© Бунтина Д., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Посвящается маме, которая первой открыла для меня мир книг, привив любовь к чтению. Спасибо, что прикрывала мои прогулы в школе, пока я читала книжки, кажется, это помогло! Ты – лучшая мама во всем мире, даже не сомневайся в этом!

Пролог

Апрель. 2003 год

Очертания проступали постепенно. Сначала мальчик увидел, как впереди, у самого пола, тянется тонкая, едва различимая полоска света. Потом он ощутил влагу на коже и привкус плесени на языке; мальчик хорошо помнил этот вкус. Однажды он достал из холодильника заплесневевшее варенье из смородины и прожевал ягоды вперемешку с зеленовато-белой консистенцией, отдающей мятой и гнилью.

Справа послышался всхлип, и холодная влажная ладонь коснулась его руки.

– Кто здесь? – Мальчик оперся ладонями о бетонный пол, но те, соскользнув, попали в щель между плитами. Он попытался отодвинуться в сторону, но уперся в стену. Вместо ответа – повторный всхлип.

– Здесь что-то рядом, мне страшно, – раздался надломленный голос второго мальчика. Первый мальчик встрепенулся и мигом сел на колени, вытянув руку вперед.

– Костя, это ты?

Третий всхлип все же перерос в рыдание.

– Да… А ты кто?

Мальчик, несмотря на абсурдность происходящего, хотел рассмеяться на этот вопрос, но, оценив ситуацию, решил не сходить с ума и ответил:

– Это я, Коля, дебил. – «Дебил» он добавил просто так, чтобы взбодрить себя и как-то привести в чувство расклеившегося Костю. – Ты знаешь, где мы?

Коля придвинулся назад и опустил ладонь предположительно на то место, где должен был сидеть Костя.

– Я не знаю!

– А как ты сюда попал тогда? – Коля поджал губы, почувствовав, что они стали сухими. Возможно, он находился здесь не первый час.

– Я шел домой, стоял на остановке. Подъехал какой-то микроавтобус, и из него вышел мужик, спросил, где здесь 31-й комплекс. Я ответил, он не понял, а потом помню какой-то странный запах, спиртовой, и все. Дальше темнота, он, походу, что-то прислонил к моему носу. – Судя по звукам, Костя старался не плакать, но это давалось ему тяжело, поэтому Коля решил, что теперь он тут главный и надо быть примером.

– А люди вокруг? Никого не было, что ли?

– Да там «гармошка» отошла, все сели на нее, а я ждал «газельку». Вроде бабка какая-то сидела на остановке. Мне просто стало плохо, голова закружилась, и помню, что к горлу подступило, ну и все. А ты? Ты как сюда попал?

Коля, повинуясь дурацкому зеркальному синдрому, тоже всхлипнул и, прикрыв глаза, так как все равно ничего не было видно, ответил:

– Я был в заброшке 62/05 со Старостиной, мы поднялись наверх, и там… – Коля замолчал, пытаясь понять, что же такое было там и как объяснить это Косте. Кстати, яйца, по которым Вика пнула его при пацанах, до сих пор ныли, но это было уже не самой важной проблемой.

– А Старостину тоже схватили, что ли? – Голос Кости стал ровнее, и, показалось Коле или нет, он услышал в нем беспокойство.

– Втюрился, что ли? – пробурчал Коля, стараясь присмотреться к свету, пробивающемуся из-под двери, но тот почему-то исчез, словно кто-то вдалеке выключил лампу или солнце зашло за горизонт.

– Пошел ты! С чего бы, если я сам предложил сменку спрятать. Просто ее тут вроде как нет, а ты был с ней, вот и спрашиваю!

Коля кивнул: вопрос был логичным.

– Нет, Старостина твоя кинула меня и убежала. Бросила, – добавил Коля со злобой. А потом осознал, что из-за Старостиной он теперь непонятно где, да еще и Костик под боком, с какого-то перепугу.

Костя сидел тихо, его дыхание было едва различимо, но он все равно подвинулся ближе к Коле, почти прижавшись к нему правым боком.

– Гомик, что ли? Не клейся, – по привычке брякнул Коля, стараясь отодвинуть мысли о том, что он видел или кого. – Короче, мужик меня схватил какой-то и… – Коля замолчал, потому что иначе ему пришлось бы признать, что при виде того, что он видел, он пришел в ужас и отключился. Сам. Не было никакого запаха спирта или еще чего. Только бесконечный, мерзкий и гадкий ужас, а потом наступила тьма.

– Ну, мужик схватил и тоже, видимо, хлороформом, да?

– Чем? – отвлекся Коля.

– Ну, хлороформ вроде на платок прыскают, и помнишь, как в «Операции „Ы“» Балбес бабку и Шурика дурманил? Там платок был облит хлороформом. – Голос Кости на последнем слове взлетел ввысь, и он все равно прижался к Коле. – Коль, там с моей стороны что-то лежит, ты можешь проверить? Я боюсь. Что-то ползает, а я очки, кажется, потерял.

– Придурок, тут темно, что я увижу, да и очки не помогли бы тебе, – все еще по привычке проворчал Коля, но поднялся на ноги. Выставив одну руку вверх, чтобы проверить, нет ли низкого потолка, а другой рукой коснувшись плеча Кости, он двинулся вперед на ощупь.

– Ай, осторожно! – вскрикнул Костя, которому Коля едва не отдавил ногу, попытавшись его обойти. – Смотри под ноги!

– Ага, смотрю, как же, – ответил Коля и ступил второй ногой, убедившись, что на этот раз путь был чист.

Шаг. Еще шаг. Коля все же споткнулся о ногу и повалился вниз, уперевшись носом в брюки Кости. Он еще успел удивиться, как Костя мог так по-тупому переставить ноги вперед, чтобы Коля опять налетел на них, как вдруг почувствовал странный запах.

– Ты че там? – голос Кости раздался подозрительно далеко. Затем шорох: Костя, видимо, поднялся и отошел дальше, вжавшись в стену.

Коля уперся ладонями в бетонный пол и сел на корточки, стараясь не дышать. Рука подозрительно зачесалась, что-то щекотало ее, как и щеку справа, когда он коснулся чьих-то брюк лицом.

– Коля, не молчи, придурок, что там? – голос Кости отдавался от стен, и Коля понимал, что надо ответить, но слова не лезли наружу.

Коснувшись одной рукой щеки, он почувствовал, как что-то упало на тыльную сторону ладони и зашевелилось. Коля дернул рукой с отвращением и, потеряв равновесие, вновь повалился к ногам, которые были на полу.

Смрад и сладковатый привкус вошли в нос, и, даже не зная этого запаха, Коля догадался, что это такое.

Трясущейся рукой он обхватил штанину и почувствовал, как нога неестественно промялась под его рукой. Не останавливаясь, он пошел выше, наткнулся на торс, потом выше, еще выше. Рука коснулась чего-то ледяного. Коля не мог остановить себя, хотя крик рвался из его груди, но он решил убедиться, что ему это не кажется, что это не сон.

Рука коснулась волос, носа, а на месте, где был рот, пальцы Коли скользнули внутрь. Шевелящиеся комки радостно приветствовали свежую плоть и облепили руку Коли. Только тогда он отдернул ладонь и, не думая о том, что подумает о нем Костя, закричал. В ту же секунду у самого пола вновь появилась тонкая полоска света, которую перекрыли чьи-то ноги, образовав неровную тень.

Часть первая
Призыв

Глава первая
Довод

Август. 2015 год

Словно вынырнув из воды, Вика резко села на кровати и прижала ладонь к груди. Сердце билось учащенно, а дыхание вырывалось неровными толчками.

Она опять видела его.

Спустив ноги на паркет, Вика обернулась и окинула взглядом мужчину, который, в отличие от нее, не просыпался в поту каждую ночь. У него не было галлюцинаций, и он не получал рецепт на снотворное и антидепрессанты. Последние Вика решила не принимать, понимая, что ей не убедить психотерапевта в том, что она в порядке и таблетками не вылечить все то, что произошло с ней два года назад. А ведь прошло уже два года.

Вика поднялась и на цыпочках пробралась на кухню. Черный котяра сонно поджидал ее за уг-лом и требовательно намекал голодными глазами-блюдцами, что неплохо бы покормить его, раз уж встала.

– Барсик, иди в жопу, – устало шикнула на него Вика. Если бы Барсик мог, то в ответ послал бы ее подальше и по более живописным местам, но вместо этого он запрыгнул на кухонный стул и продолжил играть в голодные гляделки. Покачав головой, Вика признала капитуляцию и достала ему корм в паучах. Наполнив миску, она поставила ее на пол и отвесила коту шутовской поклон.

Барсик прищурился и, не отблагодарив (хотя если бы он и правда поблагодарил Вику, то рецепт от психотерапевта у нее был бы явно другого типа), пошел жадно поглощать добытую в честной схватке пищу.

Вика налила воду в стакан и подошла к окну. Постепенно из темного небо окрашивалось слоями в более светлые тона, пока где-то у границы не забрезжил первый луч солнца, осветив линию горизонта молочно-желтой каймой.

Вика знала, что не сможет заснуть, поэтому прикрыла дверь в спальню, чтобы не разбудить Никиту, почистила зубы трехцветной пастой и, осмотрев себя в зеркало, пальцем провела по тоненькому оставшемуся на щеке рубцу. Он был чуть светлее основного цвета кожи. Сначала Вика расстраивалась и хотела его убрать, но потом решила, что это ей напоминание о том, что бывает, если ты недостаточно предусмотрительна и не увидела убийцу у себя под носом.

Вика надела спортивные штаны, футболку, достала кроссовки, вспоминая о другой паре, что лежала здесь раньше, покачала головой, словно отгоняя мысли, нацепила их и тихо выскользнула за дверь.

Конец августа пах отчаянием. Природа, словно грозя пальцем у носа, щедро одаривала теплой погодой, но при этом напоминала, что скоро этого всего уже не будет и на смену придет осень, которая будет не столь щедра на приветствия: сначала вдарит как следует дождями и только потом подарит недельку-другую тепла, когда все, открыв рты, смогут полюбоваться на танцующие в воздухе золотые листья. Люди, точно умалишенные, достанут смартфоны и будут снимать, как их ботинки шуршат в опавшей листве. И ладно, если наткнутся на собачье дерьмо, – важнее, чтобы не наступили при этом на какой-то шприц. Ведь они все еще жили в мире, где всякие уроды прятали в сиденья зараженные иголки и где говорить о своих проблемах было неприлично.

Размявшись, Вика побежала. В какой-то момент все пытаются начать бегать, но мало у кого получается делать это стабильно. Особенно когда кто-то решает: сейчас как начну наматывать по десять километров, как сброшу все ненужные или надуманные килограммы – и заживу! Это никогда не работает.

Вика бегала на ровном низком пульсе, следила за каденсом и старалась дышать через нос. Так и было первые четыре километра, а потом в голове кольнуло, и, сжав зубы, она побежала со всей дури. Побежала вниз, в сторону посадки. Как маньяк, который каждый раз возвращается на места убийств своих жертв, так и Вика возвращалась на место убийства в лесу и стояла там как вкопанная, прислушиваясь к звукам и приглядываясь к каждому кусту, к каждой травинке.

Она стояла посреди сосен, глубоко дыша. Пение ночных птиц сменилось зарянками и скворцами. Боль в груди плавно переместилась в область спины, которая болела после ударов, нанесенных Архиповым в Арске. По словам хирургов, теперь там поселились две хорошие грыжи. Они теперь сообщали о прогнозе погоды намного точнее, чем все синоптики страны вместе взятые.

На часах было ровно пять утра. Оставалось тридцать минут, чтобы вернуться назад, привести себя в порядок и сварить кофе до того, как Никита начнет ворочаться и сетовать на судьбу за то, что в его адвокатской фирме рабочий день начинался в восемь, тогда как он привык в это время досматривать последний сон.

Как и всегда, Вика смотрела в одну точку, притягивающую ее как магнит. В кустах был вычищен островок, где были сложены засохшие цветы, грязная игрушка и небольшой погребальный венок. Даже спустя два года близкие и родные Марии помнили об этом месте, и никто не покушался на то, чтобы разрушить алтарь памяти. И Вика была одной из тех, кто тоже приносил на него цветы и вычищал полянку. За алтарем лежала упавшая на землю фотография в рамке, откуда в небо смотрела молодая улыбающаяся девушка с ямочками на щеках. Мария Гришина. Вика так часто смотрела на это лицо, что перестала отделять, когда видела девушку на фото в реальности и когда встречала ее образ во сне. А видела она именно Марию.

Мария всегда стояла здесь и ждала. Она словно требовала, чтобы Вика возвращалась. Но зачем? И почему спустя два года это не отпускало? Дело Гришиной стало типичным висяком. Начальство пыталось повесить убийство на Пешкова, но ничего не вышло. Даже самый ярый ненавистник этого педофила понимал, что почерк не сходится. Не обошлось и без мощной подмоги из Москвы и элитного адвоката от конторы «Лавров и сыновья» в лице самого Лаврова-старшего. Казалось бы, оставалась 105-я статья, часть 2, убийство при отягчающих обстоятельствах Алиева Динара и покушение на убийство Руслана Хайлова… Но и на том пляски с бубном не кончились. Дело Пешкова до сих пор находилось в процессуальном аду, вернее, ад подходил к финальному завершению. В суде год назад защита успела исключить из дела улику в виде брелока, надавив на то, что тот мог выпасть и раньше. Понимая, что приговор все равно будет обвинительным, они стали давить на то, что это было не покушение на убийство, а умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, статья 111 УК РФ, часть 2. А вот по делу Алиева нашли связь со следователем в лице Горелова. Тот, в свою очередь, не заявил самоотвод, хотя в данной ситуации выступал лицом, заинтересованным в исходе следствия, поэтому все доказательства, которые он собрал, признали недопустимыми, в связи с чем по этому эпизоду Пешкова и оправдали.

Дела подобного рода особенно сложны, когда нет мотива и прямых или косвенных улик. Обвинение не растерялось и, поняв, что Лавров просто так не сдастся, сразу вырулило на 2-ю часть 111-й статьи УК РФ: умышленное причинение тяжкого вреда здоровью с особой жестокостью. Судья вынес обвинительный приговор с максимальным сроком в 10 лет, поскольку здоровью Хайлова был нанесен непоправимый вред. Длительная кома, в которой находился потерпевший, этому способствовала.

Лавров подал апелляционную жалобу и в обосновании указал, что ранее следователь Горелов избил Пешкова и явно был заинтересованной стороной, а значит, следствие необъективно. Доказать это было сложно, так как отсутствовали записи с камер допросной. Свидетели, конечно же, были, но никто в здравом уме не стал бы сдавать своего. Пешков тем временем полностью оплатил лечение Хайлова, что могло быть рассмотрено в качестве смягчающих обстоятельств. Но и это не было финишной прямой, так как на прошлой неделе защита в лице великолепного Лаврова Сергея Борисовича решила дополнить апелляционную жалобу новыми доводами. И все ждали, что же это за доводы, потому что на последнем слушании Лавров многозначительно кивнул в сторону Горелова. На всякий случай Сан Саныч велел в сторону защиты не то что не кивать, но и не выпускать углекислый газ из каких-либо мест. Поэтому все теперь жили ожиданием нового слушания.

Вика смотрела в лицо молодой девушки, которая должна была сейчас жить, любить, работать, думать о будущем, а не гнить в земле. Ей было всего двадцать два.

Легкий ветерок подул в шею, обдав прохладой вспотевшую от бега кожу, и Вика замерла, прикрыв глаза. Не зная почему, она делала это каждый раз, как приходила к этому месту, и каждый раз чувствовала нечто, что никогда не смогла бы объяснить словами, а если бы попыталась рассказать это хоть кому-нибудь, то ее приняли бы за сумасшедшую. Звуки застывали, птицы переставали истерично чирикать, и даже шелест прелых листьев стихал, создавая ощущение полной, глухой, смертельной тишины.

Она облизнула губы и задержала дыхание. Воздух стал плотнее и словно сжался вокруг, надвигаясь беззвучно, спеша раздавить и стереть Вику. Едва уловимое движение ветра донесло металлический привкус и запах паленых волос, который трудно спутать с чем-то еще. Посреди возникшей тишины показалось, что она не одна, словно что-то следит за ней. Что-то коснулось уха – возможно, паук или любое другое назойливое насекомое, но Вика знала: это оно. Руки онемели, а ноги стали тяжелыми, ватными. Вика глубоко вдохнула и, резко открыв глаза, на секунду поймала скользнувшую тень и шорох. Дышать становилось тяжелее, закружилась голова. Грудь вздымалась, но воздух не проникал внутрь.

Раздался странный звук, как будто с дерева сорвалась шишка. Потом еще, еще и еще. Вика почувствовала, как что-то ударило ее по кроссовкам, и, задыхаясь, посмотрела вниз. Маленькая птичка с красно-оранжевой грудкой, раскинув коричневые крылья с едва заметным голубым оперением, лежала неподвижно, а из ее черных глаз-бусинок вылезали белые жирные личинки, разрывая глазницы. Вика в ужасе сдвинулась с места и, хватаясь за горло, стала пятиться, не сводя глаз с портрета Марии, который словно сдвинулся. Прижав лицо к стеклу фоторамки, убитая смотрела на Вику в немом крике.

Упавшие трупы зарянок лежали по краю незримого круга, перешагнув который Вика вновь задышала. Эти птицы напомнили ей другую сцену, два года назад, когда газон у СК был выложен трупами грызунов. Те тоже образовывали круг. Только тогда Вика решила, что их просто кто-то травил, теперь же стало ясно, что оно следило за ней уже тогда. Легкие жгло, из глаз текли слезы. Наконец чьи-то невидимые руки отпустили горло.

Пошатываясь, Вика продолжала отступать. Звуки жизни, леса, рассвета заполняли затихшее нутро. Не сводя взгляд с полянки, где была убита Гришина, Вика стала выбираться из леса, стараясь запомнить все, что она увидела. Она знала, что никто ей не поверит, да и не факт, что все это было реальностью, но Вика дала себе слово, что найдет того, кто убил Марию. И то, что убило Гришину, тоже это знало и торжествовало, наслаждаясь изощренными пытками внутри головы Вики каждый раз, когда она приходила в лес. Вика больше не могла не бывать здесь, ведь только это давало ей ощущение, что все действительно было, что она не сошла с ума.

Бежать назад было тяжело: обычно после леса у Вики не оставалось сил, и она, едва добираясь до квартиры Никиты, как сомнамбула, принимала душ, падала на кровать и наконец-то засыпала крепким сном. Без кошмаров и без снотворного. Таким было лекарство.

Пока Вика не знала, что ей делать дальше.

Голова коснулась подушки, Вика закрыла глаза, предвкушая, что сейчас выспится, но этого не произошло. У Никиты зазвонил телефон, и, сонно шаря рукой по тумбочке, он скинул его на пол.

Вика инстинктивно посмотрела на экран своего смартфона. Было шесть. Кто бы ни звонил Нику, он явно хотел сообщить что-то важное.

Никита сонно произнес:

– Да? – Пауза, затем Никита сел на кровати, вслушиваясь в настойчивый голос говорившего. – Что, блядь? Что?!

Телефонный разговор оборвался, и Никита опустил руку со смартфоном, продолжая смотреть на экран.

Вика поднялась и обошла кровать. Присев на колени, она вгляделась в лицо Ника. Когда тот поднял взгляд, она все поняла: так он смотрел только тогда, когда речь шла об одном-единственном человеке, если слово «человек» было применимо к нему.

– Что случилось? – тихо спросила Вика, боясь, что сейчас Никита впадет в ступор или будет рвать и метать, но, вопреки ее предположениям, он медленно поднялся, коснувшись рукой ее волос, как бы поглаживая.

– Вставай, сейчас отец приедет с адвокатом, новый довод в деле Пешкова – это я.

Глава вторая
Последствия

Горелов сидел в кабинете и продолжал изучать бумаги, которые он получил ночью. В них теперь фигурировало новое лицо, а именно Ерсанаев Никита Кириллович, брат убитой девочки Насти. В том деле Никита выступал как свидетель, он составил фоторобот Пешкова, который преследовал его младшую сестру, загнал к военной базе, а затем наблюдал, как та умирает в тисках острых металлических шипов. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления, и причастность Пешкова не была доказана.

В доме Саши произошла трагедия. После пожара выжила только мать, но она потеряла рассудок и не могла воспитывать сына. Сашу усыновил генерал Ерсанаев Кирилл Александрович. Он помог оформить новые документы и сменить имя. Затем устроил Никиту на практику в СК, где все вновь вернулось на круги своя. Имя Пешкова всплыло потому, что его почерк копировал бывший сотрудник СК Архипов. Никита, чьи действия расценили как необходимую оборону, убил его в лесу. До этого они со Старостиной самовольно посетили Пешкова. Тогда же таинственным образом брелок из его дома вдруг оказался на месте нападения на Хайлова, да еще и с отпечатками Пешкова. Но это не было проблемой; генерал умел создавать легенды, и никаких следов прошлого Никиты найти было нельзя, как и увязать правду в единый клубок.

Поэтому Горелов смотрел на бумаги и думал, как же это все всплыло, причем в такой удобный момент, во время финального слушания в апелляции. Он редко ошибался, но что-то подсказывало ему, что это не случайность.

Горелов с раздражением поправил пуговицу на форменной рубашке. Откинув бумаги, он посмотрел на часы, показывающие семь утра, и потянулся к пачке «Парламента». Закурив, он закинул ногу на ногу и уставился в потолок, наблюдая за тем, как клубы дыма поднимаются вверх, соединяясь в причудливые узоры.

Горелов никогда не приходил на работу первым, но сегодня был особенный день. В шесть утра к нему заехал генерал Ерсанаев и попросил – а из уст генерала это прозвучало как приказ – ознакомиться с документами и ждать звонка Сан Саныча.

Сон пропал сам собой, и Горелов решил приехать раньше. Он завел старенький, но надежный «лендровер» и выехал в СК.

Долго ждать не пришлось: на экране смартфона высветилось имя шефа.

– Я уже на месте, – ответил он вместо приветствия, затушив недокуренную сигарету в пепельнице.

На том конце провода шеф был краток:

– Ерсанаева-младшего на порог СК не пускать. Вызывай всех, кто был там, и ко мне.

Горелов цокнул, словно отрицал такой вариант развития событий.

– Не, шеф, не так будет. Я уверен, что еще до обеда они свяжутся с нами.

Было слышно, как Сан Саныч матерится и дышит, как паровоз.

– А если не позво́нят? – ударение в слове он ошибочно ставил на второй слог.

Горелов задумался, изучая пятна на белом потолке.

– Позвоня́т.

– Смотри, если это всплывет, ты и вся твоя шайка-лейка мигом вылетите со службы и вас больше никогда не возьмут на нормальную работу, где есть хоть какой-то намек на погоны. И как бы я тебя, Сереж, ни любил, защищать я тебя не стану.

Горелов провел ладонью по лицу, словно снимая паутину.

– Девчонка что?

– А что она? – удивленно переспросил Горелов.

– Ты хоть в курсе, куда она вздумала мотаться? Мне тут позвонили.

– А я откуда знаю? При чем тут Старостина вообще? Она должна дать ответ на следующей неделе, будет работать у нас или нет.

– Знаешь, Сереж, я бы был не против, если бы она и вовсе промолчала. А ты все же поинтересуйся, куда она ездит. У меня тут уточнили, работает она у нас или нет, я сказал, что пока да. Понял?

Горелов молча выматерился, представив, как среди прекрасного дня, в котором защита Пешкова начнет торги за его срок, у него появляется еще одна проблема в виде бывшей практикантки, с которой он переспал два года назад. Хотя оба успешно делали вид, что ничего не произошло… К тому же на пятом курсе ее прикрепили помощницей Ибрагимова, неаккуратного матерого следователя; тот использовал Старостину исключительно для бумажной работы и для того, чтобы ему чаще приносили кофе. Теперь же, когда учеба закончилась, Вику брали в штат, но никто не соглашался взять ее к себе помощницей официально. Никто, кроме Горелова. Ей сообщили о новом распределении и попросили принести документы, но вот уже третью неделю она не выходила из послевузовского отпуска и кормила отдел кадров отписками, что зайдет «на днях».

– Я все понял, Сан Саныч.

– Если до обеда они не позво́нят, то все ко мне, – устало произнес шеф и отключился.

Горелов испытывал жуткое желание отбросить телефон куда подальше, но он дал себе слово следить за тем, что делает и говорит, и после отпуска вернулся другим человеком с надеждой на то, что скоро хрень закончится и каким-то чудом все будет как раньше. Хотя он прекрасно понимал, что как раньше уже не будет никогда.

Прошел час. СК постепенно наполнялся жизнью. Дверь кабинета пару раз дрогнула под чьим-то натиском и стуком, но Сергей Александрович не дернулся и продолжил курить и ждать. В девять его ожидание прервалось мелькнувшим лицом Лены. Она единственная, кто вообще не имел привычки стучать. Застав Горелова в кабинете, она вскинула брови и поджала губы:

– Александров же стучал, что молчишь? Похмелье, что ли?

Горелов посмотрел на Лену, про себя отметив, что та не сильно изменилась после случившегося. Ее как главного судмедэксперта по делу пришлось отстранить из-за интимной связи с Русланом Хайловым. Но, кажется, она не слишком об этом переживала.

– Сереж, ты чего? Случилось что?

Горелов обдумал, стоит ли говорить сейчас Лене или подождать, но, понимая, что в таком случае Елена будет посвящена в негласную тайну Ерсанаева, криво улыбнулся и отрицательно мотнул головой:

– Похмелье, сейчас отсижусь и выйду. А ты чего здесь?

Лена прищурилась, взгляд ее светло-зеленых глаз впился в него, словно она не поверила:

– Направили из бюро по трупу алкаша. Принести тебе кофе и сказать другим, что начальник сегодня не в духе и кидается на всех, кто решится пересечь его кабинет?

Горелов улыбнулся, понимая, что очевидные вещи ему сложно скрывать от Лены.

Когда она вернулась с кофе, то осторожно коснулась его плеча и чуть дольше задержала руку.

– Ты же знаешь, что можешь мне доверять?

Горелов посмотрел на Лену. Сегодня она пришла в привычно обтягивающих джинсах и растянутой футболке с недвусмысленной надписью: «А тебе что, мало?». Каштановые волосы отросли чуть ниже плеч и растрепались от поездки на новеньком мотоцикле. В то же время у нее появился пес Декстер, который, вопреки всеобщим ожиданиям, оказался не доберманом и не боксером, а всего лишь пекинесом. Фотографии этого крошечного недоразумения Лена назойливо пихала всем; теперь она вполне могла посоперничать с женщинами из отдела кадров, горделиво выкладывавшими в соцсети пяточки младенцев. С Декстером он все же познакомился и даже пару раз, по старой дружбе, посидел, пока Лена училась водить мотоцикл. А вот любовные отношения между ними закончились.

– Знаю, Лен, – ответил он на вопрос о доверии, солгав. Лене он больше не доверял, не мог. Дело по обвинению Пешкова, которого СМИ негласно называли Шурале, прошло красной линией по жизни каждого, оставив след или же вовсе разрушив все до основания.

Лена улыбнулась в ответ, но в ее глазах была заметна та самая грусть одинокой женщины, которая наконец поняла, что ей нужно, только вот это «нужно» больше не нуждалось в ней ни душевно, ни физически. Сергей не мог смотреть на Лену как прежде, узнав, что связывало ее с его другом.

Когда дверь за Леной закрылась, Горелов потянулся к телефону и открыл мессенджер в поисках диалога, который он дал себе слово больше не открывать. Но обстоятельства изменились, и прошлое вновь вошло не только в его жизнь, но и в жизнь тех, кто сыграл значимую роль в этом прошлом.

Он начал писать сообщение со слова «привет», потом остановился, чертыхнулся и стер, обдумав, надо ли вообще здороваться в данном случае.

«Надо поговорить», – вбил он, посмотрев на текст сообщения и на последний исходящий вызов, оставшийся без ответа. А потом захотел ударить себя по голове, осознав, что «надо поговорить» может относиться и к нерабочим вопросам, но написать конкретно, в чем причина, он не мог.

Прямо перед глазами Горелова сообщение отметилось как прочитанное, появился статус «в сети». Три точки, обозначающие, что ему отвечают, нервно замигали. Горелов затаил дыхание в ожидании ответа, но точки издевательски мигнули и исчезли.

– Какого хрена! – Чувствуя себя как застывший в ожидании мальчишка, он уже приготовился нажать на иконку звонка, как дверь его кабинета вновь распахнулась. Хлопнув рукой по столу, Горелов вскочил, чтобы наорать на Лену, и застыл.

На пороге, держа в руках телефон, стояла та, кому он только что писал. Она была одета в мешковатый спортивный костюм и белые кроссовки.

– Извини, я по делу, – начала она и, не спросив разрешения, прошла в кабинет и уселась напротив. Найдя глазами пачку сигарет, Вика шумно втянула воздух, но закурить так и не попросила.

– Я тоже писал по делу, – ответил Горелов, вновь присаживаясь. В отличие от Вики, он достал новую сигарету.

– Во-первых, ты какого хрена не отвечаешь отделу кадров? Если не хочешь работать под моим начальством, так и скажи, кому эти игры нужны.

– Да-да, – торопливо бросила Вика и провела ладонью по лбу. – У нас только что был Кирилл Александрович и сообщил о новых доводах защиты. Полагаю, ты тоже в курсе.

Горелов хотел пошутить над тем, как она произнесла «у нас» и почему она не зовет Кирилла Александровича папой, но все шутки рассыпались вдребезги, когда он внимательно оглядел Вику, подметив, что с ней что-то не так.

Девушка выглядела осунувшейся, под глазами – четкие круги от недосыпа, рука отбивала такт по колену, что можно было отнести к переживаниям из-за дела Пешкова, но что-то подсказывало, что не это было причиной ее нервного состояния.

Поймав на себе взгляд, Вика перестала дергать рукой, поджала губы и впервые посмотрела на него в ответ.

– Я думаю, что они позвонят до обеда, – заключил он, вновь коснувшись бумаг и перелистнув страницу.

– Это-то понятно, у меня другой вопрос. – Вика обернулась на дверь, чтобы убедиться, что она закрыта. – Откуда они узнали?

Горелов затянулся, всматриваясь в усталое лицо Вики и чувствуя неприятное жжение в груди. Вопреки тому, что был август, кончики пальцев у него похолодели.

– Тот, кому заплатили, я так полагаю. Либо тот, кто находится на максимально близком расстоянии от нас или от верхушки.

Вика кивнула.

– Значит, это кто-то из ваших?

Горелов повернулся назад и потянулся к створке окна. Потянув ее на себя, он выпустил дым на улицу, задумавшись: Старостина сказала «ваших», а не «наших», что могло говорить о ее планах на будущее.

– Это уже неважно, Вика, – он осторожно добавил ее имя в конце, и показалось ему или нет, но она вздрогнула. – В любом случае он сядет.

Девушка мотнула головой и потянулась к пачке «Парламента». Пододвинув зажигалку, он случайно дотронулся до ее руки и, не понимая, что делает, вдруг схватил ладонь и сжал в своей. Вопреки всему, Вика не отдернула руку.

О чем она думала, что чувствовала? Горелов не узнавал эту некогда яркую молодую практикантку, которой она была еще два года назад. Можно было списать все на ПТСР после нападения, но Вика прошла курс реабилитации и получила положительное заключение, сам видел бумаги. И все это не вязалось с тем, что он теперь перед собой наблюдал.

– Ты как, Вик? – Чертова нежность проступала в словах, и Горелов хотел прибить себя за это. Сломленный вид девушки трогал за то живое, что осталось, то, что он упустил, обидел и ранил.