Цитаты из книги «Шум времени», страница 15

Он подписал грязное открытое письмо против Солженицына, хотя ценил и постоянно перечитывал его прозу. Через пару лет – еще одно грязное письмо с осуждением Сахарова. Его подпись стояла рядом с именами Хачатуряна, Кабалевского и, естественно, Хренникова. В глубине души он надеялся, что никто не поверит – не сможет поверить, – что он и в самом деле согласен с содержанием письма. Но люди верили. Друзья и коллеги-музыканты не подавали ему руки, отворачивались. Ирония имеет свои пределы: невозможно подписывать такое письмо, скрестив пальцы или держа фигу в кармане, и рассчитывать, что другие поймут твою уловку. А посему он предал еще и Чехова, который писал все, кроме доносов.

Быть русским человеком – значит быть пессимистом; быть советским человеком – значит быть оптимистом. Поэтому выражение «Советская Россия» внутренне противоречиво. Власть этого никогда не понимала. По ее мнению, достаточно истребить определенное количество граждан, а остальных посадить на диету из пропаганды и террора, чтобы оптимизм возник сам собой. Где логика? И точно так же Власть ему внушала – разными способами и словами, через чинуш от музыки и через газетные передовицы, – что ей требуется «оптимистический Шостакович». Очередное терминологическое противоречие.

Вскоре после его возвращения в Москву журнал «Новый мир» опубликовал статью за его подписью. Из желания выяснить, каково же его собственное мнение, он прочел, что конгресс прошел в высшей степени успешно и что Госдеп в ярости отправил советскую делегацию домой раньше времени. «Я много размышлял об этом на обратном пути, – читал он о себе. – Да, вашингтонские заправилы боятся нашей литературы, нашей музыки, наших выступлений за мир – боятся потому, что любая форма правды мешает им устраивать диверсии против мира».

Жизнь прожить – не поле перейти: это ведь заключительная строка стихотворения Пастернака «Гамлет». А перед ней сказано: «Я один, все тонет в фарисействе».

Музыка бессмертна, музыка будет длиться вместе с вечностью, потребность в музыке не исчезнет, музыка способна выразить все, что угодно, музыка… и так далее и тому подобное. Да, музыка бессмертна, но композитор-то – отнюдь нет. Его легко заткнуть, а еще легче убить.

What could be put up against the noise of time? Only that music which is inside ourselves - the music of our being - which is transformed by some into real music. Which, over the decades, if it is strong and true and pure enough to drown out the noise of time, is transformed into the whisper of history.

Сумніви молодих у собі - ніщо порівняно з сумнівами літніх у собі.

Душу можна зруйнувати одним із трьох способів: тим, що вчинили з вами інші, тим, що інші змусили вас вчинити з собою, і тим, що ви з власної волі вирішили з собою вчинити. Вистачало й одного методу; хоча якщо були всі три, результат виходив непереборний.

Якщо ширший світ стає неконтрольованим, переконайтеся, що контролюєте ті ділянки, які можете. Навіть найкрихітніші.

Потрапити Сталінові на очі було значно небезпечніше, ніж існувати анонімною невідомою людиною. Фаворити рідко лишалися фаворитами; падіння було питанням часу. Скільки важливих коліщат у механізмі радянського життя після якоїсь невловної зміни світла, виявлялося, весь час заважало іншим коліщатам?

In the imaginary conversations he sometimes had with these disappointed supporters, he would begin by explaining one small, basic fact of which they were almost certainly ignorant: that it was impossible in the Soviet Union to buy manuscript paper unless you were a member of the Union of Composers. Did they know that? Of course not. But Dmitri Dmitrievich, they would doubtless reply, if that is the case, surely you can buy blank paper, and with a ruler and pencil make your own? Surely you are not so easily put off practising your art? But Dmitri Dmitrievich, you are being pessimistic. Music is immortal, music will always last and always be needed, music can say anything, music … and so on. He stopped his ears while they explained to him the nature of his own art. He applauded their idealism. And yes, music might be immortal, but composers alas are not. They are easily silenced, and even more easily killed. As for the accusation of pessimism — this was hardly the first time it had been voiced. And they would protest: No, no, you do not understand, we are just trying to help. So the next time they came, from their safe, rich lands, they would bring him vast batches of ready-printed manuscript paper.