Читать книгу: «Жнец»

Всякий раз пробуждение шло по одному и тому же сценарию. Игорь открывал глаза за секунду до того, как имплант проецировал на сетчатку тепловую сигнатуру вошедшего.

Система не умела ждать. Она этому не обучена.

И в этот раз красный квадрат вспыхнул в левом верхнем углу поля зрения, наложившись на серую побелку потолка. Внутри квадрата пульсировала надпись: "Гражданский. Угрозы нет. Классификация: медперсонал. Достоверность 94%". Квадрат мигал ровно три секунды – тактический протокол требовал времени на подтверждение идентификации, даже если объект находился в двух метрах и не представлял опасности. Три секунды, за которые сердце успевало совершить лишний удар, а пальцы сжать край больничной простыни. Потом квадрат гас, и Игорь снова мог видеть мир таким, каким его задумала природа – размытым, тусклым, лишенным тактической разметки.

– Не спишь? – спросила тетя Зина и поставила поднос на тумбочку.

Пластиковая тарелка глухо звякнула о такую же пластиковую кружку.

Завтрак состоял из жидковатой овсянки, заменителя натурального кофе и двух кусков хлеба с маргарином. Три года после войны, а страна все еще экономила на тех, кого ещё не спешила похоронить.

– Уже нет, – Игорь приподнялся на локте.

Движение вышло слишком резким, и имплант отреагировал мгновенно. В правом нижнем углу замигал желтый индикатор.

"Режим ожидания. Неполная калибровка. Рекомендуется диагностика".

Он коснулся виска. Под пальцами чувствовался гладкий шрам в форме полумесяца в том месте, где четыре года назад нейрохирурги вживили под височную кость "Азур–7М". Кожа вокруг импланта всегда была чуть теплее обычного. Ночью, пока Игорь спал, индукционная подушка заряжала батареи, и теперь процессор тихо гудел где–то внутри черепа, переваривая утренние протоколы.

– Ешь давай, – мягко проворковала тетя Зина и поправила подушку.

Ей было лет пятьдесят пять, может, шестьдесят. В госпитале она работала с самого открытия и не боялась подходить к ветеранам. Остальной персонал держался на расстоянии, соблюдая некую, якобы, безопасную дистанцию. Но тетя Зина, кажется, вообще ничего не боялась. Даже Игоря с его красными квадратами в глазах и странными внезапными реакциями.

– Спасибо, – он взял ложку, зачерпнул овсянку, поднес ко рту и… почувствовал металл.

Это был не вкус еды. Это был вкус данных.

"Азур–7М" имел функцию сенсорной синестезии. Разработчики посчитали, что в бою оператор не должен отвлекаться на визуальные сигналы – проще перевести тактическую информацию в тактильные ощущения или на вкусовые рецепторы. Во время войны это работало идеально. Приближение вражеского дрона Игорь чувствовал как холодок на затылке, потерю связи – как горькую слюну, подтверждение цели – как укол в кончики пальцев.

Сейчас же имплант просто глючил.

Каждое утро, во время диагностики, процессор прогонял тестовые сигналы по всем каналам, и каждый раз они попадали на вкусовые рецепторы. Игорь жевал овсянку и чувствовал ржавчину, окисленный металл, свернувшуюся кровь. Есть было невозможно, но он заставлял себя глотать пищу на автомате. Организм требовал калорий, даже если мозг сопротивлялся этому.

– Опять? – тетя Зина кивнула на ложку.

– Через часок пройдет, – сказал Игорь и отодвинул тарелку. – Когда калибровка закончится.

– Врачи говорят, что можно отключить эту функцию.

– Врачи много чего говорят.

Он посмотрел на нее и в левом верхнем углу снова зажегся красный квадрат – система все никак не могла запомнить тетю Зину как постоянный объект и каждый раз идентифицировала заново. "Гражданский. Медперсонал. Угрозы нет". Три секунды. Квадрат погас.

– Только для этого нужно снова лезть в череп. А я уже так устал, что ко мне туда все лезут и лезут.

– Дурак ты, Игорь, – вздохнула она и вышла.

Красный квадрат вспыхнул в дверях и погас.

Через два часа его вызвали к психологу.

Кабинет Елены Сергеевны находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, который пах хлоркой и был насыщен чужим страхом. Игорь шел и считал шаги – привычка, оставшаяся с войны, когда нужно было контролировать каждое движение. Сорок семь шагов от лестницы до двери. Дверь стандартная, металлическая, с окошком. В окошке – сетка. Имплант автоматически оценил прочность конструкции и выдал вероятность пролома при таране плечом. Игорь мысленно приказал системе заткнуться. Она, конечно, не послушалась – военные протоколы имели приоритет над гражданскими командами.

– Заходите, Игорь, – раздался голос из–за двери.

Елена Сергеевна, видимо, увидела его тень через окошко.

Он вошел. Кабинет был маленький, сплошь заставленный шкафами с документацией. На столе примостились ноутбук, стопка бумаг и пластиковый стаканчик с чаем, над которым уже не витал пар. Сама Елена Сергеевна – женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с темными кругами под глазами – сидела в кресле напротив стула для пациентов. В госпитале совершенно не хватало персонала и она работала на две ставки и, судя по виду, спала максимум часа четыре в сутки.

– Присаживайтесь.

Игорь сел на пластиковый стул, который тут же жалобно скрипнул. Напротив, на журнальном столике, лежали карточки с чернильными пятнами. Тест Роршаха. Стандартный диагностический инструмент, которому лет сто, если не больше.

Имплант отреагировал моментально. Сигнал от сетчатки, идущий по зрительному нерву, был перехвачен и проанализирован. Процессор сравнил изображение с базой данных, и через долю секунды в поле зрения Игоря поверх реальной картинки всплыла надпись: "Объекты идентифицированы. Чернильные пятна, симметричные. Варианты интерпретации: №1 – бабочка, №2 – летучая мышь, №3 – кровяное пятно, №4 – карта местности. Вероятность корректной идентификации: 78%. Рекомендуется уточнение".

– Расскажите, что вы видите? – Елена Сергеевна пододвинула первую карточку.

Игорь посмотрел на пятно. Потом на нее. Потом снова на пятно.

– Я вижу чернильное пятно. Симметричное. С вероятностью семьдесят восемь процентов оно изображает бабочку или летучую мышь. Имплант предлагает еще два варианта, но они мне не нравятся.

Психолог вздохнула и отложила карточку.

– Вы понимаете, что это тест на воображение? На способность отвлечься от прямых значений?

– Я понимаю. Но мой имплант не умеет отвлекаться. У него нет режима "воображение". У него есть режимы "опознать", "классифицировать", "уничтожить". Все.

Елена Сергеевна сняла очки и потерла переносицу. Жест усталого человека, который слышит эту проблему в сотый раз и не знает, как ее решить.

– Хорошо. Давайте поговорим о навязчивых образах. Вы упоминали на прошлом сеансе, что вас преследуют…

– Данные, – перебил Игорь. – Меня преследуют не образы. Это данные. В моем импланте сохранился буфер за последние три месяца войны. Триста пятьдесят гигабайт видео с камер погибших дронов. Система не может это стереть, потому что боевой протокол защищен от подобного. А я не могу забыть, потому что каждую ночь имплант прокручивает случайные фрагменты. Он делает это для калибровки и для профилактики нейросвязей. Чтобы я не терял квалификацию.

– И что вы видите? – голос психолога стал тише.

– Лица. – Игорь сцепил пальцы в замок. – Лица солдат противника за секунду до удара. Тепловые сигнатуры, которые гаснут. Разрывы, осколки, крики, но крики без звука, потому что дроны не пишут звук, только видео. И лица. Много лиц. Я насчитал сто двадцать четыре подтвержденных поражения с летальным исходом. Это те, где имплант зафиксировал смерть. Остальные – просто попадания, без подтверждения. Их я никогда даже не считал.

В кабинете повисла тишина. Где–то в коридоре громыхнула тележка с постельным бельем. Елена Сергеевна смотрела на него и молчала. Она прекрасно знала статистику. Знала, что средний оператор роя за войну убивает от пятидесяти до двухсот человек. Знала, что девяносто процентов ветеранов списывают в "неперспективные" и отправляют доживать на минимальное пособие. Знала, но ничего не могла изменить.

– Есть техники переключения внимания, – наконец сказала она. – Если вы научитесь сознательно направлять мысли на позитивные образы, со временем…

– Вы предлагаете мне думать о пушистых зайчиках? – Игорь почувствовал, как внутри поднимается волна, которую он не мог контролировать. Имплант отреагировал на изменение гормонального фона и подсветил Елену Сергеевну красным квадратом. "Потенциальная угроза. Агрессия в сторону собеседника. Вероятность конфликта: 43%". – Вы предлагаете мне думать о зайчиках, когда у меня в голове больше сотни подтвержденных поражений целей с пометкой "летальный исход" и лица, которые я вижу каждую ночь, потому что моему импланту приходиться прокручивать их вновь и вновь? Вы думаете, что при всем этом я могу просто взять и переключиться?

Он сжал подлокотники пластикового кресла. Материал под рукой звонко затрещал. Игорь смотрел на свои пальцы, побелевшие от напряжения, и чувствовал, как где–то глубоко внутри, под слоями военных протоколов и тактических оценок, просыпается что–то древнее и страшное. Что–то, что хотело крушить и ломать все вокруг.

– Игорь, успокойтесь.

Елена Сергеевна отодвинулась вместе с креслом, а красный квадрат вокруг нее замигал чаще.

"Вероятность конфликта: 67%".

Усилием воли он заставил себя разжать пальцы. Пластик остался деформированным и на подлокотниках виднелись отчетливые вмятины от его хвата.

– Извините, – сказал Игорь. – Мне пора.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Вечером Игорь сидел на скамейке во внутреннем дворе госпиталя. Территория была обнесена высоким забором с колючей проволокой. Она была намотана здесь не для того, чтобы пациенты не могли сбежать, а чтобы ничто снаружи не лезло в этот закрытый мирок. Здесь лечили тех, кому довелось увидеть слишком многое, и внешний мир с его спокойной жизнью действовал на них хуже любого триггера.