Читать книгу: «Чары и Сконы»

Name: Чары и Сконы
Author: Дмитрий

Дмитрий

Шрифт:

Введение

ЧАРЫ И СКОНЫ

Детектив «Чары и травы» — книга третья

[Дмитрий Ставьев]

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются либо плодом авторского воображения, либо использованы вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также реальными событиями случайно.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора — за исключением случаев цитирования в критических статьях и рецензиях.

«Чары и сконы» — третья книга серии «Детективы Бархатной крошки».

Глава первая: Наследство и говорящий кот

Сейлем в октябре пах древесным дымом и мокрой брусчаткой, и ещё чем-то под этим обоими запахами, чему Пенни не могла подобрать названия, — старым, зелёным и едва уловимо сладким, точно сад, заросший сто лет назад и так и не сумевший до конца зачахнуть.

Она стояла посреди «Чар и трав» в восемь утра, туман всё ещё цеплялся за свинцовые оконные переплёты лавки, и чувствовала себя глубоко, основательно не в своей тарелке.

Лавку явно не протирали от пыли с какого-то момента прошлого столетия. Полки от пола до потолка, тёмный, покрытый водяными разводами дуб, тянулись вдоль каждой стены, каждая забита банками с этикетками, надписанными паучьим почерком тёти, — «Вдовья ромашка», гласила одна, а рядом, в банке, тревожно на неё похожей, — «Змеиный корень, ПРИМЕНЯТЬ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ». Стена маленьких деревянных ящичков за прилавком хранила бог знает что, каждый подписан латынью, которую она не изучала со времён единственного мучительного семестра в колледже. Сушёная лаванда свисала пухлыми, пыльными пучками со стропил, наполняя всю лавку запахом настолько густым, что тот оседал где-то в глубине языка. Медные чайники всех размеров толпились на полке у кассы, их поверхности потемнели и стали матовыми от времени.

Пенни взяла банку с надписью «Лунный папоротник» и покрутила её в руках, совершенно не понимая, чай это, лекарство или что-то значительно более странное, и поставила обратно точно туда, где нашла, не справившись с задачей угадать.

— Знаешь, ты делаешь это неправильно.

Пенни застыла.

Голос донёсся откуда-то поблизости, сухой и отрывистый, с акцентом, звучавшим почти по-британски, почти аристократически, и совершенно не смущённым тем фактом, что прозвучал он, судя по всему, прямо у неё в черепе, а не вслух в комнате.

Она медленно повернулась на звук.

Огромный чёрный кот сидел, свернувшись на потёртой бархатной подушке в передней витрине лавки, хвост обёрнут с элегантной точностью вокруг лап, наблюдая за ней парой глаз настолько глубоких и золотых, что казалось, будто в них действительно заключён свет. Он не двинулся. Рот его не открылся. И всё же голос прозвучал снова, безошибочно его собственный, безошибочно у неё в голове, сочащийся тем особым презрением человека, вынужденного объяснять очевидное ребёнку.

— Ромашка ставится слева, вместе с успокаивающими сборами. Змеиный корень — справа, со всем, что предназначено держать домашних вредителей в узде. Ты только что расставила их наоборот, что, признаю, всё же улучшение по сравнению с привычкой твоей тёти вообще ничего не расставлять, но улучшение по сравнению с ничем — довольно низкая планка, не находишь.

Пенни выронила банку, которую всё ещё держала. Та ударилась о прилавок с грохотом и дважды прокатилась, прежде чем остановиться.

— Ты только что… — Она уставилась на кота. Кот уставился в ответ, совершенно невозмутимый, одно ухо дёрнулось с тем, что она могла описать только как лёгкое презрение. — Коты не разговаривают.

— Верно. Я не разговариваю. Механику человеческой гортани я нахожу, откровенно говоря, ниже своего достоинства. — Голос устроился в её мыслях так, будто всегда там жил, прохладный и точный, каждое слово ложилось с чёткой дикцией того, кто ни разу в жизни не спешил закончить предложение. — Я, однако, общаюсь, что представляет собой совершенно иной и куда более высокий навык. Меня зовут Малахия. У нас с твоей тётей было взаимопонимание на протяжении лучшей части двух десятилетий. Мне дали понять, что тебе суждено стать моей новой хозяйкой.

Пенни тяжело села на деревянную приступку за прилавком, обе руки упёрлись в холодное, потёртое дерево, пульс молотил где-то у ушей.

— Я слышу кота у себя в голове.

— Ты слышишь меня у себя в голове, что, обещаю, совершенно иной и куда более достойный опыт, нежели то, что ты сейчас себе воображаешь. — Малахия поднялся с подушки одним долгим, неспешным потягиванием, когти лениво выгибались о бархат, и спрыгнул на пол с мягким стуком, чересчур тяжёлым для существа его размера. — К тому же ты не отличаешь аконит от ромашки, что тревожит меня значительно больше, чем твой только что случившийся разговор с самой собой. Аконит остановит человеческое сердце меньше чем за час, Пенелопа. Ромашка, в самом худшем случае, нагонит на тебя сонливость. Советую выучить разницу, прежде чем заваривать хоть одно из них для платящего покупателя.

— Я… точно. Да. Это кажется важным.

— Так исторически и есть, это самый важный урок во всей этой лавке. — Малахия единожды обвился вокруг её щиколоток, странно дружелюбный жест, совершенно не вязавшийся с сухим презрением, всё ещё звеневшим у неё в голове, и устроился у кассы, будто объявил её своей суверенной территорией. — Твоя тётя усвоила это на горьком опыте в 1987 году. Был инцидент. Не рекомендую его повторять.

— Как долго ты вообще умеешь так делать? Разговаривать с людьми, я имею в виду.

— Дольше, чем прилично обсуждать с той, кого я знаю одиннадцать минут. — Хвост Малахии дёрнулся раз, пренебрежительно. — Достаточно сказать, что я значительно старше, чем кажусь, и значительно терпеливее, чем предполагает мой тон, учитывая, сколько посредственных лавочниц мне пришлось обучить за эти годы.

— Сколько именно?

— Достаточно, чтобы узнавать многообещающую, когда вижу её, и безнадёжную, когда не вижу. — Он изучал её этими тревожащими золотыми глазами. — Ты, Пенелопа, пока остаёшься неопределённой. Спроси меня снова через неделю.

Пенни открыла было рот спросить, что именно за инцидент вызвала ошибка тёти, когда колокольчик над дверью лавки зазвенел, резко и внезапно, и высокий, худой мужчина в бежевом плаще вошёл, не дожидаясь приглашения, планшет зажат под мышкой, точно оружие, которое он рвался пустить в ход.

— Тэддиус Граймс, — объявил он, ни к кому конкретно не обращаясь, будто одно только имя должно было переставить мебель в его пользу. Он был тощ, как санитарный инспектор, с поджатым, постоянно неодобрительным ртом и маленькими, бегающими глазками, обшарившими лавку с театральным отвращением, каталогизируя каждую пыльную банку и висящий пучок трав, точно личное оскорбление. — Санитарная служба. Я закрою эту суеверную помойку к концу недели, если некоторые вопросы не будут улажены.

— Простите?

— Нелицензированная травяная лавка, немаркированные вещества, очевидная пожароопасность, свисающая с вашего потолка. — Граймс перевернул страницу на планшете, даже не взглянув на неё, жест был чистым театром. — Однако есть ускоренная процедура урегулирования. Плата за обработку. Наличными, к завтрашнему утру, и мы забудем, что вся эта неприятность вообще случилась.

Пенни почувствовала форму вымогательства, легшую с идеальной ясностью, тот же инстинкт, что когда-то распознал сотню мошеннических претензий в Хартфорде, вспыхнул ярко и незамедлительно.

Уши Малахии прижались. Его золотые глаза впились в Граймса с интенсивностью, на секунду будто засветившейся чуть ярче в тусклом свете лавки, и голос снова скользнул в её мысли, прохладный и остро отточенный.

Мне сильно не нравится его аура, Пенелопа. Мне столкнуть его в кипящий котёл в подсобке, или ты справишься своими довольно скучными человеческими словами?

Пенни подавила смешок, который выглядел бы глубоко неадекватно в данных обстоятельствах. — Сначала попробуем словами.

— Простите? — Граймс моргнул на неё.

— Ничего. Разговариваю со своим котом.

Граймс окинул Малахии взглядом глубокого, непонимающего презрения, черкнул последнюю воображаемую пометку на планшете и развернулся к двери. По пути он, не сбавляя шага, стянул прямо с витринного подноса у кассы пухлый скон с черникой и откусил большой, нарочитый кусок, не сводя с неё глаз всё это время, будто сама кража и была настоящим посланием.

— Завтра утром, — сказал он с набитым ртом, и позволил колокольчику над дверью звякнуть, захлопнувшись за ним.

Малахия долго, безмолвно смотрел на пустой дверной проём.

Я действительно думаю, что котёл был лучшим вариантом.

Ты меня не особо отговариваешь от этой мысли, подумала в ответ Пенни, и с удивлением обнаружила, что где-то за последние пять минут перестала сомневаться, не сошла ли она с ума, и попросту перешла к тому, чтобы это принять.

Глава вторая: Проклятый скон

К половине одиннадцатого пекарня превратилась в нечто совершенно иное.

Дневной свет тем утром не принадлежал «Чарам и травам», не по-настоящему — передние огни оставались выключены, жалюзи наполовину опущены против солнца, ещё не пробившегося как следует сквозь туман, а Пенни провела два часа с визита Граймса, пытаясь запомнить разницу между дюжиной банок, все выглядевшие, на её неопытный взгляд, тревожно одинаковыми.

— Вдовья ромашка, третья полка, левая сторона, — сказал Малахия со своей подушки, не открывая глаз. — Ты только что потянулась за лавандой.

— Они же рядом друг с другом.

— Они на самом деле вовсе не рядом друг с другом, что ты бы знала, если бы слушала первые одиннадцать минут нашего знакомства, вместо того чтобы устраивать мелкий срыв из-за моего голоса.

Пенни фыркнула и поправилась, и всё ещё бормотала себе под нос что-то о неблагодарных фамильярах, когда суматоха донеслась снаружи — крики, женский вскрик, оборвавшийся на полуслове, визг тормозов по мокрой брусчатке.

Пенни бросилась к передней витрине.

Через туманную улицу, перед старым музеем аптеки, Тэддиус Граймс тяжело рухнул на брусчатку, планшет разбился рядом с ним, бумаги разлетались на влажном ветру. Он схватился за горло, грудь вздымалась короткими, отчаянными глотками воздуха, одна рука всё ещё нелепо сжимала недоеденный скон с черникой, украденный меньше двух часов назад. Небольшая толпа уже собралась, телефоны наготове, кто-то звал врача, кто-то отступал с тем особым ужасом человека, понимающего, быстрее, чем ему хотелось бы, что ни один врач не успеет вовремя.

Граймс окаменел. Потом просто остановился.

Желудок Пенни ухнул куда-то сквозь половицы.

Что ж, сказал Малахия ей в голову с плоским, тщательным спокойствием того, кто выбирает слова с большой осторожностью, это определённо осложнение.

— Осложнение? Малахия, он мёртв. Он только что умер, прямо там, и ел мой скон, когда это случилось.

Я в курсе последовательности событий, да. Я просто выбираю следующие слова с большей осторожностью, чем ты, судя по всему, уделяешь своим.

Синие и красные огни выкатились из-за угла Эссекс-стрит в считанные минуты, стробируя резко сквозь старые окна лавки и отбрасывая длинные, рваные тени по банкам с травами и висящей лавандой, превращая весь знакомый беспорядок лавки во что-то внезапно зловещее. Натянули жёлтую ленту. Патрульные веером рассыпались по брусчатке, а небольшая кучка зевак прижалась к барьеру, бормоча слово «яд» с тем особым смаком, что маленькие города приберегают для трагедии, случившейся не совсем с ними.

Колокольчик над дверью лавки зазвенел, и в дверном проёме возник мужчина, выглядевший так, будто был вырезан специально, чтобы оставаться невпечатлённым всем, что мог предложить Сейлем.

Он был высок, широк в плечах, с резкой челюстью, тронутой дневной щетиной, тёмные волосы влажны от тумана. Его плащ выглядел так, будто в нём спали не раз за этот месяц, а глаза — жёсткие, плоские серые, не упускавшие ничего — прошлись по полкам лавки с банками трав и висящими амулетами с выражением, которое Пенни могла описать только как глубоко, лично оскорблённое.

— Детектив Сайлас Вэнс. — Он не протянул руки. — Полиция Сейлема.

— Пенни Уивер. — Она держала голос ровным, хотя пульс так и не успокоился с самого окна. — Я владелица лавки.

— Я знаю, кто владелица лавки. — Взгляд Сайласа упал на витрину со сконами у кассы, наполовину опустевший поднос, крошки, рассыпанные по салфетке под ним, и что-то в его челюсти напряглось. — Тэддиус Граймс умер около одиннадцати минут назад на тротуаре через дорогу. Предварительная версия — яд, быстродействующий, без колебаний, без предупреждающих признаков перед тем, как он упал. И последнее, что кто-либо видел, — как он вышел из вашей лавки со сконом в руке.

— Я знаю. Я видела, как он его взял. — Пенни почувствовала, как старая, знакомая холодная ясность опускается на неё, та же самая, что провела её через шесть лет расследования мошенничества, приходящая точно по расписанию, как всегда, стоило земле уйти из-под ног. — Он за него не заплатил, если это имеет значение. Просто взял на выходе, после того как пригрозил закрыть меня из-за фиктивного сбора за соблюдение норм.

— Это, вообще-то, имеет большое значение. Даёт вам мотив. — Сайлас достал маленький блокнот, раскрыв его тем резким, экономным движением человека, проделавшего это ровно то же самое тысячу раз и ожидающего проделать ещё тысячу. — Человек угрожает вашему бизнесу, а через час падает замертво, держа еду с вашего прилавка. Вы понимаете, как это выглядит.

— Я прекрасно понимаю, как это выглядит, детектив. Я также понимаю, что если бы я хотела его отравить, я бы не позволила ему украсть улику перед целой улицей свидетелей. — Пенни скрестила руки, старые судебные инстинкты расправили ей плечи прежде, чем она успела до конца это решить. — Это не план. Это несчастный случай, ожидающий, на кого его свалят.

Что-то мелькнуло за плоскими серыми глазами Сайласа — не совсем согласие, но неохотное внимание человека, не ожидавшего, что аргумент ляжет настолько чисто. Он этого не сказал. Просто что-то записал, челюсть всё ещё напряжена, внешне совершенно невозмутим.

— Мне понадобится список каждого ингредиента в этом сконе. Раз уж на то пошло, каждой банки в этой лавке. — Его взгляд метнулся, коротко, презрительно, к стене висящей лаванды и тёмным маленьким ящичкам за прилавком. — И я настоятельно рекомендую вам не слишком налегать на местный фольклор, который вы, возможно, планируете мне продать, — про проклятия и старую сейлемскую магию. Я имею дело с токсикологическими отчётами и судебной экспертизой, мисс Уивер. Не с байками о призраках.

Малахия выбрал именно этот момент, чтобы вспрыгнуть на прилавок прямо перед Сайласом, нос методично двигался вдоль края его открытого блокнота, хвост подрагивал с медленным, нарочитым интересом.

Ах, батюшки. Голос скользнул ей в голову, сухой, как всегда, хотя что-то под ним стало необычно серьёзным. От этого пахнет дешёвым одеколоном, чёрствыми пончиками и той особой узколобостью человека, заранее решившего, во что он отказывается верить. Но слушай внимательно, Пенелопа, потому что сейчас я не острю. Золотые глаза Малахии поднялись к окну, к оцепленной улице за ним, немигающие. Тот скон отравили не на нашей кухне. Уж я бы знал. Я всё ещё чувствую отголосок того, что на самом деле его убило, слабый, но различимый сквозь весь этот дождь, — старая работа, намеренная работа. Проклятие серебряной ложки, наложенное с настоящим умыслом, нацеленное конкретно на Граймса и ни на кого больше.

Пенни держала лицо тщательно, намеренно пустым, пока Сайлас царапал ещё одну пометку, не подозревая, что кот, обнюхивающий сейчас его блокнот, только что вручил ей нечто значительно более полезное, чем всё в нём написанное.

Кто-то в этом городе использовал настоящую магию, чтобы убить этого человека, продолжил Малахия, теперь тише, почти мрачно. И этот конкретный смертный запрёт тебя в очень маленькой комнате за это, если ты не найдёшь настоящую ведьму первой.

Отлично, подумала в ответ Пенни. Именно такого вторника я и ждала.

Тебя ждут вторники значительно хуже, прежде чем это закончится, если мои инстинкты вообще чего-то стоят, сказал Малахия и уселся на задние лапы наблюдать, как Сайлас пишет, с терпеливым, осуждающим видом существа, явно повидавшего за века немало детективов, провалившихся в своей работе, и не ожидающего, что этот станет исключением.

Глава третья: Осколки серебряной ложки

Комната для допросов в полицейском участке Сейлема пахла подгоревшим кофе и старым чистящим средством для ковров, а флуоресцентная лампа над головой чуть заметно и непрерывно мигала, точно тянущаяся нота, которую никто толком не слышит, но все чувствуют.

Пенни сидела, сложив руки на привинченном к полу столе, в кресле, явно выбранном за способность вынуждать людей признаваться в чём угодно, лишь бы разрешили встать. Всё в этой комнате было противоположностью её лавке. Никакой лаванды в воздухе. Никакого тепла. Только серые стены, мигающая красным камера в углу и зеркало на дальней стене, которое никого не могло обмануть.

Малахии внутрь не пустили — факт, о своём недовольстве которым он телепатически сообщал с парковки с исчерпывающей полнотой, наводившей на мысль, что за несколько веков он ни разу не принял закрытую дверь с достоинством.

Сайлас вошёл без стука, папка из манильского картона зажата под мышкой, и сел напротив неё с челюстью, застывшей в линии, не смягчившейся с самого тротуара.

— Для протокола, — сказал он, кивнув на камеру, — детектив Сайлас Вэнс, допрашивает Пенелопу Уивер, 11:52. — Он щёлкнул маленьким диктофоном на столе. — Пройдёмся по сегодняшнему утру. С самого начала.

И она рассказала всё как есть — лавка, Граймс, вошедший со своим планшетом, угроза сбора за соблюдение норм, украденный скон. Сайлас слушал не перебивая, а когда она закончила, открыл папку и подвинул страницу через стол к ней.

— Лаборатория ответила быстро. Приоритетный запрос, учитывая публичный характер смерти. — Он постучал по распечатанному листу. — Ничего. Ноль известных токсинов в сконе. Ноль тяжёлых металлов. Ноль следов чего-либо в стандартной панели или в расширенной, которую мы прогнали после того, как стандартная вышла чистой. Ваши ингредиенты, химически говоря, скучны.

— Это должно быть хорошей новостью для меня.

— Должно быть. — Что-то почти похожее на разочарование прорвалось сквозь его обычное плоское спокойствие, коротко и невольно. — За исключением того, что органы Граймса отказали так, будто в него влили колоссальную дозу цианида. Остановка сердца в течение двух минут, следом — дыхательная недостаточность. Это не тихая смерть, мисс Уивер. Это учебниковое острое отравление. И на бумаге нет ничего — ничего, — что бы это объясняло.

Пенни держала голос ровным, осторожным, наблюдая за трещиной в его уверенности так же, как когда-то наблюдала за трещинами в мошеннической претензии, терпеливо и точно. — Если лаборатория ничего не нашла в моих сконах, детектив, это скорее доказывает, что моя кухня чиста. А значит, что бы его ни убило, оно не пришло из ничего, что я испекла.

— Так мотив не работает.

— Нет. Но так работают улики, а вы человек, имеющий дело с уликами. — Она дала этому улечься на секунду, прежде чем продолжить, тщательно следя, чтобы следующая часть прозвучала скорее наблюдением, чем теорией, полученной от телепатического кота. — Есть кое-что ещё, что вам стоит знать. Пруденс Мазер, из антикварной книжной лавки по соседству, — она была здесь этим утром, около половины девятого, крутилась вокруг того самого подноса с выпечкой, якобы листая книгу рецептов, взятую с моей полки. У её семьи давняя вражда с городским советом, поколениями. Земельный спор, уходящий на сто с лишним лет назад. Граймс работал на этот совет. Собирал его сборы. Применял его нормы. — Она смотрела, как это укладывается, смотрела, как детектив в нём наклоняется вперёд почти против собственной воли. — Это мотив с настоящими корнями, детектив. Старше и глубже всего, что есть у меня.

Серые глаза Сайласа сузились, не совсем убеждённые, но уже не полностью пренебрежительные — взгляд человека, пересчитывающего уравнение, которое он не хотел трогать снова.

— Откуда вы знаете про земельный спор?

— Маленькие города болтливы. Сейлем не исключение. — Это не было ложью, в точности, хотя и не было всей правдой — Малахия снабдил её подробностями, бормоча их ей в голову по дороге в участок с небрежной уверенностью существа, явно следившего за каждой сейлемской обидой ещё до самих процессов над ведьмами.

Сайлас долго изучал её, потом закрыл папку. — Мне понадобится значительно больше, чем старая обида и крутившаяся рядом лавочница, прежде чем я приведу кого-то ещё в такую комнату, мисс Уивер. Но признаю, химия не сходится с вашей стороны, а я не люблю, когда химия не сходится.

— Значит ли это, что вы мне верите?

— Значит, что я ещё не решил, что вы лжёте, что значительно дальше, чем большинство людей в вашем положении добираются со мной за первый день. — Он встал, ножки стула громко скрипнули по плитке. — Вы свободны. Пока что. Но хочу быть с вами честен — свободны не значит оправданы.

— Я понимаю разницу, детектив. Я работала в расследовании страховых претензий. Я построила на этом различии целую карьеру.

Бесплатный фрагмент закончился.