Цитаты из книги «Шум времени», страница 14

Es ist immer möglich, die Lebenden weiter zu erniedrigen. Von den Toten lässt sich das nicht sagen.

Много чего хорошего можно сказать о молчании - о том пространстве, где кончаются слова и начинается музыка; но и музыка кончается там же.

Theorien waren rein, überzeugend und verständlich. Das Leben war verworren und unsinnig.

He himself had never been tempted by a life abroad. He was a Russian composer who lived in Russia. He declined to imagine any alternative. Though he had experienced his own brief moment of Western fame. In New York, he had gone to a pharmacy for some aspirin. Ten minutes after he left, an assistant was seen fixing a sign in the window. It read: DMITRI SHOSTAKOVICH SHOPS HERE.

And that moment in The Merchant of Venice where Shakespeare says that the man who doesn’t like music isn’t trustworthy; that such a man would be capable of a base act, even murder or treason. So of course tyrants hated music, however strenuously they pretended to love it. Although they hated poetry more. He wished he had been at that reading by Leningrad poets when Akhmatova came on stage and the entire audience had risen instinctively to applaud her. A gesture which led Stalin to demand furiously: ‘Who organised the standing up?’ But, even more than poetry, tyrants hated and feared the theatre. Shakespeare held a mirror up to nature, and who could bear to see their own reflection? So Hamlet was banned for a long time; Stalin loathed the play almost as much as he loathed Macbeth

Ein starker Mensch wird unvermeidlich Widerstand leisten, ein weniger starker wird unvermeidlich ausweichen.

Man kann seinem Schicksal nicht entgegen, wie uns der Dichter versichert. Und seinen Gedanken auch nicht.

Allerdings beginnt - wie sein Gehirn hartnäckig widersprach - nie etwas genau dann und dort. Es begann an verschiedenen Orten und in verschiedenen Köpfen.

И далее: поскольку все композиторы получают зарплату от государства, то при любом отступничестве государство обязано вмешаться, одернуть зарвавшихся и добиться от них более гармоничного соответствия вкусам публики. Логично, не правда ли?

Страх останется, равно как и незваная смерть, и нищета, и грязь – кто знает, может, им тоже нет конца. Но тоническое трезвучие, рождаемое даже там, где сдвинулись три грязноватых, по-разному наполненных стакана, заглушит собою шум времени, обещая пережить всех и вся. Наверное, в конечном счете это и есть самое главное.