сильный страх и жалость, я вспомнил тогда прежний мамин облик. Вспомнил, как она несла меня на спине по ступеням храма, а потом воскуряла там благовония, истово молясь, чтобы я вырос здоровым, крепким мальчиком. Теперь та энергия покинула ее. После того случая я перестал ездить к маме, но бабушка все равно говорила:

– Прошу, навести ее. Она хочет видеть тебя. Вот такая она, моя дочь. Не сердись больше на нее, съезди.

Бабушка просила очень настойчиво, поэтому я сдался и решил повидать маму. Привез ей палочку и атлас по кораллам.

– Что это ты? – спросила мама, поднимая глаза и глядя на меня с детским выражением лица.

– Ты же хочешь сделать новые палочки? – сказал я и надел ей на шею цепочку. – Я подумал, что этот красный коралл когда-то принадлежал императору, и, если использовать паршивенький заменитель, вряд ли кудесник Ван туда вернется.

Бабушка рассказала мне, что мама пыталась все исправить, сделать новую палочку вместо исчезнувшей. Ходила даже к специальному мастеру, но найти то, что ее бы удовлетворило, не смогла. Оказывается, такой коралл стоил бы дороже золота, и ей посоветовали найти похожий материал и покрасить его.

Возможно, для обычной ремесленной поделки это бы и подошло. Но ведь у нее были чудодейственные палочки, в которых на протяжении тысячи лет обитало божество. А значит, их надо было сделать как следует, иначе весь смысл терялся. Если для одной палочки из пары кое-как подобрать суррогат, можно даже навлечь на себя гнев божества.

Конечно, я знал, что восстановить палочки сложно, но мне показалось, что в маминых глазах блеснула надежда. Пока в ее сердце будет жить желание достичь какой-то цели, возможно, ей будет легче переносить мучительное лечение. Решив так, я стал часто привозить маме атласы и каталоги драгоценных камней во время моих посещений. Мы оба знали, что вряд ли сможем что-то из этого купить, но почему бы просто и не посмотреть на них?

Мама, видимо, имела в голове идеальный образ красного цвета и, глядя на фотографии, бурчала, мол, это не то и то не это. Я надеялся найти вариант, который ее удовлетворит, и, если бы она обрадовалась, собирался спросить кудесника Вана, устроит ли его это.

– В будущем я устроюсь на денежную работу и куп– лю тебе такой! – говорил я ей, хотя сам понимал, что, как бы усердно я ни зарабатывал, столько денег мне не скопить.

Но если сказать маме правду, она расстроится. Поэтому каждый раз, когда она указывала: вот это подойдет, это тоже, я говорил ей, что когда-нибудь обязательно починю палочки и она снова сможет высказать ему свое желание.

Мама при этом совершенно успокаивалась, и, глядя на нее, я перестал так уж бояться этих посещений.

Однако мамино развлечение закончилось в один прекрасный день.

Да, я получил непосредственное сообщение о том, где можно взять коралл.

Пожалуй, нужно объяснить, что значит «непосредственное». Ведь я никогда не видел кудесника Вана, и голос его мне слышать не доводилось. Так что я не знаю даже, существует ли он на самом деле. А может, «сообщение», которое я получил в тот день, было чудом, которое сотворило божество?

Чудо – это опыт, который человек переживает в одиночестве, поэтому его нельзя ни с кем-то разделить, ни как-то подтвердить, ни опровергнуть его существование. Сделать это может только тот, кто действительно испытал подобное.

Для меня это было именно чудом. Как в тот миг, когда я в детстве открыл черную лаковую шкатулку: я не видел бога и не слышал его. Однако чрезвычайно ярко ощутил его существование.

Поступив так, как сообщил мне кудесник, я добыл коралл. И наконец палочек снова было две.

Той ночью мне послышалось, что в гостиной разговаривают, и я выбрался из постели. Зайдя в комнату, я увидел в кромешной тьме, что два красных светильника на алтаре теплятся каким-то странным светом.

Палочки лежали в черной лаковой шкатулке. И голос доносится именно оттуда.

Я почтительно склонил голову перед алтарем и робко спросил:

– Ван-сяньцзюнь, кудесник Ван, это вы?

Мне показалось, что я услышал смех. Голос стал четче:

– Я уже давно хотел с тобой встретиться. Можешь отнести меня кое-куда?

Отказаться я не мог. Я кивнул, вернулся в комнату, схватил сто тайваньских долларов и, как был, в пижаме, выскочил из дома. Сел в такси и, под крепчающим морс– ким ветром, направился на север. Водитель несколько раз спросил:

– Тебе точно надо сейчас к морю? А где твои папа и мама?

Но я не отвечал. Наверное, таксисту я показался странным, так что он довез меня до полицейского участка, на этом все и закончилось.

События той ночи я помню расплывчато, словно во сне. Помню только, что полицейские позвонили бабушке, и она приехала за мной.

А я снова услышал голос:

– Я допустил ошибку, но теперь все получится.

Когда я открыл глаза, я увидел, что нахожусь на крыше старого здания. Потом мне рассказали, что я выломал заднюю дверь, вошел внутрь и по пожарной лестнице поднялся наверх. Там устроили пьяную вечеринку студенты, они не стали вызывать полицию, а просто побыли вместе со мной, пока я не очнулся.

После этого такое повторялось еще несколько раз, и я совершенно привык к голосу. Если я не спал, уже не слушал его уговоры. Однако перед сном обязательно закрывал входную дверь на ключ и не забывал надеть браслет с моим именем и контактами взрослых для связи.

Но это не означало, что мне всегда удавалось отвертеться. Как-то раз он страдальчески завопил:

– Ты не хочешь со мной встретиться?

Я не мог сопротивляться. На мосту ночью никого нет. Слабый свет отражающейся в воде луны. Я влез на перила. К счастью, тогда меня остановил проходивший мимо патрульный…

Я не знала, когда он выдумывает, а когда шутит.

Дрожащим голосом я спросила:

– Что все это значит? И вообще, тебе раньше приходилось разговаривать с кудесником?

Он покачал головой и сказал:

– Нет.

У меня в голове все смешалось. Я-то думала, он просто поддался суевериям про кудесника под влиянием семьи, но, если то, что он говорит, правда, то его состояние серьезнее, чем я думаю.

Но почему кудесник начал с ним общаться?

Ведь даже в детстве, когда он верил в это божество, у него не было таких слуховых галлюцинаций. Не могли такие изменения произойти без всякой причины. А если так, что послужило толчком?

Я когда-то смотрела фильм о предотвращении злоупотребления лекарственными средствами, поэтому знала, что некоторые растения имеют галлюциногенный эффект. Коралл не растение, но вдруг он оказывает похожее воздействие? Опять же, палочки берут в рот… А если неизвестный коралл имеет такой эффект, тогда ничего удивительного, что в организме моего друга происходят подобные изме– нения.

Я испугалась и спросила, как же он раздобыл этот коралл. Он ответил:

– Раздобыл, когда кудесник Ван рассказал мне как.

– Но ведь ты говорил, что, до того как палочки были починены, он искал тебя.

Произнося эти слова, я заколебалась. Заметила, что в его рассказе было некоторое противоречие. Он ведь четко говорил, что не видел кудесника и не слышал его голос.

Он наклонил голову, будто раздумывая, как лучше объяснить. Затем нерешительно заговорил:

– Он мне показался… Нет, он мне ничего не говорил. Я ведь просто обратился к нему с просьбой, так? Желая, чтобы он выполнил мою просьбу, я уточнил, примет ли он коралл, который я подготовил. И он согласился.

– Но ты же говоришь, что он ничего тебе не сказал. Откуда же ты знаешь, что он согласился?

– Я просто…

– Ты гадал на «лунных дощечках»? Или тебе было откровение во сне?

Он с досадой сказал:

– Да нет же! Сложно объяснить, но я был уверен, что это он ответил. Если бы ты стала как я, ты тоже бы поняла.

– Что значит «как я»? Скажи нормально, иначе я не понимаю. Если махнуть на твое состояние рукой, ты опять можешь оказаться в опасности! Тебя к врачу не водили?

Он посмотрел на меня так, будто считал полной дурой.

– При чем здесь врач? Это же проклятие!

– В смысле? Это просто палочки!

– Ты не знаешь, какой силой обладает пара палочек, вот и говоришь такое.

– Но если это так, почему ты не можешь их выбросить?

– Не могу!

– Почему? Боишься?

– Боюсь, конечно, – он повесил голову. – Просто… не могу, и все.

Конечно, даже в этом возрасте я знала, насколько ценен коралл, да и он не мог просто так выбросить палочки, передававшиеся из поколения в поколение. Но если это действительно проклятие, своя жизнь ведь важнее! Или я неправа?

– И вообще, это уже некоторое время не происходит.

– Но это не значит, что не произойдет опять! Как твоя семья может сидеть сложа руки?

– А что тут можно сделать?! – вдруг закричал он. – Мы даже к даосам ходили!

– И что?

– Думали, может, удастся упокоить душу кудесника Вана. Но учитель-даос сказал, что это невозможно. Это я во всем виноват. Если бы я не задумал исполнить мамино желание, палочки никогда не стали бы снова парой.

В этот момент в моей голове, кажется, порвалась последняя ниточка, удерживавшая мой разум.

Эта ужасная галлюцинация подвергает опасности его жизнь. Несмотря на это, семья не показывает его врачу, а ищет помощи у заклинателей?!

Проблема не только в нем. Нужно не просто выгнать из его головы этого кудесника, там вся семья во власти суеверий!

Я пристально взглянула на него.

– Значит, кудесник Ван исполнил твою просьбу? Если ты преподнес ему палочки, почему он хочет тебя убить?

Он не смог ответить. Я, глядя на его озадаченное лицо, не выдержала и завопила:

– Да нет никакого кудесника! Ты стал слышать голоса, потому что твоя семья поддерживает это суеверие!

– Все не так. Кудесник Ван – это никакая не галлюцинация. Когда он впервые унес палочку…

– Я в это не верю! Палочку кто-то украл! Если мы еще подумаем, то найдем истину!

– Какие у тебя основания так говорить?

– А на каких основаниях ты это отрицаешь? Если, конечно, считать, что все это – дело рук кудесника, то все просто.

– Что я отрицаю?

– Что, если палочки украл твой отец, то сделал он это, потому что хотел уйти от вас с матерью. И ты не хочешь признать не существование или отсутствие кудесника, а этот факт.

– А… а… – Слова застряли у него в горле, и он, глядя на меня одновременно испуганным и тоскливым взглядом, ничего не мог произнести.

Я же в этот момент упивалась своей победой, совершенно не осознавая всей жестокости своих слов.

– Тебе надо было давно забыть про эти палочки. Я не знала, что с тобой все так плохо. Нет никакого кудесника Вана! И если ты этого не поймешь, случится еще что-нибудь нехорошее! Все повторится! Это просто опасно для жизни!

– Ты ничего не знаешь про мою семью. Все не так просто.

– Да? Что ж, если существуют всякие демоны и боги, почему никто не может это доказать?

– Просто потому, что нет человека, которому это по силам! – раздраженно ответил он, пытаясь оправдаться. – Даже если я не видел кудесника, мама-то видела! Он ей приснился…

– Так это тоже ее фантазии! Ты же сам говорил, что после развода ее душевное состояние было нестабильным. Психологический шок оказался слишком сильным, вот она и изменилась.

Я крепко сжала его руку:

– Пожалуйста, не становись таким, как твоя мама. Что с тобой случилось? Должна быть какая-то причина, почему ты начал слышать голоса. Расскажи, что произошло.

Его лицо исказилось от боли, но я этого не заметила.

– Пойдем вместе к врачу. Вместе попросим проверить палочки и найдем какой-нибудь способ разрешить эту проблему. И тогда этот жуткий голос…

– Как ты можешь так говорить?! – он стряхнул мою руку и заорал – весь красный от гнева, трясясь всем телом: – Я не хочу, чтобы ты воображала чужую жизнь, замкнувшись в своем мире!

И он выбежал из класса. Из коридора послышались удивленные голоса, несколько человек заглянули в дверь, интересуясь, что произошло.

Поняв, что он не вернется, я посмотрела на свое покрасневшее запястье. В голове у меня было пусто, и в то же время я уже прекрасно все поняла…

Мы с ним живем в абсолютно разных мирах.

Я поняла, что, несмотря на наше обычное дружеское общение, в своем мире каждый из нас думал совершенно по-своему. Стоило ему чуть глубже коснуться темы духов, святых отшельников, пары палочек, его мир менялся, превращаясь в крепость с прочной оболочкой.

А я все надеялась, что смогу приблизиться к нему.

Неужели я пыталась опровергнуть существование кудесника только лишь из-за своей гордыни? После уроков я стала ходить в библиотеку, чтобы искать там материалы про него. Меня бы устроила любая мелочь, я хотела узнать, что он был за человек. Мой друг сказал, что его звали Ван Цзунцянь, он был зятем императора династии Тан и поклялся его дочери в вечной любви.

Так почему же этот человек стал алчным, жестоким божеством? Может быть, узнав его получше, я смогу что-то сделать? А может быть, даже, поняв причину, по которой он нарушил обещание и начал мучить моего друга, я смогу освободить его семью от этих пут? Вот какие честолюбивые замыслы я вынашивала.

Однако мои усилия оказались тщетны.

Изучая историю династии Тан, читая про император– ских зятьев, я выяснила, что такого среди них никогда не было.

Вся история кудесника Вана оказалась выдумкой.

Так чему же они поклоняются?

* * *

Не знаю, сколько прошло времени. Наконец Хайлинь-цзы поднял глаза от коралловых палочек.

– Что же тогда обитает в этих палочках?

– Я думаю, в них никогда ничего не было.

– Вы так считаете? Это значит, что кудесника Вана не существует. Вы это хотите сказать?

– Утверждать я не могу, это все-таки очень древняя история.

Хайлинь-цзы холодно продолжал спрашивать:

– Лучше скажите, откуда взялась эта палочка?

Я потупилась.

– Я ее украла.

– Значит, вы знаете, как украсть палочку, и просто испытывали меня?

Вроде бы тон его не изменился, но я отлично поняла, что он сердится. Чувствуя легкую вину за то, что пережала, я извинилась:

– Простите. Но у меня была для этого причина.

Он вздохнул.

– Ну хватит. Вы можете делать что хотите, но за консультацию вам придется заплатить. И все-таки объясните хотя бы, почему украли палочку? Если то, что он говорил, правда, вами, возможно, овладел демон. Не боитесь?

– Я тогда думала только о том, чтобы его спасти. Я так и не поняла, что такое кудесник Ван – может быть, мой друг все это просто выдумал. И я решила, что в таком случае помочь ему могу только я.

Он усмехнулся, но я продолжила, не обращая внимания на его усмешку:

– Вы наверняка думаете, что меня обуяла гордыня. Да, так и есть. Не слушая его предупреждения, я все это время… даже не пыталась понять, в каком мире он живет.

– Для вас украсть палочки означало спасти его. Я правильно понял?

Я кивнула.

– Мне казалось, что во всем виноваты палочки. Сначала я собиралась украсть обе и выбросить, потом поняла, что ничего не выйдет. Он наверняка сразу заподозрит меня, а если и нет, то он настолько был привязан к этим палочкам – до ненормальности! – что, пропади они – он мог и с ума сойти. И все же я чувствовала, что должна что-то сделать с этими штуками, которые мозолили мне глаза. Как думаете, как стоило поступить, чтобы они исчезли, а меня никто бы не обвинил?

– Кудесник Ван? – на этот раз Хайлинь-цзы ответил тут же, не раздумывая. – Значит, вы просто хотите все свалить на него?

– А вы молодец! Тогда я думала именно так.

– Нет, я все еще не понял. Так что же вы сделали?

* * *

Это произошло во время последней проверки одежды в последнем классе средней школы. Я кое-как успела.

С самого начала мероприятия стояла суматоха, и учитель орал в коридоре:

– Быстро закатать рукава!

Все сгрудились у подоконника, и на своем месте сидела только я. Во время проверки он все время смотрел в сторону класса. Чтобы никто не украл палочки – ведь я один раз уже совершила эту ошибку.

Но наблюдать можно, только когда ты свободен, даже ему это не удастся, когда очередь дойдет до него.

Я убедилась, что никто на меня не глядит, глубоко вдохнула и открыла его портфель.

Вытащив палочки, как я много раз проделывала в своей голове, я перекусила цепочку и заменила ее.

Я купила ее на все свои карманные деньги. Она была совершенно такая же по длине. Я много раз видела цепочку, когда мы с ним играли в детективов. Палочки были изготовлены из ценного коралла такого красивого цвета, что при виде их замирало сердце, так что заменить их на что-то простенькое было невозможно.

А вот цепочка – нет.

Она была самая обычная. Без каких-то особенных украшений. К тому же старая, так что подменить ее оказалось очень просто. Застежка на новой цепочке была чуть меньше, но она отлично пролезла в дырку. Просунув цепочку, я достала из кармана быстросохнущий клей и слегка намазала толстый кончик палочки. Надо было очень пристально его рассматривать, чтобы заметить подмену.

В инструкции было написано, что клей высыхает за 30 секунд. Я завернула палочку и снятую цепочку в салфетку и сунула в пакетик с замком зип-лок. Застежка на новой цепочке была чуть меньше, чем на старой, но, если не присматриваться, их было не отличить. Меня беспокоило только, не заметит ли он, что застежка новая.

Вот почему, после того как я просунула цепочку с застежкой через дырку в палочке, мне нужно было сделать дырочку поменьше, чтобы крепление не выскользнуло.

Разумеется, лучше всего было бы поработать с самой застежкой…

А если это невозможно, то достаточно уменьшить отверстие.

На палочке найти следы клея мне не удалось. Если предположить какие-то манипуляции – что ж, у его отца было больше времени, чем у меня. Я дошла до фонтанчика с питьевой водой дальше по коридору и там спрятала палочку в щель. Раз они такие ценные, при краже поднимется большой шум. Поэтому держать палочку при себе было никак нельзя. Как я уже знала из предыдущего опыта, невозможно было предсказать, что он сделает, обнаружив ее исчезновение.

Когда проверка мальчиков закончилась, он растерянно вернулся в класс. Он, наверное, и представить себе не мог, что будет втянут в длинные разбирательства и ему придется объясняться с учителем.

Пока мы, девочки, ждали своей очереди, из класса донесся громкий шум, и все изумленно бросились к окнам коридора, чтобы заглянуть внутрь. Я увидела, как он стоит перед своим шкафчиком и вышвыривает оттуда вещи. Он вынул все из портфеля и из ящиков стола, пытаясь найти палочку.

Когда наша проверка закончилась и мы вошли в класс, я сразу подошла к нему.

– У тебя что, палочки украли?

Все его вещи лежали грудой на полу. Он обернулся ко мне с ужасно раздраженным видом – таким я его еще не видела.

– Где? Где она? Ничего не понимаю. Я же ничего не делал, – растерянно бормотал он, будто про себя, и вдруг заорал: – Это ты сделала? Верни палочку!

Он протянул руку к моей одежде. Вокруг стояли озадаченные одноклассники, и несколько мальчиков подскочили, пытаясь сдержать его. Он бился, будто зверь, выбравшийся из клетки, и меня напугала эта необычная ярость. Но палочку я стащила в мгновение ока. Я была уверена, что меня никто не видел.

Собрав все свое мужество, я сказала:

– О чем ты? Не надо все валить на меня. Вот же они, твои пал…

С этими словами, взглянув на оставшуюся в одиночестве палочку, я сделала удивленный вид.

Он, не говоря ни слова, замер на месте. Я испугалась, что не смогу ничего сказать. А вдруг я сболтну что-то? Он сразу же поймет, что это я сделала.

Он, не двигаясь, дрожащим голосом произнес:

– Почему?..

Я впервые видела его таким слабым. Я такая же, как его отец. Как же это жестоко! С другой стороны, я считала, что виноваты эти палочки, это они вредили ему и его маме. У меня мелькнула мысль, что можно вытащить палочку и сказать, что я пошутила, чтобы успокоить его, но в ту же секунду я поняла, что мне не хватит на это храбрости.

Настало обеденное время, сердце в груди у меня наконец перестало колотиться как бешеное, но он остался потерянно сидеть на своем месте. Я придвинула стул и села рядом.

– Что с тобой такое?

Его лоб был покрыт каплями пота, челка прилипла к коже, глаза опухли – это было совсем не похоже на него, обычно такого хладнокровного.

– Палочка… она пропала во время проверки. До того она была на месте.

Я чуть кивнула, показывая, что понимаю.

– Я так удивилась, когда увидела, что ты рвешь и мечешь в классе – это из-за палочки? Но во время проверки рядом с твоим местом никого не было. В прошлый раз, когда я стащила палочку, ты же сразу это понял?

– Меня учитель остановил.

Я сделала изумленный вид и спросила, побуждая его к дальнейшему рассказу:

– Почему?

Он на миг запнулся, как будто в нерешительности, и сказал:

– Он меня, кажется, не так понял.

– А точно палочку украли в этот момент? Я ведь тоже не знаю, был кто-то рядом с твоим столом тогда или нет. Может, лучше у учителя спросить? Этот красный коралл – он ведь очень дорогой, да?

– Нельзя, – сказал он хриплым голосом, полным отчаяния.

Я не понимала, почему он так быстро сдался. Но правда и то, что я тогда вздохнула с облегчением. Ведь если бы поднялся шум, могла прийти полиция. Этого я боялась больше всего. Мы с ним, внешне вежливо, поговорили со всеми ребятами в классе, каждого спросили про палочку, но, разумеется, никто не признался в краже. Он тоже, видимо, понимал, что так и будет, и совершенно пал духом.

После уроков я опять вместе с ним обыскала столы и ящики в классе, хотя и понимала, что это бесполезно. Конечно, ведь преступником была я.

Я помогала ему пару часов, а потом мы сели у учительского стола.

Я чувствовала усталость, он был совершенно раздавлен отчаянием.

Солнце уже село, а мы и не заметили. Летнее закатное солнце опускалось все ниже, а я вдруг вспомнила первый раз, когда мы с ним заговорили друг с другом. Зимний закат, небо цвета сухой травы. Мне казалось, что в тот день все было совершенно так же, как сейчас.

– Слушай! – сказала я. – Покажи-ка палочку.

Он нехотя вытащил палочку.

Коралл в лучах заходящего солнца выглядел необыкновенно зловеще, и я на мгновение заколебалась.

– Ты сказал, что перед проверкой палочка была на месте, но ведь ты все время был в классе, кроме того времени, когда тебя задержал учитель.

– Да.

– Если ее украл кто-то из класса, разве можно было успеть за такое короткое время?

– Не знаю.

– Цепочка вроде тоже целая, – с этими словами я расстегнула застежку.

Позволив ему несколько раз проверить, что с застежкой все в порядке, я спросила:

– Не хочу тебя пугать, но тебе не кажется, что все точно, как в тот раз?

Он поднял побледневшее лицо и посмотрел на меня жутким взглядом.

Вот он – момент, когда можно освободить его от проклятия палочек.

– Но ведь это значит, что кудесника Вана больше нет?

– Такого быть не может.

– А откуда ты знаешь? Он отказался от тебя – ушел и забрал палочку. А значит, больше никак не будет тебе вредить.

– Кудесник Ван…

– Разве можно назвать богом того, кто не делает то, что ты просишь? А если и так, может, это другое божество сделало? Решило, что больше не может на это смотреть, вот и сотворило такое?

– Тебе легко говорить…

– А разве не так? Если он не выполняет твои просьбы, зачем ты ему поклоняешься? Твоя мама ведь верила в другого бога. Давай тоже попробуем сходить к другому!

Я взяла его за руку.

Мы вылетели из класса и, не помня себя, помчались по коридору. Прохладный ветер гладил наши щеки, вечерний воздух был наполнен маслянистым запахом чего-то горячего. В соседнем доме, наверное, готовили ужин.

Он следовал за мной, будто марионетка. Мы выбежали из здания и пересекли школьный двор. Стадион уже был окутан сумерками. Беговые дорожки словно впитали в себя закатное солнце и тянулись далеко вперед, как высохшие кровеносные сосуды.

Перед воротами школы стояла белая скульптура святого-пастыря. Не знаю какого. Позади него была сделана подсветка, и в таком освещении святой выглядел как-то дешево.

На нас лениво глянул охранник:

– Вы почему так поздно?..