Читать книгу: «Душа и пепел»

Посвящается тетушке Лиз,

развивавшей мое воображение

Серия «За багровым занавесом»

Перевод с английского Екатерины Каштановой

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, курение и употребление алкогольных напитков. Курение и употребление алкоголя вредят вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

© E. B. Golden, 2024

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency

© ООО «РОСМЭН», 2027

Действующие лица

«Игроки»

БРЕГАН НИМСАИРТ – старший инспектор полиции Луисонна, бывший лидер реформистов, бывший возлюбленный Фирин.

ФИРИН (она же ВОТА, АФИНА ВЕЙНРАЙТ, ТОРА ДЕЙЛИ) – бывшая шпионка нодтактов, бывшая актриса «Игроков», бывшая возлюбленная Брегана. В настоящее время выдает себя за Тору Дейли, помощницу владелицы «Рояля».

ЭСМАИ НИМСАИРТ (УРОЖДЕННАЯ НСУМНА) – сорок с небольшим лет, бывшая актриса. Мать Брегана и жена Дэка. Предала реформистов и последние четыре года жила в Кунсии.

ДЖААРИ УСЕНМА – музыкант, возлюбленная Луки. Бежала от гражданской войны в Кунсии.

ЖАК – художник-декоратор, бывший реформист. Отец Финнин.

ЛУКА – дирижер. Родился в Гвинитаиде. Возлюбленный Джаари.

МЕЗУЯ БЕНТЕЯ – актриса и директор «Тайных Игроков». Родом из Иакирру.

НАЙФ – танцовщица и хореограф. Сестра-близнец Таиры, тетя Финнин.

ТАИРА – танцовщица и хореограф. Сестра Найф, жена Жака, мать Финнин. Скончалась.

ФИННИН – четырехлетняя девочка, дочь Жака и Таиры.

ШУРИ – актриса, бывшая реформистка. Бывшая возлюбленная Сидда. Сирота, воспитывалась в Колыбели.

СИДД – актер и реформист. Бывший возлюбленный Шури. Сирота, воспитывался в Колыбели. Скончался.

ТЭЗ – актер родом из Ворстава.

«Рояль»

ТОРА ДЕЙЛИ – режиссер передвижного театра из сельской местности Гвинитаида (замаскированная Фирин).

СОЧЬЯТОВА – звезда сердзата, ворставская танцовщица из «Рояля».

ВЕСКАНОРА – ворставка, владелица танцевального зала «Рояль».

Политики

ИХАН ХУЛЕЙ – президент островов Икет из баронского сословия. Бизнесмен, родом из Кунсии, владеет верфями в Луисонне.

ГЕНЕРАЛ ВЕРАС – глава кунсиианской армии.

СЕНАТОР ОДДЬЮН – сенатор правительства Гвинитаида. Бывший союзник реформистов.

РУАНТИ ПЕРРИЯ – женщина-политик, баллотирующаяся на вакантное место рабочих в Совете островов Икет.

БАРОН Д. ДЖУНСАЙ – владеет сталелитейными заводами в Кунсии и Луисонне. В настоящее время представляет сословие баронов в Совете островов Икет.

ЧЛЕН СОВЕТА КЕДУА – бывшая реформистка, успешно ведет винодельческий бизнес. В настоящее время представляет торговцев в Совете островов Икет.

Реформисты

АДДИМ ТАИДД – бывший реформист, сейчас поддерживает Тома Дрейфи. Друг детства и вечный противник Брегана.

ГАУФ ТАИДД – бывший лидер реформистов. Отец Аддима Таидда. Скончался.

ТОМ ДРЕЙФИ – бывший реформист и лидер из рабочего класса. Находится в бегах по подозрению в организации взрыва на предвыборном митинге президента Хулея.

ДЭК НИМСАИРТ – отец Брегана, муж Эсмаи; бывший лидер реформистов. Ныне занимает должность комиссара полиции островов Икет.

Ворставцы

БЕКАТ – восьмилетний мальчик, нодтакт, бывший шпион ставов.

ДАСТИН – нодтакт, шпион ставов.

ИЗИ – двенадцатилетняя девочка, нодтакт, бывшая шпионка ставов.

ЭЗНУР (он же ХЕЙНРИ ДИОСИ) – бывший офицер нодтактов при ставском режиме, партнер Ихана Хулея во время реформистского движения. Скончался.

СКАВКАТОВА – бывший офицер нодтактов при ставском режиме. Скончалась.

Прочие

ОТЕЦ – отец Фирин, бывший шпион нодтактов. Скончался.

ГИЛО МЕНС (он же ГИЛО ВЕЛИЧАВЫЙ) – фокусник из Кунсии.

АСЛИ ХУЛЕЙ – сын Ихана Хулея и Аймы Джайн. Скончался.

ХЕКИТА НИТТАРУ – дочь нефтяного барона, состоятельная светская львица Луисонна; долгое время состоит в отношениях с Иханом Хулеем. Родом из Иакирру.

АЙМА ДЖАЙН – кунсиианская актриса, жена Ихана Хулея, мать Асли Хулея. Скончалась.

НУСИО – начальник личной охраны Ихана Хулея.

ДОКТОР РИНА СЛУНАЙ – доктор из Кунсии, подруга Хекиты Ниттару.

СИДЖИН – сын садовника из поместья Лобелия в округе Исив, Кунсии. Скончался.

УНДЖИ ХУЛЕЙ – владелец театра и бизнесмен из Кунсии, младший брат Ихана Хулея.

ЯНС ХУЛЕЙ – владелец корпорации «Хулей и Хулей», старший брат Ихана Хулея.

Акт I

Сцена первая

ФИРИН

Сейчас

Каждый раз, закрывая глаза, я сгорала.

С пожара в театре «Тайных Игроков» прошло два месяца, но я все еще ощущала на коже призрачный жар, ноздри наполняла вонь горящей плоти, а горло першило от дыма. И во сне, и наяву я неизменно видела языки пламени. А еще свет, затухающий в глазах гибнущего в огне нодтакта.

Которого я убивала снова и снова.

Сейчас я находилась в округе Зет и, лежа на операционном столе, цеплялась за воспоминания о смерти Эзнура, таящие в себе обещание свободы. Хирург почти любовно коснулся пальцами внутренней стороны моего бицепса, обводя крестовидный шрам, выдающий во мне ставскую шпионку – нодтакта.

– Не волнуйтесь, – успокоил он. – Здесь вы в безопасности.

Я чуть не рассмеялась. Безопасность всегда была для меня непозволительной роскошью.

После пожара в театре новый президент островов Икет объявил миру, что агенты секретной службы империи Ворстава носили на себе отметки в виде шрамов – таких же, как у меня. Нагнетание паники успешно послужило его целям: Хулея избрали президентом, а после начались поиски шпионов, вплоть до сегодняшнего дня мешавшие моим планам.

В детстве отец объяснял мне, что эти шрамы наделяют нас способностью менять лица, однако в театре, когда я швырнула масляную лампу в Эзнура, он сохранил фальшивый облик даже после того, как шрам исчез с его кожи. Лишь смерть вернула ему истинные черты. В последние мгновения своей жалкой жизни он даровал мне правду, благодаря которой я смогу наконец стать свободной.

Сам по себе шрам вовсе не служил источником иллюзий.

Я уже не сомневалась, что, удалив эту метку, по-прежнему сумею менять лица. К сожалению, сделать это самой не представлялось возможным. Однажды я попыталась, но, как только повредила кожу, рухнула без сознания. Так что в этом деле требовались твердая рука, точный разрез и стерильные инструменты. А еще тот, кто в случае беспамятства приглядит за мной. Так я и оказалась здесь, на столе худощавого хирурга.

Он мило улыбался, однако доброта его казалась напускной, до дрожи неправильной, искаженной, словно отражение в покрытой рябью воде. Как и новый президент Луисонна, он умел притворяться без всяких иллюзий и прятал за сочувствием яд, но, конечно, до Хулея ему было далеко. Маску хирурга-спасителя покрывали трещины, из которых сочились жадность и высокомерие. Как кто-то мог довериться ему и просить о помощи? Впрочем, людей из низших слоев общества гнало к нему отчаяние, а потому они становились легкой добычей. Сейчас я со своим лицом в форме сердечка и испуганными глазами в обрамлении пышных черных кудрей не слишком-то отличалась от его обычных пациентов.

О моих способностях хирург не знал, только по шраму догадался, что я одна из нодтактов. За голову любого из ставских шпионов, найденного в Луисонне живым или мертвым, власти обещали награду, а потому я предложила хирургу ту же сумму и еще накинула половину сверху за помощь.

– Готовы? – спросил он.

– Да, – робко, нервно улыбнулась я.

И пока хирург накладывал мне жгут под мышкой, изнывала от желания потрогать ножи, которые обычно прятала в рукавах. Он склонился над раскрытой на полу коробкой, позади него на маленьком столике блеснули с десяток хирургических инструментов. На гладких стенах комнаты, отделанных темным деревом, будто декоративные мечи, висели большие ножи и пилы. Столь роскошный кабинет для округа Зет казался до смешного неуместным, однако хирург не просто так обосновался здесь. Бедняки отлично годились для экспериментов.

– Операция совсем простая, – пояснил хирург. – Быстрый разрез, чтобы удалить кожу со шрамом, а затем, – он указал на очаг, где над углями грелся утюг, – я воспользуюсь этим. Сойдет за результат типичной домашней ссоры.

Я поморщилась. Да уж, прижечь горячим утюгом – проще некуда. Впрочем, в этом городе подобная история должна сработать.

– Возьмите. – Хирург протянул мне толстый кожаный лоскут, испещренный следами от зубов в форме полумесяцев.

Я помедлила. А вдруг я неверно поняла то, что видела во время гибели Эзнура? Тогда это фальшивое лицо может стать для меня последним. Однако, если я права, то сумею наконец поквитаться с президентом. Несколько месяцев назад, после того как повстанцы освободили острова Икет от гнета империи Ворстава, барон Ихан Хулей просочился прямо в жилы этой страны и провозгласил себя новым президентом. Вскользь коснулся пальцами тонкой материи, составлявшей мой единственный шанс жить так, как мне хотелось, а после выпустил когти и разорвал ее в клочья.

Хотелось отплатить ему той же монетой, вот только с этим шрамом не получится к нему подобраться.

Я взяла кожаный лоскут.

Хирург уперся ладонями в мои колени.

– Готовы?

Я кивнула и опустила голову на стол. Он затянул несколько ремней, призванных удерживать меня на месте, протер шрам смоченным в спирте полотенцем и взял в руки скальпель.

– Вам лучше не смотреть, – предупредил хирург.

Я была в сорочке без рукавов, и операционный стол холодил обнаженные плечи, вызывая дрожь.

Это сработает.

Должно сработать.

Скальпель ужалил руку холодом металла, впился в плоть. Я рванулась в удерживавших меня ремнях и зарычала, словно зверь, несмотря на зажатую во рту кожу.

– Не дергайтесь, – проговорил хирург. – Я почти… Постойте, что это…

Боль, зародившаяся где-то в груди, пронзила тело тысячью гвоздей. Казалось, будто кто-то крючьями отрывает плоть от костей и кровь вот-вот начнет сочиться прямо сквозь кожу. Я так сильно закусила кожаный лоскут, что хрустнула челюсть. Рычание сменилось криком.

И разрез тут был ни при чем.

Эту боль вызвало нечто другое.

Внезапно комната закружилась, потом потемнело в глазах.

– Во имя всех святых и богов… – пробормотал нависший надо мной хирург.

В груди внезапно стало пусто, словно хирург вырвал у меня сердце. Но нет, оно билось по-прежнему. А вот нить иллюзии исчезла.

О нет!

Я сморгнула слезы и сосредоточилась на маленьком черном предмете размером с ноготь, который хирург сжимал в окровавленных пальцах. Похоже на камень. Обсидиан? Он явно извлек его из моей руки.

– Что это? – уточнила я, не вынимая кожу изо рта.

Но он не ответил, изумленно таращась на разметавшиеся по столу прямые каштановые пряди. Черные кудри исчезли вместе с фальшивым лицом.

Я дернулась и попыталась сесть, отчего стол задребезжал.

– Что это?

– Я… не знаю, – выдохнул он.

Похоже, этот камень как-то связан с моими иллюзиями. Других объяснений нет.

– Нодтакты, – прошипел хирург себе под нос и потянулся за блокнотом, задев ногой коробку с расходными материалами. Его кресло отозвалось скрипом. – Вот что они умеют. Поэтому у ставов повсюду есть глаза и уши. Именно так они…

Я разжала зубы, и кожаный лоскут шлепнулся на пол. Хирург чуть не подпрыгнул.

– Верните его на место! – прорычала я, борясь с застилавшей зрение темнотой.

Должно быть, хирург понял, что через несколько мгновений я лишусь сознания, а то и жизни, и поспешно сунул камень обратно мне в руку. Запредельная боль резко схлынула. Я рухнула на стол; комната вокруг закачалась, словно на волнах. Каждый вдох давался с трудом – казалось, я втягивала воздух сквозь каменную пластину.

– Невероятно… – Хирург уложил блокнот на колено и с блеском в глазах принялся что-то в нем царапать. – Контактирует с кровью. Плечо… возможно, наиболее прямой путь к сердцу…

Голову наполнил жуткий гул, но я старалась внимать его словам. Если этот камень помогал мне создавать иллюзии, взаимодействуя с венами, тогда понятно, почему он крепился к сосудам неподалеку от сердца.

– Нога, – сообщила я. Он поднял голову. – Вставьте его мне в ногу.

Если я правильно помнила отцовские уроки анатомии, в ноге находилась одна из крупнейших артерий. Рискованный шаг, конечно, но нужно попытаться. Проигрывать никак нельзя.

Хирург воззрился на меня. Сейчас вся власть была в его руках, и он явно решал, что делать: крепче привязать меня к столу и сдать первому попавшемуся констеблю – как, вероятно, и планировал вначале, – или же проделать еще дырку в моем теле и выяснить принцип работы этого чудесного камешка.

– Да-да, возможно, – в конце концов пробормотал он, поднял с пола кожаный лоскут и снова протянул мне.

Я зажала его в зубах. Хирург полоснул по бедру, делая более глубокий и поспешный разрез, чем на руке, но едва снова вынул камень, как боль от операции сменилась новой агонией. Из-за отсутствия источника магии тело грозило развалиться на части.

Наконец он всунул камень мне в бедро, и мучительная боль вновь отступила.

Я тяжело дышала, по вискам струился пот. Мир все так же вращался. Крепко зажмурилась в попытке его остановить и застыла от ужаса, не осмеливаясь даже думать. Потом – кажется, вечность спустя – с крайней осторожностью мысленно ощупала грудную клетку и чуть не вскрикнула от облегчения. Моя иллюзорная нить, единственная вещь в жизни, служившая мне защитой, опять пульсировала возле сердца.

– Вы по-прежнему… способны на это? – прошептал хирург.

Я мысленно дернула ниточку и скосила взгляд, разглядывая свои черные вьющиеся волосы. На глаза навернулись слезы. Потрясенно таращившийся на меня хирург чуть ли не облизывался, но, поймав мой взгляд, снова натянул фальшивую сочувственную улыбку.

– Спасибо, – выдавила я.

– Ну что вы, без проблем. Вы пережили суровое испытание.

Он ловко и умело зашил мне ногу, затем прижал к разрезанному бицепсу горячий утюг, и висевший в воздухе резкий запах крови смешался с вонью обожженной плоти. Впрочем, после предыдущей боли эта показалась почти незначительной.

– Просто отдохните здесь, – проворковал хирург. – Я принесу вам воды. – И он ушел, заперев за собой дверь.

Несмотря на то что у меня болело все – вплоть до ногтей и волосяных луковиц, – я вытянула закрепленные ремнями руки и принялась шарить по нижней части операционной столешницы в поисках ножа, который сама же оставила там несколько дней назад. Хватит с меня запертых комнат – в детстве насиделась.

Я перерезала ремни и слезла на пол. Колени тут же подогнулись. Пришлось ухватиться за стол. Вглядываясь в его поверхность, испещренную сотнями царапин, я несколько раз глубоко вздохнула, но так и не сумела до конца справиться с тошнотой.

Дрожащими пальцами откинула назад волосы и взглянула на бицепс, где ярко-красным пятном выделялся ожог от утюга. Впрочем, он исчез, едва я потянула за нить иллюзии. Рана по-прежнему болела, но впервые на моей памяти кожа на руке выглядела абсолютно гладкой. Я с трудом подавила всхлип.

Свободна!

Ну, почти. Осталось только отсюда выбраться.

Потайная дверь – чтобы спокойно сбежать, если власти вдруг заинтересуются преступлениями хозяина кабинета, – нашлась, как и рассказывала дочь хирурга, за маленьким книжным шкафом. Следуя ее указаниям, я вышла в коридор и свернула направо. Вытащила из шкафа одежду, в которой девушка хлопотала по хозяйству, и надела на себя. На лямке фартука виднелись едва заметные пятна крови, которые – как и синяки на ее лице – уже почти исчезли.

Подкупить дочь хирурга оказалось до крайности легко. Хотя мне ли не знать, каково это – искать помощь и цепляться за первого же человека, способного разглядеть твою боль. Ее желание исчезнуть я тоже понимала. Надеюсь, сейчас она уже на борту судна, плывущего в Гвинитаид.

Одевшись, я вытащила новое бронзовое карманное зеркальце, сменила цвет волос на светлый, щекам добавила румянца и для большей достоверности изобразила на ключице несколько желтеющих синяков. Потом направилась в кухню хирурга.

На столе лежала сложенная газета с броским заголовком «ПРЕЗИДЕНТ СОБИРАЕТ ДЕНЬГИ ДЛЯ ОБЕЗДОЛЕННЫХ ДЕТЕЙ». Тут же имелся нарисованный портрет Хулея, которому придали откровенно героический вид, смягчив при этом резкие черты лица. Впрочем, стоило закрыть глаза, и я без труда смогла бы вызвать перед внутренним взором настоящего Ихана Хулея с фальшивым сочувствием во взгляде и лицемерной улыбкой, застывшей на его лице после того, как он взорвал своих же политических сторонников, чтобы подставить оппонента.

Я думала, что после многих лет слежки за Хулеем по поручению нодтактов сумела изучить его лучше всех, но, как оказалось, мне подсунули лишь тщательно выверенную версию. Он позволял выведать о себе только то, что сам хотел открыть ставам. И этот рисунок в газете был очередной из его масок, на которые купились все жители островов Икет.

Скоро, мысленно пообещала я себе. Еще немного, и президент Хулей узнает силу правосудия.

Дверь в кухню распахнулась, и хирург прошипел имя дочери. Я выпустила из рук газету.

– Ни за что не поверят… – Он запустил руки в редеющие, смазанные маслом волосы и теребил их до тех пор, пока пряди не встали дыбом. – Но я покажу им… Деньги… эксперименты… – Он налетел на стол.

Бедро пульсировало от боли, но я, стиснув зубы, подошла и помогла ему сесть на стул, протянула стакан виски. Хирург тут же осушил его.

– С тобой все хорошо? – уточнила я тихим голосом его дочери.

– Хорошо? – Он, кажется, вынырнул из тумана одержимости, окутывающего его мысли. – Ты хоть представляешь, что это значит? И чем обернется для нас? Мне нужно понять, что это за штука и как работает, но правительство…

Хирург закашлялся и резко схватился рукой за горло.

Я отступила назад. Он уже начал задыхаться, сраженный собственноручно приготовленным им ядом, который использовал для избавления от пациентов, потерявших для него свою полезность. В уголке его рта запузырилась слюна. Хирург сжался и, подняв на меня взгляд, попытался выговорить имя дочери.

Затем рухнул на колени, и я склонилась над ним. Однако едва он потянулся ко мне, увернулась от его рук.

Когда в глазах хирурга погас свет, я по-прежнему носила лицо его дочери.

Сцена вторая

БРЕГАН

Сейчас

Призрак Фирин преследовал его повсюду.

Опустившись на корточки рядом с телом, найденным в глухом переулке округа Зет, Бреган разглядывал крестообразную отметину на руке мертвой женщины. Но стоило моргнуть, и перед глазами настойчиво вставала другая метка, мерцающая в свете газовых ламп, – шрам Фирин, раскрывший самую темную тайну любимой прямо перед тем, как пожар в театре разлучил их навсегда. Бреган потер влажный лоб. Несмотря на ранний час, воздух уже насквозь пропитался жарой. Боль в висках – последствие ночных возлияний – недвусмысленно напоминала о том, что вчерашняя попытка выбросить Фирин из головы так и не увенчалась успехом. Впрочем, как и все остальные за последние два месяца.

Фирин погибла. Просто не могла выжить. Думать о ней не имело смысла, однако и не думать не получалось. Она его не отпускала.

Бреган снова накрыл труп женщины простыней. Несмотря на метку на руке и одежду в ворставском стиле, вряд ли эта несчастная или ее муж принадлежали к нодтактам. Оба тела выглядели изможденными, кожу покрывали синяки, а потрепанные предметы одежды едва ли сочетались друг с другом. Эти двое меньше всего напоминали обученных убийц.

Скорее всего, их прикончили просто за то, что в предках у них затесались выходцы из Ворстава.

Всего несколько месяцев назад островной город Луисонн, как и все острова Икет, жили под тиранической оккупацией ставского режима – подразделения южной империи Ворстава. Во время недавнего восстания мятежники, в число которых входил и Бреган, свергли ненавистный режим, надеясь на его останках построить демократию. Однако избранный ими лидер – тот, кому Бреган доверял, кого поддерживал, – за прошедшее время ловко уничтожил свободы в новообразованной стране и начал закладывать основы будущей диктатуры.

Президент Хулей уничтожил собственных сторонников и обвинил в этом своего оппонента, Тома Дрейфи, а после объявил миру, что Дрейфи при помощи Фирин, бывшей ставской шпионки, нодтакта, задумал возродить ставский режим. Хотя на самом деле у империи Ворстава просто не хватило бы сил на повторный захват власти, а Дрейфи, выросший в рабочем классе, всей душой ненавидел ставов. Впрочем, правда не имела особого значения.

По Луисонну распространялся страх.

Тела выходцев из Ворстава, вроде этих, теперь попадались повсюду. Большинство живших в Луисонне ворставских граждан не имели к агентам империи никакого отношения – то были просто беженцы с юга или потомки беженцев. Однако горожане в своем стремлении отомстить за тиранию, под гнетом которой они жили не одно поколение, не слишком-то интересовались, насколько виновны их жертвы. С момента президентских выборов Брегану попалось как минимум пятнадцать тел с такими же отметками.

И сейчас он не сомневался, что перед ним простая семья из округа Зет.

К сожалению, остальные думали иначе. Позади него несколько молодых констеблей со смехом затягивались сигаретами, как будто стояли над трупами поверженных врагов, а вовсе не невинно убиенных горожан. Тел было три: мужчина, женщина и ребенок. Бреган скрепя сердце взглянул на маленькую фигурку под третьей простыней. Буквально на прошлой неделе он обнаружил похожую семью, но с четырьмя мертвыми детьми.

– Откройте, – велел Бреган, указав на ребенка пальцем.

Констебли замолчали. Один из них, молодой парнишка, шагнул вперед и откинул простыню. Бреган, не сдержавшись, прикрыл рот тыльной стороной ладони. Никто не проронил ни слова.

Перед ними лежала девочка, не больше четырех лет от роду, в желтом платьице, при виде которого у Брегана сжалось сердце. Рубашку такого же цвета носил его кузен, когда целую вечность назад ставы вытащили всю семью его дяди на улицу и расстреляли в упор.

На груди девочки зиял темный след от пули, а на маленькой ручке убийца вырезал крест – такой же, как и на руках ее родителей.

– Прикройте! – рявкнул Бреган, поднимаясь на дрожащие ноги.

Он отвернулся от поверженной семьи и несколько раз сглотнул.

Сколько же потерь.

Так много чертовых потерь. Четыре поколения его семьи сражались и умирали в попытке обрести свободу от ставского режима: бабушка с дедом, семья дяди, бесчисленное множество друзей. Мать предала, отец четыре года провел в тюрьме. Бреган трижды терял Фирин. Столько горя и потерь… И ради чего?

Диктатуры Хулея?

Бессмысленных расстрелов невинных семей?

– Кто это сделал? – уточнил он.

– Трудно сказать, сэр, – ответил один из констеблей. – Тела обнаружил прохожий.

Что ж, ладно хоть не сами констебли…

После того как Хулей подставил Дрейфи и призвал всех объединиться против сторонников ставского режима, в полицию устремились молодые парни, жаждущие замаскированной под правосудие мести. Те же, у кого хватало смелости высказываться откровенно, один за другим таинственным образом ушли в отставку. А после началось бесконечное злоупотребление властью: избиения невинных горожан, аресты без уважительных причин, загадочные травмы у заключенных. Эти парни без колебаний притесняли граждан Ворстава, уподобляясь в своей жестокости тем же ставам, а президент вместе с членами Совета, можно сказать, поощряли их.

– Гребаные нодтакты, – пробормотал констебль и сплюнул на землю.

Бреган резко повернулся к нему:

– Эта семья заслуживала лучшей доли.

Парнишка вздрогнул. После пожара Бреган ни разу не отчитывал их, да и вообще почти не разговаривал с ними.

– Но, сэр, если они нодтакты…

– Вот именно – если, – резко бросил Бреган. – Наверняка мы не знаем. И теперь никогда не узнаем. – Несчастная девочка была всего лишь ребенком, а взрослые… Даже если они принадлежали к нодтактам, все равно заслуживали человеческого отношения, имели право предстать перед судом, прежде чем отправиться на казнь. Вспомнив о Фирин, Бреган пронзил парней свирепым взглядом. – Уберите свои проклятые сигареты и идите опрашивать местных. Возможно, они что-то видели. Хочу, чтобы убивший их мерзавец оказался за решеткой.

Побросав еще дымящиеся сигареты на землю, парни побежали, словно поджавшие хвосты псы. Как раз в этот момент в переулке появился мужчина в серой полицейской форме, одна рука его висела на перевязи. Бреган нахмурился. А отец-то здесь зачем?

Констебли, низко склонив головы, бросились в стороны, чтобы дать па пройти. После того как Фирин убила бывшего комиссара полиции, отцу предложили его должность. Благодаря оставленным ставами шрамам на его голове и все еще не зажившим ранам, полученным во время взрыва на митинге, люди видели в нем героя, представителя рабочего класса, который ради их свободы пошел на немыслимые жертвы. Такого же простого человека, как они, но наделенного властью.

А Бреган видел в нем того, кто не желал замечать очевидного.

– Нодтакты? – уточнил па, вытирая пот с розовой морщинистой щеки.

– Сомневаюсь, – сообщил Бреган. – Что ты здесь делаешь?

Бреган с отцом, пусть и жили в одной квартире, вне работы почти не общались. С тех пор как па стал комиссаром, он выглядел счастливым и уверенным – Бреган не видел его таким уже много лет, а может, и вообще никогда. Сам же он едва мог смотреть отцу в глаза.

– Я мог бы спросить о том же. – Па прижал здоровую руку к груди.

Бреган бросил взгляд на тела:

– Нам сообщили о трех мертвых нодтактах, но они не ставы. Просто помечены. – Он поднял голову и поймал острый взгляд отца. – Что такое?

Тот красноречиво посмотрел на обычную одежду Брегана. Ну да, он терпеть не мог форму, хотя и приколол на куртку значок инспектора.

– Зачем ты это делаешь? – спросил па.

Бреган поднял бровь:

– Ребенку всадили пулю в грудь.

– Ты понял, о чем я, – усмехнулся он. – Тебе бы следовало сидеть в главном управлении и руководить инспекторами. Для работы на улицах есть констебли. Так почему ты здесь?

«Потому что нападения на ворставских горожан говорят о первых пробоинах в днище лодки», – мысленно ответил Бреган.

Стратегия Хулея была ему вполне понятна. Настраивая жителей страны против граждан Ворстава, новый президент стремился сплотить и удержать людей вокруг себя, соблазнить своих последователей обещаниями безопасности. Ну а проливание крови соседей… так, издержки.

Еще несколько месяцев назад Бреган обратился бы за советом к па. Он и попытался однажды, узнав, что Хулей взорвал собственных людей, только па даже слушать не стал. Лишь посоветовал заканчивать с вопросами и заниматься своим делом.

Па отчаянно стремился доказать, что не зря стольким пожертвовал ради реформистов, а потому видел в президенте Хулее великодушного спасителя, каким тот и пытался казаться.

– Говорят, ты лично расследуешь каждое дело, затрагивающее нодтактов, – продолжил па. – Все из-за той девушки?

Ну, может, в какой-то степени. Бреган шаркнул ботинком по гравию. Он многого не знал о Фирин, и вопросы о том, кем она была, как могла предать его и любила ли по-настоящему, разъедали изнутри, будто яд. Он так и не смог понять, кто она на самом деле. Все зацепки касательно нодтактов вели в тупик. Ну еще бы, ведь агенты ставов умели менять лица, а потому вряд ли кто-нибудь из переживших казнь в ночь восстания остался в Луисонне.

– Ты недоволен моей работой? – спросил у отца Бреган.

Па вздохнул:

– Я никогда не был любителем поговорить, но, наверное, нам давно следовало сесть и обсудить все, что случилось и через что тебе пришлось пройти.

– Давай к делу. – Бреган повернулся к телам.

– Сынок, я знаю, ты ее любил.

Бреган застыл.

– Не стоит об этом, па.

– После того как я узнал о поступке твоей матери, мне тоже понадобилось время, чтобы осознать и принять случившееся. С предательством нелегко…

– Хватит. – Бреган в упор уставился на отца.

Предательство ма – это одно. Обман Фирин – совсем другое.

– Бреган, – сухо начал па, – мы завоевали свободу, к которой так упорно стремились, но ты, кажется, уже готов сдаться. Признаю, эта страна несовершенна, однако теперь у нас есть шанс изменить ее по своему усмотрению.

«В самом деле? – мысленно возразил Бреган, снова опускаясь на корточки рядом с девочкой. – Можно ли построить что-то прочное на прогнившем фундаменте?»

Он откинул простыню, обнажая посиневшую руку безжалостно убитой малышки. Неужели па, стоя рядом с тремя телами, не понимал, что реформисты отнюдь не победили?

Крестообразный разрез на детской руке выглядел почти хирургически четким, напоминая те, что Бреган видел у семьи, найденной на прошлой неделе. А вот у родителей девочки «кресты» были неровными.

– Сэр? – окликнул его вновь появившийся констебль. – Здесь женщина. Утверждает, что ей что-то известно.

Бреган, даже не взглянув на па, поднялся и направился к выходу из переулка, где между двумя констеблями стояла сутулая женщина со спутанными волосами, заламывающая руки со скрюченными пальцами. Бреган отвел ее в сторону.

– Вы знаете эту семью?

Она фыркнула в ответ:

– Не семья они.

– Что вы хотите сказать?

– Женщина эта раньше жила в моем доме. Детей у нее не было. Я всегда считала ее странной. Неудивительно, что она оказалась одной из нодтактов.

– Когда вы видели ее в последний раз? – хмуро уточнил Бреган.

– Знаю только, что несколько месяцев назад она переехала на Дно, в старую пиратскую гостиницу возле канала.

У Брегана екнуло сердце.

– В ту, из которой президент делает сиротский приют?

– Да, в ту самую.

Бесплатный детский дом стал последним подарком президента Хулея жителям Луисонна. Блестящий способ отвлечь внимание тех, чьи свободы он душил на корню.

– А куда делись люди, раньше жившие в том здании? – спросил он.

Пожилая женщина в ответ только пожала плечами, но по спине Брегана пробежал холодок. Он поблагодарил ее и отправил к другому инспектору, чтобы записал показания.

– Что случилось? – уточнил возникший рядом па.

Бреган стиснул зубы. Неужели Хулей как-то связан с этими смертями? И не он ли в ответе за другие трупы с крестообразными метками, найденные в городе за последние пару недель? Под выжидающим взглядом па Брегана так и подмывало задать ему эти вопросы, признаться во всех своих страхах. Хоть немного встряхнуть отца.

Но чем он докажет злодеяния Хулея? Па ему ни за что не поверит.

А если и поверит, что тогда? Вдвоем этот корабль им не развернуть. Максимум, что они могут, – прыгнуть за борт. После пожара в театре Бреган подумывал бросить все и сесть на судно до Гвинитаида, однако после жертв, принесенных его предками, и собственных ошибок не смог просто взять и уехать. К тому же из всех членов семьи у па остался только он.

Шрамы на бритом черепе отца, оставленные ставами за четыре года заключения, блестели в лучах солнца, но Брегана напрягали вовсе не они. Ему больно было видеть швы и висящую на перевязи руку в гипсе – все то, чем па, сам не подозревая, был обязан Хулею.

– Зачем ты пришел на самом деле? – тихо спросил Бреган.

Па опустил голову, потом обвел взглядом переулок.

– Сегодня вечером я уезжаю на внешние острова.

– Что?

Па возглавлял полицию и не мог просто взять и уехать.

– Мы строим там новые казармы для подготовки пехотинцев, – пояснил он, проведя ладонью по подбородку. – Президент хочет, чтобы я посетил их и попробовал привлечь еще новобранцев.

– Но ты же начальник полиции, а не армии, – возразил Бреган.

Если па уедет из города, он не сможет присмотреть за ним. И обоим придется полагаться лишь на милость президента.

– Я просто хочу убедиться, что ты без меня справишься, – пояснил па. – Я вернусь через несколько недель. Тебя ценят в управлении, но…

Бреган рассмеялся. Так вот в чем дело. Теперь понятно, зачем па здесь. Возможно, он и считал свой поступок проявлением отеческой заботы, на деле же просто хотел удостовериться, что Бреган в норме и твердо стоит на ногах, а потому в его отсутствие справится со своей работой.

– Счастливого пути, – холодно пожелал он.

Велев констеблям заканчивать здесь и возвращаться в участок, Бреган сунул руки в карманы и зашагал на восток, в сторону Дна и сиротского приюта, который открывал от своего имени Хулей.

Он сознавал, что попытки что-нибудь разнюхать могут дорого ему обойтись, однако никогда не разделял склонность матери к осторожности и больше не мог закрывать глаза на происходящее, как отец. Вопросы о последних месяцах беспрестанно терзали его, и, возможно, несмотря на безрассудство, он сумеет получить хоть какие-то ответы.

Например, узнать, не замешан ли Хулей в череде недавних убийств.

Сцена третья

ФИРИН

Сейчас

Толпившиеся на Дне люди походили на селедок в бочке. Вокруг меня плечом к плечу теснились представители высшего общества, отчего и так разыгравшаяся дневная жара казалась почти невыносимой. Черные волосы моей фальшивой ипостаси уже намокли от пота. Выбранное для собрания место не отличалось широтой, как в Закоулках, и ничуть не походило на приличную городскую площадь. Просто какой-то перекресток в той части Луисонна, где даже экипажи появлялись редко. Для зрителей здесь места не было, однако президент все равно велел поставить трибуну перед новым приютом. Городские власти отгородили часть улицы и застелили землю досками, как будто тонкие листы дерева могли уберечь дорогую обувь состоятельных горожан от грязи округа Зет.

Сам Хулей в элегантном светло-сером костюме, с густой копной светлых волос походил на воплощение весеннего дня.

– Слишком долго дети этого города страдали под гнетом ставского режима, – вещал он. – Слишком долго были лишены возможности ступить на путь Просвещения.

Представители низших слоев общества одобрительно загудели. Хулей просиял.

Сжав висящий на шее медальон, я бросила взгляд на детей в новых одинаковых форменных костюмчиках белого цвета, которые выстроились на балконе над головой президента. Помнится, Хулей не слишком беспокоился о «пути Просвещения» маленькой девочки, погибшей, когда он взорвал своих последователей. А сейчас использовал этих детей из округа Зет, чтобы улучшить собственный имидж в глазах общественности.

Видеть его на ступенях старой пиратской гостиницы, когда-то служившей мне домом, казалось почти святотатством. И пусть в стенах отцовской квартиры я не знала ничего, кроме одиночества и душевных страданий, при виде Хулея, произносящего здесь речь, по коже побежали мурашки. Теперь дом, заново покрашенный в бледно-голубой цвет, выделялся среди прочих серых зданий округа Зет, как святой среди грешников.

Знал ли президент, что я когда-то в нем жила? Может, поэтому он его и выбрал?

После того как во время пожара в театре «Тайных Игроков» по моей вине погиб сообщник Хулея Эзнур, президент во всеуслышание объявил меня нодтактом и сообщил о моей смерти – очередная манипуляция с его стороны во имя победы на выборах. Конечно же, Хулей был не глуп и, поскольку тело мое так и не нашли, понимал, что я до сих пор жива.

Несмотря на шеренгу частных охранников, отделявших президента от толпы, находился он дразняще близко – будь у меня пистолет, отсюда я вполне могла бы его застрелить. Впрочем, подобное убийство стоило бы жизни и мне самой, а я как-то не настроена была умирать. Уж точно не сегодня. И не из-за него.

От духоты начинала кружиться голова, и я, поигрывая медальоном, делала медленные вдохи, надеясь облегчить состояние. Представители высшего общества и иностранные сановники еще несколько дней назад получили приглашения на эту церемонию открытия и экстравагантный благотворительный прием, запланированный на сегодняшний вечер. И теперь многие горожане спешно готовились к выходу в свет, одержимые желанием завоевать внимание и расположение любимого нового президента. В своем дорогом, украшенном вышивкой гвинском платье я вполне вписывалась в их круг.

На ступенях за спиной президента расположились члены Совета островов Икет в полном составе и еще с полдюжины высокопоставленных иностранных лиц, приехавших в страну для обсуждения вопросов торговли. Щурясь на солнце, я разглядывала сенатора Гвинитаида в ярко-оранжевой военной форме, на чьем лице застыло каменное выражение. Лично мы не общались, но еще до восстания он в числе первых правителей севера откликнулся на призыв Хулея о помощи в борьбе со ставским режимом. Неделю назад они с нашим новым президентом встречались наедине. Судя по всему, гвинский сенатор сумел завоевать доверие Хулея и вряд ли замышлял что-либо против него, в отличие от делегатов из Кунсии и Иакирру. Если убедить его познакомить меня с Хулеем, возможно, представится возможность подсыпать яд в напиток президента.

– Это ведь сенатор Оддьюн? – разыгрывая незнание, спросила я стоявшую рядом женщину.

– Он самый, – прошептала Весканора, владелица «Рояля», превратившегося из танцевального в традиционный театр. – Но я же говорила, он не покровительствует искусству.

– Точно, я и забыла, – солгала я. – Может, стоит все же с ним поговорить?

После восстания я помогала труппе «Тайные Игроки», конкурирующей с Веской, поставить известную своей сложностью пьесу «Кун и Инсея» в надежде потрясти город. А когда их театр по моей милости сгорел, все меценаты Луисонна, включая многих спонсоров Весканоры, бросились им на помощь. В результате «Рояль» оказался на грани разорения. Так что я, инсценировав собственную смерть, создала себе фальшивую личину Торы Дейли, странствующего режиссера из Гвинитаида, и решила собственноручно попробовать спасти «Рояль» от краха. В качестве Торы я сумела проникнуть в высшее общество и в результате получила приглашение на прием.

– Давай я пообщаюсь с ним сегодня вечером, – предложила я, изображая гвинский акцент. – Мы из одной страны, так что, возможно, я…

– Тора, – вздохнула Веска, – ты только зря потратишь время.

Она обвела взглядом море поклонников Хулея, но, кажется, мысли ее блуждали где-то далеко. В детстве, подглядывая за Веской с балок «Рояля», я считала ее воплощением железного самообладания. Даже Бреган тогда восхищался ее невозмутимостью. Теперь же внешняя элегантность Вески словно пошла тонкими трещинами – недавняя потеря спонсоров не прошла для нее бесследно.

Тем временем Хулей продолжал свою речь.

– Главной задачей нового детского дома и сети подобных приютов, которые появятся в будущем, является воспитание нового поколения светлых умов.

– Как это благородно, – вздохнула рядом со мной молодая актриса.

Позади нас фыркнула Сочьятова. Острые скулы ворставской танцовщицы покрывали капельки пота.

– Это всего лишь представление, – заявила она с сильным акцентом.

– Как можно так говорить, – упрекнула актриса.

– Тише вы, – шикнула я на обеих.

Сочья одарила меня сердитым взглядом. После того как я наняла в труппу «Рояля» новых актеров, происходивших не из Ворстава, танцовщица записала меня в список врагов. А чего она, интересно, ждала? Как исполнительница сердзата Сочья не имела себе равных. И пусть мы с Бреганом всегда презирали сердзат, не имевший отношения к настоящему театру, перед ее талантом мы, пусть и не совсем искренне, но преклонялись. Однако после восстания интерес горожан к искусству Ворстава иссяк. Им хотелось видеть на сцене игру, а актрисой Сочья оказалась никудышной.

– А что? Это ведь правда, – проворчала танцовщица. – Все они, политики, одинаковые.

Она не ошибалась. Я снова взглянула на пугающе смирных сирот. Хулея будущее этих детей ни капли не волновало. Если бы он в самом деле ратовал за молодое поколение Луисонна, то провел бы торговые и налоговые реформы, чтобы семьи из низших слоев общества перестали голодать. Вместо этого Хулей постепенно снижал налоги для друзей-богатеев. Интересно, зачем он открыл сиротский приют? Горожане восприняли это как великодушный жест, однако Хулей никогда и ничего не делал просто так, все его поступки имели скрытые мотивы.

Впрочем, какая разница? Его планы умрут вместе с ним.

Хулей поднял ножницы и взглянул на собравшихся.

– Каждый ребенок заслуживает шанса оставить после себя наследие, – заявил он и разрезал ленточку.

По толпе прокатились восторженные крики. Хулей впустил сирот внутрь и повернулся к зарубежным гостям, которые тут же шагнули ему навстречу. Оказалось, что позади них стоял, прислонившись к стене, светловолосый мужчина, напоминающий уменьшенную, но более блеклую копию самого президента.

– Кто это? – поинтересовалась я.

– Унджи Хулей, – ответила Сочья.

Младший брат президента.

– Зачем он здесь? – выпалила я.

– Другой делегат вчера вернулся в Кунсии, – пояснила она. – Унджи его заменил.

Я уставилась на ворставскую танцовщицу. Не думала, что она читает газеты и уж тем более интересуется политикой в сфере торговли.

– Нужно заручиться его поддержкой, – сказала я Веске.

Много лет назад, шпионя по поручению ставов за Иханом Хулеем, я узнала, что его младший брат Унджи – один из богатейших людей в Кунсии, причем не только благодаря семейному наследству. Он, как и все братья, имел отличную деловую хватку. А теперь уже двое младших Хулеев зарабатывали деньги на желаниях людей, но, если новый президент Луисонна наживался на чужой жадности, Унджи предугадывал людские желания. Он по-прежнему управлял театрами брата в Кунсии, а потому был идеальным кандидатом на роль покровителя Вески.

И для моих собственных целей подходил намного лучше, чем гвинский сенатор. Именно Унджи поможет мне сегодня вечером подобраться к президенту.

Внезапно, будто кто-то разрезал державшие их нити, зрители пришли в движение. Люди толкали друг друга, и я теснее прижалась к работницам «Рояля».

– Ну, что думаешь? – спросила я Веску, когда мы влились в людской поток, спешащий к каналу.

– О чем?

– Может, нам попросить покровительства у Унджи Хулея?

– Ну попробуй, – фыркнула она. – Можешь начать с него. Я сегодня приду поздно.

Я застыла, глядя на нее. Как и Сочья. Позади раздалось ворчание.

– Почему? – поинтересовалась я. Как ни крути, а этот благотворительный прием был для Вески лучшим шансом обзавестись покровителем. Что может быть важнее?

– Не твое дело. – И, приподняв юбки, она смешалась с толпой.

Мы с Сочьей обменялись взглядами. На лице танцовщицы мелькнуло странное выражение. Потом она откинула волосы назад и направилась вслед за Веской.

– Нельзя так говорить, – пробормотала новая актриса, – но Сочья – жуткая стерва.

Я ухмыльнулась. Будь на то моя воля, эта девушка стала бы ведущей актрисой. Пусть она пока была неопытной, но играла на порядок лучше Сочьи, которой актерское мастерство не давалось вовсе. Тем не менее Веска почему-то сохраняла за ней статус звезды – возможно, бывшая танцовщица имела свои рычаги влияния на владелицу театра. Впрочем, какая разница. Для меня «Рояль» играл лишь роль полезного прикрытия. Я хотела одного: вырвать сердце из груди Хулея и насладиться тем, как его кровь стекает у меня по пальцам, а потому не могла пока снова окунуться в театральный мир.

Пока мы догоняли остальных, я бросила взгляд в сторону старой пиратской гостиницы, бывшей некогда для меня и домом, и тюрьмой. Унджи вместе с другими торговыми представителями уже скрылся внутри. Я потянула за цепочку на шее и провела ногтем по трещинке на обратной стороне медальона. В ней прятался яд, позаимствованный у хирурга из округа Зет, которого вполне хватило бы, чтобы прикончить кого-нибудь дважды.

Сегодня ночью Ихан Хулей умрет, задыхаясь, на глазах у мира, который считал завоеванным.

Отвернувшись от сияющего свежей краской сиротского приюта, я принялась высматривать в толпе Веску… и краем глаза заметила оливковую куртку в сочетании с копной рыжих кудрей. Я тут же споткнулась и налетела на женщину из управляющего класса, но не нашла в себе сил даже извиниться.

Бреган здесь!

Сцена четвертая

БРЕГАН

Сейчас

Впервые за многие десятилетия представители всех сословий Луисонна, казалось, объединились и теперь с одинаковым восторгом взирали на Хулея, который, сияя в лучах полуденного солнца, возвышенно вещал о спасении детей. Бреган, наполовину скрытый тенью от стены многоквартирного дома, почти физически ощущал, как все сердца в этой толпе тянутся к человеку, опутавшему их сетями лжи.

Недавно отремонтированный сиротский приют выделялся среди обветшалых домов квартала, будто барон на фоне черни. Раньше в нем находилась одна из немногих старых пиратских гостиниц. Благодаря прочному каменному фундаменту здание пережило захват ставов и вполне успешно противостояло нескольким поколениям обитателей округа Зет. Хулей удачно выбрал объект для реконструкции.

Вот только куда делись прежние его обитатели? Все погибли, как та женщина в переулке? Или у Брегана уже развивалась паранойя?

Закончив речь, Хулей удалился внутрь приюта, и толпа постепенно стала расходиться. Многие предпочли медленно, но верно двигаться по главной улице, поскольку узкие грязные переулки Дна зачастую служили пристанищем для нищих обитателей округа Зет.

Брегану, чтобы приблизиться к приюту, поневоле пришлось пробираться против людского потока. Краем глаза он заметил на другой стороне улицы Мезую, руководившую труппой «Тайных Игроков». Она стояла и прикрывала глаза от солнца. С ней была только Шури, после гибели Фирин занявшая место ведущей актрисы.

Бреган старался избегать «Игроков». Пусть пламя, спалившее их театр, зажгла Фирин, он в какой-то степени тоже приложил к этому руку, потому что вовремя не распознал, кто она такая. И теперь терзался чувством вины, которое ни за что не сумел бы скрыть от членов труппы, отлично изучивших его за прошедшие годы. Но им ни в коем случае нельзя узнать, что Бреган планировал сделать с Хулеем, иначе «Игроки» окажутся в опасности, а они заслужили мирную и спокойную жизнь. Поэтому после пожара Бреган переехал к отцу и начал игнорировать все их просьбы о встрече. Слухи донесли, что какой-то меценат на время предоставил «Игрокам» жилье в Банковском квартале, но Бреган ни разу их не навестил.

Добравшись до приюта, он свернул в переулок, тянувшийся вдоль северной стороны здания, рассудив, что лучше всего о бывших жильцах смогут рассказать ближайшие соседи.

Переулок оказался таким узким, что Бреган мог бы, не разводя руки в стороны, коснуться локтями противоположных стен. Ветхие домики напротив приюта, тесно жмущиеся друг к другу, навевали воспоминания о первых годах жизни в подполье. После Кровавого Пятдня, когда ставы охотились за Бреганом и другими реформистами, ему несколько месяцев пришлось ютиться в одной из таких лачуг, постоянно страдая от грязи и холода. В те времена он не мог себе представить даже завтрашний день, не говоря уж о светлом будущем. Впрочем, и сегодня тоже.

Поежившись от призрачного холода, Бреган перешагнул через лужицу светло-голубой краски, которой покрывали здание приюта, – видимо, совсем недавно, поскольку на стенах еще виднелись непросохшие пятна. Под ногами хлюпала грязь. Из окон верхнего этажа за ним наблюдали несколько пар глаз, но едва Бреган поднял голову, они исчезли.

Переулок вывел его на вершину низкого холма, откуда вниз, к Центральному каналу, спускалась извилистая грязная тропинка. Отсюда было видно, как на причале садились в гондолы состоятельные горожане, и приподнятые подолы дам по очертаниям очень походили на их вздернутые носы. С заднего крыльца ближайшего обветшалого дома – очередного пережитка пиратских времен – на Брегана уставилась женщина, держащая в затянутой в перчатку руке сигарету. А вот и одна из соседок.

– Хошь перепихнуться? Рановато еще, но тебя я уважу.

Бреган покачал головой.

– Мне просто интересно, что случилось с людьми, которые раньше жили в этом доме. – Он указал на сиротский приют.

Она подняла бровь с остатками несвежей косметики, и Бреган со вздохом вытащил несколько монет.

– Их выселили несколько недель назад, – сообщила она. – И угнали посреди ночи.

– Как это «угнали»?

– В лодки посадили. – Женщина указала сигаретой на канал.

– Кто? Полиция?

Она пожала плечами.

– Темно было, хоть глаз выколи. Куда уж там форму разглядеть.

Бреган уставился на мутные воды канала. Выселять людей из дома – это одно, но угонять куда-то, будто скот, – совсем другое. Он вспомнил оскверненные тела в переулке. Не Хулей ли постарался заблаговременно освободить это здание от жильцов? В таком случае всю работу выполнили его частные охранники или кто-то из констеблей. Но куда людей могли увести? И зачем?

Как вышло, что одна из них погибла? Хулей, конечно, не гнушался убийствами, однако всегда преследовал при этом собственные цели. Чем ему могла помочь смерть женщины из округа Зет?

– Ищешь кого-то из них? – спросила женщина.

– Просто пытаюсь выяснить, куда они делись.

– На кой это тебе? – Она раздавила сигарету каблуком. – Тут жило-то одно отребье.

– В смысле?

Ее улыбка стала еще шире.

– Погрязшие в безысходности.

Бреган приподнял кепку, отказавшись от дальнейших расспросов. Не стоило привлекать к себе слишком много внимания.

– Спасибо, что уделили мне время.

– Может, все-таки заглянешь? – крикнула она ему вдогонку.

Бреган, не оборачиваясь, помахал рукой и направился на запад, к Рыбацкой пристани. Внутри что-то тревожно сжалось. Слышал ли отец об этом принудительном выселении? Знал ли, где сейчас находятся эти люди? И было ли ему до них дело?

Или же у него, Брегана, просто разыгралось воображение? И все было так, как казалось на первый взгляд: бывшая жительница Ворстава случайно пала жертвой убийцы, и выселение тех, кто жил с ней в одном здании, не имело к произошедшему никакого отношения. Впрочем, за последние пару месяцев Бреган уже усвоил: не стоит доверять очевидному. А потому нужно поймать отца перед отъездом и выяснить, что ему известно.

К тому времени, как он добрался до полицейского участка на Регентском холме, дневная жара еще разошлась, и духота стала угнетающей. Если па здесь, то наверняка засел в своем кабинете. Или, возможно, уже ушел домой. Но прежде чем искать его, неплохо бы снять куртку. Бреган зашагал по коридору, где прежде находились тюремные камеры, потом, звеня ключами, принялся отпирать дверь кабинета. До отплытия отцовского судна оставалось всего несколько часов. Приоткрыв створку, Бреган, не заходя внутрь, собирался повесить куртку, но тут же застыл.

За его столом сидел улыбающийся президент.

Сцена пятая

БРЕГАН

Сейчас

Бреган потянулся за пистолетом.

Но едва коснулся пальцами рукоятки, послышался характерный щелчок – мужчина в углу комнаты, одетый в черную форму, тоже взвел свое оружие.

Бреган знал его: Нусио, начальник личной охраны Хулея. Немолодой, худощавый – кожа да кости, однако в глазах светилась жажда убийства.

Бреган тут же предпочел отступить.

– Господин президент, – проговорил он, поднимая руки. – Не ожидал вас увидеть.

Хулей, все в том же безупречном сером костюме, что и на церемонии, откинулся на спинку рабочего кресла Брегана.

– Добрый вечер, инспектор.

– Чем могу вам помочь? – поинтересовался Бреган, проходя внутрь.

Пистолет дразняще оттягивал пояс, и он вдруг осознал, что оказался так близко к Хулею впервые с пожара в театре, унесшего жизнь Фирин, чьей смертью президент воспользовался для распространения собственной лжи. Во рту тут же появился привкус дыма и мокрого пепла.

Внезапно охранник отделился от стены и встал возле закрытой двери. Этот Нусио постоянно держался рядом с Хулеем еще в те времена, когда нынешний президент только связался с реформистами, а Бреган жил, охваченный мечтами о будущем с Фирин. Потом исчез из виду на много лет, а после пожара в театре возник словно бы из ниоткуда и занял пост главы охраны Хулея.

Бреган даже подозревал, что, возможно, Нусио был нодтактом, служащим непосредственно президенту, и именно он под личиной Аддима Таидда организовал взрыв на митинге, представив все так, будто за этим стоял Дрейфи.

Хулей поднялся с кресла и, сцепив руки за спиной, обвел взглядом недавно окрашенный кабинет, служивший при ставах тюремной камерой. Бреган переступил с ноги на ногу. На следующее утро после восстания Том Дрейфи предупреждал Брегана об истинной сути Хулея. Насколько бы все изменилось, если бы Бреган тогда его послушал?

– Говорят, ты сегодня ходил в приют, – заметил Хулей.

Бреган медленно втянул воздух.

– Одна из жертв убийства, найденных сегодня утром, жила в том здании. Я надеялся узнать о ней побольше.

Хулей посмотрел на него оценивающе, и Брегану, как бы это ни было глупо, захотелось услышать, что президент солжет на этот раз.

– Послушай, сынок, – начал Хулей. – Я хотел бы дать тебе время на скорбь, но нам необходимо поговорить о том вечере, когда в театре случился пожар. Ты знал, что та девушка – нодтакт?

Этот вопрос колючей проволокой обвился вокруг сердца Брегана.

– Нет. Выяснил только в тот вечер.

– Но не поспешил сразу ко мне.

Нет, не поспешил. Вместо этого поговорил с Шури.

– Я любил ее, – признался Бреган, – и потому колебался. Это была ошибка. – Лучшая ложь всегда опиралась на правду. Спасибо Фирин, научила.

Хулей примостился на краешек стола.

– Любовь способна лишить нас рассудка. Однако, сам понимаешь, отсюда логичный вопрос: кому отдана твоя преданность?

– Она мертва, сэр. – Если президент не доверял ему, почему Бреган еще жив?

Хулей посмотрел на Нусио, потом снова обвел взглядом кабинет.

– Ты стал бесценным приобретением для нового правительства.

«Скорее уж бесценной шахматной фигурой», – мысленно возразил Бреган.

– Твой отец считает, что тебя ждет блестящее будущее, – продолжил Хулей, – и я с ним согласен.

– Что за будущее? – спросил Бреган.

Хулей усмехнулся.

– Возможно, должность в моем кабинете или даже в Совете…

– Значит, вы все же решили провести выборы?

Хулей стиснул пальцы, лежащие на коленях. После того как он подставил Тома Дрейфи, президент отложил предстоящие выборы в Совет, временно оставив на местах прежних членов, большинство из которых крепко держал в кулаке. Лишь место Дрейфи как представителя класса рабочих пустовало.

– Пока нет, – проговорил Хулей с непринужденной улыбкой. – Сейчас это слишком опасно для предвыборной кампании. Ворстав дышит нам в затылок. Но скоро все устроится.

Что за чушь? Ворстав не представлял угрозы. Из-за многолетних засух южная империя пришла в упадок задолго до восстания. Потом Хулей, захватив власть, казнил всех высокопоставленных чиновников в Луисонне и прекратил торговлю с северными странами. Даже ходили слухи, что император Дрезнорьпроскаеднов болен. Ворстав был полностью разгромлен и не сумел бы организовать контратаку.

А выборы в Совет Хулей отложил просто из желания держать его членов под контролем. Возможно даже, что они вообще не состоятся.

Бреган поколебался, раздумывая, как много можно рассказать Хулею. Похоже, президент доподлинно не знал о его подозрениях, однако теперь, после пожара, видел в нем угрозу, что вполне понятно, учитывая связь Брегана с Фирин. Президент считал его неблагонадежным, а потому клясться в вечной верности было по меньшей мере опасно. Лучше озвучить часть своих мыслей, и тогда, возможно, удастся скрыть остальные.

– Наши констебли тебя уважают, – продолжил Хулей, – берут с тебя пример. Однако заметно, что эта работа тебе не слишком по душе. – Он многозначительно взглянул на одежду Брегана, намекая на отсутствие формы.

– Я не хочу служить правительству, которое взрывает собственных сторонников, а после обвиняет в этом невинных людей, – решительно заявил Бреган.

Хулей заморгал и издал натянутый смешок. Улыбка на его лице казалась в высшей степени фальшивой.

– Значит, вот что ты думаешь? Сынок, все улики в отношении взрыва на митинге указывают на Дрейфи. Ты сам разоблачил его интриги.

Что правда, то правда. Бреган тогда руководил расследованием и, купившись на сфабрикованные Хулеем улики, сообщил газетчикам, что Дрейфи занимался контрабандой оружия. После взрыва сцены во время митинга виновного долго искать не пришлось.

Только позже Бреган понял, что все это – дело рук самого Хулея. Но к тому времени уже ничего не мог сделать.

– Ну раз вы так говорите, – сухо ответил Бреган.

Из коридора донеслись тяжелые шаги.

– Ты умен, Бреган, – заметил президент, поднимаясь на ноги. – И, как и твой отец, заботишься о благе жителей этой страны. Но ты не ослеплен оптимизмом. В этом ты больше похож на мать. – Бреган стиснул зубы. Может, Хулей не так уж ошибался, но разве он достаточно близко знал его мать, чтобы делать подобные заявления? – Твой отец на посту комиссара воодушевляет людей, преданность которых имеет решающее значение в деле обеспечения мира для будущих поколений. И для тебя в том числе. Надеюсь, ты понимаешь, что в первую очередь он старается ради тебя.

В коридоре послышались голоса. Бреган узнал низкий тенор па. Слова президента легли на его плечи свинцовым покрывалом. Хулей нуждался в отце, поскольку тот располагал поддержкой рабочего класса, а Бреган был единственной слабостью па. Именно поэтому ему и позволили жить.

– Я понимаю, – кивнул Бреган, сжимая руки в кулаки.

– Замечательно, – ухмыльнулся Хулей.

Дверь распахнулась.

– Господин президент, – проговорил па, не выказав ни капли удивления.

Следом за ним в кабинет вошел молодой констебль, один из тех, с кем Бреган с утра обследовал трупы. На одном ботинке парня виднелись пятна голубой краски – должно быть, следил за Бреганом от места убийства до детского приюта. Интересно, он стал шпионом президента до или после того, как Бреган его нанял?

Хулей приветственно пожал отцу руку.

– Думаю, Бреган с этим справится.

С чем именно?

Бреган вопросительно взглянул на отца.

– Для тебя есть важное задание, – начал па.

– Твой отец уезжает на внешние острова, – подхватил Хулей. – А ты единственный, кому я в его отсутствие могу доверить это дело. – Сарказм был очевиден, и у Брегана по спине пробежал холодок.

– Все что угодно, – ответил он, подражая тону президента.

Па, не обращая внимания на эту демонстрацию силы, повел свободным от повязки плечом.

– Надеюсь, это поручение поможет тебе хоть немного успокоиться, сынок. Нужно арестовать Весканору.

Владелицу «Рояля»?

– Почему? – поинтересовался Бреган.

– Потому что она нодтакт, – пояснил па.

Сцена шестая

ФИРИН

Сейчас

Охранник провел большим пальцем по коже медного оттенка на моем предплечье, где когда-то находился крестовидный шрам, и я с трудом подавила дрожь: ожог от утюга, скрытый под иллюзией Торы, до сих пор заживал. Зал приемов в блистательном торговом павильоне наводнили представители службы безопасности, и, прежде чем попасть на благотворительный прием Хулея, сотням гостей приходилось в порядке очереди снимать шали, куртки и свитера, обнажая руки для осмотра.

Но никто из них не суетился и не протестовал – видимо, попросту не осмеливались. Даже не зная, что нодтакты способны менять лица, люди боялись шпионов ставов. Но еще больше боялись того, что кто-то может заподозрить в принадлежности к нодтактам их самих.

После того как Хулей обвинил своего оппонента Тома Дрейфи в лояльности к ставскому режиму, а меня публично объявил нодтактом, жители страны ополчились против граждан Ворстава. Невинные горожане стали подвергаться арестам или нападкам со стороны соседей, которые порой заканчивались убийствами. Иногда к этому прикладывали руку и сами констебли. Теперь даже представители высшего класса могли стать объектами чьих-либо косых взглядов со всеми вытекающими последствиями.

У каждой двери и во всех углах вестибюля торгового павильона застыли частные охранники в черной форме, до смешного похожей на ту, которую носили работавшие на ставов нодтакты. Я огляделась, высматривая кого-нибудь из констеблей, но ни одного не заметила. Потом, осознав, что надеялась увидеть здесь знакомые рыжие кудри, мысленно обругала себя.

Хватит о нем думать.

– Все в порядке, мэм, – проговорил охранник.

Я поправила дорогую черную шаль, прикрывая глубокий вырез бирюзового, расшитого золотом платья в гвинском стиле, и прошла мимо него вперед. К тому времени, как я вновь надела кружевные черные перчатки, ко мне присоединилась Сочьятова. Собиравшиеся вокруг нас гости, казалось, облегченно выдыхали, видимо, полагая, что здесь, внутри, после пропускного пункта, им уже ничего не угрожает.

Я не вспоминала о Брегане несколько недель и даже сумела приглушить его образ в сердце. Пусть мы многое пережили вместе, и я отдалась ему душой и телом, однако он меня предал. В вечер премьеры «Куна и Инсеи», обнаружив мой нодтактский шрам, Бреган предпочел поверить не мне, а Хулею, и, не дав возможности объясниться, открыл мою сущность президенту. Чтобы спасти свою шкуру, он позволил меня арестовать, и я с трудом сумела выбраться.

Вся моя жизнь была наполнена предательствами, худшее из которых совершил отец, и все же мне хватило глупости поверить, что с Бреганом может выйти по-другому. Но ведь людям, даже столь принципиальным, как он, свойственно заботиться лишь о себе. А потому я с хирургической точностью извлекла его из своего прошлого – будто отрезала скальпелем гниющий кусок плоти – и превратилась в новую себя, которой не было до Брегана дела.

Вплоть до сегодняшнего дня.

При виде его возле сиротского приюта в глазах на миг потемнело, будто на солнце набежала чья-то тень. Почему он пришел на церемонию открытия в обычной одежде представителя рабочего класса и украдкой шнырял вокруг? Знал ли Бреган, что я когда-то жила в том здании? И почему Хулей выбрал именно этот старый многоквартирный дом? Из-за моей связи с ним? Надеялся таким образом меня выманить? А что, если Бреган как раз пытался напасть на мой след?

«Хватит!» – мысленно велела я себе.

Нужно сосредоточиться на убийстве президента.

Зал приемов торгового павильона поражал своей роскошью. Под яркими люстрами плыли клубы сигаретного дыма. Внутри уже находились сотни людей, и элегантные кунсиианские костюмы соседствовали здесь со сдержанными гвинскими нарядами и узорчатыми киррскими накидками. Ароматы десятков духов смешивались в воздухе, вызывая головную боль. Несмотря на заполнявшие зал круглые столики, большинство гостей не спешили рассаживаться, собираясь группками вокруг различных артистов, будь то гвинский танцор, киррский музыкант или кунсиианский фокусник. Члены Совета, пьяные и бесполезные, толпились вместе, дружно над чем-то смеясь.

Президент пока не появился, и я нахмурилась – наверняка планировал обставить свое появление с помпой. На возвышении в передней части зала, позади шеренги охранников, стоял один-единственный прямоугольный стол, будто господствующий над гостями.

Пустующее пока кресло, предназначенное для президента, великолепием и размерами сильно отличалось от остальных и почти походило на трон. Несколько членов Совета уже заняли свои места, ожидая начала приветственной речи, но Унджи Хулея до сих пор не было.

Позади главного стола, под присмотром сурового вида взрослых, видимо, воспитателей, жались к стене дети в идеально отглаженной школьной форме, наблюдая за праздником широко раскрытыми глазами, в которых почти угадывался страх.

Я невольно вспомнила о других детях, затерявшихся во времени. Внутри вскипела какая-то первобытная ярость. Подумать только, он выставил этих несчастных напоказ, будто собак. Просто отвратительно!

Поигрывая медальоном с ядом, я посмотрела на пустой бокал Хулея, предназначенный для шампанского, потом – на шеренгу охранников. Всего пятеро – как-то слабовато. Может, Хулей еще кого-то приведет с собой? Или посчитал, что здесь ему ничего не угрожает?

– Видишь Веску? – спросила я у Сочьи.

Танцовщица покачала головой. Похоже, владелица «Рояля» перейдет-таки грань между «модным опозданием» и «неуважительным отношением». А без нее найти того, кто проведет меня к главному столу, будет намного сложнее.

Можно, конечно, самой принять облик Вески – тогда на возвышение меня пропустят без труда. Но так нельзя. Едва у Хулея появятся первые признаки отравления, охранники перекроют все ходы и выходы из зала и мгновенно составят список подозреваемых, включив туда всех, кто подходил к столу. И если Тора Дейли могла исчезнуть без труда, то Весканора – нет. А я не собиралась отправлять невинного человека в тюрьму ради собственной мести.

– Давай найдем Унджи, – предложила я, перекидывая густые темные волосы через плечо. Придется действовать без Вески.

– Он вон там, – указала Сочья.

Унджи расслабленно сидел за столиком в конце зала, где выступал кунсиианский фокусник, и выглядел каким-то блеклым, даже изможденным, как человек, слишком много пьющий и редко бывающий на солнце. Дорогой костюм застегнут криво, волосы – густые, соломенного цвета, как и у старшего брата, – небрежно взлохмачены. Он походил на роскошный сверток, который знатно потрепало штормом, а после безжалостно выплюнуло обратно.

В отличие от большинства собравшихся поблизости гостей, глазеющих на карточные фокусы, Унджи увлеченно беседовал с женщиной, в которой я узнала торгового посла из Иакирру. Ходили слухи, что правительства северных стран опасались быстро растущей власти Хулея. Был ли Унджи с ними в сговоре? Они с послом что-то замышляли? Если и так, не слишком-то они торопились действовать.

Что ж, сегодня вечером я всем окажу услугу.

Пока мы с Сочьей направлялись сквозь толпу к его столику, нас заметил выступающий фокусник.

– Простите, мы знакомы? – проговорил он, направляясь к нам. Фокусник снял черный цилиндр и остановился прямо передо мной, загораживая собой Унджи.

Я бросила на него пристальный взгляд… и почти забыла, как дышать. Этот мужчина походил на шелк в человеческом обличье. Его гладкие темные волосы спускались почти до плеч, обрамляя острые, чисто выбритые скулы. Бархатный пиджак кроваво-красного цвета подчеркивал насыщенную зелень глаз. В вороте наполовину расстегнутой черной шелковой рубашки виднелась бледная мускулистая грудь.

– Мы знакомы? – повторил он и бросил взгляд на Унджи. Похоже, не только я здесь пыталась привлечь его внимание.

Все, кто находился поблизости, теперь наблюдали за нами. Все, за исключением брата президента.

– Нет, – твердо ответила я. – Боюсь, что нет.

Вскоре появится Хулей, чтобы произнести речь, а потому на обработку Унджи у меня оставалось совсем немного времени. И я не собиралась терять драгоценные минуты, участвуя в выступлении этого фокусника. Я пронзила его взглядом, молчаливо веля отойти в сторону.

Он даже не сдвинулся с места.

– Вы уверены, что я не знаю вашего имени? – От мелодичного кунсиианского акцента по спине побежали мурашки.

– Не знаете. – Я попыталась его обойти, но мужчина снова загородил мне дорогу.

Сочья прошмыгнула мимо нас к столику Унджи, и теперь многие из гостей глазели только в нашу сторону. Совсем не нужное мне внимание.

– Ваше имя начинается на «Т»? – продолжал фокусник.

– Удачная догадка.

– Неужели? – усмехнулся он, и мне тут же захотелось пощечиной стереть с его красивого лица самодовольное выражение.

Фокусник щелкнул пальцами, вспыхнуло пламя, и миг спустя в его руке появился носовой платок. Зрители ахнули, а я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Дешевый трюк.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Тора Дейли, – быстро произнесла я, протискиваясь мимо него.

– А полное имя?

– Тора Лайз Дейли.

Он снова преградил мне путь к Унджи, помахав зажатым в руке платком.

– Мэм, – обратился он к пожилой женщине за ближайшим столиком, – не могли бы вы прочитать инициалы? Вот здесь.

– «Т. Л. Д.», – вскричала женщина и прижала руку к груди.

Зрители зааплодировали.

На краткий миг меня охватил страх, и я еще раз взглянула на платок. Нет, не мой, значит, фокусник его не крал. Наверное, услышал, как я называла свое имя перед входом в зал, и решил использовать меня в своем представлении.

Похоже, обычный любитель.

– Так вот куда делся мой носовой платок, – сухо заметила я, но едва потянулась за ним, как женщина взвизгнула.

– Теперь на нем написано «Г. М. К.»! – Она лихорадочно замахала платком перед соседями. – Это мои инициалы.

У меня перехватило дыхание. Нет, для такого нужен талант. Я не заметила, чтобы он менял носовые платки. Да и в какой момент это можно было провернуть?

Фокусник резко втянул воздух, словно не веря своим глазам.

– Неужели правда?

Он схватил платок, чтобы осмотреть его, и тот исчез в очередной огненной вспышке. Женщина вскрикнула.

А я поспешно зашагала прочь.

Добравшись наконец до столика Унджи, я отчего-то почти запыхалась. Младший брат президента уже успел подняться на ноги.

– Аза Сочьятова, какая честь для меня, – проворковал он с легким кунсиианским акцентом, сжимая руку танцовщицы.

Все сидевшие за его столиком тут же уставились на Сочью. Ну да, она была знаменитостью.

– Для нас большая честь познакомиться с вами, – проговорила я, подходя ближе. Однако на меня никто не обратил внимания.

– Говорят, кунсиианцы до сих пор отдают должное сердзату, – проговорила Сочья с сильным ворставским акцентом.

Унджи улыбнулся еще шире.

– Осторожнее, на этих островах такие слова под запретом. Но у меня к вам столько вопросов. Давайте отойдем туда, где поспокойнее.

Положив руку на поясницу Сочьи, Унджи развернул ее к главному столику, где слуги, готовясь к выступлению Хулея, уже разливали шампанское. Значит, президент появится с минуты на минуту. Вот он, мой шанс.

– Вы хотите добавить в программу «Педагогики» сердзат? – выпалила я.

Унджи моргнул, впервые заметив мое присутствие. «Педагогикой» назывался театр в Кунсии, которым он руководил от имени брата.

– Тора Дейли, ассистент владелицы «Рояля». – Я протянула ему руку в перчатке, и Унджи рассеянно ее потряс.

Сочья пронзила меня свирепым взглядом. По-хорошему, чтобы получить деньги для «Рояля», Торе следовало бы позволить ей его соблазнить, однако мне во что бы то ни стало требовалось попасть к главному столику, где стоял напиток Хулея.

– У себя на сцене мы ставим все, без ограничений, – проговорил Унджи и, повернувшись к Сочье, добавил: – Поговаривают, в наши дни вы тоже меняете репертуар.

Я мысленно выругалась. Похоже, я просчиталась. В тени славы Сочьи простая гвинка вроде меня казалась почти невидимой.

– В детстве я отдала бы что угодно, лишь бы увидеть Айму Джайн в «Восьмой ночи». – Сдаваться я и не думала. – Эта пьеса была знаменита даже в сельской глуши Гвинитаида.

Шпионя за Хулеем для ставов, я выяснила все об Айме Джайн, любимице театральных подмостков Кунсии, первой звезде «Педагогики», впоследствии ставшей женой Ихана. Она скончалась несколько лет назад в луисоннском особняке барона от алкогольного отравления. Я надеялась, что хотя бы упоминание о ней привлекло внимание Унджи.

Однако он просто улыбнулся Сочье.

– Да, Айма обладала редким талантом. Как и вы.

Сочья покраснела и взяла его под руку. Они отвернулись от меня. Я проигрывала по всем статьям.

Позади послышались аплодисменты. На глазах у зрителей фокусник волшебным образом соединял, казалось бы, цельные кольца в одну цепочку. Вновь эти хитроумные дешевые трюки.

Я пожевала губу изнутри. Что ж, если для того, чтобы привлечь внимание Унджи Хулея, требовался талант, он его получит.

Расправив плечи, я двинулась прямиком к фокуснику.

– Вы украли мой носовой платок! – громко заявила я.

Тот изумленно открыл рот. Кольца со звоном упали на пол. Он вопросительно уставился на меня. Мы оба прекрасно знали, что платок не мой.

– Прошу прощения, – проговорил он, поразительно быстро приходя в себя, и изобразил нервную улыбку. – Я раздобуду вам другой.

Повернувшись лицом к аудитории, фокусник снял шляпу, сунул руку внутрь и вытащил несколько носовых платков всех цветов радуги. Подбросил вверх и, пока они летели над толпой, зашагал от меня прочь. По залу пронеслись радостные крики, привлекшие еще больше любопытных взглядов.

Унджи с Сочьей как раз подошли к шеренге охранников и обнажили руки для дополнительной проверки на наличие нодтактских шрамов.

Охваченная неподдельным разочарованием, я указала пальцем в спину уходящему фокуснику.

– Он лжец!

Фокусник застыл на месте. Носовые платки полетели вниз, будто снежинки приземляясь у его ног.

– Я фокусник, дорогая дама. – Он медленно повернулся ко мне. – Лгать – моя работа.

На его лице читалось жадное любопытство – как будто я своим поведением привела его в восторг. Он изогнул губы, безмолвно интересуясь, что же дальше. А у меня по спине пробежал холодок.

– Вообще-то мы и правда знакомы, – усмехнулась я окружающей нас толпе.

– В самом деле? – уточнил он.

Я подняла бровь.

– Неужели у тебя в постели побывало так много женщин, что ты уже не помнишь их лиц?

Зрители захихикали.

Фокусник медленно двинулся вперед, подходя так близко, что мне пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. От него пахло маслом и чернилами. Протянув руку, он приподнял пальцем мой подбородок, и его прикосновение обожгло кожу. Я и забыла, когда в последний раз кто-то вот так меня трогал. Точно еще до пожара. Я сглотнула, и фокусник скользнул взглядом по моему горлу, потом ниже, к обнаженной ключице.

– Если бы я видел твое лицо прежде, то не забыл бы его, – сказал он достаточно громко, чтобы услышали зрители. – Но я рад знакомству.

Когда он наклонился, чтобы, как это принято у киррцев, в знак приветствия целомудренно поцеловать меня за ухом, я вцепилась ему в предплечье.

– У нас есть только один шанс привлечь внимание Унджи, – пробормотала я, уткнувшись ему в щеку. Фокусник застыл. Значит, я угадала. Он тоже хотел, чтобы брат президента его заметил. Вероятно, надеялся получить работу в каком-нибудь из его заведений в Кунсии. – Какой твой лучший фокус?

– Исчезновение, сладкая моя, – прошептал он, целуя меня за другим ухом.

Руки тут же покрылись мурашками. Смелый вызов.

Миг спустя я оттолкнула от себя мужчину и завизжала, будто одержимая:

– Он лжец! Лжец и вор. Он украл мое состояние, мое время, мое…

– Сердце? – закончил фокусник, теперь уже широко улыбаясь.

– Охрана! – крикнула я. – Арестуйте его.

– Ты ведь знаешь, что они меня не удержат, – вздохнул фокусник.

В этом я не сомневалась.

Позади шеренги сбитых с толку частных охранников виднелось лицо Сочьи, чьи глаза походили на две круглые луны. Унджи уставился на нас, разинув рот. Наконец-то я привлекла его внимание. Теперь осталось довести представление до конца.

– Дайте-ка мне это. – Я взяла у одного из охранников комплект наручников вместе с ключом.

Мужчины без особого энтузиазма схватили фокусника и завели руки ему за спину, по-видимому, недоумевая, как их угораздило попасть на представление. Пока они удерживали его, я защелкнула наручники у себя на запястьях и протянула руки к одному из гостей.

– Проверьте их на прочность, – потребовала я.

Мужчина подергал металлические крепежи и пожал плечами. Я дала ему ключ, чтобы он меня освободил.

– Тора, дорогая, – затараторил вдруг фокусник, вырываясь из рук охранников, – теперь я понимаю, что был не прав. Мне очень жаль, прости. Может, обсудим все как цивилизованные…

Я надела на него наручники и на виду у всего зала защелкнула металлические кольца. Фокусник притворно вздрогнул, но в его глазах горело ликование. Меня вдруг наполнило тепло, которого я не ощущала уже несколько недель.

– Отведите его в камеру, – потребовала я и показала гостям ключ. – Он это заслужил. Вы, добропорядочные горожане, не представляете, что этот мужчина со мной сделал. Два года назад, в Гвинитаиде, сразу после смерти моей несчастной матери… – Я зашлась в притворных рыданиях и, споткнувшись о подол собственного платья, упала в объятия пожилого киррского джентльмена. – Простите, я… вы должны понять… он обманул меня во всем. Но я помешала вашему развлечению…

– Помешала? Дорогая Тора, мы только начали.

Все присутствующие дружно ахнули. Люди в другом конце зала отпрянули в стороны. Там, прислонившись к стене, стоял фокусник, без всяких наручников. Охранники уставились на свои пустые руки.

Когда фокусник неторопливо направился ко мне, у меня участился пульс. Святые, до чего же хорош! Он отлично сумел воспользоваться моим отвлекающим маневром.

– Ты чудовище, – заявила я.

Фокусник опустился на одно колено и сжал мою затянутую в перчатку руку. В свете люстры на его лице появилась искренняя улыбка.

– Возможно, дорогая Тора, но я не против стать твоим чудовищем.

Все в зале застыли.

Внезапно Унджи Хулей хлопнул по столу и разразился громким смехом, который постепенно подхватили все гости. Фокусник поднялся на ноги и закружил меня по залу. Раздавшиеся аплодисменты дрожью отдались в полированных досках пола. И я заставила себя сделать вдох.

– Тора Дейли, друзья! – крикнул он. – А я – Гило Величавый. И мы с радостью доставили вам удовольствие.

Фокусник щелкнул пальцами, и во вспышке пламени появилась роза, которую он протянул мне. С колотящимся сердцем я взяла цветок, и Гило поцеловал мне руку. От прикосновения его губ тело пронзила неожиданная истома.

– Потрясающе, – выдохнул он под аплодисменты зрителей.

А меня охватило волнение – такое же, как я испытывала во время вылазок с отцом или на сцене в те мгновения, когда все мои внутренние порывы приходили в невероятную, головокружительную гармонию с чьими-либо еще. Фокусник отстранился и впился в меня взглядом, словно хотел проникнуть прямо в душу и понять, что там скрывается. Точно так же смотрел на меня Бреган в день нашего знакомства.

Внезапно у меня перехватило дыхание.

Бреган. На несколько драгоценных минут я и забыла о его существовании.

Забыла даже, зачем пришла сюда.

Вырвав ладонь из руки фокусника, я обернулась. Унджи Хулей, позабыв о Сочье, через шеренгу охранников как раз протискивался к нам.

– Невероятно! – воскликнул он, пожимая нам руки. – Совершенно невероятно. Вы никогда не думали отправиться со своим представлением в турне? В наших новых интеллектуальных клубах Осива оно имело бы огромный успех. У меня как раз есть подходящий импресарио…

Не переставая болтать, Унджи повел нас в часть зала для избранных. Мы обнажили руки перед охранниками, и они пропустили нас.

К тому времени, как я сняла перчатки и поднялась туда, где стоял главный стол, сердце колотилось как безумное. С десяток сирот, выставленных здесь напоказ, при виде нас с фокусником изумленно открыли рты. Кресло президента возвышалось над изысканно накрытым столом, бокалы на котором уже успели наполнить шампанским.

Я стиснула медальон. Вот бы перебраться на другую сторону стола… Тогда я подсыпала бы яд в бокал и ушла бы еще до появления Хулея.

– Импровизация? – негодующе воскликнул Унджи. – То есть вы не знакомы?

Я подняла глаза и заметила, что фокусник наблюдает за мной. Совсем потеряла нить разговора.

– Не хочу вас разочаровывать, но да, мы прежде не встречались, – ответил он. Его раскатистый кунсиианский говор выдавал в нем сельского жителя. – Вы очень талантливы, мисс Дейли.

За лацканом его красного пиджака виднелись карманные часы с выгравированным на крышке осьминогом, который походил на символ гвинского святого Сиага. Интересно, учитывая, что этот Гило – явно выходец из Кунсии.

– Вы оба талантливы, – заметил Унджи. – Вам нужно работать вместе.

Сжав кулаки, я отступила назад. Как бы убедить их переместиться на другую сторону стола?

– Мне нравится эта идея. Что именно вы предлагаете?

Унджи просиял.

– Что ж…

– Он ничего не предлагает, – произнес знакомый голос, – пока не обсудит это со мной.

В воцарившейся тишине президент Ихан Хулей направился к своему креслу. В дверь позади сирот прошли двое охранников. Послышался скрежет сотен стульев, и гости приветственно поднялись на ноги. Детишки в белой форме рассматривали президента с благоговением. Хулей дружелюбно махнул рукой, не преминув, впрочем, пронзить взглядом голубых глаз сперва меня, а потом и фокусника. Я до побелевших костяшек пальцев стиснула в руке медальон. Его бокал с шампанским стоял на столе прямо напротив меня.

– Приветствую вас всех, – громко и отчетливо произнес президент. – Официальная часть начнется чуть позже, а пока продолжайте развлекаться.

В зале постепенно возобновились разговоры.

– Ихан, видел бы ты их выступление, – обратился к брату Унджи, и его непринужденная улыбка стала слегка натянутой. – Это фантастика!

– Жаль, что я его пропустил.

Президент перевел взгляд с моего лица на предплечье, рассматривая обнаженную, не тронутую шрамами кожу – благо, что платье без бретелек и лишенные перчаток руки позволяли без помех насладиться зрелищем, – потом поднял глаза к моей шее и зажатому в пальцах медальону.

Не давая себе времени передумать, я быстро обогнула стол.

– Тора Дейли, – представилась ему, протягивая руку, будто ярый лоббист.

– Очень приятно.

Ладонь президента оказалась холодна как лед. Интересно, не почувствовал ли он, сжимая мои пальцы, как яростно бьется у меня пульс? Если немного нагнуться, я вполне смогу достать до его бокала с шампанским. Нужно только отвлечь президента.

– А мне-то как приятно. – Поигрывая медальоном, я придвинулась чуть ближе. – Сейчас вы самый известный человек на островах.

– Вполне возможно, – пожал плечами Хулей.

Я провела ногтем большого пальца по фальшивой трещинке на задней стороне медальона.

– Сэр, все готово.

Этот голос, словно пуля, врезался мне в спину. Сладкий, как мед, запах дыма наполнил нос и рот, просочился в сердце. Этот запах преследовал меня много лет, и всего несколько месяцев назад я обманчиво считала, что он со мной на всю жизнь.

В груди вспыхнула боль, и я обернулась к Брегану.

Он выглядел каким-то маленьким и ссохшимся, как будто постепенно увядал внутри серой полицейской формы. Волосы подстрижены слишком коротко, черты бледного лица заострились. И пусть моя душа распадалась на части, я в какой-то мере радовалась его плачевному виду. Хоть так он заплатил за то, что предал меня.

Единственное, что казалось в нем живым, это глаза – глаза, устремленные прямо на президента, как будто в этом зале кроме Хулея больше никого не было.

Сцена седьмая

БРЕГАН

Сейчас

В нос ударил лимонный аромат, и Бреган поперхнулся.

Кто-то неподалеку – вероятно, женщина, разговаривавшая с президентом, – пользовался теми же цитрусовыми духами, что и Фирин, и это его убивало. Он почти не дышал, пока не вышел из зала в коридор торгового павильона, но даже там этот запах лип к полицейской форме, которую он надел сегодня по приказу Хулея. Бреган дернул головой, будто надеялся прогнать его, как назойливую муху. Однако не сработало.

– Отличная работа, – проговорил Хулей, хлопнув Брегана по плечу, и тот едва не схватился за пистолет.

Начальник президентской охраны, застывший в дверном проеме, пронзил его взглядом.

Хулей направился к паре констеблей, державших закованную в наручники Весканору. Парни явно гордились собой, как будто, арестовав эту женщину, совершили какой-то подвиг. Хотя особых трудностей она им не доставила. Когда Бреган прибыл в «Рояль», владелица театра в одежде горожанки из низшего класса собирала вещи, готовясь сбежать с острова, пока все городские чины вместе с президентом заняты на сегодняшнем приеме. Похоже, она каким-то образом прознала, что Хулей решил за нее взяться.

Бреган посмотрел на ворставскую женщину. Прежде он всегда видел ее с прической, но сейчас распущенные темные волосы ниспадали до талии, на лице застыла легкая гримаса. Даже в одежде рабочего класса и наручниках Весканора по-прежнему держалась прямо. Несмотря на обвинения в принадлежности к нодтактам и незавидное будущее, она по-прежнему оставалась королевой танцевальной сцены Луисонна.

Интересно, в те дни, когда Бреган с Фирин проводили долгие часы, сжавшись на балках «Рояля», она уже знала Веску? Может, они работали вместе? Внезапно возникший рядом призрак Фирин прижался к нему спиной, от ее смеха защекотало в груди, а ноздрей коснулся лимонный аромат ее волос. У Брегана перехватило дыхание.

– Сэр, – проговорил он, обращаясь к Хулею, – я с удовольствием допрошу ее в участке.

– Да-да, конечно. Но сначала давай покажем миру правду.

Бреган моргнул.

– Что?

– Иллюзию, – пояснил президент. – Мы ведь сторонники откровенности, верно? Несколько недель назад ты сам рвался всем об этом рассказать.

Бреган узнал об иллюзиях еще до взрыва на митинге, перед тем как понял истинную суть Хулея. Вышло так, что он застрелил нодтакта, и когда тот умер, его лицо изменилось прямо на глазах. Охваченный паникой, Бреган потребовал, чтобы Хулей с комиссаром – которые уже знали о способностях нодтактов менять облик – рассказали миру правду. Оба отказались.

– Ты был прав. Люди должны знать, что к чему, – добавил президент. – Но в тот момент я посчитал, что разумнее подождать и собрать доказательства. Теперь они у нас есть. – Он бросил взгляд на Весканору. – Пришло время показать народу, с чем мы имеем дело.

Почему именно сейчас? Хулей много месяцев хранил тайну ставов и вдруг решил ее обнародовать. Все это походило на какой-то хитроумный ход в шахматной партии. Но чего он хотел добиться? Перед отъездом па на внешние острова Бреган расспросил его о бывших обитателях сиротского приюта, но отец ничего не знал. Что же задумал президент? Его действия, казалось, не имели смысла.

– Покажи им, на что она способна, – продолжил Хулей.

Лишь однажды Брегану довелось увидеть силу нодтактов в действии – и тогда человек погиб. Как он заставит Весканору изменить лицо?

– Вы хотите, чтобы я ее казнил? – уточнил Бреган.

– Конечно нет, – рассмеялся Хулей и шагнул к Веске.

Он что-то тихо сказал, и с лица владелицы «Рояля» схлынули все краски.

Бреган поспешно приблизился, чтобы расслышать хоть обрывки разговора, но они уже закончили. Веска кивнула.

– Она подчинится, – объявил Хулей, отступая назад.

– Почему? – спросил Бреган.

– Устрой им представление. – Президент снова хлопнул его по плечу. – Я вас позову. – С этими словами он вновь направился в зал.

Бреган взглянул на мрачную Весканору. Что же пообещал ей президент? Он бы, может, и спросил, но за ним наблюдали с полдюжины констеблей и частных охранников. Впрочем, раз Хулей не собирался убивать Веску прямо сейчас, будет еще время с ней поговорить.

Он схватил ее за скованные наручниками запястья.

– Значит, вы считаете меня врагом? – тихо спросила она.

– Поверьте, я знаю, кто настоящий враг.

Веска принялась что-то напевать себе под нос.

Сцена восьмая

ФИРИН

Сейчас

Итак, Бреган по-прежнему работал на Хулея.

Едва он удалился вместе с президентом, я застыла, борясь с внезапно нахлынувшей удушающей злостью, которая бурлила внутри, грозя поглотить меня без остатка. Впрочем, а чему я удивлялась? В конце концов, я ведь видела его на инаугурации. Хотя сейчас все было иначе. Бреган оказался единственным полицейским в зале, и он явно поддерживал Хулея.

Возможно, по принуждению. Либо же президенту удалось вернуть лояльность Брегана. Трудно сказать, что хуже. Да и какая разница? Теперь, заботами Хулея, меня это не касается.

Я сильнее дернула медальон, ломая хитро сделанную застежку. Ловкое движение руки, и он исчез в моей ладони. Хулей заплатит за мое разрушенное счастье! Из-за него я потеряла «Игроков» и лишилась любви Брегана. Если бы не тот взрыв на митинге, шантаж в мой адрес или угрозы «Игрокам», я не стала бы прибегать к трюку с личиной комиссара, чтобы попытаться прилюдно изобличить президента. Тогда я смогла бы, как и собиралась, признаться во всем Брегану. Но Хулей не дал мне возможности с ним объясниться.

Стиснув кулаки, я развернулась к главному столу, где стоял бокал с шампанским, предназначенный для президента, и столкнулась с молодой светловолосой официанткой.

– Президент просит всех гостей на время его речи вернуться в зал, – проговорила она. Я попыталась обойти ее, но девушка снова преградила путь. – Мэм, пожалуйста, покиньте возвышение.

– Унджи, – окликнула я брата президента, которого сотрудники тоже попросили удалиться, – сколько вы пробудете в Луисонне?

Унджи с улыбкой повернулся ко мне:

– Несколько дней. Нам нужно встретиться всем вместе.

Борясь с головокружением, я оттолкнула служанку в сторону, открыла медальон и потянулась к бокалу с шампанским.

Кто-то схватил меня за руку. Чуть не подпрыгнув, я подняла голову. На меня в упор смотрел главный охранник Хулея, который работал на него уже больше десяти лет.

– Мэм, покиньте возвышение, – попросил он хриплым голосом.

За его спиной официантка указывала на выход остальным гостям. Я поколебалась, и охранник взглянул на мой кулак с зажатым медальоном. Я поспешно спрятала руку за спину и, внутренне вопя от бессилия, позволила ему проводить себя в другой конец зала. Мое глупое, слабое сердце отвлеклось на Брегана. Из-за него я вновь упустила шанс уничтожить Хулея.

«Терпение», – словно бы вживую услышала я голос отца.

Что ж, попробую вернуться наверх позже, когда гости приступят к ужину.

Мгновение спустя на возвышении снова появился Хулей.

– Добрый вечер. Мы очень благодарны, что вы пришли сюда сегодня. Дети этого города – превыше всего. Благодаря им, – он указал на гротескно выставленных за спиной сирот, взиравших на него широко раскрытыми глазами, – станут ощутимыми и прочными истинные свободы революции. Но прежде чем приступить к великолепной трапезе, я должен признаться, что собрал вас здесь сегодня не только ради благотворительности и разговоров о торговле. Я хочу вам кое-что показать, и будет лучше, если мы увидим это все вместе.

В зале повисло неловкое молчание. Торговые представители и члены Совета в замешательстве переглядывались.

В этот момент дверь позади главного стола открылась и вошел Бреган, ведя под дулом пистолета женщину в одежде рабочего класса. Нет, не просто женщину – Весканору, которая выглядела как обычная горожанка. Бреган, чьи темные глаза некогда полнились светом и любовью, с безучастным видом заставлял владелицу «Рояля» идти вперед.

Осознание того, что он угрожал женщине, которую мы оба почитали в юности, привело меня в ужас, и на несколько мгновений я потеряла нить речи Хулея, придя в себя, лишь когда услышала:

– Весканора – агент империи Ворстава. Нодтакт.

Одним рывком Бреган разорвал ворот льняного платья Вески, обнажив крестообразный шрам.

В зале послышались крики и даже вопли ужаса, постепенно переросшие в оглушительный хаос. Веска попыталась прикрыть обнажившуюся плоть. Во времена ставского режима она как владелица крупнейшего развлекательного заведения города имела доступ на деловые и частные встречи многих состоятельных посетителей. Голова пошла кругом. Неужели она в самом деле нодтакт? Я сотрудничала с ней несколько месяцев. Как я могла упустить из виду…

Сосредоточься, Фирин.

Тот, кого я намеревалась убить, сделал шаг вперед.

– К сожалению, – проговорил Хулей, – это не единственное наше открытие. То, что вы увидите дальше, будет трудно принять, но я уверен: народам, живущим на берегах моря Печалей, необходимо знать всю правду, чтобы сообща противостоять тому, что нас ждет.

И я тут же поняла, что последует дальше. Бреган подтолкнул Веску вперед, поднес к ее лицу пистолет.

И она изменилась.

Вместо женщины с темной косой и резко очерченными скулами перед гостями появилась круглолицая старушка, чьи седые волосы напоминали залитый лунным светом океан. Впервые в истории иллюзия явила миру свой истинный облик.

Реальность изменилась, и в зале начался ад.

Люди закричали и, толкаясь, бросились к выходу, как будто Хулей спустил с привязи бешеное животное. Президент поднял руки.

– Само собой, это открытие шокирует, но наши соседи должны знать, что мы совместными усилиями стремимся выяснить, как именно работает эта сила.

Его уже никто не слушал. Охранники двинулись вперед, пытаясь сдержать панику. В зале появились их коллеги в сопровождении полицейских, которые растянулись по стенам зала. Присутствующие напирали, готовые от ужаса проломить даже стены. Сирот поспешно увели с возвышения.

На главный столик сейчас никто не обращал внимания.

Я направилась туда. По-прежнему оставался шанс, что Хулей выпьет свое шампанское, а потому нужно им воспользоваться. Я уже готовилась подняться на возвышение, как вдруг кто-то преградил мне путь. Опять эта светловолосая официантка.

Я уже хотела накричать на нее, но она, взглянув прямо на меня, твердо заявила:

– На платформе никого нет.

Я изумленно уставилась в ее бирюзово-синие глаза, левая радужка которых была наполовину карей.

Изи.

Эту девушку-нодтакта я узнала бы где угодно. С любым лицом.

Акт II

Сцена девятая

ФИРИН

Тогда

Четыре года назад

Запахло мукой.

Острый голод заставил меня вынырнуть из глубин сна. В свете лампы, за стеклом которой трепетало пламя свечи, на меня уставились два лазурных глаза, один с частично карей радужкой – как будто на нее случайно капнули чернилами.

– Ешь, – прошептал на ворставском детский голос.

Надо мной склонилась девочка с мышиным личиком и спутанными каштановыми кудряшками, на вид не старше восьми лет. В руках она держала ломоть хлеба.

Что это – очередная галлюцинация? Или чья-то уловка?

Я перевернулась на койке, и от голода закружилась голова. Есть мне сейчас не позволялось. Если же я ослушаюсь и раньше срока возьму в рот хоть крошку, генерал Скавкатова – нодтакт, которой поручили проверить уровень моих способностей к смене лиц, – воспользуется этим как предлогом, чтобы затянуть кошмар и в конце концов меня прикончить.

Солнечного света я не видела с самого Кровавого Пятдня, хотя понятия не имела, сколько времени прошло с тех пор. По меньшей мере месяц, а то и больше.

После того как я, чтобы избежать казни, согласилась присоединиться к нодтактам, Эзнур, первым обнаруживший мой шрам, запихнул меня в эту тюремную камеру для проверки способностей.

Пусть отец никогда не говорил мне, что я – нодтакт, тренировал он меня все же соответствующим образом. Эзнур заваливал меня испытаниями, проверяя знание всех известных мне языков, диалектов и акцентов, аспектов мировой культуры и истории, основ кузнечного дела, умение взламывать замки и ловкость рук.

Как только он нашел мои знания приемлемыми, появилась генерал Скавкатова и взялась за испытание моих иллюзий. Эта грубая пожилая женщина принесла кучу иллюстраций и заставила меня изображать десятки разных людей, отличающихся цветом кожи, возрастом и телосложением.

Проснувшись однажды утром, я обнаружила, что она, будто ворона, сидит на краю моей койки.

– Итак, девочка, – проговорила Скавкатова, – ты многое знаешь и умеешь. Но все это не имеет смысла без выдержки.

И она устроила мне ледяную ванну.

Потом подожгла мою закрытую каменную камеру.

Приказала несколько часов бегать на месте.

Вонзила лезвия в кожу на моей ключице.

Эта женщина морозила меня, обжигала, причиняла боль, выматывала до предела, попутно проверяя, сколько времени я смогу в таких условиях держать свою иллюзию.

Теперь вот принялась морить голодом.

Я нормально не питалась с самого детства, поэтому первые несколько дней дались легко. Но прошла неделя, затем две, и тени в углах камеры будто бы обрели плоть, так что я уже не понимала точно, где заканчивались кошмары и начиналась реальность. Иногда я открывала глаза и видела наблюдающих за мной людей.

Скавка. Отец. Эсмаи. Эзнур. Бреган.

Были ли они настоящими? Меня это не волновало. Я царапала камень у их ног, моля о пощаде, о прощении, о еде и воде, однако по-прежнему держала иллюзию. Ментальная хватка на ней будто бы окостенела. В груди уже болело так сильно, что я с трудом могла лежать.

А погружаясь в сон, вновь и вновь переживала моменты Кровавого Пятдня: ужас в глазах отца, когда меня обнаружили нодтакты; боль на лице Брегана, наблюдающего, как ставы избивают Дэка; слезы Эсмаи, осознавшей, как и я, что за свои грехи приходится платить. Я раз за разом бежала за тюремной повозкой, отчаянно стремясь избавить Дэка от последствий моих заблуждений, но, как бы ни ускорялась, никогда не могла ее догнать и в конце концов спотыкалась и падала. Тогда надо мной нависал Бреган, рыча:

– Никогда тебя не прощу!

Я просыпалась, дрожа всем телом, и, глядя на кружащиеся стены камеры, вспоминала, что не смогла исправить содеянное. Оставалось только это пережить. Как пережила и все остальное.

– Ешь, – снова предложила маленькая девочка. – Все хорошо.

Я покачала головой, не находя в себе сил даже заговорить. Она поднесла хлеб поближе, и внутри меня проснулось чудовище и забилось о грудную клетку. Я напрягла все мускулы, с огромным трудом стараясь держаться.

Дверь камеры внезапно распахнулась.

– Изи! – рявкнула генерал Скавкатова и так резко ударила девочку по лицу тыльной стороной ладони, что я едва заметила это движение.

Малышка отлетела к стене. Хлеб упал на пол.

– Ты думала, никто не видит?

Девочка не заплакала. Она молчала, даже не глядя на Скавку. Просто чуть ссутулилась и уставилась себе под ноги.

Где-то в глубине притупленного сознания прозвучали слова отца: «Ты родилась нодтактом».

А эта девочка – тоже нодтакт?

И ее жизнь такая же, какая была суждена и мне?

Сердце странным образом сжалось, и я поспешила выбросить мысли об отце из головы.

– Убирайся! – прорычала Скавкатова.

Девочка поспешно выскочила из камеры. Генерал присела на корточки возле моей койки, двигаясь с большим проворством, чем свойственно людям возраста ее иллюзии, и плотно сжала губы. Она явно была недовольна и едва сдерживала ярость – видимо, надеялась, что я все же уступлю. А значит, моя свобода, возможно, уже близка.

Я ухватилась за нить иллюзии.

– Они считают, ты можешь принести нам пользу, – прошипела она на ворставском. Я промолчала. – А по-моему, единственная твоя ценность – в информации. – Она провела ногтем по моей щеке. – Где реформисты?

– Не знаю. – Говорить было больно.

– Лжешь.

Я не лгала. Понятия не имела, куда они могли деться. Бреган не подпускал меня к ним близко и благодаря этому теперь имел возможность спастись.

Скавка вонзила ногти мне в подбородок.

– Если ты думаешь…

– Хватит! – разнесся по камере низкий голос Эзнура, и в дверном проеме возникла его отмеченная шрамом иллюзия.

Я схватилась за край койки, чтобы не упасть.

– Это ошибка, – заявила Скавка.

– Не тебе решать, – отрезал он.

Скавка зашипела и вылетела из камеры. Мы с Эзнуром уставились друг на друга. Сладкий аромат, исходящий из пакета в его руке, ножом вонзился мне в желудок.

Прошло всего несколько секунд, но каждая из них походила на час.

Затем Эзнур неторопливо вытащил из пакета еще теплую сахарную булочку.

– Молодчина, – проговорил он, протягивая ее мне.

Тут я не выдержала. Отпустила нить иллюзии, и все мышцы в теле будто обмякли. Я рухнула на койку и принялась запихивать в рот булочку.

– Ты прошла всестороннее обучение, – проговорил Эзнур на безупречном иакунском, языке северных стран. – И теперь официально стала втором, нодтактом самого низкого ранга.

«Точнее, шпионом».

– Что вы от меня хотите? – спросила я срывающимся голосом.

– Создай себе несколько жизней, каждую со своим лицом, именем и ценными связями. Вторы – наши глаза и уши.

Я так вымоталась, что лицо Эзнура почти расплывалось перед глазами. Значит, вот почему отец постоянно оставлял меня одну на несколько дней и никогда не ночевал дома. Я была лишь частью одной из версий его жизни. Сахар во рту вдруг приобрел кислый вкус.

– Для тебя разумнее всего вернуться на Дно, к прежней жизни с отцом. Ты сможешь…

– Нет. – Отца я больше видеть не хотела. – Я найду себе другое жилье.

– Очень хорошо. Доложишь о своих успехах через две недели. И еще, Афина… – начал он, остановившись в дверях. Этим вымышленным именем я представилась ему, когда пришла сюда. – Не совершай ошибку, полагая, что ты снова одна. На твоем месте я бы навсегда избавился от этого лица.

Эзнур ушел, оставив дверь открытой.

Я коснулась липкими пальцами настоящих щек и заморгала от нахлынувших эмоций. Теперь от собственной личины придется отказаться. Неважно, кем я была раньше, главное – кем могла стать.

Когда я снова потянула за иллюзорную нить, она дернулась, словно сведенная судорогой мышца. Я зарычала сквозь стиснутые зубы и, стараясь менять как можно меньше, все-таки подправила настоящее лицо. Перед глазами закружились стены комнаты, и я сделала несколько глубоких вдохов, пережидая, пока пройдет слабость. Потом поднялась на ноги и побрела в темный коридор, заполненный тюремными камерами, в которых ставы несколько недель назад заперли нас с отцом. Неудобное грязное платье, которое я не снимала все это время, натирало бедра. Колени подгибались, но я, держась рукой за грубую каменную стену, упорно двигалась в сторону вестибюля.

Сквозь окна от пола до потолка в штаб нодтактов проникал солнечный свет, от которого, пока я искала выход, начали слезиться глаза. По пути мне постоянно попадались ставы и нодтакты, но никто со мной не заговаривал. Судя по всему, мой жалкий вид ни у кого не вызывал удивления.

Выбравшись в конце концов на улицу, я чуть не упала в обморок от облегчения. Кожи ласково коснулся свежий морской воздух. После долгого пребывания в темноте пульс никак не желал возвращаться к нормальному ритму. Но я уже не была свободна. Меня, будто животное, посадили на невидимый поводок, и оставалось только догадываться, кто держал его второй конец.

Всегда исходи из того, что за тобой наблюдают.

У нодтактов имелось целое подразделение, занимавшееся слежкой за собственными агентами, и сейчас меня, несомненно, держали в поле зрения несколько пар глаз. Что ж, первым делом мне нужно отыскать такое место, где я смогу избавиться от иллюзии и восстановить силы. Потом займусь созданием фальшивых жизней, чтобы показать нодтактам свою полезность и завоевать их доверие. Вдруг рано или поздно повезет и мне дадут задание на континенте, откуда я смогу ускользнуть? Или, может, поручат что-то сверхсекретное, не предполагающее слежки? Может, однажды я все-таки сумею сбежать и уехать в Иакирру, как мечтала в детстве.

У подножия лестницы кто-то преградил мне дорогу.

– Значит, ты новый втор, – проговорил на ворставском молодой человек неприглядной наружности. Его лицо, изрытое шрамами и оспинами, наверняка еще издалека притягивало взгляды прохожих. Видимо, этого он и добивался. – Поговаривают, что ты очень талантлива и скрывалась от нас почти двадцать лет. Хотелось бы знать, как тебе это удалось.

Отец сумел спрятать меня только потому, что нодтакты поверили в мою смерть. Но этого преимущества я уже лишилась.

– Я Дастин. – Юноша протянул мне руку.

Я обошла его. Из ближайшего переулка за нами наблюдали с полдюжины детей, включая маленькую синеглазую девочку Изи, которая пыталась меня покормить. На ее челюсти уже проявился синяк. Они все тоже вторы? Или нодтакты, проходящие обучение?

Дастин схватил меня за руку.

– Послушай, Афина, – проговорил он, бросая мое вымышленное имя, будто игральную карту, – я ничего о тебе не знаю, но рискну предположить, что ты ненавидишь своего отца. Мой тоже тот еще ублюдок. Он считает, что от тебя следует избавиться, поскольку ты родилась не в нашей среде и, стало быть, не заслуживаешь доверия. Но я с ним не согласен. Нам ни к чему уподобляться своим отцам, ведь правда?

Без сомнений, говорил он искренне. Вот только самая убедительная ложь как раз основана на правде. Может, этот Дастин и ненавидел своего отца, но это вовсе не значило, что он здесь не по указу Скавки. Вполне вероятно, что мне решили устроить очередное испытание или же это какая-то уловка.

По спине скользнул порыв ветра.

Я поспешно нырнула в переулок.

– Мы могли бы подружиться, – крикнул он мне вслед.

– Мне не нужны друзья, – пробормотала я.

Но в последующие дни повсюду, куда бы я ни пошла, меня преследовала пара любопытных синих глаз.

Сцена десятая

ФИРИН

Сейчас

Выходит, Изи жива.

Как только я оставила попытки пробраться мимо нее, официантка отошла, чтобы помешать подняться на возвышение другим гостям. Я же, не обращая внимания на толкотню со всех сторон, принялась наблюдать за ней, отмечая знакомые манеры поведения. Вот она перекинула набок волосы, прислушиваясь к разговору, обвела проницательным взглядом зал, читая по губам и запоминая детали. Даже несмотря на разразившуюся в зале бурю, Изи оставалась спокойной. Сейчас, в образе служанки, она выглядела на несколько лет старше своего возраста, и тем не менее ошибиться я не могла. Из-за необычного, примечательного цвета глаз ставы поручали Изи только наблюдение, хотя ее талант не имел себе равных. Эта девочка была лучшим из всех знакомых мне шпионов, и вот теперь оказалась здесь, работая на Хулея.

По коже побежали мурашки. Я-то думала, что всех нодтактов казнили в ночь восстания. Многие из них, включая моего отца, окончили свои дни на виселицах в Закоулках. Однако Эзнур избежал гибели и стал работать на Хулея в облике комиссара. Теперь я столкнулась с Изи. Сколько еще нодтактов осталось в живых?

Я обвела взглядом зал, полный охваченных паникой людей, и все замеченные в толпе лица стали вдруг казаться подозрительными. Возможно ли, что Хулей привел с собой так мало охраны просто потому, что сегодня среди гостей затесались способные менять лица шпионы? И об иллюзиях нодтактов он рассказал, дабы никто не заподозрил, что сам президент пользуется их услугами?

Я посмотрела на сирот, которых выводили из зала через заднюю дверь. Сколько детей нодтактов осталось в живых?

Дрожа от ярости и возбуждения, я бросилась следом за Изи. Конечно, она не захочет разговаривать со мной, особенно после того, что я с ней сделала, но мне необходимо выяснить, сколько детей выжило и как много нодтактов работает на Хулея. Сейчас, когда сложной системе внутреннего наблюдения ставов пришел конец, Изи с ее недюжинным талантом легко могла исчезнуть. Так почему же она осталась? Хулей имел над ней какую-то власть? Или что-то пообещал?

Если у президента имелась вторая, невидимая служба безопасности, задача убить его намного усложнялась… и в то же время как раз за эту стену охраны я могла попробовать проникнуть.

С помощью Изи.

– Мисс Дейли? – На меня налетел фокусник Гило Величавый, которого кто-то толкнул сзади. – Можно выйти на улицу этим путем.

– Нет, – отрезала я. – Мне нужно…

Однако Изи уже ушла. В быстро пустеющем зале еще оставалось несколько женщин-служанок, но светловолосых среди них не было. Я мысленно выругалась на всех известных мне языках. Как только Изи изменит лицо, я даже при всем старании никогда не сумею ее отыскать.

Вместе с фокусником мы вышли из торгового павильона. Горожане лихорадочно рассаживались по каретам, однако на битком забитых улицах никто не мог сдвинуться с места.

– С вами все нормально? – спросил он, но я, не обращая на него внимания, уже вглядывалась в ночь.

Сердце, будто магнит, безошибочно указало направление, и я почти сразу заметила Брегана, который вел Весканору к карете, стоявшей под охраной констеблей в начале переулка. Он походил то на героя, то на лакея президента, то на проклятую пешку. Знал ли Бреган, что Хулей работает с нодтактами, с теми самыми людьми, за которыми он вроде как охотился?

А об Изи знал?

Сцена одиннадцатая

БРЕГАН

Сейчас

Бреган кивнул, давая знак охраннику отпереть тюремную камеру. Он втащил Веску внутрь и жестом отпустил коллегу. Та, держа спину прямо, словно на каком-нибудь званом ужине, присела на край койки. В тесном помещении царили влажность и духота.

– Что он пообещал вам? – спросил Бреган, едва они остались одни.

– Меня будут судить? – поинтересовалась Веска с сильным, но изысканным ворставским акцентом и разгладила льняные юбки. – Или убьете меня по-быстрому, как и остальных?

Бреган видел немало смертей. На следующее утро после восстания реформисты казнили всех захваченных нодтактов и ставов. Именно в то утро Хулей, по его словам, и обнаружил, что нодтакты способны менять лица. А после в течение нескольких месяцев скрывал эту тайну от мира в ожидании подходящего момента, который настал сегодня вечером.

Теперь, раз правда об иллюзиях выплыла наружу, мировые лидеры поостерегутся доверять друг другу, а правительства северных стран вряд ли вступят в союз, чтобы совместными усилиями замыслить что-либо против нового президента.

– Почему вы согласились изменить лицо? – снова задал вопрос Бреган.

Веска хмуро смотрела на него в полумраке камеры, напоминая запертого в клетку хищника, однако было в ее неподвижной фигуре нечто, наводящее на мысли о поражении. Она как будто ожидала такого исхода и заранее с ним смирилась.

В камере повисло молчание, и Бреган решил зайти с другой стороны.

– Вы знали агента нодтактов, которая называла себя Вотой?

Веска поджала губы.

– Вашу любовницу? Трудно сказать. Нодтакты держали меня подальше от штаба. Все мои задания ограничивались «Роялем». А лица у нодтактов, сами понимаете, непостоянны, будто ветер. Как у вашего старого комиссара.

У Брегана сжалось сердце.

– Что?

– А вы не в курсе? – подняла бровь Веска. – Он был одним из нас, нодтактом высшего ранга. Называл себя Эзнуром. Судя по всему, несколько лет назад он стал работать против ставов и всячески скрывал от них признаки готовящегося восстания. – Ее тон стал ровным. – Возможно, именно Эзнур рассказал обо мне президенту.

Комиссар был нодтактом? В целом, как ни ужасно признавать, это имело смысл. Во время взрыва он легко имел возможность принять облик Аддима. Интересно, это Эзнур рассказал Хулею об иллюзиях? И не он ли годами снабжал реформистов сведениями о нодтактах? Те, кто выжил при пожаре в театре, утверждали, что Фирин напала на него первой. Они были знакомы?

Послышался стук в дверь.

– Вас спрашивает президент, – сообщил охранник.

Бреган потер пальцами переносицу.

– Я всегда знала, что ты сидел там, наверху, – тихо сказала Веска, и он замер.

В детстве Бреган провел бессчетное множество часов на балках «Рояля», наблюдая за репетициями и выступлениями; сперва один, потом с Фирин. И хотя он понимал, что Веска просто уклоняется от ответа, не мог не спросить:

– Почему вы мне позволили?

Весканора улыбнулась уголком рта.

– Я знала, что ты из ее ребят.

Конечно, она имела в виду Мезую. Все в труппе «Тайных Игроков» были в курсе, что их директора и Весканору что-то связывало в прошлом, но никто, за исключением, возможно, Тэза, не знал подробностей.

Брегану хотелось поподробнее выяснить все о нодтактах, Мезуе и Хулее, однако его внимания требовал город, переживавший сейчас не лучшие времена. Интересно, зачем Бреган снова понадобился президенту, причем так срочно, что тот отложил все свои многочисленные важные дела и пришел в участок, чтобы с ним поговорить? Чего он хотел на этот раз?

Бреган открыл дверь, решив, что к Веске вернется позже.

– Знаешь, все не так, как кажется, – проговорила она.

Да неужели? Он захлопнул за собой дверь.

В вестибюле полицейского управления словно разразился торнадо. Констебли мчались во всех направлениях, выкрикивая и исполняя приказы, передавая бумаги и оружие, записывая на информационных досках перечни дел. Дети, исполнявшие обязанности курьеров, беспрестанно сновали и внутрь, и наружу, так что входные двери, казалось, не успевали полностью закрываться. К этому времени большинство горожан уже прознали о том, что произошло на благотворительном приеме, повсюду расползались слухи и страх.

Хулея Бреган отыскал в кабинете па, где президент, заложив руки за спину, изучал карту островов Икет. Нусио, прислонившись к стене и не снимая руку с кобуры, снова держался поблизости.

– Инспектор, есть разговор, – с ходу заявил президент с лучезарной улыбкой.

У Брегана от любопытства по затылку пробежал холодок.

– Весканора держится стойко, – сообщил он. – Я поместил ее в камеру. Завтра распоряжусь перевести в тюрьму.

– Хорошо. – Хулей уселся за стол па и жестом указал Брегану на стул напротив. – В торговом павильоне все спокойно, гости разошлись. Однако новости уже разлетаются по городу, и следующие несколько дней будут для нас очень непростыми.

Президент говорил дружелюбно, но твердо, по-деловому, как с человеком, облеченным здесь реальной властью. Казалось, будто они вернулись в прежние времена, когда в этом кабинете сидел комиссар и Бреган безоговорочно доверял и ему, и президенту. Комиссар, который, по словам Вески, принадлежал к нодтактам.

Чуть не поежившись от отвращения, Бреган закинул ногу на ногу.

– А что с торговыми переговорами?

– Делегаты разъезжаются по домам, – пояснил Хулей. – Горят желанием поскорее сообщить новости своим правителям.

Значит, торговые представители отправились восвояси, так ни о чем и не договорившись. Несомненно, Хулей намеренно сорвал переговоры. Каждый ход в его игре преследовал несколько целей. Над каким он раздумывал сейчас?

– А мой отец в курсе? – спросил Бреган. Он никогда не обсуждал с па способности нодтактов менять лица.

– Да, – с серьезным видом кивнул Хулей. – Я все объяснил ему перед отъездом. Он согласился, что лучше рассказать всем сразу, дабы никто из наших союзников не посчитал, будто мы выделяем кого-либо.

– Умно, – вполне искренне согласился Бреган.

Выходит, президент воспользовался новостью насчет иллюзий, чтобы предстать в глазах других стран самым щедрым и великодушным лидером в мире. Но для чего?

– Признаю, – продолжил президент, стряхивая пылинку с рукава пиджака, – что не вполне доверял тебе, но сегодня вечером ты отлично справился с делом Весканоры. Готов выполнить для меня еще одно задание?

– Почту за честь, – проговорил Бреган. Ему пришлось применить все актерские навыки, чтобы в голос не просочился сарказм.

– Отлично. Ты в последнее время виделся с матерью?

– Нет, – ответил Бреган, внутренне напрягшись.

Президент не сводил с его лица голубых глаз.

– Ты в курсе, что твоя мама вернулась в Луисонн?

– Нет, – повторил Бреган, хотя молитвенный браслет ма жег ему карман.

Он нашел эту вещицу на пепелище после пожара в театре и предположил, что его оставила ма, однако намеренно не стал искать с ней встреч, понадеявшись, что она рано или поздно образумится и уедет из Луисонна.

Хулей скрестил руки на груди.

– Ее заметили на Рыбацкой пристани две ночи назад. Я хочу, чтобы ты ее нашел. И арестовал.

– На каком основании? – уточнил Бреган. Ну почему, ма, именно сейчас?

– Твоя мать предала реформистов. Жертвы ее шпионских действий заслуживают справедливости, – объяснил Хулей.

Хотя, конечно, дело было вовсе не в этом.

Он явно проверял преданность Брегана. Однако тот факт, что президент явился сюда сразу после приема, говорил о многом. Он хотел заполучить ма как можно скорее. И возникшее еще несколько месяцев назад подозрение Брегана о том, что мама что-то знает о Хулее, теперь переросло в уверенность.

– Мой отец в курсе, что ее заметили? – поинтересовался он.

Хулей одарил его фальшивой улыбкой.

– Не стоит добавлять ему душевных мук, пока мы не выясним подробности. Я понимаю, что это затронет и твои чувства, но ты как сын сумеешь найти ее быстрее прочих. Ну что, готов?

– Да, конечно, – не колеблясь, ответил Бреган.

Сцена двенадцатая

БРЕГАН

Тогда

Бреган падал. Стремительно летел, вращаясь и распадаясь на части, в безграничной пустоте, которая все не кончалась. Все пропало. Две недели назад, во время Кровавого Пятдня, он потерял и па, и ма, и Фирин. Теперь у него ничего не осталось.

– Прости, сынок, – сказал гончар, уже запирающий дверь мастерской. – Если она из рабочих, лучше поищи ее в Заводском районе.

В округе Рабочих Фирин не оказалось. Бреган прочесал каждый его дюйм, проверил ее квартиру, фабрики и доки, где, по ее словам, работал отец. Однако все тщетно. С каждым новым тупиком он впадал все в большее отчаяние и в какой-то момент просто принялся обходить все подряд, расспрашивая о женщине с каштановыми волосами, карими глазами и веснушками на носу. Но она будто исчезла.

Испарилась.

Торговец закрыл дверь, и Бреган, подняв воротник, зашагал навстречу стылому зимнему ветру. Он радовался ему, несмотря на ледяные укусы, ведь боль напоминала, что Бреган еще жив. Вопреки всему, пережил Кровавый Пятдень, хотя многим не повезло так же.

В тот вечер ставские солдаты схватили реформистов во время незаконной театральной постановки, разрушив повстанческое движение, а заодно и жизнь Брегана. В последующие дни он часто вспоминал те жуткие картины: выстрелы в театре, избиение отца на улице, рыдающую на коленях мать… и Фирин, которую ему не следовало оставлять одну. Когда она появилась в тот вечер, после нескольких недель отсутствия, Бреган почувствовал: что-то случилось. Но вместо того чтобы вызвать ее на откровенный разговор, вернулся на сцену.

По его вине она оказалась в театре, где подверглась опасности.

По его вине потом исчезла.

Едва Бреган нырнул в переулок на окраине квартала Ремесленников, кто-то толкнул его сзади, заставив впечататься лбом в кирпичную стену. Перед глазами замелькали темные точки. Похоже, ставы все-таки его выследили. Бреган развернулся, приготовившись драться. Эти ублюдки живым его не возьмут.

– Ты что, сбрендил? – прорычал ему в ухо знакомый голос.

Весь скопившийся внутри страх адреналином ударил в кровь.

– Какого хрена! – бросил он, затылком ударив Аддима в челюсть.

Тот выругался и ослабил хватку.

– Почему ты преследуешь меня? – Бреган толкнул его к противоположной стене и прижал ладонью.

– Потому что из-за тебя нас всех убьют! – прошипел Аддим. Его глаза покраснели, будто он не спал с самого Кровавого Пятдня. Из пяти реформистских лидеров отец Аддима единственный избежал ареста. Ставы его попросту прикончили. – Твоя девчонка мертва. Если продолжишь ее искать, рано или поздно попадешь в руки ставам. Неужели ты считаешь, что выдержишь допрос?

Бреган отпустил Аддима и сделал шаг назад, ощущая, как внутри поднимается чувство вины. Реформисты, пережившие Кровавый Пятдень, скрывались под землей на Дне вместе с уцелевшими членами труппы «Тайных Игроков». Но если прежде повстанцы и актеры были союзниками, теперь их соседство было вынужденным – ставы искали и тех и других. Бреган знал и имена выживших, и где они прячутся, а потому, угодив в руки властей, подверг бы всех опасности.

Они с Аддимом уставились друг на друга, дыхание клубилось между ними в воздухе облачками пара.

– Слушай, – наконец проговорил Аддим, немного расслабившись, – все случившееся… это было полное дерьмо. Но все не обязательно должно закончиться. Я говорил кое с кем…

– Все кончено, Аддим, – усмехнулся Бреган. – Больше некому сражаться.

– Неправда, – возразил тот. – Кровавый Пятдень пришелся не по вкусу горожанам из низших классов. Люди в ярости и хотят дать отпор.

Бреган, потирая лоб, зашагал дальше по переулку. Аддим напоминал ему бойцовскую собаку, раненную в схватке, но не способную осознать поражение. Реформисты уже много раз пытались отстоять свои права, свергнуть ставский режим, завоевать свободу, но раз за разом терпели неудачу. Аддим потерял не меньше близких, чем Бреган. Неужели он всерьез верил, что сейчас, после крупнейшего провала, у реформистов еще оставался шанс?

– Нет, – тихо ответил Бреган, направляясь к концу переулка.

Аддим за ним не последовал.

Вскоре Бреган проскользнул через входную дверь в гниющую лачугу на задворках, где прятались остальные беглецы. Крошечную, по размеру больше напоминающую конюшню, чем мало-мальски приличный дом, и едва ли годящуюся для жизни, особенно зимой. Темноту внутри разгоняло пламя единственной свечи.

– Где тебя носило, черт возьми? – спросила Джаари, резко поднимаясь со сломанного стула. Над потемневшими от грязи щеками ярко блестели узкие глаза. До Кровавого Пятдня она была самым известным музыкантом на подпольной сцене, теперь же в плане чистоты ничем не отличалась от свиней в соседней комнате.

– Тише ты, – шикнул на нее Тэз, массивный бородатый актер из Ворстава, который сидел в грязи, держа на руках малышку, завернутую в поношенное одеяло.

Ее отца, Жака, создававшего для «Игроков» декорации, сейчас в комнате не было. Интересно, ему Аддим тоже предлагал возобновить движение?

– Бреган?

В дверях соседней комнаты появилась Мезуя, директор «Игроков», чья некогда смуглая кожа приобрела пепельный оттенок, а щеки ее ввалились. Она жестом позвала его за собой, и Бреган охотно подчинился, не желая вновь выслушивать гневную отповедь Джаари по поводу поисков Фирин.

Следующая комната ничем не отличалась от первой. На полу лежала стопка одеял, служивших подобием матраса, – весьма хлипкая преграда между теми, кто спал на них, и промерзшей грязью.

– Ты видел свою мать? – прошептала Мезуя.

– Нет.

Бреган не видел мать и уж тем более не разговаривал с ней с тех самых пор, как после ареста па оставил ее рыдать посреди улицы, утопая в собственном чувстве вины. Она даже не пыталась с ним заговорить, вероятно, боясь гнева других реформистов. Однако появлялась всякий раз, как Бреган закрывал глаза, и умоляла его о прощении, которое он никогда не смог бы ей дать. Ма шпионила для ставов. Вероятно, именно из-за нее случился Кровавый Пятдень, повлекший множество арестов, смертей и исчезновение Фирин. Тому, что сделала мать, не было оправдания.

Когда Брегану не спалось, он пытался представить, что сказал бы ей, если бы увидел снова, но так и не сумел подобрать нужных слов.

Мезуя помрачнела, и Бреган тут же напрягся.

– В чем дело?

– Она… оставила тебе вот это. – Директор протянула ему сложенный листок бумаги.

– Что это? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

Мезуя не ответила. Бумага оказалась толстой и плотной; написанные почерком ма слова отдельными фразами бросались в глаза.

«…понимаю, почему ты меня ненавидишь…»

«…прости…»

«…еду в Кунсии…»

Бреган смял листок в кулаке. Ма оказалась гребаной трусихой, потому и стала шпионить для ставов. Так с какой же стати он ждал от нее чего-то большего, чем жалкое письмо с извинениями? Все вполне предсказуемо, и причин для разочарования нет. Вот только сердце болезненно сжималось в груди.

– Бреган… – позвала Мезуя.

Но тот уже вышел за дверь.

Несколько часов спустя Бреган отыскал Аддима, выпивавшего с реформистами постарше, которые нашли себе укрытие в другой лачуге на Дне. С ними был и Жак, в чьих глазах даже сквозь стекла очков отчетливо читалось горе.

Бреган внимательно взглянул на Жака, потом на Аддима и поинтересовался:

– Кого вы уже смогли привлечь?

Аддим оценивающе посмотрел на него.

– Ты уверен?

Бреган кивнул. Возможно, он ввязывался в глупую затею, но в данный момент терять ему уже было нечего.

Сцена тринадцатая

БРЕГАН

Сейчас

Из полицейского участка Бреган отправился прямиком в Банковский квартал, где сейчас обитали «Тайные Игроки». Пусть время близилось к полуночи, на улицах было полно народу. Разодетые управленцы и их слуги в ярком свете луны ходили от двери к двери, разнося новости о том, что случилось на приеме.

Поместье, которое меценат отдал во временное пользование «Игрокам», растянулось на целый квартал. Пока Бреган поднимался по ступенькам крыльца, констебль, следовавший за ним по пятам, чуть не споткнулся, во все глаза таращась на необычную многоскатную крышу.

– Думаете, ваша мама сюда приходила? – спросил паренек, на ботинках которого все еще виднелись пятна голубой краски. Он явно не был лучшим из шпионов Хулея.

– Возможно, – солгал Бреган.

Своим присутствием ма только подвергла бы труппу ненужной опасности, а потому при всех своих недостатках вряд ли бы появилась здесь. Тем не менее ее поиски стали хорошим поводом прийти сюда и аккуратно предупредить Мезую.

Бреган постучал.

Дверь открыла Найф и удивленно уставилась на него единственным не скрытым под повязкой глазом. Из-под муслинового шарфа на голове танцовщицы выглядывали розовые шрамы, портившие темную кожу лица. Одна рука висела на перевязи. С пожара в театре минуло уже больше двух месяцев, а ожоги, полученные, когда она защищала племянницу от падающих балок, так до конца и не зажили.

– Бреган? – выдохнула Найф и обняла его здоровой рукой.

Он не пошевелился, боясь причинить ей боль. От нее пахло лавандовыми духами, которыми всегда пользовалась его мать. Найф начала плакать, и у него сжалось сердце.

– Я очень сожалею о Воте, – всхлипнула она. – Наверное, ты…

– Я не в гости пришел, – перебил ее Бреган.

Сочувствие танцовщицы казалось бескрайним, как океан, – во многом благодаря ему труппа и выжила, – но Бреган его не заслужил. Пусть пожар устроила Фирин, именно он привел ее в актерскую среду.

Найф наконец заметила его значок и серую форму, потом констебля, маячившего за его спиной, и прикрылась здоровой рукой, будто щитом.

– Мне нужно поговорить с Мезуей, – сообщил Бреган.

Найф прищурила здоровый глаз, но отступила в сторону.

Длинный, вычищенный до блеска коридор привел его в кухню, столь большую, что в ней могла бы разместиться семья из десяти человек. Беленые стены и сверкающая чугунная плита выгодно отличали ее от той обшарпанной комнатенки в храме, где прежде готовили еду «Игроки», но царящая здесь атмосфера оказалась до боли знакомой.

За центральной стойкой сидело с десяток обитателей дома, по большей части одетых в полотняные ночные рубашки. Тэз, нацепивший поверх своей ночнушки фартук, стоял у плиты и помешивал мясное рагу, от которого в воздухе витал аромат, навевающий воспоминания о прошлом. В животе у Брегана что-то сжалось, и вовсе не от голода.

– Так не бывает, – проговорила Джаари.

– Я видела собственными глазами, – возразила светловолосая Шури. – Все было по-настоящему. Она вдруг взяла и полностью изменилась – и волосы, и лицо, и рост. Говорю тебе, мне не показалось.

Шури бросила взгляд на Мезую, но директор труппы с напряженным видом смотрела в окно, выходящее на канал. Обе женщины еще не успели снять элегантные наряды, в которых были на приеме.

Интересно, о чем думала Мезуя? О Веске?

Однако Бреган не мог сейчас задать этот вопрос, а потому тихо проговорил:

– Все было по-настоящему.

Обитатели дома резко повернулись в его сторону.

– Бреган? – Тэз замер, держа в руке ложку, с которой в кастрюлю капало рагу. Ворставский здоровяк-актер бросил взгляд на молодого полицейского.

– Добрый вечер, – обратился ко всем Бреган. – Простите за беспокойство.

Он переводил взгляд с одного лица на другое, пытаясь зацепиться хоть за что-то, не вызывающее у него тошноты. Жака с дочерью Финнин здесь явно не было. Они сбежали сразу после пожара, вероятно, чтобы присоединиться к Тому Дрейфи и Аддиму, где бы те ни скрывались. Хотелось верить, что все они уплыли на континент, подальше от Хулея. Бреган вздохнул, пытаясь прогнать подступивший к горлу ком. Нужно побыстрее здесь заканчивать.

– Говорят, в Луисонне видели мою мать, – начал он.

Никто не пошевелился.

– Правда? – уточнила Мезуя.

– Кто-нибудь из вас с ней общался?

– Конечно нет, – ответил Тэз. Голос его дрожал, как будто он злился на ма.

Но Бреган-то знал: Тэз гневался на него самого, считая виноватым в смерти Фирин. Возможно, он не так уж и ошибался.

– Мне нужно знать, где вы все были два дня назад, – продолжил Бреган.

– Нас в чем-то подозревают? – уточнила Шури.

Бреган не смог заставить себя на нее посмотреть.

– Просто сообщите присутствующему здесь констеблю все, что помните.

Парнишка поспешно вытащил блокнот. Бреган жестом предложил ему начать с Найф.

Танцовщица фыркнула.

– Я бо́льшую часть дня провела в больнице…

Пока констебль опрашивал «Игроков», Бреган бросил многозначительный взгляд на Мезую и направился к книжному шкафу, стоявшему в коридоре рядом с кухней. Половину его занимали сценарии; многие – старые, опаленные, в пятнах сажи, но встречались и новые. Бреган достал «Летний марш». Мезуя тихо подошла к нему.

– Что планируешь ставить дальше? – спросил Бреган.

– «Любовь и веру». Как только у нас появится новый театр. – Она внимательно наблюдала за ним.

Бреган помахал «Летним маршем».

– Помнишь, как мы ставили эту пьесу?

Мезуя нахмурилась. Они никогда не ставили «Летний марш».

– В то лето мы с ма только присоединились к труппе, выступали тогда на корабле, – настойчиво продолжил он.

Однажды они действительно играли в недрах корабля, стоявшего на якоре возле Заводского района, но ставили не «Летний марш», а «Битву за Миратор».

– Точно, вспомнила, – медленно кивнула Мезуя.

– Из тебя вышел отличный священник. Это была трудная и опасная роль, – продолжил Бреган, про себя молясь, чтобы она поняла смысл его слов.

Священник в «Мираторе» знал, что главная героиня постановки была принцессой, выдававшей себя за шпионку другой империи, но хранил ее тайну, за что в конце концов и поплатился.

Та же участь ждала Мезую. Директор «Игроков» наверняка знала тайну Вески. И, вероятнее всего, правду о Фирин. Возможно, даже была в курсе секретов ма. Впрочем, ее осведомленность не имела особого значения. Уже благодаря своей связи со всеми тремя женщинами Мезуя становилась идеальной следующей мишенью для кампании президента по нагнетанию страха против империи Ворстава.

«Беги отсюда», – безмолвно умолял он.

Мезуя едва заметно кивнула.

– Что это за пьеса? – вмешался в разговор парнишка-констебль.

Бреган протянул ему сценарий «Летнего марша». Единственный священник, упоминавшийся в этой пьесе, просто проводил церемонию бракосочетания.

– «Любовь и вера» – отличный выбор, – сообщил он Мезуе. – Выйдет здорово.

– Получится еще лучше, если ты будешь играть с нами, – заметила Найф.

Бреган улыбнулся краешками губ.

– Думаю, моя актерская карьера подошла к концу. Простите. – Он приподнял кепку и направился к выходу.

Сцена четырнадцатая

ФИРИН

Сейчас

Расхаживая взад-вперед перед таверной на западном краю Рыбацкой пристани, я снова и снова зажигала сигарету. Бреган сидел внутри, за стойкой бара, и, хотя сквозь затуманенное окно я видела только размытые очертания спины, его присутствие ощущала каждой клеточкой тела. Минуты тянулись одна за другой. Поежившись от ночного ветра, я проследила, как бармен налил ему еще выпить.

Новости об иллюзиях нодтактов до этой части города еще не добрались. Я следовала за Бреганом от самого торгового павильона – сперва в полицейский участок, потом к дому «Игроков» в Банковском квартале. Перед тем как в конце концов отправиться сюда, он зашел в квартиру отца и снял форму.

В баре было оживленно. Посетители танцевали и сбивались в группы, обтекая Брегана, будто река – валун, сам же он почти не двигался. Сидел ссутулившись у потертой стойки бара и смотрел в свой стакан с виски.

Мне безумно хотелось провести ногтями по его спине, а потом впиться ему в горло и закричать: «Почему? Как ты мог?»

Но задавать эти вопросы не имело смысла. Я и так знала ответы. Бреган предпочел мне свою страну, выбрал не веления сердца, а собственные принципы. Он решил опираться на факты, не дав мне возможности рассказать правду о своей сути, объяснить, почему мне пришлось поступать так, а не иначе. Впрочем, сама я была виновата не меньше. Не стоило даже надеяться, что у нас может что-то получиться. Таким, как я, не положены ни счастливые концы, ни вторые шансы. Мы их не заслуживаем. Все, что нам остается, – бороться, брать и выживать.

Я бросила сигарету на землю и раздавила каблуком дорогого ботинка Торы. Перед глазами вновь возник Бреган, держащий пистолет у лица Вески. Потом Изи. Ну что за лицемерие! От досады хотелось рвать на себе волосы. Хулей «разоблачил» иллюзии ставских шпионов, хотя сам активно пользовался их услугами. Бреган заставил Веску прилюдно изменить лицо, пока Изи буквально в двух шагах от них следила за происходящим.

Необходимо выяснить, кто из нодтактов сейчас работает на Хулея. И отыскать Изи.

А после найти способ пробраться мимо них и всадить пулю в голову президенту.

Я вошла в бар, пропахший солью и мочой. В глубине зала двое музыкантов наигрывали на гармониках рабочие песни Гвинитаида. Стоило оказаться внутри, и завсегдатаи бара – портовые рабочие с дубленой морщинистой кожей – все как один повернулись в мою сторону. Неудивительно: гладколицая Тора в дизайнерском вечернем платье выглядела в этом шумном заведении совсем не к месту.

Бреган единственный не обратил внимания на мое появление в зале. Я подошла ближе и опустилась на свободный стул рядом с ним. Не осмеливаясь взглянуть на него, жестом подозвала бармена.

– Виски, – попросила я, протягивая мужчине черную шаль и перчатки, чтобы он повесил их за стойкой. – И еще порцию для него.

Бреган пошевелился. Я представила, как он сузил покрасневшие глаза, пытаясь взглядом просверлить дыру в моем черепе, и под бешеный аккомпанемент сердца заставила себя посмотреть на него в ответ.

Святые, он был прекрасен даже в своем отчаянии – а может, именно оно придавало ему особую прелесть. Бреган всегда умел тонко чувствовать, демонстрируя эмоции, как одежду, – и любовь, и ярость, и тоску. Когда-то мне безумно нравилось, что я легко читала его, как книгу, в немалой степени потому, что мой отец никогда не показывал собственных чувств. Теперь на эту его открытость больно было смотреть. Как и на криво застегнутую темно-синюю фланелевую рубашку; на рыжие кудри, торчащие во все стороны, будто он по привычке без конца запускал в них пальцы – видимо, считая, что это поможет избавиться от мучительных мыслей, тенями залегших у него под глазами.

Что терзало его сейчас? Воспоминания о Весканоре? Или обо мне?

– Вы были на приеме, – невнятно пробормотал он.

– И вы там были, – лучезарно улыбнувшись, заявила я с фальшивым гвинским акцентом.

Бреган прищурился. А мне, как это ни глупо, захотелось вдруг податься вперед и поправить сбившийся набок воротник его куртки, но я заставила себя сложить руки на коленях. Медленно, со свойственной пьяным напряженной сосредоточенностью Бреган принялся рассматривать мягкие черты прелестного личика Торы и изгибы фигуры, потом дорогую вышивку на бирюзовом платье. Его пристальный взгляд скользил по моей коже, будто кончик ножа, ищущий шов, который можно распороть.

– Не вернетесь на континент вместе с остальными? – спросил он.

Я пожала плечами.

– Мне незачем возвращаться. – Я взяла выпивку из рук бармена и протянула Брегану его стакан. – Ну, за что выпьем? За неудачный день?

– Сгодится, – усмехнулся он, но тут же посерьезнел. – Могу я… чем-то вам помочь?

Сидящие неподалеку портовые рабочие украдкой поглядывали на нас и на мое платье. Любому было ясно, что мой визит сюда не случаен.

Я сделала большой глоток виски. Нужно выяснить, знает ли Бреган что-нибудь об Изи, но сначала неплохо бы завоевать его доверие.

«Обмани их предположения», – посоветовал бы отец.

– Тора Дейли, ассистент владелицы «Рояля». – Я протянула ему руку.

– Я не играю, – усмехнулся Бреган.

– Разве вы не Бреган Нимсаирт?

– Слушайте, жаль, что вы впустую потратили время, но я не…

Внезапно кто-то его толкнул, и Бреган поспешно обхватил рукой мою талию, пытаясь удержаться на месте. У меня перехватило дыхание. Он тут же убрал руку, но все еще находился так близко, что я ощущала исходящее от него тепло.

Гармоника смолкла, и на сцене появилось струнное трио, чья ритмичная гвинская музыка увлекла меня в прошлое, в другой вечер, в другой бар.

Много лет назад, когда наша любовь стала центром моего существования, мы с Бреганом часто проводили время вместе на крышах Луисонна, но однажды он попросил меня надеть самое нарядное платье. Сам Бреган помыл волосы и, сияя яркой, как луна, улыбкой, повел меня в бар в Заводском квартале. Назывался он «Гуляка», там внутри царили музыка и веселье. Бреган учил меня гвинским линейным танцам, угощал выпивкой, мы отрывались на танцполе, пока у меня не закружилась голова. Когда луна поднялась высоко над домами, мы, не в силах перестать прикасаться друг к другу, выскользнули из бара через заднюю дверь, забрались на крышу и занялись любовью в ритме сотрясавшей здание музыки. В ту ночь меня терзало опасение, что моя жизнь внезапно стала слишком хороша, чтобы быть правдой. Как оказалось, не зря.

– Я не актер, мисс Дейли, – проговорил Бреган, возвращая меня в настоящее.

Я сделала большой глоток обжигающего виски.

– Разве бывают бывшие актеры? – выдавила я, опершись локтем о барную стойку. – Вы отказываетесь от этого звания лишь потому, что больше не выходите на сцену?

– Я покончил с актерством, – пояснил он.

– И вместо этого стали полицейским?

– Да.

– Итак, вы ушли со сцены, чтобы… ловить злодеев?

– Наверное.

– Как благородно, – заметила я.

– Да, вроде того, – холодно рассмеялся Бреган.

– И как героично.

– Никогда не считал себя героем, мисс Дейли.

– Президенту повезло, что у него есть такой преданный служитель, как вы.

– Я служу народу, а не президенту, – отрезал Бреган, и в его глазах на миг вспыхнуло пламя.

Потом он кашлянул и отвернулся, но я все же успела заметить правду: Бреган и сейчас ненавидел Хулея, возможно, даже сильнее, чем раньше. От осознания этого что-то болезненно сжалось в груди.

Лучше бы он снова переметнулся на сторону президента. Так было бы легче его ненавидеть. Жалость же причиняла боль.

Я заморгала, пытаясь прогнать предательское жжение в глазах.

– Значит, вы по большей части арестовываете кого-то вроде Весканоры?

– Я следователь.

– И что расследуете? Грабежи, драки и…

– В основном убийства.

Боль пронзила до глубины души. Я и не предполагала, что ему ежедневно приходится сталкиваться лицом к лицу со смертью. Наверное, именно поэтому он выглядел таким потухшим. Интересно, как Хулей умудрялся держать его в подчинении? Бреган всегда ценил собственную жизнь меньше, чем жизни других. Может, президент угрожал членам труппы? Или его отцу?

– И много происходит убийств? – спросила я.

– В последнее время – да. – Бреган безучастно уставился в пустой стакан. – На Дне продолжают находить трупы. Ублюдки вырезают на людях метки в виде крестов… видимо, в какой-то гребаной попытке отомстить… Черт. – Он взглянул на меня, как будто только сейчас вспомнил, с кем разговаривает. – Простите за грубость.

Я покачала головой, изображая любопытство, хотя кровь хлынула мне в голову.

– Они в самом деле нодтакты?

– Сомневаюсь.

Я посмотрела на свою руку, еще не полностью зажившую после операции. Если эти убитые были нодтактами, то, может, кто-то охотился за создающими иллюзии камнями? Перед глазами снова встала Изи, растворяющаяся в толпе гостей.

– Должно быть, эти трупы – ужасное зрелище, – вздохнула я. – Они не снятся вам по ночам?

– Дети снятся.

– Дети? – Сердце пропустило удар.

Было что-то такое в его опущенных плечах и подрагивающих ресницах, от чего волоски у меня на руках встали дыбом.

– И… много детей?

– Попадаются в последнее время.

Ритмы танцевальной музыки пронизывали меня насквозь, отдаваясь где-то внутри, отчего казалось, будто двигались сами стены зала. Кем были эти мертвые дети? Просто детьми или… нодтактами? И не причастен ли к их смерти Хулей?

– На детях тоже вырезаны отметины? – поспешно уточнила я. – У вас есть предположение, кто мог их убить? Или почему?

Бреган вздернул подбородок. Все его опьянение как рукой сняло. Он не один год пристально приглядывался ко мне, а потому я безошибочно узнала подозрение, внезапно промелькнувшее в его глазах.

– Чего вы хотите? – прямо спросил он.

По позвоночнику пробежал холодок. Скрытые под барной стойкой руки начали дрожать.

– Потанцуем? – выпалила я и повернулась туда, откуда доносилась музыка. Однако Бреган схватил меня за руку, обжигая прикосновением кожу.

– Постойте.

Он блуждал взглядом по моему лицу, пытаясь прочесть, кто я. Подтвердить или опровергнуть подозрения.

При виде моих карих глаз, которые не могла изменить ни одна иллюзия, что-то дрогнуло в его лице и во взгляде мелькнуло нечто, до боли напоминающее надежду. Меня пронзила такая жгучая боль, как будто кто-то всадил лезвие прямо в живот.

Он все еще хотел, чтобы Фирин осталась жива.

– Это значит «да»? – спросила я, поворачиваясь, чтобы Бреган увидел мою руку. Сердце резко ускорило бег.

Он скользнул взглядом по гладкой, безупречной коже Торы, и огонек надежды в его глазах угас. Однако Бреган не спешил меня отпускать.

На его губах заиграла очаровательная улыбка, весьма похожая на ту, в которую я влюбилась много лет назад. Любой на моем месте счел бы ее искренней. Вот только я-то отлично его знала и видела его игру. Бреган посчитал, что я не Фирин, но тем не менее не спешил мне доверять, наверняка принимая за одну из шпионок Хулея.

– Конечно, – согласился он, хватая меня за руку.

В глубине зала рыбаки уже отодвинули столики к стенам, освободив место для гвинских линейных танцев. Прежде чем я успела отказаться, Бреган положил руку мне на талию. От прикосновения его ладони ноги будто налились свинцом. Но это не имело значения. Он вел меня в танце так легко, будто я весила не больше перышка.

Вскоре у меня закружилась голова, и стало казаться, что стены зала завели собственный хоровод. Выпивавшие за столиками посетители радостно кричали вместе с танцорами; повсюду слышались топот ног и одобрительные возгласы. Шум оглушал, не оставляя места для каких-либо мыслей. И я погрузилась в ощущения: мозолистые руки Брегана, мягкая ткань его рубашки, обтягивающей твердые мышцы спины, изгиб груди, к которой – в собственном теле – я могла бы удобно прижаться и спрятать голову у него под подбородком.

Бреган, несмотря на выпивку, вполне уверенно двигался под звуки музыки. О его опьянении напоминало лишь то, что он склонился ко мне немного больше, чем требовалось, и горячо дышал в щеку, обдавая запахом виски.

Мы танцевали, поймав единый ритм, и сердце неуклонно тянуло меня в прошлое, заставляя тосковать о том, что когда-то было: о вечере в баре «Гуляка» и губах Брегана на моих губах… В какой-то миг притяжение стало настолько сильным и опасным, что я чуть не сбросила иллюзию, желая хоть на несколько трагических секунд сделать нашу близость реальной.

Потом музыка закончилась.

Однако Бреган не спешил меня отпускать. Музыканты заиграли новую мелодию, а он все стоял, не двигаясь и не мигая, словно подначивая меня отстраниться первой. Вдалеке – будто бы за океаном – распахнулась входная дверь бара. Но я не находила в себе сил выбраться из объятий, которые когда-то считала самым безопасным местом в мире, а теперь ощущала почти как зону боевых действий.

Вопросительно наморщив лоб, Бреган неловко провел большим пальцем по моей раскрасневшейся щеке. В груди вспыхнуло томление, растекаясь по телу, собираясь в местечке между ног. Дыхание перехватило. Я не осмеливалась пошевелиться, боясь того, что могу натворить, если нарушу наше единение первой.

– Приятно было познакомиться, мисс Дейли, – пробормотал Бреган.

К щекам прилила кровь.

Внезапно Бреган вздрогнул и опустил взгляд – какой-то мальчик тянул его за рукав рубашки. Он наклонился, чтобы расслышать слова ребенка в окружающем шуме, и я остро ощутила отсутствие его прикосновений. Мне не стоило вновь с ним связываться; никто из нас не заслужил новых страданий, и все же часть меня, некогда отданная Брегану – которую я никогда не получу обратно, – тянулась к нему, как цветок к солнцу.

Мальчик ловко сунул Брегану записку, и тот поспешно развернул ее.

Я подалась вперед, пытаясь разобрать написанное, однако Бреган резко смял листок в кулаке. Словно забыв о моем присутствии, он вздрогнул всем телом и уставился куда-то вдаль.

– С вами все нормально? – уточнила я.

– Простите, мне пора… – пробормотал Бреган, засовывая записку в карман куртки. Выглядел он так, будто увидел призрака. Неужели что-то случилось с Дэком? Или мальчика послал Хулей?

– Постойте. – Я схватила его за сгиб локтя.

Бреган застыл, и я мысленно отругала себя: точно так же к нему часто прикасалась Фирин. Ну что за нелепая ошибка! Внутри все сжалось, однако отступать было уже поздно. С озорной улыбкой я провела рукой вверх по его бицепсу к плечу, прикоснулась к шее.

– Не хотите еще выпить? – предложила я, горя желанием узнать содержание записки.

Музыка внезапно оборвалась, и вся царящая вокруг веселость исчезла в один миг, как будто кто-то окатил зал ведром ледяной воды. В повисшей тишине до меня донеслись обрывки фраз.

– Магия…

– У нее лицо изменилось…

– Ставы возвращаются…

Несколько работяг в оливковых заводских куртках застыли в дверях, отчаянно жестикулируя и глядя в зал безумными глазами. Они явно принесли новости о приеме, и все их слова, будто угли, вспыхивали на губах пьяных посетителей, постепенно разгораясь и распространяясь по бару не хуже пламени.

– Нам лучше уйти. – Бреган обнял меня за талию.

Люди уставились на меня, на мое платье, постепенно сознавая, что я-то уж наверняка была на том приеме. Бреган прижал меня к себе и, не оборачиваясь, потянул к выходу. Я не стала противиться.

Зал наполнялся гомоном и движением, как будто внутри находилась стая птиц. Многие устремились в нашу сторону, засыпая нас вопросами и перекрикивая друг друга, отчаянно желая, чтобы их услышали. Бреган тем временем решительно двигался к двери, прикрывая меня своим телом на манер щита. Сейчас ему явно было не до записки, и я, пользуясь моментом, сунула руку ему в карман.

Приближался рассвет, и небо в преддверии восхода солнца уже приобрело фиолетово-синий оттенок. Несмотря на неурочный час, по булыжной мостовой сновали толпы горожан. Угасающую ночь наполняли возбужденные шепотки и взволнованные крики.

– Приятно было познакомиться, – рассеянно проговорил Бреган.

– Моя шаль, – выпалила я. Придя в бар, я отдала ее бармену.

Бреган что-то пробормотал себе под нос и предложил:

– Я принесу.

Он вошел внутрь, а я поспешно развернула записку, вытащенную у него из кармана.

«У меня есть сведения о Фирин. Вам они пригодятся. Встретимся на закате в юго-восточном торговом зале Шпилей».

Я заколебалась. Почерк был незнакомый. Кто знал мое настоящее имя? Кто мог иметь обо мне сведения? Почти все считали меня мертвой.

– Все хорошо?

Я чуть не подскочила и поспешно спрятала руку с запиской за спину. Бреган протянул мне шаль. А сам-то он искал меня? Знал ли, что я жива? Лишь несколько мгновений спустя я вспомнила, что нужно дышать.

– Да, спасибо.

Я взяла шаль, подошла ближе, поднялась на цыпочки и, глядя ему прямо в глаза, поцеловала в щеку. От его запаха перехватило дыхание, от ощущения кожи на губах по телу прокатилась волна жара.

– Очень рада нашему знакомству, – проворковала я, вновь пряча записку в карман его куртки.

И с горечью мысленно добавила: «Увидимся на закате».

Сцена пятнадцатая

ФИРИН

Сейчас

Пусть рассвет едва окрасил горизонт пурпурными красками, на Рыбацкой пристани людей толпилось не меньше, чем в полдень. Я поспешно миновала округ Рабочих, двигаясь в сторону Закоулков. Интересно, знает ли информатор Брегана, что я жива? Необходимо это выяснить. А потому по возвращении в «Рояль» мне предстоит придумать образ для сегодняшнего вечера. Избавлюсь от вечернего платья и поищу в костюмерной рабочую одежду и фартук, чтобы смешаться с обитателями Шпилей и без помех проследить за встречей.

По ту сторону канала, в Коммерческом районе, гневные крики мешались с испуганными воплями. Люди забрасывали кирпичами здание ворставского банка. Кто-то нарисовал на одном из окон большой красный крест. Я поежилась от отвращения. Вчерашние откровения президента привели к тому, что страх горожан перед ставами сменился яростью. Чего, естественно, и добивался Хулей. Я подавила желание сорвать с шеи медальон с ядом и выбросить его в канал.

Знал бы президент, что вечером был на волосок от смерти.

Морщась от боли в заживающем бедре, я поднялась на последний склон Регентского холма и заставила себя несколько раз глубоко вдохнуть. Пусть первая попытка покончить с президентом провалилась, запасные планы никто не отменял. Я полагалась на них всю жизнь, продолжу и сейчас.

На краю площади я резко застыла. «Рояль» был объят огнем.

Из входных дверей вырывались языки пламени. Собравшиеся горожане с криками стремились вперед, к зданию, походя на волны разъяренного океана, пытающегося затопить танцевальный театр, который в детстве стал для меня самым любимым местом в мире – единственным, где отец когда-либо проявлял ко мне заботу. В мягком свете раннего утра виднелись фигуры констеблей, пытавшихся потушить пламя и остановить бунтовщиков. Происходящее напоминало одну из забастовок реформистов, случавшихся в прежние времена.

Из толпы вылетел какой-то предмет и разбился о ступени театра, взметнув очередной порыв пламени, который едва не задел нижний край развевающегося на ветру огромного рекламного плаката. Меня окатила волна жара. «Рояль» ведь не шпион! Театр не виноват в поступках Весканоры. Его даже построили не ворставцы. Это здание сохранилось со времен пиратов, живших здесь еще до вторжения империи. Так зачем на него нападать? Преступления совершают люди, а не архитектурные строения!

Ведомая яростью, я бросилась к краю толпы, однако разум все-таки возобладал над чувствами. Находиться здесь было опасно. Раз Веску разоблачили, допрашивать станут всю труппу. И пусть я избавилась от крестовидной отметины, привлекать к себе внимание все равно не стоило. По-хорошему, мне бы сейчас уйти отсюда, забыть о Торе и найти другой способ убить Хулея. Вот только образ Торы я взращивала не один месяц и в ее лице добилась статуса, способного помочь мне проникнуть в окружение Хулея. Если придется начинать сначала, на то, чтобы достичь текущего положения, уйдет уйма времени.

Какой-то мужчина из толпы врезался в меня спиной. Я впилась ногтями в ладони. Тора нужна мне. С ее помощью я смогу добиться своей цели. После ареста Вески для Торы открывалась возможность проявить себя в качестве директора актерской труппы. Если она исчезнет сейчас, это вызовет слишком много подозрений.

А потому придется играть свою роль.

Поплотнее запахнувшись в шаль, я нырнула в толпу.

– Извините! Дайте пройти! – кричала я, проталкиваясь вперед.

За шеренгой констеблей сгрудились несколько членов труппы «Рояля», которые при виде меня выпучили глаза. Они подтвердили, что мы знакомы, и полицейские, проверив мои руки на предмет шрамов, позволили мне пройти.

– Где ты была? – спросила одна из актрис.

– Когда Сочья вернулась без тебя, мы начали волноваться, – проговорил музыкант. – Но она не сказала нам…

– Сочья? Где она? – С тех пор как Бреган ввел в зал Веску, я ни разу и не вспомнила о ворставской танцовщице.

– Ушла, – вздохнул музыкант. – А с ней полдюжины других танцоров. Дирижер исчез еще до начала приема, с тех пор его никто не видел.

Я рассмеялась, не сумев сдержаться. Неужели Сочья, не обладавшая ни каплей актерского мастерства, стала ведущей актрисой только потому, что прознала о принадлежности Вески к нодтактам? Это имело смысл. На приеме она обхаживала Унджи Хулея, задавая наводящие вопросы о Кунсии, как будто надеялась, что он предложит ей работу. Может, Сочья рассматривала его как запасной вариант? Интересно, сработало?

Я покосилась на здание театра. Пламя у входа уже погасло.

– Что случилось?

– Фонарь брошен в окно, поджечь занавески, – пояснила ворставская танцовщица на ломаном иакунском. – Выглядеть хуже, чем есть.

– Остальные внутри? – уточнила я.

Актриса кивнула.

– Стальной барон тоже здесь.

Члены труппы нервно переглянулись.

– В чем дело? – поинтересовалась я.

Музыкант протянул мне свежеотпечатанный номер «Вестника Луисонна».

НОДТАКТЫ СПОСОБНЫ МЕНЯТЬ ЛИЦА

Президент в срочном порядке распорядился закрыть все порты, торговые предприятия и учреждения культуры для оценки ситуации.

– Закрыть учреждения культуры, – пробормотал кто-то. – Что это значит?

Да все просто: Хулей наконец начал активно действовать. Чтобы эта газета с раннего утра попала в руки горожан, статью явно подготовили заранее и отдали выпуск в печать еще до начала вчерашнего приема. Хулей разыграл последнюю карту, тем самым получив законный повод для допросов, обследований и контроля за всеми портами, торговцами и лицедеями в стране, намереваясь таким образом отсеять и устранить все угрозы в свой адрес.

Я испустила вздох.

Стальной барон, крупнейший покровитель «Рояля», наверняка пришел сюда, чтобы выразить недовольство вчерашними событиями.

Прикрыв рот углом шали, я взбежала по ступенькам. Члены труппы вслед за мной вошли в вестибюль, где валялись сорванные с окон массивные бархатные шторы. Полдюжины констеблей дружно топтали их ногами, уничтожая последние очаги пламени.

– Так это правда? – спросил шедший позади меня другой музыкант. – Говорят, что Веска…

– Она – нодтакт, – подтвердила я.

– Но говорят, что она… ее лицо…

– Это правда.

Члены труппы замолчали.

Остальные сотрудники «Рояля» нашлись в коридоре возле гримерной. Все что-то одновременно говорили, по большей части на ворставском, однако в гуле голосов выделялся один, низкий и злой. Его обладатель пользовался иакунским. Стальной барон, представлявший свой класс в Совете островов Икет, размахивал очередным экземпляром газеты, зажатым в кулаке на манер полицейской дубинки.

– Только не говорите, что никто из вас не знал! – проорал он, обращаясь к съежившимся танцорам, музыкантам и прочим членам труппы.

– Они не знали, – подтвердила я.

Хотя барон Джунсай и уступал мне в росте, он так яростно развернулся в мою сторону, что я чуть не отступила на шаг.

– Мисс… Дейли, – выплюнул он.

Барон явно был в ужасе, полагая, что из-за действий Вески может потерять «Рояль». Шпионя для ставов, я узнала, что Джунсай задолжал огромные суммы бандитам из Иакирру, торгующим на черном рынке. Если о долгах барона станет известно общественности, сталелитейной корпорации его семьи, вероятнее всего, грозит разорение. Хулей, конечно же, давно все знал и пользовался этим, чтобы обеспечить себе поддержку Джунсая в Совете. Появившись в «Рояле» несколько недель назад, я сперва хотела шантажировать барона, чтобы сблизиться с Хулеем, но это был слишком рискованный шаг. Я рассудила, что Джунсай окажется мне более полезен в качестве невольного сообщника.

– А те, кто был в курсе, уже сбежали отсюда, – спокойно продолжила я. – Неужели вы искренне верите, что после разоблачения Весканоры здесь мог остаться кто-либо из знающих правду о ней?

Барон поколебался, затем утер капли пота с покрасневших щек рукавом вечернего костюма, в котором был на приеме. Судя по его реакции, членов Совета об «экстренных» мерах президента заранее не известили.

Я нерешительно протянула ему свой экземпляр газеты.

– Все это означает лишь одно: правительству нужно убедиться в нашей верности. Потом нам снова разрешат работать. Так ведь?

Барон выпрямился, разгладил лацканы пиджака.

– Да-да, конечно. Не о чем беспокоиться, – согласился он, хотя страх из его глаз никуда не делся. – Я с этим разберусь, все исправлю. А вы сотрудничайте с полицией. Нам не нужен еще один скандал. Тора. – Барон повернулся ко мне. – Вы сможете пока держать этот корабль на плаву?

– Разумеется, – улыбнулась я.

Джунсай направился к лестнице. Когда эхо его шагов стихло вдалеке, сотрудники «Рояля» дружно уставились на меня.

– Не выходите на улицу, пока не разойдется толпа, – попросила я. – Давайте соберемся в гостиной и отдохнем.

Спорить никто не стал. Напротив, они, казалось, испытали облегчение оттого, что кто-то руководил ими.

Все направились в гостиную, а я прошла дальше по коридору и нырнула за занавеску, оказавшись в одной из частных лож «Рояля».

Вокруг меня простирался темный зрительный зал. Он казался погруженным в сон, похоже, и не подозревая об угрозах, таящихся за его стенами. Я положила дрожащую ладонь на полированные перила и подняла глаза к угольно-черным балкам, где находила радость многие годы. Сердце пронзила острая боль, и с губ сам собой сорвался глухой непрошеный смех.

Поэтично, ничего не скажешь.

«Рояль» всегда олицетворял недоступную для меня жизнь, мечту, осуществить которую, как я думала, получится только за пределами Луисонна. Но теперь, когда я считалась мертвой в глазах тех, кто меня знал, и потеряла все, к чему бы стоило стремиться, эта мечта сама упала мне в руки.

Я швырнула газету через перила и, послушав, как она с шуршанием опустилась на пол зрительного зала, направилась в костюмерную.

Сцена шестнадцатая

БРЕГАН

Сейчас

«ФИРИН»

Пока Бреган спускался по винтовым каменным ступеням Шпилей, это имя, написанное на листе бумаги, так и стояло у него перед глазами. Вчера он слишком много выпил и почти не спал ночью, а целый день вместе с другими констеблями тушил пожары, по большей части в ворставских магазинах и домах. Все это время лежащая в кармане записка не давала ему покоя.

«Она мертва», – в отчаянии напомнил себе Бреган.

В записке говорилось лишь об информации. Никто не утверждал, что Фирин жива. Однако, если ищущий с ним встречи человек знал хоть что-то о ее прошлом и истинной сущности, какую-то деталь, о которой было неизвестно ему самому, Бреган с радостью проглотил бы и это.

«Она мертва».

Он вспомнил, как Тэз держал в руке обрывок костюма Инсеи.

Представил опустошение на его лице.

Но Тэз – актер.

Вероятно, он не имел права надеяться, да и не заслуживала она его чувств. Но, похоже, его кто-то проклял, заставляя желать невозможного, поскольку расползавшаяся в груди боль сулила долгие, мучительные страдания.

Прошлой ночью Бреган даже на мгновение представил, что Тора Дейли – это Фирин. Глупости, конечно, и тем не менее, когда он убедился, что у нее нет нодтактского шрама, в душе что-то сломалось. Бреган понимал: Тора Дейли опасна. Эта гвинская актриса отвлекла его от забот, как сирена из старой киррской сказки, рассеяла горести песней, заставила потерять бдительность. Наверняка она работала на Хулея, а посему нужно держаться от нее подальше.

Пробираясь по открытой галерее, залитой оранжевым светом заходящего солнца, Бреган гнал от себя воспоминания о дедушке с бабушкой, которые жили здесь, пока их не выселили ставы, объявив слишком старыми для работы. Шпили, тянущиеся вверх на всю высоту северных скал, представляли собой наклонный запутанный лабиринт. Если кто-то изначально и вязался за Бреганом, к этому моменту, вероятно, уже его потерял.

Дойдя до следующей лестницы, он принялся спускаться, этаж за этажом. Сотни ступенек мелькали у него под ногами, неуклонно ведя Брегана в недра башни, к залам рыбного рынка, расположенного в основании строения. Несколько месяцев назад Том Дрейфи даже проводил в одном из них собрание. Это место идеально подходило для встреч тех, кто хотел избежать посторонних глаз.

В конце концов Бреган, затаив дыхание, вошел в юго-восточный зал.

«Это не она», – убеждал он себя, обходя пустые рыночные столы, опрокинутые бочки и темные прилавки. По утрам эти залы наводняли торговцы рыбой, готовые забрать улов у своих поставщиков. Сейчас же, поздно вечером, они напоминали пустынное кладбище, залитое кровью и усеянное рыбьими потрохами.

– Бреган?

При звуках знакомого голоса он резко остановился. Эта встреча казалась невероятной, но в то же время неизбежной. Охваченный ужасом, Бреган обернулся.

И увидел ма, которая шагнула в проход между дремлющими рыночными прилавками. Бреган врезался в стол.

– Ты пришел, – тихо проговорила она.

Ее некогда живое лицо потухло, рыжие волосы выглядели поблекшими и вялыми. Казалось, за последние четыре года ма постарела на десять лет и выглядела так, словно, чтобы добраться сюда, преодолела все море Печалей вплавь. Однако Бреган предпочел бы, чтобы она исчезла.

– Фирин? – бросил он. Как ма посмела использовать ее имя, чтобы обмануть его и заставить прийти сюда?

– Прости, это было жестоко, – быстро проговорила она. – Но мне больше ничего не пришло в голову. Я неделями пыталась подобраться к тебе, но за тобой вечно кто-то следовал. А мне необходимо с тобой поговорить.

– Нет. – Бреган отвернулся и оперся ладонями о прилавок.

Позади раздались хлюпающие звуки – ма подошла ближе.

– Когда свергли ставов и вновь открыли острова Икет, я приплыла обратно на первом же корабле.

– Прекрати! – Не желая слушать, он до побелевших костяшек пальцев вцепился в край стола. Знал ведь, еще когда увидел оставленный ею браслет, что эта встреча ничего хорошего не принесет. – Это ты устроила? Кровавый Пятдень случился по твоей вине?

Ма нерешительно молчала, и каждая проходящая секунда походила на вечность.

– Не знаю, – наконец вздохнула она. – Если и да, то это не нарочно.

Бреган крепко зажмурился. Если реформистов в Кровавый Пятдень схватили не по вине ма, значит, их предала Фирин. И непонятно, что хуже.

– Я совершила ошибку, – продолжила ма.

– Ошибку? – Бреган резко развернулся, и она вздрогнула. – В ту ночь погибли десятки людей. Па четыре года провел в тюрьме. А что было до этого? Сколько еще секретов ты продала ставам? Скольких реформистов приговорила к смерти?

– Я знаю.

Ма напряглась всем телом, будто отчаянно желала подойти к нему, но боялась. Бреган сцепил ладони на затылке, сам не понимая, что хочет сделать: встряхнуть ее покрепче или обнять. Впасть в ярость или сломаться.

Когда-то мама была для него целым миром, полным рассветов и историй, надежд и мечтаний. Он стал старше, но она по-прежнему занимала важное место в его жизни. Бреган понимал и принимал это, он любил ее, поддерживал.

А потом она предала его и исчезла.

– Как ты могла пойти на это? – спросил он, едва способный дышать. – Как могла помогать ставам после всего, что они сделали с близкими нам людьми? Как могла…

– Чтобы защитить тебя, – ответила она.

Бреган знал, что ма так скажет. Но ведь это не причина. Попытка защитить кого-то или уберечься от потерь – совсем не оправдание, чтобы обрекать на смерть других невинных людей. Его жизнь не ценнее жизней всех прочих.

– По мере того как реформисты все сильнее сближались с Иханом, их истинные свободы ускользали все дальше, – продолжила ма. Бреган поморщился, услышав, что она так легко назвала президента по имени. – Твой отец отчаянно хотел в него верить, но этот человек совсем не тот, кем кажется.

– Я в курсе, – раздраженно бросил Бреган. – И что? Ты одна предвидела, что случится? Единственная знала, кто он такой?

– Да, – твердо сказала ма, подходя еще немного ближе. – Я раз за разом пыталась рассказать правду твоему отцу, но он не слушал. Тогда я пошла к ставам. Хотела выменять ваши жизни, потому что не видела другого способа спасти твоего отца от него самого, а тебя – от его решений.

– Ну и посмотри, чем это обернулось, – усмехнулся Бреган.

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

– Теперь я это знаю.

Бреган провел ладонью по лицу, бросил взгляд через плечо. Если кто-нибудь увидит ма или услышит их разговор, ему придется ее арестовать. Ради па.

«Она рискнула своей жизнью, чтобы прийти сюда», – убеждал его внутренний голос.

Но это не имело значения. Слишком мало, слишком поздно. Ма следовало рискнуть уже давно.

– Он пытался убить меня, – призналась ма. – В Осиве.

Бреган напрягся.

– О чем ты?

Ма сплела пальцы вместе.

– Во время революции, когда я училась в осивском университете, то жила вместе с Аймой Джайн.

– С женой Хулея?

Бреган вырос на историях ма о лучшей кунсиианской актрисе, однако она ни разу не упоминала, что лично знала эту женщину и уж тем более что жила вместе с ней.

– Да. – Ма опустила голову. – Но тогда она еще не была за ним замужем. Мы познакомились с ним во время последнего года учебы. Тем летом Ихан как раз открыл «Педагогику» и предложил Айме работу. Она пришла в восторг. А потом я узнала, что он вознамерился управлять не только «Педагогикой», но и всей театральной сетью города. Ихан начал шантажировать владельцев других подобных заведений, выставлял конкурентов сторонниками свергнутой монархии. Новое правительство даже казнило нескольких из них. Я пыталась предостеречь Айму, уговаривала держаться от него подальше, однако Ихан узнал об этом, и я тоже с его подачи превратилась в сторонницу монархии. Но прежде чем меня успели арестовать, я сумела сбежать из Осива, потом и из Кунсии. Так я оказалась в Луисонне.

Бреган уставился на мать, как на незнакомку.

– Почему ты нам ничего не сказала?

В ее глазах заблестели слезы.

– То были болезненные воспоминания, и я старалась их избегать. Но когда узнала, что Ихан общается с реформистами, рассказала твоему отцу об Айме. Он мне не поверил, заявил, что я все выдумала.

У Брегана мучительно заныло в груди.

– Ты могла бы сказать мне.

– Знаю.

– Но ты промолчала.

Даже после Кровавого Пятдня. Просто оставила ничего не значащую записку и исчезла. И сейчас Брегану, несмотря ни на что, было трудно поверить ее словам. В этом он понимал па.

– Ты опоздала, – бросил он и сунул руки в карманы.

Развернулся, намереваясь уйти, но ма схватила его за рукав.

– Подожди, пожалуйста. Я стараюсь… все исправить.

Бреган попытался отстраниться.

– Невозможно исправить то, что ты натворила.

– Послушай, пожалуйста. – Ма вцепилась в него и отпустила, лишь дождавшись неохотного кивка. – Когда ты был маленьким, сразу после того, как твой отец присоединился к реформистам, я узнала, что Айма вышла замуж за Ихана и переехала в Луисонн. Я решила, она сможет помочь с проездными документами, чтобы мы все вернулись в Кунсии, поэтому отправилась к ней.

– В особняк Хулея?

Ма кивнула.

– При виде меня Айма испытала сильное потрясение. Она считала, что я погибла в Осиве. А потому пришла в ярость. – Ма судорожно сглотнула. – Вполне понятно, ведь перед отъездом из Осива я ей ничего не объяснила. Просто не было времени.

Брегана затошнило. Ма бросила Айму в Осиве с Хулеем, зная, что он из себя представлял?

– Она выгнала меня. – Ма вытерла нос. – Я думала, на этом все и кончилось, но много лет спустя получила от нее страшную записку. Айма писала, что ужасно боится Хулея и… – Голос ма сорвался. – Она попросила, если с ней что-нибудь случится, защитить ее сына. На следующий день газеты сообщили о ее смерти.

– Думаешь, ее убил Хулей?

Ма кивнула.

– А несколько недель спустя их сын Асли погиб во время кораблекрушения.

Бреган потер пальцами переносицу.

– К чему ты клонишь?

– Я проверила корабельный реестр, но не нашла никаких записей, подтверждавших, что Асли когда-либо поднимался на борт. Его не было на корабле. Как по мне, Айма и Асли узнали какой-то страшный секрет, и Хулей приказал их убить.

Бреган вздохнул. У него не было времени, чтобы тратить его на истории о привидениях.

– Если и так, правда умерла вместе с ними.

– Асли не умер.

– Что? – моргнул Бреган.

– После Кровавого Пятдня, – поспешно заговорила ма, – находясь в Кунсии, я узнала, что ты снова работаешь с Хулеем. Подумала: если выясню, что обнаружили Асли и Айма, то смогу убедить тебя ему не доверять. Пока я искала сведения, со мной связался Асли и потребовал объяснить, почему я задаю о нем вопросы.

– Ты уверена, что это был он?

– Абсолютно.

В груди снова болезненно сжалось – то пустила свои тонкие, опасные ростки надежда. Если Асли жив, значит, кто-то инсценировал его смерть. Хулей либо охотился за сыном, либо прятал его.

– Что ты узнала? – спросил Бреган. – Что он скрывает?

Ма потерла ключицу.

– Асли сбежал прежде, чем я узнала что-нибудь полезное.

– То есть у тебя ничего нет?

– Это еще не все, – быстро проговорила ма. – После встречи с Асли я много месяцев пыталась снова его найти. И в конце концов выяснила, что он встречался с генералом Верасом.

Бреган нахмурился. Генерал Верас, главнокомандующий кунсиианской армией, был блестящим стратегом, который во время подготовки к восстанию помогал реформистам с поставками оружия и припасов.

– При чем тут Верас?

Ма подалась вперед:

– Это меня и удивило. После их разговора Верас попросил о встрече с правительством Кунсии, но она так и не состоялась. Тогда я приперла его к стенке и спросила о происходящем, но он отвечал крайне уклончиво. Посоветовал оставить все как есть. Однако не сказал, что я ошиблась или сошла с ума, считая Асли живым.

Верас, казалось, с самого начала испытывал к Хулею какую-то неприязнь, но, возможно, это ничего не значило.

– Что именно ты подозреваешь? – спросил Бреган.

Ма подошла к нему вплотную. Пальцы ее дрожали, будто бы она хотела взять сына за руки или убрать волосы с его лица, но ма не сделала даже попытки потянуться к нему.

– Что Асли пытался остановить отца. Вероятно, он рассказал генералу Верасу о причине убийства Аймы, и они хотели поставить в известность правительство Кунсии, но что-то не сложилось.

Ма снова стиснула руки, вглядываясь в лицо Брегана. Сейчас она выглядела иссохшей и подавленной, стала отголоском прежней себя, однако внутри по-прежнему бушевало пламя, порожденное отчаянным желанием поправить то, что не подлежало исправлению. Ма хотела верить, что такое возможно, и от этого Брегану сделалось не по себе.

– У меня нет на это времени, – сообщил он. – По-моему, он взялся убивать людей, ма. Сейчас в морге лежит ребенок, чья смерть, возможно, на его совести.

– А сколько еще людей из-за него погибнет? – спросила она. – Асли может стать для нас ключом к разгадке тайны своего отца. Я помогу тебе найти его. У меня есть билет до Осива на корабль контрабандистов. Отплываю еще до рассвета. Поищем его вместе?

Удивительно, что именно ма давала ему надежду. Только можно ли доверять ее словам? Впрочем, если она не лгала, приказ Хулея выследить ее обретал смысл: президент не мог позволить ей рассказать правду. Но, допустим, они отыщут Асли. И что тогда? Какие он знал тайны, способные помочь им остановить его отца?

Вглядываясь в лицо матери, Бреган подумал о па. Как бы он воспринял новость, что его любимый президент пытался убить собственного сына? Как бы отнесся к тому, что Хулей лишь изображал горе? Впрочем, без доказательств па ему все равно не поверит.

– Садись на корабль, – проговорил он. – Я приплыву следом.

Ма лучезарно улыбнулась, и Бреган отвернулся, уже продумывая план. Он предоставит Хулею доказательства, что ма уплыла в Кунсии, потом заявит, что сам отправится туда на ее поиски. Прикрываясь расследованием, отыщет генерала Вераса и выяснит, насколько можно доверять заявлениям ма.

* * *

ФИРИН

Сейчас

Бреган и Эсмаи вели себя как глупцы. Полные надежд глупцы.

Я проследила за Бреганом до Шпилей, надеясь выяснить личность его информатора. И что же? Оказалось, встречу ему назначила полная раскаяния мать. Укрывшись позади прилавка, я слышала весь их разговор. Эсмаи умоляла простить ее, Бреган отказался. Они вдвоем решили найти сына Хулея. Вот только, даже если Эсмаи права и сын Хулея имел какое-то оружие против отца, сперва придется убедить северные страны в его весомости, а заодно привлечь на свою сторону и остальной мир.

Гораздо легче просто прикончить президента.

От долгого стояния на каменном полу коленные чашечки уже занемели. Сейчас Бреган с Эсмаи обсуждали генерала Вераса и способы подобраться к нему, я же раз за разом прокручивала в голове слова Брегана: «Сейчас в морге лежит ребенок, чья смерть, возможно, на его совести».

Бреган полагал, что Хулей как-то связан с убийствами отмеченных крестами людей.

Эта мысль запала глубоко мне в душу, проникла в мозг и обосновалась там. Я так крепко стиснула кулак, что заныла незажившая рана. Перед мысленным взором всплыл камень иллюзий, спрятанный теперь у меня в бедре.

А вдруг Хулею известно об их существовании?

Эзнур точно знал о камнях, поэтому логично предположить, что он рассказал о них Хулею задолго до восстания. Президент лично руководил казнью ставов. Всех нодтактов, как и моего отца, вешали в Закоулках по бокам моста. Потом тела складывали в лодки, предположительно, чтобы выбросить в море.

Но может, Хулей сперва вырезал у них камни иллюзий?

Вдруг из ставских нодтактов на него работала не только Изи? Вдруг Хулей сам создавал себе новых, способных менять лица агентов? Я вспомнила маленьких сирот, выстроившихся на приеме вдоль стены, и к горлу подкатила тошнота. Чтобы расширить сферу своего влияния, новый президент был способен использовать, травмировать или убить любого.

Необходимо попасть в морг и взглянуть на тела. Если Хулей в самом деле создавал нодтактов или убивал их, возможно, я найду какие-то зацепки о том, где находится Изи.

В дальнем конце рыночного зала шевельнулась тень, заставив отвлечься от собственных мыслей. Миг спустя дернулась еще одна, но как-то слишком тихо и плавно. За Бреганом с Эсмаи явно следили. Пока шпионы находились слишком далеко, чтобы слышать их разговор, но довольно быстро приближались. Я подобрала сглаженный океаном камень и с силой швырнула в ту сторону, откуда они подкрадывались. Камень ударился о землю, звук эхом разнесся по торговому залу. Бреган с Эсмаи замолчали. Когда я выглянула из-за бочек, они уже скрылись из виду.

Я поднялась на жалобно запротестовавшие ноги, обхватила себя за плечи и, изображая местную торговку, медленно побрела в направлении шпионов.

– Он вошел сюда, точно знаю, – произнес один из следивших. – Но внутри я потерял его из поля зрения.

Второй на него шикнул.

Эти двое прятались за прилавком. Я, ссутулившись, прошаркала мимо – ни дать ни взять торговка рыбой, которой до чужаков нет никакого дела, – но тем не менее сумела хорошенько их рассмотреть.

Оба мужчины. Первый – полицейский, совсем еще мальчишка, второй – высокий, в черной одежде. За Бреганом следил начальник личной охраны Хулея?

Им с Эсмаи нужно быть очень осторожными.

Сцена семнадцатая

БРЕГАН

Сейчас

Старая морщинистая плетельщица, из рук которой до сих пор выходили крепкие рыболовные сети, качнулась в скрипучем кресле. Галерею Шпилей, где она устроилась возле своей квартиры, уже заливал бледный свет наступающего утра.

– Здесь недавно была твоя ма, – пробормотала женщина; дрожащие пальцы выдавали ее волнение. – Исчезла так же быстро, как и появилась, и я не смогла ее остановить.

– Что она сказала? – уточнил Бреган.

Женщина, давняя подруга его бабушки, немного поколебалась перед ответом.

– Сказала, что на рассвете отплывет в Кунсии от старого пирса. Если поторопишься, возможно, успеешь ее перехватить.

Бреган поспешно зашагал к Пиратскому пирсу, расположенному на восточной оконечности местного пляжа. Под ногами хрустели вынесенные морем на песок ракушки. Этот пирс настолько обветшал, что им осмеливались пользоваться лишь контрабандисты. По пути Бреган расспросил нескольких рыбаков постарше; кое-кто из них подтвердил, что его мать проходила здесь несколько часов назад, двигаясь в направлении пирса.

Ночь ма посвятила тому, чтобы оставить недвусмысленные доказательства как своего пребывания в Луисонне, так и отъезда – четкий след для Хулея на случай, если он усомнится в словах Брегана.

К тому времени, как он оставил позади Шпили, солнце уже вовсю припекало. Вполне возможно, сегодняшний день станет самым жарким за все лето. На Рыбацкой пристани люди уже обсуждали статью в утренней газете. Перебравшись через канал, Бреган взял экземпляр у мальчишки-разносчика, пробежал глазами первую страницу, и начавшая было затухать ярость вспыхнула в нем с новой силой.

«Меняющая облик магия».

«Торговые ограничения».

«Закрытые границы».

«Запрет искусства».

Еще статьи о введенных Хулеем ограничениях. Горожанам вновь насаждали тот же ставский режим, однако люди, захваченные правдой об иллюзиях и скованные беспричинным страхом перед ворставцами, не сознавали, что президент защелкнул на их запястьях те же самые кандалы.

На горизонте вновь появились столбы дыма. Насчитав с десяток, Бреган поморщился. Сколько еще невинных граждан Ворстава пострадает из-за страха, который Хулей породил на приеме и продолжал подпитывать?

Добравшись до причала, Бреган невольно выдохнул при виде самого большого корабля в гавани. Гвинское судно с красными парусами и корпусом из темного дерева и впрямь производило сильное впечатление. Некогда то был военный корабль, но после революции его переоборудовали в правительственное судно, и сейчас в проемах нескольких открытых окон капитанской каюты развевались занавески.

Сенатор Оддьюн еще не уплыл.

Вопреки здравому смыслу, после разговора с ма в душе Брегана занозой засела ее надежда. Но прежде чем отправиться в Кунсии и выяснить, что скрывает Асли Хулей, необходимо заручиться чьей-нибудь весомой поддержкой.

Десяток деревянных причалов тянулись в самую глубь залива, прямо к кораблям, которые, как и судно сенатора, готовились к отплытию. Порт был битком забит людьми, которые еще надеялись обойти экстренно введенные Хулеем ограничения на путешествия. Повсюду, куда ни кинь взгляд, стояли полицейские, проверявшие руки людей на наличие нодтактских меток.

Надвинув пониже кепку, Бреган протиснулся сквозь толпу. В своей куртке рабочего класса и мятых брюках он ничем не отличался от прочих работяг. Подойдя к мокрому от пота матросу, пытавшемуся затащить на корабль сенатора тяжелый сундук, Бреган взялся за одну из ручек.

– Давай помогу.

– Эй, да кем ты себя возомнил… – Матрос осекся при виде значка Брегана.

– Просто проведи меня на корабль, – попросил он.

Вдвоем они подняли сундук по трапу и с глухим стуком опустили на полированную палубу судна.

– Возвращайся к работе, – велел Бреган.

И прежде чем матрос успел возразить, взбежал по ступенькам на корму, где перемахнул через ограждение и влез в открытое окно капитанской каюты.

Послышался щелчок пистолета.

К виску прижалось холодное дуло, и Бреган поднял руки.

– Гребаная цинга Сиага! – выругался кто-то низким голосом. – Бреган?

Моргнув несколько раз, чтобы зрение привыкло к темноте, Бреган мрачно улыбнулся гвинскому сенатору. Они не виделись с Оддьюном около года, с тех пор как тот согласился оказать поддержку делу реформистов.

Сенатор не спешил опускать оружие.

– Руки, – велел он, направляя пистолет на бицепс Брегана.

Оддьюн, как всегда, был одет в строгую форму ярко-оранжевого цвета, а темные волосы так туго стянул в узел на затылке, что возрастные морщины на лбу несколько разгладились. На лице у него выступили капельки пота.

Бреган сбросил куртку и обнажил руки до самых плеч. Убедившись, что перед ним не нодтакт, Оддьюн облегченно выдохнул и сунул пистолет обратно за пояс.

– Как, черт возьми, ты попал на мой корабль?

Бреган вытащил свой значок:

– Показал вот это.

– Ну? Чего ты хочешь?

– Поговорить с вами о президенте.

– А что с ним?

Оддьюн устроился в капитанском кресле за простым письменным столом. В чистой, аккуратной каюте не было никаких излишеств, лишь стеганое одеяло на кровати украшала вышивка: замысловатый морской пейзаж и молитва святому Сиагу. Сквозь занавешенные окна внутрь проникал легкий ветерок.

Бреган покрутил в пальцах наручные часы деда, на ремешке которых тоже была выгравирована молитва святому Сиагу: «Пусть воды за неизведанными горизонтами будут спокойны».

Он сейчас сильно рисковал. Если, решив довериться сенатору Оддьюну, Бреган совершал ошибку, то он заплатит за нее своей жизнью. Однако Оддьюн в свое время возглавил гвинскую революцию и первым из северных лидеров пообещал поддержку реформистскому движению на островах Икет. Сначала он работал с па, а после Кровавого Пятдня – с Бреганом. Может, Хулей и переманил киррскую королеву и правительство Кунсии на сторону реформистов, но Оддьюн поклялся им в верности задолго до этого. Сенатор был одним из самых благородных людей, которых знал Бреган.

– Он такой же продажный, как император Ворстава, – пояснил Бреган.

Оддьюн провел рукой по лицу.

– Бреган, пойми, Гвинитаид сейчас находится в тяжелом положении. Кунсиианские промышленные магнаты подстрекают наших рабочих к новой гражданской войне. Нам нужна стабильная торговля с островами Икет. Мы не можем позволить себе роскошь испортить эти отношения. Я надеялся заключить торговое соглашение уже на этой неделе… но ваш президент, разоблачив гребаную магию, будто какой-то ярмарочный трюк, уничтожил все шансы на это.

– Чтобы выиграть выборы, он взорвал собственных сторонников, – сообщил Бреган.

Сенатор должен понять, что речь не об обычной коррупции.

– Что ты имеешь в виду? – Оддьюн сжал губы в тонкую линию.

– Взрыв во время митинга – дело рук Хулея.

– Его ведь устроил Дрейфи, – осторожно возразил сенатор.

Бреган покачал головой:

– Но ты же сам нашел взрывчатку Дрейфи. Разве не так писали в газетах?

– В тот момент я не знал. Понял, что Хулей подставил Дрейфи, когда стало уже слишком поздно. А теперь он выиграл выборы и… – Бреган замолчал. Оддьюн напряженно уставился в окно. – Вы уже знаете, правда?

Сенатор посмотрел прямо на него, но ничего не сказал.

– К вам обратился Дрейфи, – понял Бреган.

– У тебя есть доказательства?

Бреган сглотнул.

– Только мое слово.

Снова повисло долгое молчание.

– Этого недостаточно.

– Знаю.

До сих пор Бреган никому не рассказывал о взрыве как раз из-за отсутствия доказательств, на которые мог бы опереться.

– А если я сумею их достать? – уточнил он.

Оддьюн на секунду задумался.

– Я их приму.

О большем Бреган просить и не смел.

Стул заскрипел, когда Оддьюн откинулся на спинку. Темные волосы сенатора заблестели в свете лампы.

– Если он в самом деле такой интриган, то наверняка уже прознал, что ты здесь.

– Не сомневаюсь, – кивнул Бреган. Он мог бы в этом поклясться.

И действительно, в конце трапа его уже ждала карета, к дверце которой, скрестив руки на груди, прислонился хмурый начальник президентской охраны.