Цитаты из книги «Шум времени», страница 16

Ilf and Petrov had written: ‘It is not enough to love Soviet power. It has to love you.’ He himself would never be loved by Soviet power. He came from the wrong stock: the liberal intelligentsia of that suspect city St Leninsburg. Proletarian purity was as important to the Soviets as Aryan purity was to the Nazis. Further, he had the vanity, or foolishness, to notice and remember that what the Party had said yesterday was often in direct contradiction to what the Party was saying today.

In an ideal world, a young man should not be an ironical person. At that age, irony prevents growth, stunts the imagination. It is best to start life in a cheerful and open state of mind, believing in others, being optimistic, being frank with everyone about everything. And then, as one comes to understand things and people better, to develop a sense of irony. The natural progression of human life is from optimism to pessimism; and a sense of irony helps temper pessimism, helps produce balance, harmony. But this was not an ideal world, and so irony grew in sudden and strange ways. Overnight, like a mushroom; disastrously, like a cancer. Sarcasm was dangerous to its user, identifiable as the language of the wrecker and the saboteur. But irony — perhaps, sometimes, so he hoped — might enable you to preserve what you valued, even as the noise of time became loud enough to knock out window-panes.

Of course, Russia had known tyrants before; that was why irony was so well developed here. ‘Russia is the homeland of elephants,’ as the saying went. Russia invented everything because … well, first because it was Russia, where delusions were normal; and second, because it was now Soviet Russia, the most socially advanced nation in history, where it was natural that things were discovered first. So when the Ford Motor Company abandoned its Ford Model A, the Soviet authorities bought the entire manufacturing plant: and behold, an authentic, Soviet-designed twenty-seater bus or light truck was upon the earth! The same with tractor factories: an American production line, imported from America, assembled by American experts, suddenly producing Soviet tractors. Or you copied a Leica camera and it was born afresh as a FED, named after Felix Dzerzhinsky, and thereby all the more Soviet. Who said the age of miracles was past? And all done with words, whose transformative powers were truly revolutionary. So, for instance, French bread. Everyone used to know it as such, and had been calling it such for years. Then one day, French bread disappeared from the shops. Instead, there was ‘city bread’ — exactly the same, of course, but now the patriotic product of a Soviet city. When truth-speaking became impossible — because it led to immediate death — it had to be disguised. In Jewish folk music, despair is disguised as the dance. And so, truth’s disguise was irony. Because the tyrant’s ear is rarely tuned to hear it. The previous generation — those Old Bolsheviks who had made the Revolution — hadn’t understood this, which was partly why so many of them perished. His generation had grasped it more instinctively.

Сарказм - это ирония, потерявшая душу.

Всю жизнь он полагался на иронию. Считал, что возникает она, по обыкновению, там, где образовался разрыв между представлениями, предположениями или надеждами относительно нашей жизни и действительным ее ходом. Таким образом, ирония превращается для человека в средство защиты своего существа и своей души; изо дня в день она дает тебе возможность дышать.

Как положено, он посещал партсобрания. Во время нескончаемых речей думал о своем и хлопал в ладоши, когда вокруг начинались овации. Один знакомый как-то спросил, почему он аплодировал Хренникову, который в своей речи обрушился на него с яростной критикой. Знакомый усмотрел в этом иронию, а возможно и самобичевание. Но на самом деле он просто не слушал.

Ничто не начинается конкретным манером, в конкретный день, в конкретном месте. Все начинается в разных местах, в разное время, причем зачастую еще до твоего появления на свет, в чужих землях и чужих умах.

А единожды начавшись, все идет заведенным порядком - и в других землях, и в других умах.

любил музыку и своими руками изготавливал скрипки, обладал восприимчивым, пытливым умом, охотно рассуждал о литературе. На протяжении десяти лет их знакомства маршал в своем френче то и дело мелькал на улицах Москвы и Ленинграда после наступления темноты: не забывая ни о долге, ни о радостях жизни, успешно совмещал политику и приятное времяпрепровождение, беседовал и спорил, выпивал и закусывал, не скрывал своей слабости к балеринам. Рассказывал, что французы в свое время открыли ему секрет: как пить шампанское, не пьянея.

единожды начавшись, все идет заведенным порядком – и в других землях, и других умах.

Но почему-то всегда, с самого начала выискивались те, которые точили когти о его душу: еще в студенческие годы группка ретивых однокашников добивалась, чтобы его сняли со стипендии, а потом и вовсе исключили. Почему-то Российская ассоциация пролетарских музыкантов и ей подобные объединения работников культуры с первых шагов развязывали кампанию против всего, за что ратовал он сам; точнее сказать – против всего, за что, как им грезилось, он ратовал. Они вознамерились разорвать буржуазные оковы искусства. Чтобы воспитывать композиторов из рабочих и чтобы музыка их сразу становилась понятной и близкой массам. Чайковского объявляли упадочническим композитором, а на любые экспериментальные направления навешивали ярлык «формализм». Почему-то еще в двадцать девятом его официально раскритиковали за «отход от генеральной линии советского искусства» и не дали доучиться. Почему-то в том же самом году арестовали и расстреляли – первым из его друзей и единомышленников – Мишу Квадри, горячего сторонника его Первой симфонии.