Читать книгу: «Душа и пепел»

Посвящается тетушке Лиз,

развивавшей мое воображение

Серия «За багровым занавесом»

Перевод с английского Екатерины Каштановой

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, курение и употребление алкогольных напитков. Курение и употребление алкоголя вредят вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

© E. B. Golden, 2024

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc and Synopsis Literary Agency

© ООО «РОСМЭН», 2027

Действующие лица

«Игроки»

БРЕГАН НИМСАИРТ – старший инспектор полиции Луисонна, бывший лидер реформистов, бывший возлюбленный Фирин.

ФИРИН (она же ВОТА, АФИНА ВЕЙНРАЙТ, ТОРА ДЕЙЛИ) – бывшая шпионка нодтактов, бывшая актриса «Игроков», бывшая возлюбленная Брегана. В настоящее время выдает себя за Тору Дейли, помощницу владелицы «Рояля».

ЭСМАИ НИМСАИРТ (УРОЖДЕННАЯ НСУМНА) – сорок с небольшим лет, бывшая актриса. Мать Брегана и жена Дэка. Предала реформистов и последние четыре года жила в Кунсии.

ДЖААРИ УСЕНМА – музыкант, возлюбленная Луки. Бежала от гражданской войны в Кунсии.

ЖАК – художник-декоратор, бывший реформист. Отец Финнин.

ЛУКА – дирижер. Родился в Гвинитаиде. Возлюбленный Джаари.

МЕЗУЯ БЕНТЕЯ – актриса и директор «Тайных Игроков». Родом из Иакирру.

НАЙФ – танцовщица и хореограф. Сестра-близнец Таиры, тетя Финнин.

ТАИРА – танцовщица и хореограф. Сестра Найф, жена Жака, мать Финнин. Скончалась.

ФИННИН – четырехлетняя девочка, дочь Жака и Таиры.

ШУРИ – актриса, бывшая реформистка. Бывшая возлюбленная Сидда. Сирота, воспитывалась в Колыбели.

СИДД – актер и реформист. Бывший возлюбленный Шури. Сирота, воспитывался в Колыбели. Скончался.

ТЭЗ – актер родом из Ворстава.

«Рояль»

ТОРА ДЕЙЛИ – режиссер передвижного театра из сельской местности Гвинитаида (замаскированная Фирин).

СОЧЬЯТОВА – звезда сердзата, ворставская танцовщица из «Рояля».

ВЕСКАНОРА – ворставка, владелица танцевального зала «Рояль».

Политики

ИХАН ХУЛЕЙ – президент островов Икет из баронского сословия. Бизнесмен, родом из Кунсии, владеет верфями в Луисонне.

ГЕНЕРАЛ ВЕРАС – глава кунсиианской армии.

СЕНАТОР ОДДЬЮН – сенатор правительства Гвинитаида. Бывший союзник реформистов.

РУАНТИ ПЕРРИЯ – женщина-политик, баллотирующаяся на вакантное место рабочих в Совете островов Икет.

БАРОН Д. ДЖУНСАЙ – владеет сталелитейными заводами в Кунсии и Луисонне. В настоящее время представляет сословие баронов в Совете островов Икет.

ЧЛЕН СОВЕТА КЕДУА – бывшая реформистка, успешно ведет винодельческий бизнес. В настоящее время представляет торговцев в Совете островов Икет.

Реформисты

АДДИМ ТАИДД – бывший реформист, сейчас поддерживает Тома Дрейфи. Друг детства и вечный противник Брегана.

ГАУФ ТАИДД – бывший лидер реформистов. Отец Аддима Таидда. Скончался.

ТОМ ДРЕЙФИ – бывший реформист и лидер из рабочего класса. Находится в бегах по подозрению в организации взрыва на предвыборном митинге президента Хулея.

ДЭК НИМСАИРТ – отец Брегана, муж Эсмаи; бывший лидер реформистов. Ныне занимает должность комиссара полиции островов Икет.

Ворставцы

БЕКАТ – восьмилетний мальчик, нодтакт, бывший шпион ставов.

ДАСТИН – нодтакт, шпион ставов.

ИЗИ – двенадцатилетняя девочка, нодтакт, бывшая шпионка ставов.

ЭЗНУР (он же ХЕЙНРИ ДИОСИ) – бывший офицер нодтактов при ставском режиме, партнер Ихана Хулея во время реформистского движения. Скончался.

СКАВКАТОВА – бывший офицер нодтактов при ставском режиме. Скончалась.

Прочие

ОТЕЦ – отец Фирин, бывший шпион нодтактов. Скончался.

ГИЛО МЕНС (он же ГИЛО ВЕЛИЧАВЫЙ) – фокусник из Кунсии.

АСЛИ ХУЛЕЙ – сын Ихана Хулея и Аймы Джайн. Скончался.

ХЕКИТА НИТТАРУ – дочь нефтяного барона, состоятельная светская львица Луисонна; долгое время состоит в отношениях с Иханом Хулеем. Родом из Иакирру.

АЙМА ДЖАЙН – кунсиианская актриса, жена Ихана Хулея, мать Асли Хулея. Скончалась.

НУСИО – начальник личной охраны Ихана Хулея.

ДОКТОР РИНА СЛУНАЙ – доктор из Кунсии, подруга Хекиты Ниттару.

СИДЖИН – сын садовника из поместья Лобелия в округе Исив, Кунсии. Скончался.

УНДЖИ ХУЛЕЙ – владелец театра и бизнесмен из Кунсии, младший брат Ихана Хулея.

ЯНС ХУЛЕЙ – владелец корпорации «Хулей и Хулей», старший брат Ихана Хулея.

Акт I

Сцена первая

ФИРИН

Сейчас

Каждый раз, закрывая глаза, я сгорала.

С пожара в театре «Тайных Игроков» прошло два месяца, но я все еще ощущала на коже призрачный жар, ноздри наполняла вонь горящей плоти, а горло першило от дыма. И во сне, и наяву я неизменно видела языки пламени. А еще свет, затухающий в глазах гибнущего в огне нодтакта.

Которого я убивала снова и снова.

Сейчас я находилась в округе Зет и, лежа на операционном столе, цеплялась за воспоминания о смерти Эзнура, таящие в себе обещание свободы. Хирург почти любовно коснулся пальцами внутренней стороны моего бицепса, обводя крестовидный шрам, выдающий во мне ставскую шпионку – нодтакта.

– Не волнуйтесь, – успокоил он. – Здесь вы в безопасности.

Я чуть не рассмеялась. Безопасность всегда была для меня непозволительной роскошью.

После пожара в театре новый президент островов Икет объявил миру, что агенты секретной службы империи Ворстава носили на себе отметки в виде шрамов – таких же, как у меня. Нагнетание паники успешно послужило его целям: Хулея избрали президентом, а после начались поиски шпионов, вплоть до сегодняшнего дня мешавшие моим планам.

В детстве отец объяснял мне, что эти шрамы наделяют нас способностью менять лица, однако в театре, когда я швырнула масляную лампу в Эзнура, он сохранил фальшивый облик даже после того, как шрам исчез с его кожи. Лишь смерть вернула ему истинные черты. В последние мгновения своей жалкой жизни он даровал мне правду, благодаря которой я смогу наконец стать свободной.

Сам по себе шрам вовсе не служил источником иллюзий.

Я уже не сомневалась, что, удалив эту метку, по-прежнему сумею менять лица. К сожалению, сделать это самой не представлялось возможным. Однажды я попыталась, но, как только повредила кожу, рухнула без сознания. Так что в этом деле требовались твердая рука, точный разрез и стерильные инструменты. А еще тот, кто в случае беспамятства приглядит за мной. Так я и оказалась здесь, на столе худощавого хирурга.

Он мило улыбался, однако доброта его казалась напускной, до дрожи неправильной, искаженной, словно отражение в покрытой рябью воде. Как и новый президент Луисонна, он умел притворяться без всяких иллюзий и прятал за сочувствием яд, но, конечно, до Хулея ему было далеко. Маску хирурга-спасителя покрывали трещины, из которых сочились жадность и высокомерие. Как кто-то мог довериться ему и просить о помощи? Впрочем, людей из низших слоев общества гнало к нему отчаяние, а потому они становились легкой добычей. Сейчас я со своим лицом в форме сердечка и испуганными глазами в обрамлении пышных черных кудрей не слишком-то отличалась от его обычных пациентов.

О моих способностях хирург не знал, только по шраму догадался, что я одна из нодтактов. За голову любого из ставских шпионов, найденного в Луисонне живым или мертвым, власти обещали награду, а потому я предложила хирургу ту же сумму и еще накинула половину сверху за помощь.

– Готовы? – спросил он.

– Да, – робко, нервно улыбнулась я.

И пока хирург накладывал мне жгут под мышкой, изнывала от желания потрогать ножи, которые обычно прятала в рукавах. Он склонился над раскрытой на полу коробкой, позади него на маленьком столике блеснули с десяток хирургических инструментов. На гладких стенах комнаты, отделанных темным деревом, будто декоративные мечи, висели большие ножи и пилы. Столь роскошный кабинет для округа Зет казался до смешного неуместным, однако хирург не просто так обосновался здесь. Бедняки отлично годились для экспериментов.

– Операция совсем простая, – пояснил хирург. – Быстрый разрез, чтобы удалить кожу со шрамом, а затем, – он указал на очаг, где над углями грелся утюг, – я воспользуюсь этим. Сойдет за результат типичной домашней ссоры.

Я поморщилась. Да уж, прижечь горячим утюгом – проще некуда. Впрочем, в этом городе подобная история должна сработать.

– Возьмите. – Хирург протянул мне толстый кожаный лоскут, испещренный следами от зубов в форме полумесяцев.

Я помедлила. А вдруг я неверно поняла то, что видела во время гибели Эзнура? Тогда это фальшивое лицо может стать для меня последним. Однако, если я права, то сумею наконец поквитаться с президентом. Несколько месяцев назад, после того как повстанцы освободили острова Икет от гнета империи Ворстава, барон Ихан Хулей просочился прямо в жилы этой страны и провозгласил себя новым президентом. Вскользь коснулся пальцами тонкой материи, составлявшей мой единственный шанс жить так, как мне хотелось, а после выпустил когти и разорвал ее в клочья.

Хотелось отплатить ему той же монетой, вот только с этим шрамом не получится к нему подобраться.

Я взяла кожаный лоскут.

Хирург уперся ладонями в мои колени.

– Готовы?

Я кивнула и опустила голову на стол. Он затянул несколько ремней, призванных удерживать меня на месте, протер шрам смоченным в спирте полотенцем и взял в руки скальпель.

– Вам лучше не смотреть, – предупредил хирург.

Я была в сорочке без рукавов, и операционный стол холодил обнаженные плечи, вызывая дрожь.

Это сработает.

Должно сработать.

Скальпель ужалил руку холодом металла, впился в плоть. Я рванулась в удерживавших меня ремнях и зарычала, словно зверь, несмотря на зажатую во рту кожу.

– Не дергайтесь, – проговорил хирург. – Я почти… Постойте, что это…

Боль, зародившаяся где-то в груди, пронзила тело тысячью гвоздей. Казалось, будто кто-то крючьями отрывает плоть от костей и кровь вот-вот начнет сочиться прямо сквозь кожу. Я так сильно закусила кожаный лоскут, что хрустнула челюсть. Рычание сменилось криком.

И разрез тут был ни при чем.

Эту боль вызвало нечто другое.

Внезапно комната закружилась, потом потемнело в глазах.

– Во имя всех святых и богов… – пробормотал нависший надо мной хирург.

В груди внезапно стало пусто, словно хирург вырвал у меня сердце. Но нет, оно билось по-прежнему. А вот нить иллюзии исчезла.

О нет!

Я сморгнула слезы и сосредоточилась на маленьком черном предмете размером с ноготь, который хирург сжимал в окровавленных пальцах. Похоже на камень. Обсидиан? Он явно извлек его из моей руки.

– Что это? – уточнила я, не вынимая кожу изо рта.

Но он не ответил, изумленно таращась на разметавшиеся по столу прямые каштановые пряди. Черные кудри исчезли вместе с фальшивым лицом.

Я дернулась и попыталась сесть, отчего стол задребезжал.

– Что это?

– Я… не знаю, – выдохнул он.

Похоже, этот камень как-то связан с моими иллюзиями. Других объяснений нет.

– Нодтакты, – прошипел хирург себе под нос и потянулся за блокнотом, задев ногой коробку с расходными материалами. Его кресло отозвалось скрипом. – Вот что они умеют. Поэтому у ставов повсюду есть глаза и уши. Именно так они…

Я разжала зубы, и кожаный лоскут шлепнулся на пол. Хирург чуть не подпрыгнул.

– Верните его на место! – прорычала я, борясь с застилавшей зрение темнотой.

Должно быть, хирург понял, что через несколько мгновений я лишусь сознания, а то и жизни, и поспешно сунул камень обратно мне в руку. Запредельная боль резко схлынула. Я рухнула на стол; комната вокруг закачалась, словно на волнах. Каждый вдох давался с трудом – казалось, я втягивала воздух сквозь каменную пластину.

– Невероятно… – Хирург уложил блокнот на колено и с блеском в глазах принялся что-то в нем царапать. – Контактирует с кровью. Плечо… возможно, наиболее прямой путь к сердцу…

Голову наполнил жуткий гул, но я старалась внимать его словам. Если этот камень помогал мне создавать иллюзии, взаимодействуя с венами, тогда понятно, почему он крепился к сосудам неподалеку от сердца.

– Нога, – сообщила я. Он поднял голову. – Вставьте его мне в ногу.

Если я правильно помнила отцовские уроки анатомии, в ноге находилась одна из крупнейших артерий. Рискованный шаг, конечно, но нужно попытаться. Проигрывать никак нельзя.

Хирург воззрился на меня. Сейчас вся власть была в его руках, и он явно решал, что делать: крепче привязать меня к столу и сдать первому попавшемуся констеблю – как, вероятно, и планировал вначале, – или же проделать еще дырку в моем теле и выяснить принцип работы этого чудесного камешка.

– Да-да, возможно, – в конце концов пробормотал он, поднял с пола кожаный лоскут и снова протянул мне.

Я зажала его в зубах. Хирург полоснул по бедру, делая более глубокий и поспешный разрез, чем на руке, но едва снова вынул камень, как боль от операции сменилась новой агонией. Из-за отсутствия источника магии тело грозило развалиться на части.

Наконец он всунул камень мне в бедро, и мучительная боль вновь отступила.

Я тяжело дышала, по вискам струился пот. Мир все так же вращался. Крепко зажмурилась в попытке его остановить и застыла от ужаса, не осмеливаясь даже думать. Потом – кажется, вечность спустя – с крайней осторожностью мысленно ощупала грудную клетку и чуть не вскрикнула от облегчения. Моя иллюзорная нить, единственная вещь в жизни, служившая мне защитой, опять пульсировала возле сердца.

– Вы по-прежнему… способны на это? – прошептал хирург.

Я мысленно дернула ниточку и скосила взгляд, разглядывая свои черные вьющиеся волосы. На глаза навернулись слезы. Потрясенно таращившийся на меня хирург чуть ли не облизывался, но, поймав мой взгляд, снова натянул фальшивую сочувственную улыбку.

– Спасибо, – выдавила я.

– Ну что вы, без проблем. Вы пережили суровое испытание.

Он ловко и умело зашил мне ногу, затем прижал к разрезанному бицепсу горячий утюг, и висевший в воздухе резкий запах крови смешался с вонью обожженной плоти. Впрочем, после предыдущей боли эта показалась почти незначительной.

– Просто отдохните здесь, – проворковал хирург. – Я принесу вам воды. – И он ушел, заперев за собой дверь.

Несмотря на то что у меня болело все – вплоть до ногтей и волосяных луковиц, – я вытянула закрепленные ремнями руки и принялась шарить по нижней части операционной столешницы в поисках ножа, который сама же оставила там несколько дней назад. Хватит с меня запертых комнат – в детстве насиделась.

Я перерезала ремни и слезла на пол. Колени тут же подогнулись. Пришлось ухватиться за стол. Вглядываясь в его поверхность, испещренную сотнями царапин, я несколько раз глубоко вздохнула, но так и не сумела до конца справиться с тошнотой.

Дрожащими пальцами откинула назад волосы и взглянула на бицепс, где ярко-красным пятном выделялся ожог от утюга. Впрочем, он исчез, едва я потянула за нить иллюзии. Рана по-прежнему болела, но впервые на моей памяти кожа на руке выглядела абсолютно гладкой. Я с трудом подавила всхлип.

Свободна!

Ну, почти. Осталось только отсюда выбраться.

Потайная дверь – чтобы спокойно сбежать, если власти вдруг заинтересуются преступлениями хозяина кабинета, – нашлась, как и рассказывала дочь хирурга, за маленьким книжным шкафом. Следуя ее указаниям, я вышла в коридор и свернула направо. Вытащила из шкафа одежду, в которой девушка хлопотала по хозяйству, и надела на себя. На лямке фартука виднелись едва заметные пятна крови, которые – как и синяки на ее лице – уже почти исчезли.

Подкупить дочь хирурга оказалось до крайности легко. Хотя мне ли не знать, каково это – искать помощь и цепляться за первого же человека, способного разглядеть твою боль. Ее желание исчезнуть я тоже понимала. Надеюсь, сейчас она уже на борту судна, плывущего в Гвинитаид.

Одевшись, я вытащила новое бронзовое карманное зеркальце, сменила цвет волос на светлый, щекам добавила румянца и для большей достоверности изобразила на ключице несколько желтеющих синяков. Потом направилась в кухню хирурга.

На столе лежала сложенная газета с броским заголовком «ПРЕЗИДЕНТ СОБИРАЕТ ДЕНЬГИ ДЛЯ ОБЕЗДОЛЕННЫХ ДЕТЕЙ». Тут же имелся нарисованный портрет Хулея, которому придали откровенно героический вид, смягчив при этом резкие черты лица. Впрочем, стоило закрыть глаза, и я без труда смогла бы вызвать перед внутренним взором настоящего Ихана Хулея с фальшивым сочувствием во взгляде и лицемерной улыбкой, застывшей на его лице после того, как он взорвал своих же политических сторонников, чтобы подставить оппонента.

Я думала, что после многих лет слежки за Хулеем по поручению нодтактов сумела изучить его лучше всех, но, как оказалось, мне подсунули лишь тщательно выверенную версию. Он позволял выведать о себе только то, что сам хотел открыть ставам. И этот рисунок в газете был очередной из его масок, на которые купились все жители островов Икет.

Скоро, мысленно пообещала я себе. Еще немного, и президент Хулей узнает силу правосудия.

Дверь в кухню распахнулась, и хирург прошипел имя дочери. Я выпустила из рук газету.

– Ни за что не поверят… – Он запустил руки в редеющие, смазанные маслом волосы и теребил их до тех пор, пока пряди не встали дыбом. – Но я покажу им… Деньги… эксперименты… – Он налетел на стол.

Бедро пульсировало от боли, но я, стиснув зубы, подошла и помогла ему сесть на стул, протянула стакан виски. Хирург тут же осушил его.

– С тобой все хорошо? – уточнила я тихим голосом его дочери.

– Хорошо? – Он, кажется, вынырнул из тумана одержимости, окутывающего его мысли. – Ты хоть представляешь, что это значит? И чем обернется для нас? Мне нужно понять, что это за штука и как работает, но правительство…

Хирург закашлялся и резко схватился рукой за горло.

Я отступила назад. Он уже начал задыхаться, сраженный собственноручно приготовленным им ядом, который использовал для избавления от пациентов, потерявших для него свою полезность. В уголке его рта запузырилась слюна. Хирург сжался и, подняв на меня взгляд, попытался выговорить имя дочери.

Затем рухнул на колени, и я склонилась над ним. Однако едва он потянулся ко мне, увернулась от его рук.

Когда в глазах хирурга погас свет, я по-прежнему носила лицо его дочери.

Сцена вторая

БРЕГАН

Сейчас

Призрак Фирин преследовал его повсюду.

Опустившись на корточки рядом с телом, найденным в глухом переулке округа Зет, Бреган разглядывал крестообразную отметину на руке мертвой женщины. Но стоило моргнуть, и перед глазами настойчиво вставала другая метка, мерцающая в свете газовых ламп, – шрам Фирин, раскрывший самую темную тайну любимой прямо перед тем, как пожар в театре разлучил их навсегда. Бреган потер влажный лоб. Несмотря на ранний час, воздух уже насквозь пропитался жарой. Боль в висках – последствие ночных возлияний – недвусмысленно напоминала о том, что вчерашняя попытка выбросить Фирин из головы так и не увенчалась успехом. Впрочем, как и все остальные за последние два месяца.

Фирин погибла. Просто не могла выжить. Думать о ней не имело смысла, однако и не думать не получалось. Она его не отпускала.

Бреган снова накрыл труп женщины простыней. Несмотря на метку на руке и одежду в ворставском стиле, вряд ли эта несчастная или ее муж принадлежали к нодтактам. Оба тела выглядели изможденными, кожу покрывали синяки, а потрепанные предметы одежды едва ли сочетались друг с другом. Эти двое меньше всего напоминали обученных убийц.

Скорее всего, их прикончили просто за то, что в предках у них затесались выходцы из Ворстава.

Всего несколько месяцев назад островной город Луисонн, как и все острова Икет, жили под тиранической оккупацией ставского режима – подразделения южной империи Ворстава. Во время недавнего восстания мятежники, в число которых входил и Бреган, свергли ненавистный режим, надеясь на его останках построить демократию. Однако избранный ими лидер – тот, кому Бреган доверял, кого поддерживал, – за прошедшее время ловко уничтожил свободы в новообразованной стране и начал закладывать основы будущей диктатуры.

Президент Хулей уничтожил собственных сторонников и обвинил в этом своего оппонента, Тома Дрейфи, а после объявил миру, что Дрейфи при помощи Фирин, бывшей ставской шпионки, нодтакта, задумал возродить ставский режим. Хотя на самом деле у империи Ворстава просто не хватило бы сил на повторный захват власти, а Дрейфи, выросший в рабочем классе, всей душой ненавидел ставов. Впрочем, правда не имела особого значения.

По Луисонну распространялся страх.

Тела выходцев из Ворстава, вроде этих, теперь попадались повсюду. Большинство живших в Луисонне ворставских граждан не имели к агентам империи никакого отношения – то были просто беженцы с юга или потомки беженцев. Однако горожане в своем стремлении отомстить за тиранию, под гнетом которой они жили не одно поколение, не слишком-то интересовались, насколько виновны их жертвы. С момента президентских выборов Брегану попалось как минимум пятнадцать тел с такими же отметками.

И сейчас он не сомневался, что перед ним простая семья из округа Зет.

К сожалению, остальные думали иначе. Позади него несколько молодых констеблей со смехом затягивались сигаретами, как будто стояли над трупами поверженных врагов, а вовсе не невинно убиенных горожан. Тел было три: мужчина, женщина и ребенок. Бреган скрепя сердце взглянул на маленькую фигурку под третьей простыней. Буквально на прошлой неделе он обнаружил похожую семью, но с четырьмя мертвыми детьми.

– Откройте, – велел Бреган, указав на ребенка пальцем.

Констебли замолчали. Один из них, молодой парнишка, шагнул вперед и откинул простыню. Бреган, не сдержавшись, прикрыл рот тыльной стороной ладони. Никто не проронил ни слова.

Перед ними лежала девочка, не больше четырех лет от роду, в желтом платьице, при виде которого у Брегана сжалось сердце. Рубашку такого же цвета носил его кузен, когда целую вечность назад ставы вытащили всю семью его дяди на улицу и расстреляли в упор.

На груди девочки зиял темный след от пули, а на маленькой ручке убийца вырезал крест – такой же, как и на руках ее родителей.

– Прикройте! – рявкнул Бреган, поднимаясь на дрожащие ноги.

Он отвернулся от поверженной семьи и несколько раз сглотнул.

Сколько же потерь.

Так много чертовых потерь. Четыре поколения его семьи сражались и умирали в попытке обрести свободу от ставского режима: бабушка с дедом, семья дяди, бесчисленное множество друзей. Мать предала, отец четыре года провел в тюрьме. Бреган трижды терял Фирин. Столько горя и потерь… И ради чего?

Диктатуры Хулея?

Бессмысленных расстрелов невинных семей?

– Кто это сделал? – уточнил он.

– Трудно сказать, сэр, – ответил один из констеблей. – Тела обнаружил прохожий.

Что ж, ладно хоть не сами констебли…

После того как Хулей подставил Дрейфи и призвал всех объединиться против сторонников ставского режима, в полицию устремились молодые парни, жаждущие замаскированной под правосудие мести. Те же, у кого хватало смелости высказываться откровенно, один за другим таинственным образом ушли в отставку. А после началось бесконечное злоупотребление властью: избиения невинных горожан, аресты без уважительных причин, загадочные травмы у заключенных. Эти парни без колебаний притесняли граждан Ворстава, уподобляясь в своей жестокости тем же ставам, а президент вместе с членами Совета, можно сказать, поощряли их.

– Гребаные нодтакты, – пробормотал констебль и сплюнул на землю.

Бреган резко повернулся к нему:

– Эта семья заслуживала лучшей доли.

Парнишка вздрогнул. После пожара Бреган ни разу не отчитывал их, да и вообще почти не разговаривал с ними.

– Но, сэр, если они нодтакты…

– Вот именно – если, – резко бросил Бреган. – Наверняка мы не знаем. И теперь никогда не узнаем. – Несчастная девочка была всего лишь ребенком, а взрослые… Даже если они принадлежали к нодтактам, все равно заслуживали человеческого отношения, имели право предстать перед судом, прежде чем отправиться на казнь. Вспомнив о Фирин, Бреган пронзил парней свирепым взглядом. – Уберите свои проклятые сигареты и идите опрашивать местных. Возможно, они что-то видели. Хочу, чтобы убивший их мерзавец оказался за решеткой.

Побросав еще дымящиеся сигареты на землю, парни побежали, словно поджавшие хвосты псы. Как раз в этот момент в переулке появился мужчина в серой полицейской форме, одна рука его висела на перевязи. Бреган нахмурился. А отец-то здесь зачем?

Констебли, низко склонив головы, бросились в стороны, чтобы дать па пройти. После того как Фирин убила бывшего комиссара полиции, отцу предложили его должность. Благодаря оставленным ставами шрамам на его голове и все еще не зажившим ранам, полученным во время взрыва на митинге, люди видели в нем героя, представителя рабочего класса, который ради их свободы пошел на немыслимые жертвы. Такого же простого человека, как они, но наделенного властью.

А Бреган видел в нем того, кто не желал замечать очевидного.

– Нодтакты? – уточнил па, вытирая пот с розовой морщинистой щеки.

– Сомневаюсь, – сообщил Бреган. – Что ты здесь делаешь?

Бреган с отцом, пусть и жили в одной квартире, вне работы почти не общались. С тех пор как па стал комиссаром, он выглядел счастливым и уверенным – Бреган не видел его таким уже много лет, а может, и вообще никогда. Сам же он едва мог смотреть отцу в глаза.

– Я мог бы спросить о том же. – Па прижал здоровую руку к груди.

Бреган бросил взгляд на тела:

– Нам сообщили о трех мертвых нодтактах, но они не ставы. Просто помечены. – Он поднял голову и поймал острый взгляд отца. – Что такое?

Тот красноречиво посмотрел на обычную одежду Брегана. Ну да, он терпеть не мог форму, хотя и приколол на куртку значок инспектора.

– Зачем ты это делаешь? – спросил па.

Бреган поднял бровь:

– Ребенку всадили пулю в грудь.

– Ты понял, о чем я, – усмехнулся он. – Тебе бы следовало сидеть в главном управлении и руководить инспекторами. Для работы на улицах есть констебли. Так почему ты здесь?

«Потому что нападения на ворставских горожан говорят о первых пробоинах в днище лодки», – мысленно ответил Бреган.

Стратегия Хулея была ему вполне понятна. Настраивая жителей страны против граждан Ворстава, новый президент стремился сплотить и удержать людей вокруг себя, соблазнить своих последователей обещаниями безопасности. Ну а проливание крови соседей… так, издержки.

Еще несколько месяцев назад Бреган обратился бы за советом к па. Он и попытался однажды, узнав, что Хулей взорвал собственных людей, только па даже слушать не стал. Лишь посоветовал заканчивать с вопросами и заниматься своим делом.

Па отчаянно стремился доказать, что не зря стольким пожертвовал ради реформистов, а потому видел в президенте Хулее великодушного спасителя, каким тот и пытался казаться.

– Говорят, ты лично расследуешь каждое дело, затрагивающее нодтактов, – продолжил па. – Все из-за той девушки?

Ну, может, в какой-то степени. Бреган шаркнул ботинком по гравию. Он многого не знал о Фирин, и вопросы о том, кем она была, как могла предать его и любила ли по-настоящему, разъедали изнутри, будто яд. Он так и не смог понять, кто она на самом деле. Все зацепки касательно нодтактов вели в тупик. Ну еще бы, ведь агенты ставов умели менять лица, а потому вряд ли кто-нибудь из переживших казнь в ночь восстания остался в Луисонне.

– Ты недоволен моей работой? – спросил у отца Бреган.

Па вздохнул:

– Я никогда не был любителем поговорить, но, наверное, нам давно следовало сесть и обсудить все, что случилось и через что тебе пришлось пройти.

– Давай к делу. – Бреган повернулся к телам.

– Сынок, я знаю, ты ее любил.

Бреган застыл.

– Не стоит об этом, па.

– После того как я узнал о поступке твоей матери, мне тоже понадобилось время, чтобы осознать и принять случившееся. С предательством нелегко…

– Хватит. – Бреган в упор уставился на отца.

Предательство ма – это одно. Обман Фирин – совсем другое.

– Бреган, – сухо начал па, – мы завоевали свободу, к которой так упорно стремились, но ты, кажется, уже готов сдаться. Признаю, эта страна несовершенна, однако теперь у нас есть шанс изменить ее по своему усмотрению.

«В самом деле? – мысленно возразил Бреган, снова опускаясь на корточки рядом с девочкой. – Можно ли построить что-то прочное на прогнившем фундаменте?»

Он откинул простыню, обнажая посиневшую руку безжалостно убитой малышки. Неужели па, стоя рядом с тремя телами, не понимал, что реформисты отнюдь не победили?

Крестообразный разрез на детской руке выглядел почти хирургически четким, напоминая те, что Бреган видел у семьи, найденной на прошлой неделе. А вот у родителей девочки «кресты» были неровными.

– Сэр? – окликнул его вновь появившийся констебль. – Здесь женщина. Утверждает, что ей что-то известно.

Бреган, даже не взглянув на па, поднялся и направился к выходу из переулка, где между двумя констеблями стояла сутулая женщина со спутанными волосами, заламывающая руки со скрюченными пальцами. Бреган отвел ее в сторону.

– Вы знаете эту семью?

Она фыркнула в ответ:

– Не семья они.

– Что вы хотите сказать?

– Женщина эта раньше жила в моем доме. Детей у нее не было. Я всегда считала ее странной. Неудивительно, что она оказалась одной из нодтактов.

– Когда вы видели ее в последний раз? – хмуро уточнил Бреган.

– Знаю только, что несколько месяцев назад она переехала на Дно, в старую пиратскую гостиницу возле канала.

У Брегана екнуло сердце.

– В ту, из которой президент делает сиротский приют?

– Да, в ту самую.

Бесплатный детский дом стал последним подарком президента Хулея жителям Луисонна. Блестящий способ отвлечь внимание тех, чьи свободы он душил на корню.

– А куда делись люди, раньше жившие в том здании? – спросил он.

Пожилая женщина в ответ только пожала плечами, но по спине Брегана пробежал холодок. Он поблагодарил ее и отправил к другому инспектору, чтобы записал показания.

– Что случилось? – уточнил возникший рядом па.

Бреган стиснул зубы. Неужели Хулей как-то связан с этими смертями? И не он ли в ответе за другие трупы с крестообразными метками, найденные в городе за последние пару недель? Под выжидающим взглядом па Брегана так и подмывало задать ему эти вопросы, признаться во всех своих страхах. Хоть немного встряхнуть отца.

Но чем он докажет злодеяния Хулея? Па ему ни за что не поверит.

А если и поверит, что тогда? Вдвоем этот корабль им не развернуть. Максимум, что они могут, – прыгнуть за борт. После пожара в театре Бреган подумывал бросить все и сесть на судно до Гвинитаида, однако после жертв, принесенных его предками, и собственных ошибок не смог просто взять и уехать. К тому же из всех членов семьи у па остался только он.

Шрамы на бритом черепе отца, оставленные ставами за четыре года заключения, блестели в лучах солнца, но Брегана напрягали вовсе не они. Ему больно было видеть швы и висящую на перевязи руку в гипсе – все то, чем па, сам не подозревая, был обязан Хулею.