Читать книгу: «Зарево весны»

Глава 1. Теперь мы пытаемся просто остаться в живых

Филипп

В полумраке ветхой промозглой хибары было по-настоящему неуютно. Серая облупленная краска на стенах напоминала незажившие раны. Только вместо крови в извилистых прорехах жила пушистая дурно пахнущая плесень. Её зловоние смешивалось с запахами ветоши, сырости и старого помещения. Так обычно воняло в самых жутких притонах. И в любых других обстоятельствах обоняние уже адаптировалось бы, но здесь – особенный случай. Каждую нотку ужасного аромата, каждый сантиметр полуразрушенного дома я ощущал нутром. Фонарь светил еле-еле, заряда не хватало, и он то и дело моргал, норовя погаснуть, оставив нас один на один с сумраком, никак не желающей заканчиваться ночи. Сказал бы мне кто-то, что жизнь заставит приехать сюда вновь, – рассмеялся бы.

Но теперь было совсем не до смеха. Юнона мирно посапывала на скрипучем отсыревшем диване, свернувшись клубком. Карамель всё ещё держала её в цепких лапах, несмотря на капельницу Феликса. Когда Юна ворочалась во сне, ветхая софа отвечала недовольным скрипом, словно в диванных внутренностях, кроме пыли и грибка, поселился нерадивый скрипач, совершенно не умевший держать в руках смычок.

Есть нам было нечего. Поэтому желудок периодически издавал звуки под стать дряхлой мебели. Осталась лишь бутылка воды, валявшаяся среди мусора, на заднем сидении снегохода Гектора Лероя. И это была единственная вещь, за которую мне хотелось поблагодарить бывшего подельника Юны. Хоть что-то хорошее сделал. Впрочем, вокруг дома нагромоздились многолетние сугробы. Если чистая вода закончится, то можно будет растопить.

Мы добирались кое-как до этой богом забытой электростанции, не работающей уже очень давно. Здесь находилось всё, от чего я так старательно бежал.

– Приехали, – бросил я, когда снегоход с характерным тарахтением заглох у заброшенной хижины.

Задремавшая Юнона мигом встрепенулась, открыла глаза и недоумённо уставилась на меня.

Рассвет должен был наступить лишь через несколько часов. До Момбасы оставалось около пятидесяти километров. И ехать туда, не имея хоть малейшего плана, было настоящим самоубийством.

Мой телефон остался лежать осколками на снегу у одного из сгоревших домов, в благополучном спальном районе Джаро – Мексике. Поэтому связывался я с Теми с помощью аппарата Юноны. Впрочем, и связью это назвать можно было с натяжкой: штаб-квартиру Теми разгромили. Как и мы, она с Феликсом находилась в полной неизвестности.

– И где мы? – подняла бровь Юнона, немного поёжившись.

А я обречённо посмотрел на маленький бетонный домишко, за которым стояло десять высоченных ветряков. На каждой из лопастей горели красные фонари, поэтому даже в кромешной тьме взор цепко хватался за очертания жуткого, заброшенного места.

– Что мы делаем на электростанции? – снова спросила Юна.

– Мы побудем здесь несколько дней и дождёмся помощи Иды. Тут нас никто не станет искать.

Взгляд упал на ладони, всё ещё сжимающие руль. Под ногтями запеклась кровь Макса. Ком подкатил к горлу. Пришлось приложить усилия, чтобы сдержать слёзы. Не время и не место предаваться эмоциям.

– Теми попросила нас спрятаться, – снова заговорил я, едва скрывая почти обуздавшее сердце исступление, – во всех Объединённых Нациях нет укрытия лучше, чем это.

– Ладно, – недоверчиво пробормотала Юнона, – пойдём посмотрим на лучшее укрытие.

Но смотреть было, откровенно говоря, не на что. Массивные металлические ворота, некогда охраняющие территорию от животных и случайных любопытных взглядов, теперь распахнулись в извращённом недобром гостеприимстве перед каждым желающим войти. Но, кроме нас, уже много лет таких желающих не было. Забор из колючей проволоки замело снегом, как и дорожку, ведущую к дому.

– Эта электростанция не работает уже лет двадцать. К моему огромному счастью, – бросил я.

Кое-как ковыляя через сугробы, мы прошли метров двадцать и остановились у дома. Серый бетон потрескался у оконных рам и кое-где по фасаду. Мне показалось, что здание уменьшилось, сжалось до размеров сарая. Но дело в том, что последний раз я глядел на него детским взглядом. Отчего-то в груди зашевелилась тревога и липкий страх стал подступать к глотке. Я выдохнул, отгоняя воскресшие переживания. Дверь домишки распахнулась без проблем: понадобилось лишь навалиться плечом. И в нос тут же ударил тот самый дух гнилой старости, к которому никак не выходило приспособиться.

У меня было чувство, будто мы явились на место преступления. И прямо сейчас станем разглядывать полуразложившийся труп, гадая, как именно смерть настигла несчастного.

И этим трупом были мои детские воспоминания, тщательно спрятанные на задворках сердца и разума. Такие же, как мертвецы, неестественно сгинувшие, уродливые, исковерканные, тронутые следами естественного течения времени. Я пытался скрыть их там, где никто никогда не достанет. Но, как и любые останки, эти тоже оказались обнаружены. К моему огромному сожалению.

Я сижу на полу у большого камина и протягиваю дрожащие ладони к ласковому пламени. Пальцы почти ныряют в него, практически обжигаются об опасные язычки. Но руки окоченели настолько, что раскраснелись и перестали слушаться. И это не глупые игры с огнём, а попытки хоть как-то отогреться. Вот что бывает, когда несколько часов кряду расчищаешь снег на крыльце.

– Пора обедать, Фил.

Мама мягко касается моего плеча и смотрит так ласково, что в её тёплых светло-карих глазах хочется утонуть. Я радостно киваю и бегу за ней на маленькую кухню. Оттуда аппетитно пахнет мясом. Значит, мама охотилась.

Заметив, как я пытливо заглядываю в сковороду, она довольно ухмыляется:

– Сегодня подстрелила зайца. Так что ужин у нас по-настоящему королевский.

Мы улыбаемся друг другу, и мама нежно треплет мою растрёпанную макушку. В воздухе висит напряжение, его невозможно не замечать. Хоть мы и очень стараемся. Это из-за папы, но сейчас мы не вспоминаем его. Вместе обедаем, смеёмся. И делаем вид, будто всё замечательно.

До тех пор, пока папа не возникнет на пороге. Он будет похож на медведя или тяжёлую свинцовую тучу. Высокий, хмурый, одетый в бесформенную чёрную куртку. Вместе с ним в доме появляется ещё кое-что.

Напряжение. Когда папа рядом, воздух отравляется. Тёплые мамины глаза гаснут. А я превращаюсь из восьмилетнего мальчишки в настоящего взрослого человека. Потому что папа велел повзрослеть.

Но пока его нет. И мама аккуратно обрывает листья мяты с куста, растущего в потёртом глиняном горшке на подоконнике. Затем медленно кладёт их в огромную красную чашку, которую я даже не могу обхватить ладонями. И, наконец, заливает листья крутым кипятком.

Мы почти не замечаем непрекращающийся фоновый шум. Лопасти гигантских ветряков работают круглые сутки, вырабатывая электричество. Мама говорит, что благодаря этому в домах Тиви горит свет. И у нас тоже.

Папа следит за всем. Но я знаю, что на самом деле за всем следит электроника. А папа здесь нужен только для того, чтобы с важным видом ходить между ветряков да кнопки иногда нажимать.

Узнал я это из подслушанного разговора. Мама постоянно кому-то звонит. Думаю, ей было бы не по душе, что я всё узнал. Особенно то, что ей очень хочется «бросить этого старого идиота, забрать Фила и уехать к чёртовой матери».

Я сжимаю чашку и делаю первый глоток. Мятный чай жжёт горло. А в груди предательски завязывается узелок обиды и разочарования. Мне нравится наш дом. Лучше пусть уедет папа. Без него нам с мамой будет лучше.

Тряхнув головой, чтобы отогнать непрошенные воспоминания, я аккуратно вошёл. Половицы скрипнули. Луч фонарика бегло скользнул по стенам. Особенно ни на что не надеясь, нажал на старый выключатель. Конечно же, электричества не было и в помине.

– Миленькое местечко, – пробормотала Юнона, – но я не буду спрашивать, как ты вообще о нём узнал.

– Спасибо, – благодарно кивнул я, – это… Длинная история.

Дом изменился до неузнаваемости. Я поводил фонарем, наспех разглядывая руины прошлого, как будто совсем не хотел вглядываться. Но это было неизбежно, а потому первым озарилась узкая прихожая, ведшая в небольшую гостиную с камином. Дом не годился для статуса семейного гнёздышка. Небольшой и аскетичный, построенный как холостяцкая берлога для управляющего электростанцией, он скорее подходил для смерти, а не для жизни. По злой иронии судьбы в управляющего влюбилась красивая женщина и родила ему сына. Но жизнь расставила всё по своим местам, превратив это жилище в последнее пристанище моего отца, потерявшего и работу, и семью. Но всё же здесь когда-то теплился быт, а теперь время и суровый мороз взяли своё.

Я прошёл в гостиную и поставил фонарик на диван так, чтобы свет бил в потолок.

– С чего ты взял, что нас тут не найдут?

– А кому в здравом уме захочется прятаться здесь? – я грустно ухмыльнулся. – В любом случае будем дежурить и спать по очереди. Чтобы кому-нибудь не взбрело в голову разнести дронами и это место тоже.

Я видел, как осторожно смотрела на меня Юнона, боясь лишний раз сказать что-нибудь. А ещё старательно делала вид, что всё в порядке. Практически не язвила, не ёрничала.

Но «в порядке» – это совсем не та характеристика, которой можно описать нашу ситуацию. Ничего не было в порядке.

Мы стали осматриваться. Двери, разделяющей кухню и гостиную, больше не было. Поэтому сердце предательски дрогнуло, когда взгляд зацепился за лежащие на полу осколки глиняного горшка, в котором когда-то росла мята.

– Эту ночь придётся помёрзнуть, – заговорил я, отворачиваясь от разбивающего сердце зрелища, – утром добуду дрова, и тут станет теплее.

Юнона аккуратно прошла вперёд и села на старый диван рядом с фонариком. Он тотчас накренился, свет скользнул на стену.

– Прости, – извинилась она, поправляя фонарь, – чувствую себя неважно.

– Поспи, – предложил я, – подежурю первым. Всё равно сна ни в одном глазу.

И стал дожидаться рассвета, мучимый призраками прошлого. Он всё никак не желал наступать, хотя я и знал, что осталось всего ничего. Ладонь сжимала жестяную поржавевшую кружку, а взглядом не получалось сфокусироваться ни на чём конкретном. Железные оконные ставни я приоткрыл лишь наполовину. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы увидеть приближающихся потенциальных врагов.

Детскому разуму дом запомнился громким и безобразно шумным. Сейчас же висела абсолютная тишина. Я даже проверял всё ли в порядке с Юноной: она слишком тихо дышала. От этого мнимого безмолвного спокойствия становилось дурно. Я не привык к тиши.

Но всегда о ней мечтал. А сейчас она заставляла слушать мысли. И в них, конечно же, был Макс.

Там, у «Гуараны», на снегу должна была пролиться моя кровь. Для моей груди предназначалась пуля, попавшая в друга. По сердцу полоснуло неприятным горьким холодком.

Юнона сказала, что моей вины нет. Что это дурное стечение обстоятельств. Но правда в том, что это я толкнул первую костяшку домино. И цепная реакция моих выборов и решений купила Максу билет в один конец. Туда, откуда не возвращаются. Честно говоря, осознание в полной мере ещё не наступило. Наверное, психика как-то защищалась. Иначе, по-хорошему, надо было выстрелить себе в голову.

Я сделал глоток ледяной воды, и показалось, что пищевод колют маленькие иголочки. Поморщившись, покосился на Юнону.

Умирать в мои планы пока не входило. Никакие дроны за нами не гнались. Без сомнений, Аноре Вуд уже в курсе о том, что его мерзкий прихвостень Уэбб Кёртис мёртв. И это значило лишь одно: нам просто позволили сбежать. Ради чего? Зачем?

Может, Вуд рассчитывал на то, что мы не станем высовываться. Или сгинем где-нибудь сами.

Но остатки холодной логики в воспалённом рассудке подсказывали: нет, всё не так просто. Так горячо желать смерти Юны, а теперь отступить?.. Нет, наверняка, Аноре ни капли не сомневался, что жить нам осталось недолго. То есть, для него это вопрос решённый.

Как выяснить, где таится опасность? Чего нужно бояться больше всего?

Виски стали пульсировать тупой болью, словно изнутри по черепной коробке кто-то постукивал молоточком. Но я продолжал концентрироваться на логической цепочке.

Ответы на вопросы, к сожалению, лежали на поверхности. Момбаса. Вуд знал: к Иде больше не сунемся – опасно, в Джаро, естественно, не останемся. Дорога одна – в город воров и преступников. Вариантов смерти там великое множество. Но их можно избежать, если быть осторожными. Но липкая тревога стала обволакивать грудную клетку. Ладони вспотели, а на лбу выступила испарина. Гадостное предчувствие, которое невозможно игнорировать.

Что могли мы против власти и могущества человека, твёрдо решившего с нами поквитаться? Какие рычаги давления будут использованы теперь?

Головную боль стало невозможно игнорировать. Я знал, где раньше хранилась аптечка в доме. Но даже если там что-то и осталось, лекарства с истёкшим лет десять назад сроком годности в лучшем случае отправят меня в постель. В худшем – убьют. Такую фору давать Вуду совсем не с руки.

В воспоминаниях вдруг ожил эпизод, который вспоминать не хотелось. Избитая Юнона дрожала, едва стояла на ногах и с какой-то потусторонней решимостью говорила: «Я не врала. Моя сестра сейчас неизвестно где. Её некому найти. Прошу. Умоляю тебя. Найди Агату».

Я не смел нарушить обещание. Расследование превратилось в сущий ад и привело туда, куда запрещено входить. Терять ведь больше нечего. Всё и так уже потеряно.

И последнее, что я мог делать, – продолжать быть детективом.

Я сел на пол и поёжился. Безусловно, дом защищал от пронизывающего ветра. Но промёрзший бетон и отсутствие хоть какого-нибудь источника тепла превратили это место в ледяную тюрьму.

Ниточек осталось всего несколько. И я хватался за них, словно утопающий за соломинку.

Первая – Барбар Стоцки. Символ ДНК, раскручивающийся книзу, невзначай висящий на стене его кабинета, недвусмысленно намекал на связь с «Дженлаб» – источником всех бед и тайн. К тому же, отец Юны в прощальной записке написал, что Барбар может дать ответы. Главное – добраться до него, пока и его не убили.

Вторая – Чилитта. Как бы это странно ни звучало. Бывшая любовница устроилась работать в архив Центрального Полицейского Департамента. И это значило, что с её помощью можно добраться до документов, которые так старательно прятал Вуд.

Третья – время работало не только против нас. Но и против Аноре с мутантами. Рано или поздно они должны начать действовать. К этому моменту нужно подготовиться и каким-нибудь чудом выйти с ними на контакт и убедить, что полиция в лице бывшего тестя собралась захватить власть, а несчастные дети – только инструмент.

Я снова посмотрел на Юнону. Отец написал ей ещё, чтобы она попыталась найти Вальда Ньяцу. Того самого Вальда – брата-близнеца Иды. Надо бы поболтать с ней. Интуиция никогда меня не подводила, когда дело касалось таких вещей. Кажется, Аделаида Хонкиван, она же – Вальда Ньяцу, нам что-то не договаривала.

Четыре зацепки. И три из них значили неизбежный риск. От этого внутренности холодели ещё сильнее, чем прежде. Действовать опасно, но ждать… Ожидание куда страшнее.

Юна зашевелилась и перевернулась на другой бок. А я так и не осмыслил, что ближайшее время придётся провести рядом с ней. Радостно ли это? Нисколечко. Какая уж, к чёрту, радость в таких-то обстоятельствах… Я не успел оплакать друга и сытую жизнь, вдоволь не упился ядовитым самокопанием. Но факт есть факт. Разум возвращался к ней.

Всего за несколько минут до нападения на штаб-квартиру Темзы мы целовались. Скверный, конечно, вышел поцелуй. Горький. Я слишком хорошо помнил, как пахло от её коротких волос табаком. Какими тёмными были её круги под глазами, какими красными были сами глаза. Что я в ней нашёл?.. Почему мчался в Тиви, как сумасшедший, даже не заметив преследователей?.. Зачем вёл себя, как мальчишка?.. Ответ зарождался глубоко в груди и… Пугал.

Наконец, солнечные лучи стали проглядывать сквозь мутное грязное стекло. Я поднялся, подошёл к дивану и мягко толкнул Юну в плечо.

– Просыпайся.

Она мигом подскочила, будто очнулась от кошмарного сна и испуганно уставилась на меня. Её грудь часто вздымалась, а на лбу я разглядел капельки пота.

– Всё в порядке?

– Да… Просто… Что-то плохое снилось.

– Неудивительно, – хмыкнул я, – учитывая обстановочку…

– Кажется, я видела смерть Агаты. Точнее… Лиц было не разобрать. Но я знала, что в том пожаре горела именно она…

А затем, будто одёрнув себя, Юнона тряхнула головой и посмотрела мне в глаза. Её кожа казалась куда бледнее обычного. Она выглядела болезненно.

– Ладно, неважно, – продолжила она, – ты… как? Держишься?..

Я мигом отвернулся и снова встал у окна, уперевшись о ветхий подоконник.

– Держусь, – пришлось соврать.

Конечно, это была ложь лишь на половину. Я сохранял остатки самообладания. Но, всё же, был не железным.

– Какой у нас план?

Я повернулся в пол-оборота, поправил очки и попытался пошутить:

– Прожить ещё хотя бы день.

Юна шутку не оценила, поднялась и выразительно посмотрела на меня:

– А если серьёзно?

– Будем ждать. Для начала растопим камин, подумаем, где раздобыть воды и еды. Сомневаюсь, что Иде захочется приехать и покормить нас.

– Да уж, – усмехнулась Юна, – после моего побега-то… Ей точно меня видеть не хочется.

– Я тоже вряд ли пользуюсь её расположением. Но дела у нас хуже некуда. Так что будем надеяться на милосердие.

Улыбка сползла с её лица:

– Что будет с Теми?.. – спросила она куда-то в пустоту. – Штаб-квартиры больше нет. Они с Феликсом в опасности.

– Темза справится. Ты ведь знаешь её.

– Не знаю, – отрицательно мотнула головой Юна, – совсем.

– Значит, спросишь при встрече. Уверен, она с радостью с тобой поделится всей своей биографией.

Юна фыркнула, поморщила нос и процедила:

– Я ведь не о том говорю, Гарьер. Ладно. Иди поспи немного. Я найду хворост для камина.

– Ну уж нет. Доставай либерган и сиди наготове. Если к нам пожалуют наши любимые летающие пластиковые гости, стреляй метко. Камином займусь я.

– Не доверяешь мне?

– Странный вопрос, учитывая обстоятельства.

– Да уж… Тяжело, наверное, после квартиры в небоскрёбе приехать сюда…

– Не тяжело. Я провёл здесь детство.

Юна прикусила губу и отвернулась. Я не стал нарушать повисшую тишину и пытаться перевести тему. Потому что к горлу подкатил ком. Потому что каждый метр хижины напоминал о том, ради чего я трудился многие годы. И ради чего женился на той, кого никогда не любил.

– Прости, – пробормотала она, – не хотела ворошить прошлое.

– Да чего уж там. Я ведь собираюсь ковыряться в твоём. Так что можешь ни в чём себе не отказывать.

Снова повисло молчание. Конечно, если бы существовала шкала страданий, моё пережитое и в подмётки не годилось бы ужасам Юноны. Но именно благодаря этому она не стала бередить старые раны. Ведь новые ещё кровоточили, болели. Надо бы, конечно, рассказать Юне историю этого дома, но не сейчас. Я не был готов. Поэтому тихо повторил:

– Либерган. Возьми его, пожалуйста.

И вышел вон. Щёки обдало ледяным воздухом. Колючий порыв ветра сорвал с уставших глаз несколько скупых слезинок. Надо же, сколько усилий я приложил, чтобы не давать волю эмоциям, а погода будто бы восстанавливала баланс. Скривившись, отправился за дом, очень надеясь, что там ещё есть коморка с топором и другими инструментами.

Папа всегда говорил, что топить камин сосной – идея не из лучших. Во-первых, сосновые брёвна слишком быстро перегорают. А во-вторых, – смолы. Нам часто приходилось чистить дымоход от них. Иначе в любой момент эта гадость норовила вспыхнуть и, в лучшем случае, задымить дом. В худшем – спалить его дотла. Поэтому огонь мы разжигали редко. Пока тут теплилась жизнь маленькой не очень счастливой семьи, отопление тоже было.

Сейчас же выбора не осталось.

Аккуратно перешагивая сугробы, обогнул дом. Небольшая пристройка, сколоченная не самыми умелыми папиными руками, за годы отсутствия человека совсем покосилась. Покатая крыша накренилась. Металлическая дверь была приоткрыта, и я хорошо видел задутые в каморку неаккуратные покатые кучки снега.

Тяжело вздохнув, вошёл.

Внутри пахло сыростью ещё сильнее, чем в доме. На ящичек, стоявший почти у самого входа, тоже намело. Ладонь коснулась горки, кожу кольнуло холодом, и я рывком смахнул снег. Крышка легко открылась, издав неприятный металлический скрип. Разочарованный вздох сорвался с губ. К сожалению, инструмент практически не сохранился. Я аккуратно выудил топор, лезвие которого изрядно покорёжила ржавчина. Древко же размягчилось от влаги и морозов настолько, что даже в руках его держать было страшно. Придётся рубить дрова, чем есть.

Аккуратно положив топор на землю, осмотрелся в надежде, что где-нибудь тут осталась хоть капля розжига. Впервые обнаружился плюс курения Юноны: у нас хотя бы была зажигалка. По крайней мере, я надеялся, что она её не потеряла.

У покосившего стеллажа стояла старая метла, чудом не превратившаяся в труху, какие-то инструменты для электрики и небольшая фляга. В ней как раз и должно было быть то, что мне нужно.

Я набрал полную грудь воздуха, мысленно молясь всем богам, и поднял ёмкость. Робкий звук плескающейся жидкости едва не заставил меня улыбнуться.

Но я лишь облегчённо хмыкнул, поправил очки и поспешил убраться из каморки. Осталось найти хоть каких-нибудь дров.

Рутина помогала взбодриться. Не время винить себя. Не место отчаиваться.

Возле ближайшей сосны, на снегу валялись тонкие веточки. То, что надо. Сначала следует попытаться разжечь пламя хотя бы из этого.

Юна стояла на пороге, сжимая в ладонях пистолет, и смотрела в небо. Хотелось бы думать, что это попытка насладиться чудесным рассветом и кружевом тонких облаков.

– Не думаю, что они станут на нас нападать, – сказал я.

– Действительно, с чего им за нами гнаться? – язвительно ответила Юнона. – Такого ведь ни разу не случалось.

– В первый раз у них был маячок. Во второй…

– Я помню, как всё было. Что мешало им выследить нас и выяснить, куда мы приехали?

– Думаю, наш побег просто приемлем. Пока что.

– Пока мы не мешаемся под ногами?

– Именно так.

Юнона опустила взгляд и поджала губы, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Я знал, о чём она думает. Ведь думал о том же: не получится не мешаться под ногами. Поэтому, скорее всего, мы обречены.

– Давай отложим переживания, – предложил я, – достаточно того, что мы в безопасности.

Она горько усмехнулась:

– Ты правда так считаешь?

– Будет лучше, если мы начнём причитать по очереди и сокрушаться на судьбу?

– Думаю, будет лучше, если мы теперь будем всегда смотреть правде в глаза, – холодно ответила Юна и шагнула ближе. – Держи наготове оружие. Смотри почаще в небо. И прислушивайся. Мы нигде и никогда не будем в безопасности. Только не после всего, что уже случилось.

Горькие слова резали без ножа. Она была права во всём. И самое страшное – я тоже это прекрасно знал.

– Хотя бы постараемся сделать так, чтобы больше никого не убили, – уже тише сказала Юнона, – я себе этого не прощу. Ты, как мне кажется, тоже. И сам не вздумай умирать.

– Могу просить тебя о том же, – я ухмыльнулся. – Договорились, никаких смертей. Хотя бы на сегодня.

– Чем помочь?

– Ничем. Понаблюдай пока.

Следующие полчаса я возился с камином. Пытаться разжечь огонь сырыми ветками – задачка та ещё. Но, к счастью, горючее справлялось со своей задачей. И вскоре в комнате зазвучал уютный треск дров.

Я решил, что торчать на улице бессмысленно. Поэтому Юнона вошла, села к огню, поджав колени, и протянула ладони к дурно пахнущему пламени. Я опустился рядом и подал ей кружку горячей воды, разогретой кое-как.

– Знаю, это совсем не заглушит голод. Но хотя бы согреет.

– Спасибо, – коротко кивнула она, – ты как? Поспать не хочешь?

– Пока нет. Но думаю, надо бы. Теми молчит?

– Да, – ответила Юна и после небольшой паузы продолжила, – какой бы находчивой она не была… Думаю, ей сейчас несладко.

Я не ответил. И на этот раз Юнона нарушила молчание первой:

– Я всегда сетовала на свою квартиру. Грязную. Холодную. Неухоженную. Но сейчас отдала бы всё ради возможности вернуться хотя бы на секунду. Тогда всё было… Спокойно.

Я задумался. Сытая жизнь, конечно, мне очень нравилась. Но вот всё остальное…

– Нечего упиваться прошлым. Его не вернуть.

И эти слова прозвучали излишне холодно и неправдоподобно. Я горевал обо всём ушедшем, как бы сильно не пытался это скрыть.

– Жаль, что нельзя послушать музыку, – обронил я, надеясь как-то сгладить чрезмерную сталь предыдущей фразы.

– Я могла бы спеть, но тебе не понравится, – усмехнулась Юнона.

– Послушал бы. Но вряд ли в твоём репертуаре есть мои любимые песни.

Юна мягко улыбнулась и посмотрела на огонь. Через минут десять она снова стала клевать носом. Заставлять её бодрствовать было бесчеловечно.

Я легко коснулся её плеча и предложил:

– Иди поспи ещё.

– А ты?

– Разбужу, если захочется.

– Ладно, – кивнула она и отправилась на скрипучий диван.

Придётся снова остаться наедине с мыслями. Но я заслужил эту каторгу.