Читать книгу: «Лорд и леди Шервуда. Том 1»

«…если бы я мог выбирать из всех знатных дам и дев мира, я выбрал бы только тебя». – «Тогда, – сказала она, – если такова твоя воля, женись на мне, пока я не стала женой другого». – «Я женюсь на тебе как можно скорее… как только ты пожелаешь».

Мабиногион

…уж таков обычай,

Чтоб были женщины мужской добычей.

Джон Донн

От автора

Эта история – не история приключений Робина Гуда. Нигде главный герой ни разу не поименован именно таким образом, хотя все остальные имена, включая его собственное, основное место действие, эпоха и отдельные эпизоды, несомненно, могут привести к мысли о том, что лорд Шервуда и есть знаменитый герой английских легенд. И все же нет: история не о Робине Гуде и тем более не о приключениях. Она о жизни, и не только главных героев, но и всех, кто соприкоснулся с ними в повествовании. Чья-то жизнь оказалась рассказана более подробно, чья-то менее, но все они сплелись в один узор, как и говорит в эпилоге Робин Марианне.

Зачем мне понадобилось уловка с именем главного героя? Прежде всего, из уважения к почитателям Робина Гуда, чтобы они избежали разочарования, сочтя эту историю именно историей о нем, но, как всегда, не соответствующей их видению этого героя. Другая причина заключается в том, что я и сама понимаю, что созданный в этой истории образ главного героя отличается от традиционного, сложившегося в балладах. Сходство сохраняется в одном: пользуясь словами Жака Ле Гоффа «мужчина представительной наружности, вне закона, борец и бунтарь, повстанец, живущий в своеобразной среде обитания – в лесу». Природа этой борьбы мне и была интересна. Не претендуя на оригинальность, я пришла к той трактовке образа, который читатель найдет в книге «Лорд и леди «Шервуда».

О чем эта история? О разном понимании власти и отношению к ней. Тяжелый долг и постоянная ответственность за принимаемые решения или привилегии в сочетании с правом вершить людские судьбы. О разном подходе к применению вооруженного насилия. Необходимость, разумность, и целесообразность или воплощение собственной воли любой ценой. И, несомненно, эта история о любви, и в первую очередь – главных героев: Робина и Марианны. Но, кроме любви главных героев, эта история и о любви, которую вызывают Робин и Марианна в других героях. Любовь открытая и всеобщая, безмолвная и скрывающаяся за дружбой, таящаяся поодаль и благоговеющая, стремящаяся поработить, не сумевшая смириться с самим ее существованием, доводящая до предательства под личиной высоких материй или ради заботы о собственном благополучии. Разные лики любви откроются в этой истории.

Смешение богов из разных культов – скандинавского, валлийского, кельтского – сделано преднамеренно, как дань эпохи, уход которой неизбежен, и потому имена древних богов проступают в книге, как следы на тающем по весне снегу.

И положительные герои, и отрицательные прежде всего люди. Положительные герои не лишены недостатков, отрицательные – достоинств. Автор с нежностью и любовью относится к первым и с сочувствием ко вторым.

Некоторые обмолвки и неясности найдут объяснение в следующей книге. Она состоит из нескольких частей, объединенных названием «Друзья и недруги».

Пролог

Мне ль в лета юные мои

Судить о Смерти и Любви?

Но мне известно: стрелы их

Опасны для сердец людских.

Нас одинаково разят

И жар Любви, и Смерти хлад.

Они, хоть обликом не схожи,

Готовят нам одно и то же…¹

Мелодия растворилась, как облако в небе, подхваченные эхом слова смолкли, и только стрекот цикад нарушал тишину леса. Наступил тот час, когда день незаметно переходит в вечер. По воздуху разлился густой аромат трав и меда, от речной воды повеяло прохладой.

Девушка, певшая песню, сидела на берегу реки. Высокая августовская трава укрывала ее почти с головой от посторонних глаз. Теперь она молчала и смотрела из-под ресниц на кромку леса, который стеной окружал широкий луг на противоположном берегу. Рослый серый конь переминался с ноги на ногу за спиной хозяйки, напоминая о себе шумными вздохами. Она лишь улыбалась, когда он, в очередной раз не выдержав невнимания к себе, дотрагивался губами до ее макушки или руки, и продолжала безмятежно наблюдать за солнцем, склоняющимся к верхушкам деревьев. Шелест тяжелой листвы, шорох травы, ленивый плеск речной воды, набегающей на прибрежные валуны, – все эти звуки, складывающиеся в простую, но безмерно чарующую музыку летнего леса, окутали девушку ласковыми и теплыми покровами, и она растворялась в этой музыке всем своим существом.

Вдруг ее взгляд утратил мечтательность, глаза остро прищурились – она заметила высоко в безоблачном небе едва различимый черный силуэт. Узнав в нем ястреба, девушка подняла лук, который вместе с колчаном, полным стрел, лежал у ее ног. Ее губы изогнула озорная ребячливая улыбка. Тщательно прицелившись, девушка резко отпустила тетиву, и стрела взмыла ввысь.

Внезапно вслед за ее выстрелом раздался свист тетивы. Длинная, хищно сверкнувшая наконечником стрела вмиг настигла ту, что выпустила девушка, и разбила ее в щепы.

Девушка прыжком вскочила на ноги и, ухватившись за повод всхрапнувшей лошади, оглянулась. Над ней – на тропинке, проходившей по склону берега, – стоял высокий охотник, держа в руке длинный лук.

Он был одет в зеленую суконную куртку поверх рубашки из тонкого льняного полотна. Светлые штаны были заправлены в высокие сапоги, на которых поблескивали шпоры. Двойной кожаный пояс охватывал его стан, к поясу крепились ножны с длинным мечом и охотничьим ножом. Лицо незнакомца наполовину закрывала черная полумаска. Сквозь узкую прорезь были видны темно-синие глаза, и девушка замерла под внимательным, пристальным взглядом.

– Разве этот ястреб причинил тебе зло? – спросил охотник, и в его спокойном голосе послышалось неодобрение.

Девушка не ответила, настороженно разглядывая незнакомца из-под полуопущенных ресниц.

– Что же ты молчишь? – он усмехнулся, убирая лук в колчан. – Ты не боишься гулять одна в глухом лесу, при этом петь в полный голос, но испугалась первого же встречного?

– Нет, я не боюсь тебя, – помедлив, ответила девушка, отпуская поводья коня, которые до этого крепко сжимала в ладони.

Ее негромкий голос был таким чарующе мелодичным, что сказанные ею слова прозвучали, словно волшебное заклинание.

– Ты неожиданно оказался рядом. Я не слышала ни самих твоих шагов, ни шороха трав, потревоженных тобой, – так, будто ты вдруг сотворился из воздуха. А лес мне не страшен. До сегодняшнего дня я никого не встречала в нем. Тем более одного из знаменитых шервудских разбойников!

В глазах охотника зажглись веселые искорки.

– Ты не боишься обидеть меня? – хмыкнул он в ответ. – Может быть, я добропорядочный йомен или даже королевский лесничий? А ты обвинила меня в разбое!

Девушка рассмеялась – весело и беззаботно, словно они были не один на один в безмолвном лесу, а разговаривали на многолюдной городской площади.

– Если тебе не нравится, что тебя приняли за разбойника, тогда не носи зеленую куртку – весь Ноттингемшир избегает этого цвета в одежде! Сними с рукава эмблему Шервуда, с лица – маску, а то они заставят кого угодно усомниться в твоем законопослушании!

Ни слова не говоря, охотник снял маску и убрал ее в колчан.

Она увидела, что он молод – едва ли старше двадцати пяти лет, а может быть, и того меньше. Его лицо, больше не скрытое маской, отличалось правильностью черт, словно было выточено резцом умелого мастера римских времен: ни одной неверной, нечеткой линии. Глаза и впрямь оказались цвета ясного вечернего неба. Темные, красивого излома брови слегка изогнулись вслед за едва уловимой усмешкой, притаившейся в уголках его рта. Такие же темные, коротко подстриженные волосы в беспорядке встопорщились, и он небрежным движением поправил их так, что они узким крылом осенили его чистый лоб, оттенив еще больше синь глаз. Не будь при нем оружия, он все равно не смог бы выдать себя ни за йомена, ни за лесничего: высокий, стройный, тонкий в стане, широкий в плечах – настоящее олицетворение воинской стати, завершенное скупыми и точными движениями, ощущением силы и уверенности в себе, исходившим от всего его облика.

Она вдруг почувствовала, что чем дольше смотрит на него, тем труднее ей отвести взгляд от его лица, и особенно от глаз, взгляд которых словно завораживал и проникал в самую глубь ее души.

Как будто прочитав эту мгновенную мысль, мелькнувшую в ее голове, охотник улыбнулся.

– Ну что, бесстрашная девица, неужели облик шервудского разбойника так тебя напугал, что заставил онеметь?

– Нет, – просто ответила она и улыбнулась в ответ. – Если бы я встретила тебя не в этом лесу и в другом наряде, то, наверное, и не подумала бы, что ты один из вольных стрелков лорда Шервуда. Ты похож на рыцаря, а не на разбойника.

Услышав ее подобный отзыв о себе, он весело присвистнул.

– А может быть, ты не так уж далека от истины, и я и есть странствующий рыцарь?

– Где же твой щит с гербом? Рыцарский конь, оруженосец, войско? – рассмеялась она, вопросительно посмотрев на охотника.

– Тебя не обманешь! – и он, посмеиваясь, подал ей руку, помогая подняться по склону, на котором стоял сам. – Ты, должно быть, разоблачила бы и самого лорда вольного Шервуда, даже если бы он предстал перед тобой в королевской мантии!

– Нет, ведь я не знаю его, – сказала девушка, отпуская руку охотника. – Но его имя известно всему графству, да, наверное, и всей Англии. Уж на что я недавно в Ноттингемшире, но и то наслышана о вольных стрелках Шервуда и их смелом предводителе!

Перекинув на грудь тяжелую волну распущенных длинных волос, девушка принялась заплетать их в косу, из которой все равно выбивались своевольные золотистые завитки. Ее тонкие руки, проворно сплетавшие пряди, были открыты до самых плеч, и солнечные лучи с удовольствием ласкали шелковистую смуглую кожу. Девушка была в довольно простом наряде, удобном для езды верхом: светлом льняном платье длиной до колен, короткой верхней безрукавке с капюшоном и маленьких сапожках из замши. Заметив, как пристально смотрит на нее незнакомец, она слегка покраснела и недовольно нахмурилась.

– Почему ты так смотришь на меня?!

Он промолчал. Не услышав ответа, она резко отвернулась, выразив этим движением охватившее ее неудовольствие, и лучи заходящего солнца четко вычертили тонкий профиль ее лица. Вновь встретившись с требовательным и строгим взглядом ее больших, ясных глаз, он почувствовал неожиданное для себя волнение.

– Значит, ты недавно в Ноттингемшире? – переспросил он и понимающе кивнул. – Поэтому я и не видел тебя раньше.

Услышав эти слова, девушка вопросительно изогнула тонкую бровь и посмотрела на него с откровенной усмешкой.

– Разве ты знаешь в графстве всех и каждого?

– Тебя нельзя забыть, увидев хотя бы однажды.

Она склонила голову, смущенная таким прямым ответом, но тут же рассердилась на себя за то, что поддалась смущению, и на незнакомца за то, что он стал этому причиной, и вновь вскинула потемневшие глаза на незваного собеседника. Он же встретил ее взгляд с самым невозмутимым видом, и лишь в уголках его рта промелькнула и тут же спряталась едва заметная улыбка, словно сердитое выражение ее лица только позабавило его.

– Назови мне свое имя, прекрасная охотница, и скажи, куда проводить тебя!

– Меня зовут Мэри, – помедлив, ответила девушка, – и живу я в замке Фледстан. Но мне не нужны провожатые – я в силах сама отыскать дорогу домой.

– О, так ты из Фледстана? – незнакомец на миг задумался. – Ты, наверное, из свиты леди Марианны и вместе с ней вернулась из монастыря?

– Откуда тебе об этом известно?! – изумилась девушка. – У тебя есть во Фледстане знакомые? Или ты знаешь леди Марианну?

Ее вопросы вызвали у него непонятную улыбку, и ответил он тоже непонятным тоном, словно сам немного удивлялся тому, что сейчас говорил:

– Нет, я никогда не видел дочь барона Невилла. Но знаю, что после смерти матери она воспитывалась в Кирклейской обители и месяц назад вернулась в отчий дом. И если ты недавно в Ноттингемшире и тоже живешь во Фледстане, то резонно предположить, что ты приехала вместе с ней.

– Странно! – девушка в задумчивости прикусила губу и бросила на вольного стрелка испытующий взгляд. – Неужели возвращение леди Марианны в родительский дом оказалось таким значительным событием для Ноттингемшира, что об этом знают даже в Шервуде?

– Милая Мэри! – рассмеялся стрелок. – Для того чтобы выжить, будучи объявленным вне закона, надо знать очень много! Поэтому как раз в Шервуде ты встретишь самых осведомленных в графстве людей!

Пока они разговаривали, солнце наполовину скрылось за кромкой леса. Длинные тени стали потихоньку растворяться в подступающих сумерках. Над рекой пока еще едва различимой дымкой начал сгущаться вечерний туман. Девушка негромким свистом подозвала бродившего поодаль коня и дотронулась до руки стрелка.

– Мне действительно пора возвращаться домой – уже довольно поздно, – тихо сказала она.

– Правда, мы с тобой заболтались, забыв о времени! – легко согласился стрелок. – Но ты не волнуйся – я провожу тебя. Не годится девице оставаться в лесу одной в поздний час. Тем более такой беспечной, как ты.

– Чем же я беспечна?! – уязвленно воскликнула девушка.

– Хотя бы тем, что, увидев незнакомца, должна была убежать со всех ног. Вместо этого ты позволила втянуть себя в разговор и задержалась почти до темноты, – ответил он, сопроводив свои слова дразнящей улыбкой, и откровенно расхохотался, глядя на ее возмущенное лицо. – Но я благодарен тебе за доверие, поэтому побуду до Фледстана твоим стражем.

– Я тебе уже говорила, что не нуждаюсь в провожатых! Тем более – в нравоучениях первого встречного.

Подчеркнуто не обращая больше внимания на стрелка, девушка вновь спустилась к реке и вернулась с седельной сумкой, из которой выглядывали густые пучки трав и головки цветов. Прикрепив сумку к седлу, она одним легким и плавным движением села в седло и подобрала поводья, намереваясь тронуться в путь. Но стрелок перехватил повод, заставив коня замереть как вкопанного.

– Ну, если ты отказываешься от моего покровительства, то долг рыцаря все равно велит мне взять тебя под защиту.

– Кажется, мы уже выяснили, что ты не рыцарь! – ответила девушка, высокомерно вскинув голову.

– О, прекрасная и жестокая дама!.. – протянул стрелок, сощурив глаза. – И надо бы для урока оставить тебя в гордом одиночестве, но мне не хочется потом тратить время на то, чтобы выручать тебя из неприятностей. Шервудский лес весьма оживлен по ночам, равно как и дороги графства. Так что тебе может навязать свое общество и второй встречный, и третий, а их намерения могут оказаться не столь мирными, как мои!

Он вдруг обжег ее пристальным мужским взглядом, от которого ей стало не по себе. Веселый, разговорчивый парень, в котором, действительно, ничего не было от грозного разбойника, внезапно исчез. Перед ней предстал совершенно другой человек, и этот другой внушал опасение – мужчина, знающий цену своей силе, не скрывающий своих желаний, не сомневающийся в праве поступать так, как он сам сочтет нужным.

Он почувствовал, как ее охватило смятение из-за произошедшей метаморфозы, и улыбнулся. Чувство опасности, которым еще мгновение назад веяло от всего его облика, рассеялось и сменилось ощущением спокойной силы, способной и стремящейся защищать от любого зла. Девушка облегченно вздохнула, обнаружив при этом, что она и не дышала вовсе, пока была под его темным недобрым взглядом.

– Итак, я тебя убедил, – и он положил ладонь на ее колено.

– Да, наверное, мне лучше согласиться, раз уж ты сам не оставишь меня в покое! – овладев собой, недовольно проворчала девушка. – В таком случае я тоже хочу узнать твое имя. Назови себя! Это будет и данью вежливости, и подтверждением твоих добрых намерений.

Он окинул ее оценивающим взглядом – так, словно взвешивал про себя, можно ли ей доверить свое имя, и, помедлив, сказал:

– Мое имя – Робин.

– Тебя зовут так же, как и лорда Шервуда? – удивленно воскликнула она и, когда он кивнул, рассмеялась. – Вот, должно быть, путаница с вашими одинаковыми именами!

– Нет, – и он, рассмеявшись в ответ, покачал головой. – Нас с ним еще ни разу не перепутали.

Он негромко свистнул, в ответ раздалось ржание, и из-за деревьев на луг выбежал, припадая на переднюю ногу, вороной конь. Подойдя к хозяину, он потянулся к его руке. Стрелок достал из седельной сумки ячменную лепешку и протянул ее коню. Вороной, деликатно дотрагиваясь губами до ладони хозяина, подобрал угощение. Стрелок прикрепил ножны с мечом и колчан с луком и стрелами к седлу, взял обеих лошадей под уздцы и, миновав луг, свернул на одну из лесных дорог.

– Почему твой конь хромает? – спросила девушка, отводя от лица ветку, низко склонившуюся над дорогой.

– Споткнулся, – кратко ответил стрелок, но она заметила, как по его губам скользнула мгновенная и не очень-то добрая усмешка.

Конские копыта мягко опускались в прохладную дорожную пыль. В лесу было тихо, лишь изредка слышались шумные вздохи лошадей. Последний солнечный луч угас, разлилась густая сумеречная синева – как преддверие теплой безветренной ночи, какие и бывают только на исходе лета.

– Расскажи мне что-нибудь о вольном Шервуде, – попросила девушка. – Раз уж мне довелось повстречаться с тобой, грех не воспользоваться таким случаем и не узнать о вашей жизни из первых уст, а не из пересказов!

Стрелок скользнул по ней быстрым взглядом и рассмеялся.

– А ты не только бесстрашная, но и любопытная! Что ты хочешь узнать?

Девушка задумчиво посмотрела в темнеющее небо, размышляя над тем, о чем ей спросить стрелка, потом сказала:

– Например, я слышала, что порядки в Шервуде на самом деле не схожи с разбойничьим укладом. Потому вас в народе обычно именуют вольными стрелками, и только власти зовут разбойниками. Будто бы лорд Шервуда не разрешает своим людям обижать простой люд, и даже купцы обращаются к вам за охраной, когда пускаются в дорогу с товаром или деньгами.

– Так и есть, – негромко ответил стрелок.

– А еще говорят, что он запрещает чинить насилие над женщинами.

– И это правда.

– Тогда почему же ты упрекал меня в беспечности и говорил, что мой путь может быть небезопасным?

– Потому что кроме шервудских стрелков можно столкнуться с обедневшими лордами и их слугами, которые стремятся поправить свои дела с помощью грабежей. И вот тогда я бы не поручился ни за твою честь, ни за саму жизнь.

Она хотела что-то сказать в ответ, но он вдруг замер, весь обратившись в слух.

– Что случилось? – спросила она шепотом, заметив, как он напряженно вглядывается в темноту, и ее охватила передавшаяся от него тревога.

– Слезай с лошади, – приказал он, дернул жеребцов за поводья и увел их с дороги. Она спрыгнула с седла, оказавшись рядом с ним. – Укройся за лошадей и накинь капюшон так, чтобы закрыть лицо.

– Зачем?

– Просто подчинись!

Невольно повинуясь его ставшему властным негромкому голосу, она сделала так, как он велел, и вопросительно посмотрела на стрелка. Он, не глядя на нее, предостерегающе поднял руку, призывая к молчанию, и вынул из ножен меч. Но теперь уже и она расслышала топот копыт скачущих во весь опор лошадей.

Еще несколько мгновений, и из-за поворота дороги на полном скаку выехали два всадника. Стрелок еле слышно рассмеялся и резко свистнул. Услышав его свист, всадники, не сговариваясь, осадили разгоряченных коней.

– Долгих лет тебе, лорд Робин! – воскликнул один из них, приветственно взмахнув рукой. – Уж не нас ли ты собрался встретить с таким почетом?

Оба всадника расхохотались так, что их лошади заплясали и застригли ушами.

– Я же не мог узнать по стуку копыт, кто скачет мне навстречу, Статли! – смеясь, ответил провожатый девушки и убрал меч в ножны. – Вот и пришлось приготовиться к обороне.

– Нам повезло, что к обороне! – хмыкнул в ответ второй всадник, кружа на приплясывающей лошади. – Если бы ты приготовился к нападению, нас бы завтра отпевали. Между прочим, пока ты здесь прохлаждаешься, Джон тебя обыскался.

– Зачем я ему понадобился?

– Он беспокоится о тебе, впрочем, как и всегда! – сказал всадник, которого назвали Статли. – Сегодня сэр Гай пытался поохотиться в нашей Оленьей Лощине, а ты, как вчера уехал, так о тебе ни слуху ни духу!

– И вы решили, что я попался ему на прицел вместо оленя?

– Нет, мой лорд, мы всегда уверены в твоей ловкости и отваге! К тому же если бы сам властитель вольного Шервуда оказался в руках Гисборна, об этом бы уже протрубили глашатаи шерифа во всех уголках графства. Да и Эдгар побывал у вас с рассказами о том, как ты навел сэра Гая на его засаду, вот только не смог объяснить, куда ты сам потом подевался. Ты ведь знаешь Джона, Робин. Он уже грозится разнести по камешкам Ноттингемский замок, если ты немедленно не объявишься живым и невредимым, и ворчанием отвлекает Кэт от подготовки к празднику. Так что поторопись, не то сэр Рейнолд останется без крыши над головой, а мы – без праздничного стола!

Всадники вновь довольно расхохотались.

– Объявлюсь, но позже. Я сейчас занят.

– Мы заметили! – Статли, восхищенно прищелкнув языком, указал товарищу на девушку. – Взгляни, Алан, я даже в темноте вижу, какое миленькое создание – занятие Робина!

– Я давно уже ее разглядел, Вилл, – насмешливо ответил Алан. – Личико, правда, не увидеть из-за темноты да капюшона, но фигурка выше всяческих похвал. Иначе зачем бы Робин решил покрасоваться с мечом в руке? Будь он один, расстрелял бы нас из лука, и дело с концом! А из-за прекрасных глаз… Да, Робин?

Не выдержав, девушка тихо рассмеялась.

– Вы ржете громче собственных лошадей! – недовольно поморщился Робин. – Я всего лишь провожаю девушку через лес ради ее безопасности. Но у вас любое доброе дело вызывает насмешки.

– С каких это пор хорошеньким девицам стало безопасно в твоем обществе? – немедленно отозвался Статли. – Ты бы сделал доброе дело, если бы держался от нее подальше. Или это с ней ты пропадал со вчерашнего вечера, а потом праздновал очередную победу над Гисборном? Почему-то мне кажется, что Джону тебя не дождаться и к этой ночи!

– Ты сегодня очень разговорчив, Вилл, – кратко заметил лорд Шервуда, и в его голосе еле слышно прозвенела сталь.

Стрелки, очевидно, знали цену этим стальным ноткам и замолчали как по команде.

– Передайте Джону, чтобы он пощадил сегодня Ноттингем. И возьмите с собой моего коня – ловчий Гисборна зацепил его стрелой.

– Значит, ты все-таки обменялся любезностями с сэром Гаем, – протянул Алан, переглянувшись с Виллом Статли. – Но мы едем не в сторону твоего лагеря, Робин. Впрочем, можем оставить твоего коня у первого же поста, а потом дозорные приведут его. Кстати, который из жеребцов твой?

– Ладно, не надо, – ответил лорд Шервуда и потрепал обоих коней по гривам. – Он выносливый парень, потерпит. Куда вы направляетесь?

– Как обычно, по дозорам. Через половину постов нас сменят Скарлет с Мартином.

– Хорошо, принимайтесь за дело. Я вас больше не задерживаю, – лорд Шервуда, подсадив девушку в седло, потянул лошадей за поводья, собираясь продолжить путь.

– Подожди, Робин, – остановил его Статли уже серьезным тоном. – Утром в Сауфвэлл проследовал отряд ратников сэра Рейнолда.

– Большой отряд?

– Четыре десятка. Едва ли они отправятся на ночь глядя в обратный путь или куда им там приказано, но будь осторожен.

– Хорошо, Вилл.

– Доброго пути тебе, красавица! – махнул рукой девушке Статли. – Будь милостива к нашему лорду. Он не каждой оказывает такую честь – лично провожать через Шервуд!

– Робин, за тебя замолвили словечко! – рассмеялся Алан.

Пришпорив лошадей, всадники скрылись в темноте. Смолк топот копыт, снова стало тихо. Лорд Шервуда и девушка продолжили путь. Оба молчали, пока Робин не спросил:

– Что-то изменилось, Мэри? – он посмотрел на нее испытующим взглядом. – Мне кажется, ты сердишься на меня.

– Я могла бы догадаться, что у тебя не просто такое же имя, а ты и есть лорд Шервуда. Но почему ты сам не сказал, кто ты на самом деле? Разве ты стыдишься того, кто ты есть? – тихо спросила она, вглядываясь в шагавшего возле ее стремени знаменитого предводителя вольных стрелков.

– Нет, – ответил он, – но если я буду чрезмерно гордиться собой и представляться всем и каждому, то моя известность однажды приведет меня прямо на эшафот.

– Да, у тебя опасная слава, – грустно согласилась девушка, – неудивительно, что ты не доверяешь незнакомым людям.

– Ты говоришь сейчас о себе, – проницательно заметил он, – но дело не в недоверии. Я просто не хотел испугать тебя – мне нравится разговаривать с тобой.

– О!.. – она смущенно смолкла, но ненадолго. – Можно мне еще спросить тебя?

– Спрашивай.

– О каком празднике упоминал стрелок, которого вы называли Аланом? Праздник, к которому мешает готовиться твой друг Джон? Тот Джон, которого людская молва называет Малюткой, да?

– Малютка! – Робин рассмеялся. – Малютка, который выше всех в Шервуде на целую голову! Ох, и придется же мне выслушать от него нравоучений на целый год вперед! Праздник, о котором говорил Алан, это сугубо наш, шервудский, праздник. Его нет в церковном календаре. Этим праздником мы прощаемся с летом. За столами собираются стрелки со всего Шервуда, мы зажигаем большой костер, поем песни, а утром приходит первый осенний день.

Он зачаровал ее рассказом, и она не сразу заметила, что с широкой дороги он неожиданно свернул на узкую тропинку, уводившую вглубь лесной чащи.

– Куда ты ведешь меня? – она встревоженно повертела головой по сторонам, но не увидела в темноте ничего, кроме сплошной стены леса. – Чтобы добраться до Фледстана, надо было держаться той дороги, по которой мы ехали!

– Дорога делает круг, – Робин пожал плечами, – а мы сейчас идем прямо, срезая все повороты.

– Какая же я глупая! – беззаботно рассмеялась девушка. – Подумала, что ты заблудился в дорогах Шервуда, а ты их знаешь, наверное, как свои пять пальцев.

Робин запрокинул голову, чтобы посмотреть на нее, и улыбнулся. Улыбка чудесным образом меняла его лицо, придавая красивым резким чертам юношескую мягкость. Это преображение невольно так пленило девушку, что она не сразу и неохотно смогла отвести взгляд от лорда Шервуда.

– Не сочти за хвастовство, но Шервудский лес изучен мной до каждого заповедного уголка. Он ведь мой дом. За неимением другого.

Ей показалось, что в его голосе неявно, но прозвучали и боль, и сожаление. И ей вдруг захотелось, чтобы он открыл свою душу, где она смогла бы отыскать источник этой боли, а отыскав, исцелить. Это желание испугало ее больше, чем тот его взгляд на берегу реки – взгляд, которым он сумел убедить ее в том, что ей все же нужен в лесу и провожатый, и защитник. И она поспешила заговорить снова.

– Так ты сегодня сражался с Гаем Гисборном? Это был поединок? И кто этот Гай Гисборн?

Лорд Шервуда, не замедлив шага, легко наклонился, сорвал длинную травинку и закусил ее.

– Гай Гисборн – первый помощник и правая рука шерифа Ноттингемшира. На самом деле он и есть настоящий шериф, а не сэр Рейнолд. Что же до сражения, то это можно назвать охотой, скачками, но только не поединком. С Гисборном не слишком удаются поединки: если я выйду один против него, он тут же выставляет против меня всю свою дружину. Ничего не поделать – такие у него правила войны со мной и моими стрелками! А я не подчиняюсь чужим правилам. Так что досталось не мне, а моему Воину.

– А со стороны Гая Гисборна были потери?

– Со стороны Гисборна потери были, – коротко ответил Робин, и его ответ прозвучал так жестко, что она воздержалась от подробных расспросов.

Казалось, что лесной тропинке не будет конца, и девушка с заметным беспокойством приподнялась в стременах, пытаясь отыскать взглядом хотя бы едва заметный просвет среди деревьев. Робин оглянулся на нее и, угадав беспокойство спутницы, прибавил шагу, на что его вороной отозвался неодобрительным фырканьем.

– Леди Марианна будет бранить тебя, если ты поздно вернешься?

Девушка перевела взгляд на лорда Шервуда и слегка улыбнулась.

– Нет. Леди Марианна строга, но браниться не станет. Вот ее отец – иное дело, и мне от него изрядно достанется, если я вернусь позже, чем он приедет из Ноттингема.

Робин неожиданно остановился и раздвинул рукой густые ветви деревьев.

– Вот и твой дом, Мэри!

Девушка спрыгнула с коня и, выглянув из-за руки Робина, увидела в просвете ветвей замок, стоявший на пологом холме среди расступавшегося вокруг леса. Зубчатые стены тянулись к небу, на котором уже зажглись первые звезды. Замок был большим, хорошо укрепленным, опирался на четыре башни по углам, словно зверь на мощные лапы. В стене, обращенной к путникам, были видны массивные, обшитые металлическими пластинами ворота, закрывавшие въезд. У ворот на стенах ярко горели факелы, подъемный мост через ров был опущен, и девушка повеселела.

– Мост не поднят! Значит, сэр Гилберт еще не вернулся.

– А если бы вернулся и мост оказался поднятым?

– Тогда лорд Невилл очень бранил бы меня, – вздохнула девушка, но в ее глазах мелькнули лукавые искорки.

– Правду ли говорят, что барон Невилл дружен с шерифом Ноттингемским? – спросил Робин, по-прежнему покусывая травинку и внимательно разглядывая замок.

– Так утверждает сам шериф. Сэр Гилберт – желанный гость у сэра Рейнолда, но он не связан с ним дружбой, – ответила девушка.

– Зачем нужно шерифу, чтобы Невилла считали его другом? Тем более что сэр Гилберт из старого саксонского рода, а сэр Рейнолд – норманн.

– Да, саксонского, но все же очень знатного рода. При этом сэр Гилберт считает, что саксам и норманнам больше не за что воевать. Еще отец сэра Гилберта – барон Готвальд – согласился на то, чтобы его родовое имя звучало на норманнский манер. И своему сыну он выбрал имя не из саксонских имен. У сэра Гилберта крепкие родственные связи с правящим домом Уэльса. Он богат, его сын сэр Реджинальд – один из самых приближенных рыцарей короля Ричарда и получил от него титул графа Линкольна.

– Последнее, о чем ты сказала, не слишком завидное достоинство, – возразил Робин. – Англией правит принц Джон, а о короле ничего не слышно, хоть крестовый поход и окончен.

– Король Ричард жив, он вернется! – убежденно воскликнула девушка. – И тогда лучше не иметь среди недругов любимца короля. Так что сэр Рейнолд весьма дальновиден.

– Может быть, может быть, – задумчиво прищурив глаза, Робин по-прежнему смотрел на замок. – И все же сэр Гилберт поступает опрометчиво, оставляя дочь одну в замке. Сейчас развелось слишком много охотников за богатым приданым.

– Но леди Марианна не боится оставаться в замке одна. Фледстан хорошо укреплен, – с удивлением возразила девушка. – И, насколько я знаю, она не торопится замуж.

– Кто же будет спрашивать ее согласия, случись что! – снисходительно пожал плечами лорд Шервуда и обернулся к своей спутнице: – Тебе пора, Мэри.

Он посмотрел на нее с легкой грустью в темно-синих глазах, которые сейчас показались ей почти черными. Его ладонь коснулась ее гладкого открытого плеча, и Робин не удержался, чтобы не погладить ее тонкую руку. Заметив, что девушка оробела под его рукой, он улыбнулся и убрал ладонь с ее плеча.

– Послушай, тебе не надо возвращаться с хромым конем, – внезапно сказала девушка, подняв на него серьезные ясные глаза. – Твои друзья сказали, что в Шервуде этой ночью опасно, поэтому возьми мою лошадь, а своего вороного оставь мне. Я вылечу его, и ты потом заберешь его обратно.

Он приподнял ладонью ее подбородок и заглянул в самую глубину ее глаз – так, что ей вновь почудилось, будто его взгляд проник в ее душу.

– В Шервуде всегда опасно, не только сегодня. Но ты права – рана Воина меня действительно тревожит. Вот только хорошо ли будет для тебя, если ты отдашь мне своего коня? Знакомство с вольными стрелками не одобряют, за помощь нам можно поплатиться головой. Да и что скажет барон Невилл, узнав, что ты вернулась с чужим конем?

– Ты поэтому и велел мне закрыть лицо капюшоном? Не хотел, чтобы меня могли потом узнать?

– Да. Ведь я еще не знал, кто едет нам навстречу – друг, враг или посторонний, который иной раз опаснее врага.

Он так и не отнял ладони от ее лица. Она опустила глаза и прошептала:

– Не волнуйся за меня! Сэр Гилберт ничего мне не скажет – он и не заметит, в конюшнях Фледстана много лошадей. А я не хочу, чтобы ты попал в руки ратников сэра Рейнолда.

– И я не уверен, что мой конь пойдет с тобой. До сих пор он признавал только меня.

– А я сейчас попробую поладить с ним! – улыбнулась девушка.

Она подошла к вороному совсем близко и, не обращая внимания на то, как жеребец угрожающе прижал уши к голове, положила ладонь на атласную шею коня и тихо пропела несколько слов на другом языке, услышав которые, лорд Шервуда вскинул бровь.

– Ты знаешь валлийский язык? – спросил он, внимательно глядя на девушку. – И древние заклинания?

– А ты понял то, что я сказала? – обернулась она и удивленно посмотрела на Робина.

Он улыбнулся в ответ и движением подбородка указал на коня:

– Главное, что тебя понял Воин. Смотри, он признал тебя!

Вороной утратил прежний грозный вид и, вытянув шею, скользил бархатистыми губами вдоль руки девушки, сопровождая прикосновения ласковым фырканьем. Девушка без всякого опасения погладила коня по лбу и, слегка откинув голову, посмотрела на жеребца оценивающим взглядом.

– Ты знаешь, у тебя замечательный конь! – сказала она с искренним восхищением. – Такая мощь, резвость и выносливость при столь изящной стати!

– Я знаю, – ответил лорд Шервуда, глядя на девушку все с большей заинтересованностью. – А вот от тебя я не ожидал, что ты настолько тонко разбираешься в лошадях!

– Сэр Гилберт любит лошадей, – пожала она плечами, – конюшня Фледстана – лучшая в графстве. Поневоле начнешь разбираться, – и с неожиданной проницательностью заметила: – Конь у тебя совсем недавно, судя по тому, что твои друзья его не признали, но ты сумел добиться от него исключительной преданности за очень короткое время.

– Я купил его на ярмарке в Линкольне три дня назад, – ответил Робин. – Он многим нравился, но подступиться к себе не давал никому. Торговец уже отчаялся сбыть его с рук. Мне он тоже пришелся по душе, и я сумел понравиться ему. Этот вороной сам выбирает себе всадников.

Не прерывая рассказа, Робин поменял на лошадях седла и надежнее закрепил сумку девушки с собранными в лесу травами и цветами.

– Ты во Фледстане травница или целительница? – спросил он.

– И травница, и целительница, – ответила она. – Я обучена и готовить лекарственные снадобья, и лечить раны и болезни.

– Монастырское воспитание?

– Нет. Меня учили мать и бабка – все женщины в нашей семье с малых лет постигали науку врачевания. В монастыре меня, напротив, обучали не очень охотно. Сестры считали, что я и без их уроков знаю слишком много. Настоятельница – та вообще иногда говорила, что мой дар и мои знания идут не от Бога. Так что ты сегодня встретил колдунью, – ее последние слова были сказаны с неожиданным огорчением, и он поспешил улыбкой развеять ее горечь.

– Я сегодня повстречался с эльфийской принцессой.

Улыбнувшись ему в ответ, девушка ласково провела ладонью по шее вороного, который заволновался, почувствовав предстоящую разлуку с хозяином. Успокоив коня, она встретилась глазами с Робином, который не сводил с нее задумчивого и одновременно печального взгляда.

– Почему ты так смотришь на меня? Опять считаешь беспечной или легкомысленной?

– Ты не легкомысленна и не беспечна. Ты добра и пока еще очень доверчива, потому что юна. Жаль, если, становясь старше, ты перестанешь быть такой, как сейчас.

Услышав его ответ, она улыбнулась и покачала головой.

– Нет, я не так уж добра и доверчива. Но к тебе, Робин, я чувствую доверие – потому, наверное, что я тебе понравилась. Ни один мужчина не смотрел на меня так, как ты.

– Трудно поверить! – усмехнулся он и, едва заметно помедлив, добавил: – Но ты и впрямь понравилась мне еще тогда, когда я только слышал твое пение, не увидев тебя саму. А пела ты так чудесно!

Их голоса были настолько негромкими, что сказанные слова тут же затихали, словно падали жемчужинами и терялись в высокой траве.

– Ты знаешь, как ты красива? – спросил Робин, проводя ладонью по горячей щеке девушки, и сам с ласковой усмешкой ответил: – Конечно, знаешь! Но ты больше чем красива – ты вся излучаешь очарование, как солнце – тепло и свет. Я рад тому, что мой конь будет залогом нашей новой встречи – я не хочу потерять тебя, встретив лишь однажды!

И он осторожно и бережно привлек девушку к себе, дотронулся губами до ее губ. От неожиданности она замерла, но не отстранилась. Его губы, казавшиеся ей сухими и жесткими, внезапно оказались необыкновенно нежными. Они ласкали ее крыльями мотылька, и у нее стала кружиться голова, словно она пригубила кубок с душистым вином. Опьянев от его поцелуя, она бы упала, если бы его руки не сжали ее крепче. Она робко дотронулась ладонью до его волос и подивилась тому, какие они мягкие, почувствовала, что от его кожи пахнет травами и свежестью родниковой воды. Но от ее прикосновения его поцелуй стал более страстным и требовательным. Теперь он уже не вдыхал ее дыхание, а пил его, словно ключевую воду, и никак не мог утолить жажду. Она обвила его шею руками, и в ответ на ее объятие он с глухим возгласом с силой прижал ее к своей груди. Она услышала стремительный стук его сердца, эхом отозвавшийся в ее груди и заставивший ее сердце биться быстрее, в такт.

– Мэри! – прошептал он, немного отпуская ее, когда поцелуй оборвался. Порывисто лаская пальцами ее скулы, он не мог оторвать взгляд от ее бездонных распахнутых глаз. – Ты словно лесной родник, полный дикого меда! Я целовал бы и целовал тебя!

Почувствовав, что он сейчас так и поступит, она отпрянула и с ласковым, но твердым запретом положила ладонь ему на губы.

– Прошу тебя, Робин! – шепнула она, не сводя с него умоляющего нежного взгляда. – Мне давно пора быть в замке!

Он знал, что если бы проявил настойчивость, то она не ушла бы от него, как бы ни торопилась. Но в ней была заключена какая-то особенная сила духа, одновременно слитая с беззащитной нежностью, и этот сплав пленил его сердце, не позволил ему снова привлечь ее к себе и удержать. Улыбнувшись, Робин неохотно выпустил девушку из объятий и поцеловал ее ладонь.

– Не бойся меня. И со мной никого и ничего не бойся. Я никогда не обижу тебя и не позволю никому причинить тебе зло, – сказал он и улыбнулся. – Но запомни: ты теперь должна мне поцелуй, не забудь вернуть его при встрече! А теперь иди. Я подожду здесь и посмотрю за тобой, пока ты не войдешь в ворота замка.

Он потрепал вороного, прощаясь с ним, и отдал его повод девушке. Конь шумно вздохнул и укоризненно посмотрел на хозяина, но не стал протестовать.

– Как мне найти тебя? – спросила она и от смущения поспешила добавить: – Чтобы вернуть твоего Воина.

Он улыбнулся, услышав и ее вопрос, и заминку в голосе.

– Я сам найду тебя, – сказал он. – Сколько надо дней, чтобы Воин выздоровел?

– Не больше недели, – ответила девушка.

– Я дам тебе знать, где мы увидимся с тобой, – и, вспомнив о чем-то, оживился, засиял улыбкой и взглядом от пришедшей ему на ум мысли. – Ты хотела бы побывать на нашем празднике? Он как раз будет через пять дней, в последний день августа.

– Конечно! – радостно воскликнула она, ведь пять дней все же меньше, чем неделя.

– Тогда мы условились. А теперь иди, милая, иди.

Последний раз оглянувшись на лорда Шервуда, она взяла вороного под уздцы и повела коня по открытой равнине вверх по холму к замку. Когда копыта гулко простучали по деревянному настилу моста и девушка вместе с вороным исчезла в проеме распахнувшихся перед ней ворот, лорд Шервуда вскочил в седло и, бросив прощальный взгляд на замок, скрылся в лесу.

– Вы сегодня совсем припозднились, госпожа! – стражники, открывшие ворота на голос девушки, склонили перед ней головы. – Мы уже хотели посылать людей на ваши поиски.

– Сэр Гилберт еще не вернулся, Родерик?

– Если бы лорд уже вернулся, во Фледстане не было бы так тихо! – проворчал стражник, закрывая ворота.

Навстречу девушке торопливо шел пожилой мужчина с факелом в руке – мажордом Фледстана.

– Леди Марианна! Я уже не знал, что и думать! – воскликнул он. – Что это за лошадь у вас? Куда подевался ваш любимец Туман?

Леди Марианна Невилл подняла бровь и выразительно посмотрела на мажордома. Тот, правильно истолковав ее взгляд, воздержался от дальнейших расспросов.

– Воля ваша! – буркнул он, нахмурившись. – А что мне сказать лорду Невиллу, если он заметит, что ваша лошадь исчезла, а взамен нее объявился этот вороной? Что вам разонравилась серая масть? Э, да этот жеребец в придачу ко всему еще и хромой!

– Хьюго, распорядись, чтобы мне сейчас принесли в конюшню ключевую воду и все, что нужно для перевязки. И пусть леди Клэренс пришлет туда же мою шкатулку с мазями. Этот конь ранен, я хочу осмотреть его рану и перевязать.

– Право, леди Марианна, лошадью могут заняться конюхи, я сейчас позову кого-нибудь из них. А вам лучше переодеться, пока не вернулся сэр Гилберт. Он, как только увидит вас в этом платье, так сразу поймет, что вы опять убегали в лес на целый день. Да и сапожки у вас совсем от росы промокли! Вдруг простудитесь и сляжете?

– Делай что сказано, Хьюго! – рассмеялась в ответ Марианна и, не обращая больше внимания на ворчание мажордома, повела вороного в конюшню.

Она устроила коня в деннике, который раньше занимала ее лошадь, отданная лорду Шервуда, и вороной нетерпеливо потянулся к яслям со свежескошенной травой. Лошади, почувствовав чужака, а рядом с ним – хозяйку, которую они все считали своей собственностью, ревниво заволновались. Воин зафыркал, грозно заржал в ответ и ударил копытом о стену, давая понять, что не спустит обиду.

Марианна ободряюще потрепала его по холке. Жеребец посмотрел на нее темными умными глазами, обернулся к открытым дверям конюшни, издал звонкое, заливистое ржание и замер, навострив уши: не ответит ли хозяин на его зов.

– Не грусти! – прошептала Марианна, прижимаясь лбом к шее вороного, и, закрыв глаза, мечтательно улыбнулась. – Пять дней… Нам с тобой надо подождать только пять дней, и мы снова увидим Робина. И будет праздник – ваш праздник прощания с летом, на который он пригласил меня. Надо потерпеть всего только пять дней!

Фледстан

Глава первая

По дороге, которую обступает лес, медленно движется большой конный отряд – два рыцаря, оруженосцы, ратники, слуги, повозки. Дорога размокла под затяжными дождями, а именно в этот день дождь перешел в мокрый снег. Холодные снежные хлопья насквозь пробили тяжелые меховые плащи и конские попоны. Отряд едет в полном молчании – не то что беседа, но и просто случайное слово требует сил, которые забрали непогода и долгий путь по раскисшей дороге.

Издали раздается заливистое конское ржание, и следом за ним – топот копыт. Между мокрых черных стволов мелькает яркий алый всполох, стремительно разрезая серую пелену зимнего дня и притягивая к себе взгляды усталых путников. Рыцари останавливаются, за ними останавливается весь отряд. На перекресток дорог на полном скаку, словно их лошадям нипочем непогода, выезжают пять всадников: девушка в алом плаще на черном как смоль жеребце и четверо ратников – двое впереди всадницы и двое следом за ней. Осадив вороного, девушка всматривается в утративший строй и беспорядочно сбившийся отряд и приветственно поднимает руку. Один из рыцарей отвечает ей таким же приветственным взмахом, а второй тем временем пытается разглядеть всадницу. Но ее лицо наполовину скрыто белой вуалью для защиты от ветра и мокрого снега. Лишь большие ясные глаза скользнули по лицу рыцаря безразличным взглядом.

– Долгих лет вам, прекрасная леди, и доброго пути! – говорит тот, что приветствовал всадницу. – Боюсь, что мы вынуждены просить вас о гостеприимстве!

– Мой отец и я будем рады его оказать, – отвечает всадница. – Вы знаете дорогу, сэр Гай, так что я поскачу вперед, чтобы позаботиться о достойной встрече.

Ее вороной срывается в галоп, и всадница и ее охрана скрываются за поворотом дороги.

– Кто это, Гай? – второй рыцарь кивает на дорогу, по которой только что умчался отряд всадницы в алом плаще.

Его спутник отводит с лица припорошенный снегом капюшон, так же глядя всаднице вслед. Улыбка внезапно освещает его хмурое усталое лицо, и он отвечает:

– Светлая леди Средних земель².

****

Ветер щедрыми горстями бросал в закрытые ставни мокрый снег. Пламя светильников выхватывало из полумрака высокие стрельчатые своды потолка, стены, сложенные из гладко отесанного камня и украшенные гобеленами и щитами. На каждом из щитов на червленом поле белел крест. Такой же крест был вышит белым шелком на большом алом полотнище, растянутом на стене над массивным креслом хозяина замка. У подножия кресла лежал огромный пятнистый пес, положив голову на мощные лапы. Темные глаза собаки были прикованы неотрывным взглядом к хозяину – высокому седовласому человеку, который стоял возле большого дубового стола и листал книгу в переплете, выложенном драгоценными камнями.

Сомлев от тепла, которое источал ярко пылавший в камине огонь, собака с урчанием потянулась и зевнула, открыв темный провал пасти и великолепные белые клыки. Вдруг ее уши чутко насторожились, по горлу прокатился глухой рык. Вскочив на лапы, пес устремил взгляд на дверь, готовый сорваться с места и броситься на вошедшего, если тот почему-либо покажется опасным.

– Сэр Гилберт! – вошел мажордом и склонился в почтительном поклоне. – Вернулась леди Марианна.

Узнав мажордома, пес потоптался и с ворчанием улегся на прежнее место.

– Наконец-то! Где она? – не оборачиваясь, спросил сэр Гилберт Невилл.

В ответ за дверью послышались легкие стремительные шаги и звонкий голос, отдававший приказания готовить спальни для гостей, греть воду, накрывать стол в трапезной. Дверь распахнулась, как от порыва ветра, и в залу быстрым шагом вошла девушка, на ходу открепляя от шапочки длинную вуаль и сбрасывая с плеч мокрый алый плащ, тут же подхваченный одним из слуг, которых девушка увлекала за собой, словно стремительный горный поток. Подойдя к Невиллу, она присела перед ним в почтительном реверансе, и сэр Гилберт, положив ладони ей на плечи, поднял ее и поцеловал в мокрый и прохладный от снега лоб.

– Где ты была, Марианна?! Твоя свита с багажом давно уже прибыла в замок! А ты? Опять не устояла перед искушением прогуляться одна? – продолжая удерживать дочь за плечи, Невилл легонько отстранил ее от себя и окинул строгим, но бесконечно любящим взглядом горевшее румянцем, оживленное лицо Марианны. – Что ты пытаешься найти в лесу, дочь? Ведь зимой в нем нет трав!

– Я была не одна – меня сопровождали наши ратники. Так что ты укоряешь меня напрасно! – улыбнулась в ответ Марианны, ни капли не смущенная отцовской строгостью, и потрепала ластившегося к ней пса, который поскуливал, требуя большего к себе внимания.

– Вот как! – и хотя Невилл сурово хмурил брови, взгляд, устремленный на дочь, был преисполнен тепла и нежности. – А чем ты собираешься оправдать число взятых с собой ратников?

– Резвостью ног моего Воина! – с лукавой улыбкой ответила Марианна, забавляясь с псом, который прыгал возле нее, словно неуклюжий щенок, и подставлял лобастую голову под узкую теплую ладонь хозяйки. – За ним и остальным нашим лошадям не угнаться, а ведь в твоей конюшне лучшие лошади графства. Что же говорить о чужих!

Невилл осуждающе покачал головой, но его губы растянулись в невольной улыбке.

– Ах ты, мой хитрый лисенок! Всегда знаешь, где полить маслом, где добавить меда! – сэр Гилберт был страстным любителем верховых лошадей и гордился тем, что его конюшня была лучшей во всех графствах Средних земель. – Что за приказания ты отдавала слугам? Мы ждем гостей на ночь глядя?

Марианна к тому времени заметила книгу, которую рассматривал Невилл до появления дочери, и, завладев ею, стала быстро листать страницы. Поэтому на вопрос отца она лишь кивнула, а сама скользила взглядом по строчкам и красочным миниатюрам, которыми перемежался текст.

– Я заказал ее для тебя у аббата из Ярроу, – сказал Невилл, довольный тем, что его подарок пришелся дочери по душе. – Пока ты гостила у Уилфрида и Сэсиль, ее как раз доставили. Так кого нам следует ждать?

Настойчивый вопрос отца вернул Марианну к реальности.

– Один из гостей – Гай Гисборн. Его спутника я не знаю. Я встретила их по дороге домой, и сэр Гай просил о гостеприимстве. Я заметила, что они изрядно устали: лошади едва держались на ногах, да и люди были не в лучшем состоянии.

– Что же, ты поступила правильно – наш замок никогда не отказывал в приюте тем, кто в нем нуждается. Пока у нас есть время до приезда гостей, расскажи, как тебе самой было в гостях? Здоровы ли Уилфрид и Сэсиль? И как их сын?

– Здоровы! – живо отозвалась Марианна. – А маленький Годо – прелестный малыш. Все очень сожалели, что ты не смог приехать на крестины вместе со мной. Я передала им твое приглашение погостить, только они вряд ли соберутся навестить нас раньше лета. Уилфрид на днях отправляется в Лондон и берет с собой Сэсиль.

Из-за ставен послышались трели рожков, и Марианна с сожалением захлопнула книгу.

– А вот и наши гости! Я проверю, готовы ли для них покои, согрета ли вода для ванн и накрыты ли столы к ужину.

– Милорд! Леди Марианна! – в залу вошел мажордом и торжественно объявил: – Благородные рыцари Гай Гисборн и Роджер Лончем испрашивают отдыха и ночлега!

– Роджер Лончем?! – удивленно переспросил Невилл и обернулся к дочери. – Родной брат верховного судьи Англии епископа Илийского? Я не знал, что он в Ноттингемшире. Что ж, большая честь для Фледстана принять столь высокого гостя.

Несмотря на торжественность сказанных отцом слов, Марианна немедленно заметила сомнение в его голосе.

– Ты не рад ему, – утвердительно сказала она и вопросительно посмотрела на отца: не опрометчиво ли она согласилась на приезд встреченных ею рыцарей?

– Ты поступила верно, – ответил сэр Гилберт, правильно истолковав ее взгляд. – Невежливо и неразумно было бы отказать. Но, полагаю, что мало бы нашлось тех, кто обрадовался бы визиту Роджера Лончема. Его брат – весьма достойный человек, но вот сам Роджер Лончем – иное дело. К несчастью, в нем нет иных достоинств, кроме родства с Уильямом Лончемом, которого король Ричард, уходя в крестовый поход, оставил управлять королевством.

– Но Уильям Лончем уже год как в изгнании, – заметила Марианна.

– Да, он не поладил с принцем Джоном, – согласился Невилл. – Зато сэр Роджер остался в числе приближенных принца, и в свете изгнания его брата приверженность сэра Роджера к принцу Джону не делает ему чести. Думаю, что в глубине души он всегда завидовал лорду Уильяму и хотел занять его место. Так вот теперь настал его час. И пусть принц Джон не назначил его канцлером Англии, как король Ричард назначил его брата, но власть Роджера Лончема велика. Но этой власти ему все равно мало, как мало и богатств, которые он получил и от короля Ричарда благодаря стараниям своего брата, и от принца Джона за свое отступничество – от брата и от короля. Так что я не слишком высокого мнения о Роджере Лончеме, но, учитывая его близость к принцу Джону, прекрасно сознаю, что отказать ему в гостеприимстве – все равно что подписать себе приговор. Что ж, будь что будет. Ступай и займись, чем собиралась, а я встречу наших гостей.

Невилл вздохнул, но, увидев тревогу в глазах дочери, улыбнулся ей ласково и успокаивающе. Зная дипломатический дар отца, Марианна тоже успокоилась и, улыбнувшись в ответ, выпорхнула из залы, не забыв прихватить с собой книгу. Пес с гулким лаем помчался следом за ней.

– Ах, сэр Гилберт, с тех пор как леди Марианна вернулась, наш замок ожил, словно сад майским утром! – вздохнул мажордом, проводив молодую госпожу любующимся взглядом. – После того как преставилась леди Рианнон, Фледстан стал похож на гробницу, зато теперь!.. Скучно нам всем станет без леди Марианны, когда вы отдадите ее замуж. Но ее супруг окажется чисто в раю! Если, конечно, он придется нашей леди по сердцу.

Покои, предназначенные для гостей, были готовы: постели застланы благоухающими мятой и ромашкой простынями, в каминах шумно гудело яркое пламя, над высокими деревянными лоханями, выстланными полосами льняного полотна, поднимался душистый пар от горячей воды, в которую щедро добавили лавандового масла. Марианна зашла на кухню и убедилась, что все блюда готовы к подаче на стол. Всегда таявший от ее улыбки, словно масло на солнце, старший повар успел шепнуть Марианне, что он приготовил для нее любимые ею артишоки, а для сыра смешал мед с пряными травами. Вознагражденный ласковым взглядом, повар осмелился лишь поцеловать воздух над промелькнувшей возле его губ рукой Марианны, поскольку сама Марианна устремилась в трапезную. Там она увидела, что скатерти на столах расстелены самые свежие, серебряные кубки и тарелки начищены до блеска, и даже напротив ее кресла в маленькой глиняной вазе топорщатся иглистые ветки с сизыми ягодами можжевельника – как скромный знак любви служанок к своей юной госпоже. Довольная и слугами, и собой, провожаемая приветственными окликами и челяди, и несущих дежурство ратников, Марианна наконец прошла в свои комнаты, чтобы снять дорожный наряд и принять ванну.

На пороге ее встретила леди Клэренс – подруга, воспитывавшаяся вместе с Марианной в монастыре, возглавляющая ее свиту и управляющая ее служанками. Они расцеловались, и Клэренс, несказанно обрадованная возвращению Марианны, отослав служанок, сама помогла ей скинуть одежды, заколоть волосы и забраться в ванну. С наслаждением окунувшись в горячую воду, благоухавшую ароматом лаванды, Марианна закрыла глаза. Клэренс оставила подругу одну, а сама пошла в гардеробную, чтобы выбрать Марианне наряд для выхода к столу.

Горячая вода снимала усталость и проясняла мысли, но никогда не изгоняла печаль, и Марианна тихо вздохнула. Оставленный без ответа вопрос отца настойчиво прозвучал в ее сознании: «Что ты пытаешься найти в лесу?..»

С тех пор как она вернулась из монастыря во Фледстан, многое в ее жизни изменилось. Период затворничества, молитв и обучения закончился, и она окунулась в блестящую вереницу праздников светской жизни, управляла родовыми владениями, занималась врачеванием всех, кто искал ее помощи как целительницы. У нее было много забот и так же много развлечений: охоты, пиры, турниры… Но иной раз – так, как сегодня, – вдруг оживали воспоминания о нагретой солнцем тяжелой листве, медовых и пряных ароматах летнего леса, шелесте высокой травы и о глубоком омуте синих, как грозовое вечернее небо, глаз, в котором едва не утонуло ее сердце.

Он не нашел ее, как обещал, не захотел искать, забыл о ней – кто знает! В душе она была уверена в том, что он не обрадовался, когда узнал, что и она не вполне открыла ему свое имя и вовсе не обмолвилась ни о своем высоком положении, ни о богатстве отца. Она ни минуты не сомневалась, что он недолго пребывал в заблуждении относительно той, которую он принял за простую травницу, если действительно собирался ее увидеть. Ведь для того чтобы прислать ей весть о встрече, он должен был найти путь к ней, а отыскав, мог ли он не узнать, к кому этот путь ведет? Для чего ей была нужна эта недоговоренность? Для того же, для чего и ему: она не хотела, чтобы он отгородился от нее стеной вежливой учтивости и лишил ее своего доверия.

Марианна грустно улыбнулась. Разум давно ей сказал о том, что встречи с ним все равно были бы невозможны, а значит, все закончилось так, как и должно было закончиться. И все же сегодня, когда она увидела припорошенные снегом и луг, и речной склон, ее сердце вновь сдавила печаль, а губы как наяву ощутили пьянящее тепло его губ и родниковую свежесть его дыхания.

Она решительно помотала головой, отгоняя наваждение. Ее нечаянная встреча с лордом вольного Шервуда была не более чем приключением, событием одного из дней, и только! И если уж есть прихоть вспоминать о той встрече, то вспоминать надо именно так. Но вот и сейчас в ее памяти, которая с непонятным упорством не желала жить в ладу с разумом, зазвучал ласковый голос:

– Я не хотел бы потерять тебя, встретив однажды. Ты словно лесной родник! Я целовал бы и целовал тебя, Мэри!..

И под напором воспоминаний и чувств Марианна была вынуждена признаться себе в том, что лорд Шервуда почему-то волновал и продолжает волновать ее воображение. Казалось бы, у нее – единственной дочери знатного и состоятельного лорда – не было недостатка в искателях руки и сердца. За считанные месяцы пребывания под кровом отца она получила не одно предложение о замужестве, и те, кто делал эти предложения, вовсе не были лишены ни достоинств, ни привлекательности. Но каждый раз в ее памяти возникал облик лорда Шервуда, и она отвечала отказом, благо отец разрешил ей самой выбрать себе супруга.

В чем причина? Ведь не в колдовстве же! Да, он красив, безмерно притягателен, но разве эти качества определяют достоинства мужчины? Может быть, причина в его необычной славе объявленного вне закона, но почитаемого всем графством за справедливость и отвагу предводителя вольных стрелков? Марианна, не открывая глаз, покачала головой и едва заметно улыбнулась.

Нет. Просто ни в ком – ни прежде, ни потом – она никогда не встречала такого редкого сплава силы и тепла, угаданного ею в лорде Шервуда.

Далеко не сразу она перестала ждать от него вестей, надеясь, что он хотя бы захочет получить обратно своего жеребца чистых иберийских кровей. Таких лошадей не так-то просто отыскать за пределами Иберийского полуострова. Если бы он так и поступил, то она, по крайней мере, выкинула бы его из головы. Но он все оставил как есть, уязвив ее высокомерной небрежностью. Так, как если бы она, поприветствовав его, ждала ответного любезного слова, а он молча смерил бы ее прохладным бесстрастным взглядом, после чего отвернулся, забыв о ее существовании.

Но, не пожелав увидеться с ней наяву, он иногда приходил в ее сны, и один из снов очень смущал ее. Тогда она была в селении, которое находилось во владениях ее отца, и на это селение напал мор. Она почти уже справилась с поветрием, когда болезнь настигла ее саму. Охваченная жаром, она не знала, где было забытье, а где явь, и ей причудилось, что лорд Шервуда пришел к ее постели, поил целительными отварами и дотрагивался губами до ее лба, проверяя, не умерился ли жар. А еще обнимал ее и целовал так, как не целовал и не обнимал тогда, в августе, наяву. Марианна оправдывала себя только тем, что была больна, и винила сжигавший ее жар в чересчур вольной игре фантазии.

Но сейчас-то она здорова! Рассердившись на себя, Марианна решительно вынула заколку из волос, и водопад светлых локонов обрушился ей на плечи. Она позвала служанку, чтобы та помогла ей в купании: до ужина оставалось совсем мало времени, и одной ей не справиться с гривой длинных густых волос, а их ведь еще надо высушить и заплести, и подобрать украшения к платью. В том, что о выборе платья беспокоиться нет причин, Марианна не сомневалась, полностью доверяя безупречному вкусу Клэренс.

****

После ужина гости и хозяин замка перешли из трапезной в одну из небольших, но уютных зал, где был заранее растоплен камин, возле которого стояли удобные кресла, а на низком столике были предупредительно расставлены кубки, кувшины с винами и широкие блюда с ломтиками сушеных яблок и груш, пирожными с орехами и рассыпчатым печеньем на меду.

Мужчины расположились возле камина и за кубками неспешно разговаривали о политических тонкостях в делах континентальной Европы, о внутренних проблемах английского королевства. Марианна и Клэренс устроились поодаль за высоким столиком для шахматной игры и расставляли фигуры, выточенные из черного обсидиана и слоновой кости. Слуга принес им кубки, наполненные горячим, сдобренным гвоздикой вином, блюдо с миндальным печеньем, и девушки приступили к игре, не слишком вслушиваясь в разговоры мужчин.

Поделившись своим мнением о результатах крестового похода, причинах исчезновения короля Ричарда, территориальных претензиях французского короля Филиппа и постоянно вспыхивающих междоусобицах в английском королевстве, Лончем устал и потерял интерес к беседе, предоставив ее заботам Невилла и Гая Гисборна, которые продолжали обсуждать последние новости двора принца Джона. Сам же Лончем, мелкими глотками отпивая из высокого кубка бордоское вино, обратил все внимание на Марианну. Он разглядывал ее так неторопливо, оценивающе, не пропуская ни одной мелочи, как разглядывал бы породистую лошадь на ярмарке, и наконец покачал головой, оставшись довольным тем, что увидел. Глядя на нее, он пришел к выводу о том, что давно уже не встречал такой привлекательной девушки, а может быть, и вообще встретил впервые.

При дворе принца Джона, где Лончем проводил большую часть времени, не было недостатка в миловидных девицах. Он знал женщин, наделенных яркой, всепобеждающей красотой, чье появление заставляло всех умолкнуть и не сводить с них глаз. В случае с Марианной дело обстояло иначе. Ее красота не так очевидно бросалась в глаза. Если бы она стояла среди других девиц и дам, взгляд бы сначала скользнул мимо нее, но, тут же остановившись, словно споткнувшись, вернулся бы к ней, а вот дальше… Дальше бы показалось, что кроме нее других женщин нет ни поблизости, ни далеко. Каждая черточка ее лица, плавные линии силуэта, сочетание красок сливались в удивительно гармоничном единстве, заставляя бесконечно разглядывать девушку, любоваться, не позволяя оторвать от нее очарованный взгляд. При этом Лончем отдавал себе отчет в том, что облик Марианны не полностью отвечает канонам женской красоты. И в то же время он, не задумываясь, вызвал бы на поединок любого, кто стал бы утверждать подобное.

Ее кожа нежностью могла поспорить с шелком, но при этом не была белоснежной, а отливала неяркой матовой смуглотой. Окажись она при дворе, где дамы и девицы заботливо лелеяли белизну лиц и тел, ей было бы не миновать их пренебрежительных насмешек. Вот только мужчины едва ли услышали бы хоть одно из язвительных слов, потому что ее чуточку смуглая кожа словно светилась изнутри ровным теплым светом драгоценного камня, вызывала непреодолимое желание прикоснуться рукой, дотронуться губами. Светлые волосы, выбивавшиеся из сложно заплетенной косы и своевольно завивавшиеся в золотистые завитки, были великолепны, выше всяких похвал. Но такой цвет волос обещал безмятежную лазурь взгляда, а глаза Марианны хоть и безупречного разреза – большие и удлиненные, в обрамлении длинных темных ресниц, – были светло-серые, точно чистейшее серебро, с очень черными зрачками. Тонкие и четко очерченные брови должны были выгибаться правильными дугами, а они замирали во внезапном изломе и разлетались к вискам крыльями ласточки. К линии точеного носа не мог бы придраться и самый взыскательный ценитель, но что делать с губами? Очертания ее рта и изысканны, и изящны, улыбка сдержанна и ровно настолько открывает матовый блеск жемчужно-белых зубов, насколько позволено самым суровым этикетом. Но при всей этой кажущейся пристойности ее губы наводили на мысли о лепестках роз и жасмина, о меде и мяте и тоже неодолимо манили прикоснуться к ним – губами ли, пальцами, лишь бы коснуться!

Другая девушка – имя ее Лончем не запомнил – была красива именно классической красотой: густые светлые волосы, неяркий румянец на безупречно нежно-белых скулах, безмятежный взор больших голубых глаз, правильный очерк бровей, небольшой и умеренно алый рот, ровный овал лица. Но эта спокойная красота не задела ни взгляда, ни сердца Лончема, который по-прежнему не сводил глаз с Марианны. И, засмотревшись, он не заметил, как Марианна бросила на отца мгновенный и очень выразительный взгляд.

– Милорд Роджер! – в голосе Невилла угадывалось сдержанное неудовольствие. – Вы смущаете мою дочь таким пристальным взглядом!

Лончем очнулся и посмотрел на сэра Гилберта с высокомерным недоумением. Он был осведомлен о том, что барон Невилл, а значит и его дочь, принадлежали хотя и к знатному, но все же саксонскому роду. Это обстоятельство в глазах Лончема служило вполне достаточным основанием для того, чтобы не считать Невилла себе ровней. Проявленная же некоторая бесцеремонность была, конечно, недопустима в отношении благородной девицы норманнских кровей, но для чести саксонской девушки Лончем не находил в своих манерах никакого урона. Поэтому его изрядно удивило неодобрение во взгляде Гисборна, которым тот, казалось, предостерегал Лончема от необдуманных слов и поступков, обещая не оставить их без последствий. И если возмущение отца Марианны Лончем воспринял с долей пренебрежения, то не принять в расчет Гая Гисборна он не мог себе позволить.

– Не уверяйте меня, сэр Гилберт, что я оказался первым, кто засмотрелся на леди Марианну! Рассказы о красоте вашей дочери давно уже достигли Лондона, но я теперь знаю, что они и в малости не передали совершенства, которое сегодня открылось моим глазам. Ваше здоровье, прекрасная леди!

Вновь обернувшись в сторону Марианны, он высоко поднял кубок, и Невилл с Гисборном последовали его примеру. Теперь, когда недоразумение разрешилось, Лончем продолжил наблюдать за Марианной уже так, чтобы его взгляд оставался незамеченным. Нет, она вовсе не казалась смущенной! Весь ее облик был исполнен сдержанного, но сильного негодования. После того как Лончем получил выговор и был вынужден извиниться, она забыла о его существовании, сосредоточив все внимание на шахматной доске. Лончема задело такое откровенное безразличие и удивило занятие девушек, когда он понял, что они действительно заняты игрой.

– Бог мой, дорогая леди! – воскликнул он и, отставив кубок, подошел к Марианне. – Я полагал, что вы просто забавляетесь фигурами. А вы и впрямь обучены премудростям шахматной игры, которые не всякий мужчина способен постичь?!

Наклонившись над столом, он стал рассматривать искусно вырезанные из камня и кости шахматные фигуры и вдохнул полной грудью аромат, исходивший от волос Марианны, – тонкий, свежий и одновременно пряный. Запах был ненавязчивым, но постепенно овладевал тем, кто его чувствовал. Как нельзя было отвести глаз от самой Марианны, так и ее ароматом хотелось дышать бесконечно.

– Чем это пахнут ваши волосы, несравненная леди? – спросил Лончем.

Вопрос был очевидно бестактным, учитывая краткость их знакомства, но Марианна ответила:

– Листьями имбирного стебля, сэр Роджер.

Ее голос оставался ровным и безразличным, но был напевным и таким же нежным, как аромат, пленивший Лончема. Он подосадовал на равнодушие Марианны, ближе склонился к ней и украдкой провел кончиками пальцев по ее руке. Она ничем не показала, что заметила эту уловку, лишь снова посмотрела в сторону отца. Но прежде чем тот успел что-либо предпринять, Гай Гисборн решительно поднялся с кресла и встал за спиной Клэренс. Заметив, как подруга от такого соседства вся внутренне сжалась и замерла, Марианна ободряюще улыбнулась Клэренс, и та расслабилась и улыбнулась в ответ.

– Закройте короля башней³, леди Клэренс, – посоветовал Гай и, подняв глаза на Лончема, поймал его взгляд.

Лончем опять прочитал в этом властном взгляде предостережение и отнял руку, досадуя на Гая Гисборна за вмешательство и на себя за то, что был вынужден подчиниться его молчаливому приказу, лишившись удовольствия вновь ощутить нежность и тепло гладкой кожи Марианны.

– Шахматы! Вот странное занятие для девицы! – неодобрительно заметил Лончем, вернувшись к камину и заняв место напротив сэра Гилберта. – Сдается мне, леди Марианна, вы отягощены знаниями, ненужными и бесполезными для женщин. Теперь я, наверное, уже не удивлюсь, если окажется, что вы и грамоте обучены!

И он рассмеялся, всем своим видом приглашая и остальных посмеяться над удачной шуткой. Но его смех никто не поддержал даже улыбкой.

– Я владею грамотой, – сухо ответила Марианна и, стремительно передвинув ферзя, поставила Клэренс мат.

– Браво, принцесса! – воскликнул Гай, подходя к Марианне, и поцеловал ей руку. – Сыграешь теперь со мной?

– Я устала, – улыбнулась в ответ Марианна, и ее голос смягчился и потеплел. – Боюсь, что на партию с тобой у меня уже не хватит сил.

– Жаль! Но мне приятно услышать, что ты считаешь меня искушенным в игре.

Гай торжественно предложил Марианне руку, и когда она так же торжественно положила поверх его руки свою, церемонно-медленным шагом подвел ее к креслу. Они выступали так, словно шествовали по тронному залу приветствовать короля, и улыбались друг другу, как озорные подростки, которые в чем угодно найдут повод для шалости.

– Прошу, моя леди! – изящным, как в танце, движением Гай усадил Марианну в кресло, и она принялась чинно расправлять складки платья, а в уголках ее рта все еще порхала улыбка.

Отстранив руку подоспевшего кравчего, Гай сам наполнил вином кубок и подал Марианне. Она поблагодарила его кивком головы, и наблюдавший за ними Лончем почувствовал укол ревности. В его памяти ожила только что виденная им картина шутливого шествия Гая и Марианны – рука об руку, плечо к плечу, и Лончем посмотрел на Гисборна уже иным взглядом, оценивая его как возможного соперника.

Гаю Гисборну – самому влиятельному лорду Ноттингемшира, негласному шерифу графства – на днях минуло двадцать шесть лет. Его высокая сильная фигура указывала на привычку к постоянным ратным тренировкам. Проницательные темно-ореховые глаза всегда смотрели на собеседника в упор, и мало кто мог выдержать взгляд Гая, не ощутив холодок страха. Но едва этот взгляд падал на Марианну, как в нем появлялись и любование, и почти нежность, а лицо, правильные черты которого должны были нравиться женщинам, что скрепя сердце признал Лончем, смягчалось, утрачивая обычное высокомерное выражение.

Оставшись недовольным собственными наблюдениями, Лончем очнулся, услышав веселый смех, и увидел, что Гай о чем-то рассказывает Невиллу и Марианне, и даже застенчивая подруга Марианны пересела поближе к камину и едва заметно улыбается, слушая Гая.

– И вот сэр Рейнолд, сам того не ведая, нанял в егеря этого увальня, прозванного Малюткой. Очень ему понравилось, как Джон, едва целясь, попадал стрелой в любую дичь, а знание лесных троп и вовсе подкупило нашего славного шерифа! Еще бы левой руке лорда Шервуда не знать лес, как свои пять пальцев, не стрелять метко!

Рассказчик и слушатели расхохотались.

– Что же произошло потом? – живо поинтересовалась Марианна.

– А потом, принцесса, сэр Рейнолд приказал проводить его к тем замечательным угодьям, где водится целое стадо оленей, каких сам король не видел, как уверял новый егерь. И они отправились. Теперь представьте себе, насколько сильным было удивление сэра Рейнолда, когда вместо обещанных оленей он повстречал короля Шервуда и его разбойников! В итоге сэра Рейнолда любезно пригласили отобедать, цену на обед назначили умеренную – только все налоги, полученные от Мэнсфилда и Ньюарка, и отпустили нашего шерифа восвояси. Правда, сначала сэр Рейнолд принес присягу в лояльности всем вольным стрелкам Шервуда, поклявшись в том на собственном клинке!

Марианна фыркнула и, поймав укоризненный взгляд отца, тут же зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Впрочем, Невилл и сам не мог сдержать улыбки. Что до Лончема, то когда он понял, какого рода историями Гай развлекает собравшееся общество, он не стал скрывать пренебрежения к услышанному.

– Вы опять о вашем знаменитом разбойнике! Дорогой сэр, неужели я не был прилежным слушателем, когда вы всю дорогу рассказывали мне о его подвигах, и теперь хотите утомить этими историями и наших очаровательных дам? – последние слова вырвались у Лончема от досады, которую он испытал, наблюдая, с каким неподдельным интересом Марианна слушает рассказ Гая.

– Ничуть! Сэр Гай – замечательный рассказчик! Когда он говорит, то все, о чем рассказывает, оживает перед глазами! – живо возразила Марианна и словами в защиту Гисборна еще больше усугубила досаду Лончема.

– Что творится у вас в Ноттингемшире, сэр Гай, если ни сэр Рейнолд, ни вы сами не в силах справиться с жалкой горсткой оборванцев, укрывшихся в лесу от правосудия? Принц Джон такого высокого мнения о ваших способностях, а вы не можете навести в графстве элементарный порядок! – и Лончем одарил Гая подчеркнуто снисходительным взглядом.

Улыбка немедленно исчезла с лица Гая, глаза сузились в злом прищуре.

– Жалкая горстка оборванцев, сэр Роджер? – тихо переспросил он, неотрывно глядя на Лончема. – А не хотите ли войско? Немалое числом войско из великолепно обученных, отважных, неуловимых воинов. Любой из них стоит десятка королевских ратников.

– Ерунда! – перебил его Лончем, пренебрежительно махнув рукой. – Сейчас везде шалят на дорогах: где чернь, а где и лорды. Но только в Ноттингемшире о разбойниках ходят прямо-таки немыслимые легенды. Кстати, я заметил, как вы поглядывали в сторону леса, сэр Гай, пока мы были в дороге. Не сочтите за оскорбление, но позволю себе заметить: один разбойник, может, и устоит перед десятком ратников, но один рыцарь легко справится с двумя десятками вилланов и йоменов, возомнивших о себе невесть что!

– Верно! – немедленно подтвердил Гай, впившись глазами в собеседника, и по этому яростному взгляду Марианна поняла, что, несмотря на видимое спокойствие, Гай взбешен. – Верно, сэр Роджер, особенно если этот рыцарь в доспехах, с дружиной, еще лучше – под защитой крепостных стен, и чтобы крепость была подальше от Ноттингемшира. Вот тогда совсем хорошо! Тогда у разбойников практически нет возможности одолеть рыцаря!

– Преувеличение, – примирительно буркнул Лончем, который тоже заметил, что Гай с трудом сохраняет самообладание, и разговор грозит вылиться в ссору.

– Преувеличение? Вот как! А знаете ли вы, почему я поглядывал, как вы изволили выразиться, в сторону леса? Потому что у этих разбойников не обычные, а более мощные луки, стрелы достигают трехфутовой длины, и этими стрелами они поражают любую, даже самую малую цель за добрую сотню шагов. За этот год я и моя дружина были несколько раз нещадно обстреляны. Я уцелел только благодаря доспехам, которые пришлось специально заказывать у оружейника-испанца, известного тем, что его изделия неуязвимы для стрел. А дружину мне пришлось восполнять больше чем наполовину!

– Отчего же именно вам, сэр Гай, шервудские разбойники оказывают такую честь? Мне не доводилось слышать больше ни о ком, кому бы они так досаждали!

Но Гай не пожелал удовлетворять любопытство Лончема.

– У меня с ними свои и давние счеты. Но дело не во мне. Знаете ли вы, сэр Роджер, сколько налогов не смогла получить казна, поскольку эти деньги попали в Шервуд?

– Отправляйте со сборщиками больше охраны да лучше тренируйте ноттингемских ратников, – жестко ответил Лончем. – Не верю, чтобы шайка преступников держала в страхе целое графство! В конце концов, это всего лишь чернь, вооруженная луками, – трусы, которые боятся честного боя.

– Не обольщайтесь, сэр Роджер! Они далеко не трусы и прекрасно владеют мечами, – возразил Гай, но Лончем лишь отмахнулся от этих слов.

– Отговорки! Изловите, наконец, этого лорда Шервуда, и я обещаю вам свое содействие в том, как обустроить его казнь, чтобы она стала уроком для остальных.

– О, не сочтите за дерзость, милорд, но с его казнью я и сам прекрасно управлюсь! – насмешливо щурясь, ответил Гай. – Вот только поймать его не очень легко. Пока еще никому не удалось. Скажу больше – войско лорда Шервуда тоже несет потери, но до сих пор нам не посчастливилось отправить на виселицу ни одного его стрелка!

Марианна почувствовала, как Клэренс от волнения с силой стиснула ее руку, сама того не заметив, но и Марианна была охвачена едва ли меньшим волнением.

– Сэр Гай, в лесах и прежде водились разбойники, когда в Англии еще не было известно имя лорда Шервуда, – сказал Невилл. – Почему же его особе вы придаете такое значение?

Спокойный голос сэра Гилберта подействовал на Гая умиротворяюще.

– Это так, милорд, – согласился Гай, – но они, как вы и выразились, «водились», как водятся олени и другое лесное зверье. Когда же он пришел в Шервуд, в действиях лесных разбойников почувствовалась твердая рука, незаурядный ум и стальная воля. Из разобщенных разбойничьих стай он за короткое время собрал войско, обучил его и организовал по всем воинским правилам. В Шервуде установился единственный закон – его слово. Никто не смеет его ослушаться, и не из страха: каждый из стрелков предан ему до последнего вздоха. Он беспредельно смел и при этом хладнокровен как змея. Весьма опасное сочетание! Он отличный всадник. Меч в его руке лежит, как будто он с ним родился. Даже мне с ним, увы, не под силу тягаться. А когда он с двумя мечами, против него устоит только один человек из тех, кого я знаю, да и тот – его же товарищ. Умение владеть луком принесло ему славу лучшего лучника Англии. Я немало наслышан о его забавах – например, он сбивает своими стрелами другие стрелы, пока они еще в полете. Кто из ваших лучников, сэр Роджер, способен на это?

– Такая оценка из уст врага – лучшая похвала, – заметила Марианна, в душе почувствовав гордость за лорда Шервуда, о котором с таким уважением отзывался его заклятый враг, сам слывший одним из самых искусных воинов графства. – И все же я не могу понять, почему он вызывает у тебя такую ненависть, Гай?

– И не пытайся, принцесса! – ответил Гай, переменившись в лице от одного лишь ее певучего голоса, и ласково улыбнулся Марианне. – У тебя слишком светлая душа и доброе сердце, чтобы ты могла разобраться в истоках нашей с ним вражды. Поверь, он ненавидит меня не меньше, чем я его.

– Полагаю, сэр Гай, что причины вашей с ним вражды совершенно просты и очевидны! – небрежным тоном откликнулся Лончем. – Вы с шерифом сожгли селение, в котором он жил, а он в отместку разорил ваш замок. Я правильно запомнил изложенные вами события? Вот и получается, что вы сами же загнали его в Шервуд, а теперь жалуетесь.

– Я не жалуюсь, – резко ответил Гай, с которого мгновенно слетела вся мягкость. – Напротив, мне доставляет удовольствие быть его врагом. А замок… – он усмехнулся, – я не мелочен. Нападение его стрелков на мой замок лишь сравняло нас в счете. Причины нашей вражды гораздо глубже, сэр Роджер. В сущности, это не вражда, а противостояние.

– На чем же основано это противостояние? – живо спросила Марианна.

Гай задумчиво погладил подбородок, тщательно подбирая слова.

– Он для меня олицетворяет Хаос, принцесса, в то время как я – слуга Порядка. Но он считает меня тем, кто исполняет волю Зла, а сам он, конечно, стоит на защите Добра и Света. Но он заблуждается, а я нет. Взять хотя бы любимую присказку вольных стрелков о том, что Шервуд якобы уравнивает всех, кто в него попал. Никто и ничто не может уравнять всех. Даже они – изгои – все равно соблюдают установленную им же иерархию. Он соблазнил их идеей общего равенства, но сам при этом создал себе королевство, в котором никто не осмелится оспорить его власть.

– Тогда почему же ты видишь в нем олицетворение Хаоса, если сам утверждаешь, что он выстроил в Шервуде очень жесткий порядок? – парировала Марианна.

– Ох, избавьте нас всех от рассуждений о мироздании, хаосе и порядке! – Лончем зевнул самым выразительным образом, прежде чем Гай успел ответить на аргумент Марианны.

Лончем подозревал, что если он не остановит Гая, тот до рассвета проговорит о лорде Шервуда. И слишком благодарную слушательницу он нашел в лице дочери Невилла! Лончему совсем не нравилось внимание, с которым Марианна слушала Гая. Он был убежден в том, что причиной такого внимания был сам Гай, а не предмет разговора. По его мнению, если бы Гай заговорил о погоде, Марианна все равно внимала бы каждому сказанному слову.

А Гая и в самом деле занимала тема беседы, он действительно был готов продолжать ее, особенно с такой собеседницей, как Марианна, тонко улавливающей эмоциональные нюансы и одновременно жестко не пропускающей ни одной логической шероховатости.

Ни тот ни другой даже представить себе не могли, что Марианну интересовал исключительно сам лорд Шервуда.

– Когда враждуют благородные люди, в конце концов они могут стать друзьями, – тихо сказала Марианна, внимательно глядя на Гая.

Он обернулся к Марианне так резко, словно его ужалили ее слова, и смерил ее изумленным взглядом.

– Помилуй тебя Бог, принцесса! – воскликнул Гай. – Кого ты назвала благородным человеком? Ты полагаешь, что молва напрасно величает его Шервудским Волком?!

– Людская молва склонна к преувеличениям, – спокойно ответила Марианна, не сводя с Гая таких же спокойных глаз.

– Не соглашусь с тобой! – горячо возразил он, угодив тем самым в ловушку.

– Значит, молва так же права и в отношении тебя? – усмехнулась Марианна, и Гай понял, что девушка имеет в виду прозвище Ноттингемский Пес, данное той же молвой ему самому.

Невилл тоже понял намек дочери и, недовольный ее дерзостью, бросил на Марианну предостерегающий взгляд. Лончем, также уловив смысл ее вопроса, ошеломленно посмотрел на Марианну, не зная, чему удивляться: то ли бесстрашию, то ли неведению о том, что Гай Гисборн не прощает подобных насмешек. Клэренс же, напротив, едва заметно улыбнулась и бросила на подругу взгляд, в котором читалось восхищение. Не замечая, как на нее устремились три пары глаз, исполненные самых разных чувств, Марианна пристально смотрела на Гая, ожидая ответа.

И тогда Гай, безмерно удивив и Невилла, и Лончема, и Клэренс, взял руку Марианны в свою и прикоснулся к ней губами.

– Будь справедлива, принцесса! Ведь до сих пор ничто и никто не подтвердил тебе это прозвище!

– Милорды, пора отходить ко сну! – поспешно сказал Невилл, испытав облегчение от того, что вспыхнувший было спор угас, не разразившись грозой. – Мы с Марианной приглашены на праздник в честь помолвки дочери шерифа и рано утром должны отправиться в путь. Но Фледстан к вашим услугам так долго, как вы желаете пользоваться моим гостеприимством.

– О, так ведь и мы с сэром Гаем следуем в Ноттингем за тем же, – оживленно ответил Лончем, искоса поглядывая в сторону Марианны. – Давайте отправимся вместе! Столь приятное общество скрасит дорогу нам всем.

Марианна уже давно поняла, что Лончем обращает на нее особое внимание, и сейчас догадалась, что причина его оживленности заключалась именно в ней. Незаметно вздохнув, она с досадой прикусила губу, понимая, что дальняя поездка верхом на этот раз не принесет ей радости – едва ли отец откажет Лончему в совместном пути. Она поднялась с кресла и оказалась лицом к лицу с Лончемом, который, склонив голову в учтивом поклоне, тут же завладел рукой Марианны.

– Вы позволите мне проводить вас до ваших покоев? – спросил он самым любезным тоном и склонился к ее руке.

Она с негодованием почувствовала, как он, не удовольствовавшись учтивым поцелуем, чересчур жарко припал губами к ее ладони, и выдернула руку из его руки.

– Это совершенно излишне, милорд! Едва ли я заблужусь в отчем замке. Поспешим, леди Клэренс, нам еще надо собраться в поездку!

Клэренс присела в изящном реверансе перед сэром Гилбертом и гостями и, подхватив пышный подол платья, убежала вслед за Марианной, которая упорхнула из залы, словно стремительная легкая птица.

Придя в свои комнаты, Марианна первым делом вынула заколки и с облегчением помотала головой так, что волосы привольно рассыпались по плечам, груди и спине. Вошедшая следом Клэренс зажгла свечи, осветившие роскошные гобелены на стенах, дорогую изысканную мебель: сэр Гилберт не жалел денег на убранство покоев единственной дочери.

– Как же я устала! – пожаловалась Марианна. – А еще завтра придется целый день терпеть общество Роджера Лончема!

– Да уж! – с усмешкой отозвалась Клэренс, распахнув двери гардеробной и осматривая наряды Марианны, чтобы отобрать те, которые надо было упаковать для поездки в Ноттингем. – Он весь вечер смотрел на тебя так, словно хотел проглотить, как кот мышку!

– Только я встречалась с ним взглядом, как чувствовала себя раздетой донага! – с негодованием фыркнула Марианна. – Что за беда? Неужели мужчины не могут хотя бы ради приличия скрывать одолевающую их похоть? Им кажется, что девушка должна растаять от восторга, заметив, что она явилась предметом их плотских вожделений. Пожалуй, один лишь Гай не испытывает низменных помыслов и воздерживается от откровенных взглядов.

Услышав это имя, Клэренс отшвырнула в сторону платье, которое собиралась отложить для предстоящего праздника, и резко обернулась к Марианне, окинув подругу осуждающим взглядом.

– Ты играешь с огнем, Марианна! – воскликнула она, и теперь в ее голосе не было и намека на кроткий нрав. – Сколько раз мне предостерегать тебя от доверия к Гаю Гисборну? Вольно тебе забавляться дружбой с тем, кто прослыл сущим исчадием ада! Если тебе, несмотря на мои слова, продолжает нравиться его общество, все равно непростительно забывать об осторожности и дразнить его. К чему были твои намеки на его прозвище Пса?

– К чему были его намеки на Волка? – тихо ответила Марианна. – Он сам меня спровоцировал. Если бы не отец, мне бы удалось узнать о Гае больше и помочь ему лучше узнать себя. Ты постоянно твердишь мне, что он жесток, а его душа обращена к мраку. Но я все равно ощущаю в нем всполохи света. Он словно пытается выбраться из тьмы, что засасывает его, и смотрит на меня так, будто только я могу его спасти.

– Только ты и видишь эти проблески света! – с негодованием отрезала Клэренс. – Но это твои иллюзии! Ты просто не знаешь, насколько он жесток и до какой степени Пес. Иначе ты воздержалась бы от того, чтобы дразнить его, и отвергла бы его дружбу. Да, он смиряется при тебе! Он, как пес, которым его называют, ползает у твоих ног и скулит, моля о ласке. Но как долго хватит его терпения и приязни, если ты и впредь станешь так откровенно выказывать симпатии к вольным стрелкам, как сегодня?

– Не тебе о том говорить, – с тайным значением ответила Марианна.

Клэренс опустилась на ковер возле ног Марианны и прижала ее ладонь к своей щеке.

– Да, – еле слышно прошептала она, – у меня в Шервуде брат, которого я люблю всем сердцем. Но ведь у тебя там никого нет! Так зачем ты навлекаешь на себя опасность, вступаясь перед Гисборном за лорда Шервуда?

Марианна отложила гребень и погладила Клэренс по белокурым косам.

– Ты вернулась во Фледстан с моей свитой?

Клэренс грустно улыбнулась.

– Ты сама понимаешь, что нет, я вернулась позже. Судя по улыбкам ратников, они решили, будто у меня завелся дружок, коль скоро я уехала из Фледстана вместе с тобой, а потом целую неделю пропадала, не добравшись до замка сэра Уилфрида. Хорошо хоть сэру Гилберту никто не рассказал о моей отлучке, а то он тут же спровадил бы меня подальше от тебя – в бельевую или на кухню!

Отогнав грустные мысли небрежным взмахом руки, Клэренс легко поднялась с колен и подошла к столу, на котором Марианна, торопившаяся выйти к гостям, оставила подаренную отцом книгу. Открыв наугад страницу, Клэренс вполголоса прочла:

Ненастью наступил черед,

Нагих садов печален вид,

И редко птица запоет,

И стих мой жалобно звенит.

Да, в плен любовь меня взяла,

Но счастья не дала познать.

Любви напрасно сердце ждет,

И грудь мою тоска щемит!

Что более всего влечет,

То менее всего сулит.

А мы за ним, не помня зла,

Опять стремимся и опять.⁴

– Какие чудесные стихи! Положи их на музыку и порадуй нас новой песней! – мечтательно вздохнула она, закрывая книгу.

– Да что ты, Клэр?! – прыснула смехом Марианна. – От песни с такими словами все слушатели будут рыдать, как на похоронах!

Но Клэренс, глубоко задумавшись, не услышала ее ответа.

– Клэр, ты ничего не рассказываешь мне о брате, – прервала молчание Марианна. – Ты даже никогда не называла его имя. Ты не доверяешь мне?

Не удивившись ее вопросу, Клэренс жарко воскликнула:

– Прошу тебя, не думай так! Родная сестра не могла бы стать мне ближе, чем ты. Но я не хочу даже случайно подвергнуть его опасности. В Шервуде есть еще одно правило, о котором не знает или молчит Гисборн: Шервуд знает все, о Шервуде не знает никто. Я не видела брата все годы, которые мы с тобой провели в монастыре. И вот мы вернулись. Я пошла в церковь, и вдруг туда пришли люди в зеленых куртках. Все, кто был в церкви, зашептали: «Вольные стрелки! Шервудские разбойники!» Я испугалась. Помнишь, пока мы с тобой жили в монастыре, ходили разные слухи о шервудских стрелках? Одни люди говорили, что они добры и справедливы, помогают тем, кто попал в беду из-за произвола властей. А другие, напротив, утверждали, что они жестокие и беспощадные ко всем. Я сочла за лучшее убежать – немедленно и как можно быстрее! Стараясь остаться незамеченной, я выбралась из собора и побежала по тропинке к коновязи, где оставила лошадь. Но они словно по волшебству возникли прямо передо мной. Я едва не закричала от страха, как вдруг один из них поймал меня в объятия, рассмеялся и, поцеловав, сказал: «Ты не узнала меня, сестренка?»

Клэренс говорила, улыбаясь и не замечая, что по ее щекам бегут слезы. Марианна села возле нее на расстеленный по полу ковер и обняла. Прильнув мокрой от слез щекой к плечу подруги, Клэренс шептала, устремив вдаль невидящий взгляд:

– Я узнала его, Марианна! Ему сказали, что я вернулась, и он разыскал меня. Но почему он – и вне закона?! Он всегда был для меня олицетворением справедливости и добра, и он – шервудский стрелок! Если он вдруг попадется в руки шерифа или Гисборна, ему не будет пощады. Никого из шервудских стрелков не пощадят, не помилуют, если захватят в плен. И они знают, что прощения ждать не придется. Что же делается в Ноттингемшире, во всей Англии, если именно им не приходится рассчитывать на помилование?!

– Почему твой брат ушел в Шервуд?

– Потому что он слишком горд, чтобы склонить голову перед теми, кто устанавливает порядки Гисборна: либо ты свободен, но вне закона, либо ты раб. И теперь я вижусь с ним так редко, украдкой, когда он даст мне знать, что наша встреча возможна! Он пробыл со мной почти неделю, отлучаясь по делам и возвращаясь, но это было такое счастье! Счастье быть рядом с ним… Ведь он – единственный мой родной и любимый человек. А теперь кто знает, когда мы свидимся? Да будет ли он вообще жив, когда я снова услышу о нем?

– А что же ваш отец? – насторожилась Марианна. – Ты ведь говорила, что встречаешься с братом у него, а не в Шервуде? Почему ты не говоришь о нем, словно вы с братом одни на всем свете?

– Потому что так и есть, – помедлив, ответила Клэренс. – Тот, кого во Фледстане считают моим отцом, в действительности ратный наставник моего брата. Отец же погиб много лет назад. Брат и я решили никого не обременять лишними знаниями о нас. Благородства крови нашего наставника оказалось достаточным, чтобы твой отец принял меня и отправил воспитываться вместе с тобой в обитель.

– И это все, что ты можешь открыть мне о себе? – с упреком спросила Марианна. – Все эти годы отец считал тебя дочерью одного из не слишком родовитых рыцарей, но, кажется, пребывал в заблуждении?

Клэренс в ответ припала губами к рукам Марианны, безмолвно прося не задавать лишних вопросов. Вспомнив, сколько сынов и дочерей знатных саксонских семей оказались выброшенными из родовых замков и пополнили число изгоев, Марианна только вздохнула и прильнула лбом ко лбу подруги.

– Прости, – сказала она, – я больше не задам тебе неловких вопросов. Но если разлука с братом для тебя так тяжела, почему он не оставит тебя в Шервуде? Я слышала, там есть женщины.

– Он не хочет, – вздохнула Клэренс, – хоть я и просила его об этом.

– Но ты можешь попросить о том же лорда Шервуда, – возразила Марианна. – Если он прикажет твоему брату, тот не посмеет ослушаться. Если, конечно, все, что сегодня говорил о лорде Шервуда Гай, было правдой.

– Все, что сказал Гисборн о лорде Шервуда, правда, – бесстрастно подтвердила Клэренс. – И я просила лорда Робина о том, чтобы мне было дозволено остаться в Шервуде. Но он ответил, что мне безопаснее оставаться во Фледстане под твоим покровительством.

Марианна вздрогнула от неожиданности и удивленно посмотрела на Клэренс. Та от души рассмеялась, заметив изумление в глазах подруги.

– Чему ты удивляешься, Марианна? О ком больше всех говорят в каждом доме Ноттингемшира? О тебе! Все называют тебя Прекрасной Саксонкой. Ты покорила многих и многих добротой и самоотверженностью, когда затворилась в Руффорде, чтобы помочь его жителям в борьбе с болезнью. Так могла ли ты остаться незамеченной для шервудских стрелков, которые знают все и обо всех?

За разговорами они незаметно для себя закончили сборы в дорогу, уложили одежду, и Клэренс согрела вина, густо сдобренного пряностями. Забравшись с ногами на низкую кушетку и закутавшись вдвоем в меховое покрывало, девушки потягивали горячее вино, молча радуясь дружеской близости.

– Клэр, ты помнишь, Гай назвал Малютку Джона левой рукой лорда Шервуда? – начала Марианна и, когда Клэренс согласно склонила голову, спросила: – Но кто же правая рука?

– Вилл Скарлет, – ответила Клэренс и неодобрительно поджала губы. – Его же имел в виду Гисборн, говоря о том, кто единственный может противостоять лорду Робину в сражении на мечах.

– Кажется, ты не очень-то его жалуешь, – заметила Марианна, от внимания которой не укрылось неудовольствие Клэренс.

– Я его терпеть не могу, – с внезапной откровенностью призналась Клэренс, – и никогда не могла понять, за какие достоинства его так жалует лорд Робин и прощает ему гордость, на которую нет ни малейших оснований, зато бед случалось больше, чем могло бы случиться!

И Клэренс упрямо вздернула маленький твердый подбородок, всем своим видом выражая высокомерную непримиримость.

– А что ты думаешь, Клэр, о том, почему Гай и лорд Шервуда так ненавидят друг друга? – вдруг спросила Марианна.

– Я полагаю, лорд Робин не испытывает к Гаю Гисборну ненависти, – после недолгого размышления отозвалась Клэренс. – Однажды он в моем присутствии сказал, что ненависть – недостойное и губительное чувство. Она, словно яд, пропитывает и умертвляет душу. Я слышала то, что сегодня сказал Гисборн. В чем-то он близок к истине, но при этом сам путается в том, кто на стороне Хаоса, а кто защищает Порядок. Если ты спрашиваешь мое мнение, оно в том, что лорд Робин – воин Света, а Гисборн – слуга Тьмы. Судя по словам Гисборна, он и сам понимает это, хотя не хочет принять правду о себе. И в этом ему мешаешь ты! – довольно жестко добавила она. – Твое дружелюбие внушает Гисборну иллюзии, что он не тот, кто есть в действительности.

– Какой же он, по твоему мнению? – тихо спросила Марианна.

– Жестокий и беспощадный, – решительно ответила Клэренс. – Ты видела его глаза, когда он говорил, что казнит лорда Шервуда без помощи Лончема? Так вот, если лорду Робину, не приведи Господь, изменит удача и он окажется в руках Гисборна, тот растерзает его, не доведя до эшафота. Гая Гисборна надо бояться, и в том не будет стыда.

Марианна как наяву увидела лорда Шервуда – статный силуэт воина в ореоле лучей заходящего солнца, улыбку, притаившуюся в уголках рта, лукавые золотые искорки, вспыхивавшие в синих глазах. Светлый Страж из древних валлийских легенд… «Ты не можешь погибнуть, – подумала она, – ведь в тебе так много жизни! Пусть у нас разные пути, но мне будет невыносимо больно, если с тобой что-нибудь случится!»

– Гай говорил о нем так, словно давно и хорошо знает его, – задумчиво сказала Марианна и печально покачала головой. – Впрочем, ненависть – чувство, равное по силе любви.

– Они и в самом деле давно знакомы друг с другом, – ответила Клэренс, с видимым усилием преодолев себя в соблюдении правила Шервуда о скрытности. – Гисборну нельзя отказать ни в уме, ни в проницательности, но все же ему не дано постичь действительный мир Шервудского леса. Он знает, что вольные стрелки преданы лорду Робину, но не понимает причины преданности. А она в том, что и он предан каждому из них так же, как они ему, – до последнего вздоха. Гисборну никогда не постичь этой истины – для него весь мир навсегда поделен на сословия, и он не в силах увидеть равного в том, кто не равен ему по рождению.

В то же самое время Гай Гисборн, внушавший Клэренс такую неприязнь, о чем не ведал сам, вертел в руке пустой кубок и размышлял, как бы деликатно намекнуть Лончему, что час поздний, а путь предстоит длинный и вставать придется засветло. Они оба уже расположились в отведенных им для ночлега покоях, где в камине был заранее разведен огонь, согрето отменное вино, а на широком серебряном блюде высилась горка орехов и сваренных в меду ломтиков яблок и груш. Но, несмотря на то, что все способствовало приятному продолжению вечера, Гая клонило в сон, а Лончему хотелось говорить, что он и делал.

– Ах, какая девушка! Что за красавица! – восхищенно твердил он, расхаживая по комнате. – От ее лица невозможно оторвать взгляд. Изящнее фигуры, чем у нее, я ни у кого не видел. А ее стан – он так тонок, что я мог бы обхватить его ладонями! А губы? Они прямо-таки манят впиться в них поцелуями! И какая очаровательная холодность! Поверь, Гай, под этой маской сдержанности горит настоящий огонь. В постели она будет великолепна!

Заметив, как при этих словах Гай брезгливо поморщился, Лончем бросил в его сторону долгий, внимательный взгляд.

– Не приветствуешь в женщинах пылкость?

Гай нехотя пожал плечами.

– Отчего же? Приветствую. В простолюдинках и продажных девках, Роджер. Но благородной даме не позволительно уподобляться низким тварям. Поэтому твой отзыв о леди Марианне, к которой я отношусь с уважением, считаю попросту оскорбительным.

Ничуть не задетый обвинением в неучтивости, Лончем расхохотался и снисходительно похлопал Гая по плечу.

– В таком случае, ты ничего не понял в этой девице при всем твоем уважении к ней. Она заставит желать себя снова и снова, и я в том не вижу греха в отличие от тебя. Раны господни! Да у меня кровь в жилах вскипела, едва лишь я прикоснулся к ней! И продолжает кипеть, когда я вспоминаю, какая у нее кожа – чистый шелк. Она должна быть моей, и я добьюсь ее, чего бы то ни стоило.

– То, что хорошо для любовницы, обычно не приветствуется в жене, – заметил Гай, надеясь остудить пылкий поток слов и чувств Лончема.

– А кто говорил о женитьбе?! – изумился Лончем. – Вот уж и в мыслях не держал – унизиться до брака с саксонкой, будь она даже так хороша собой, как леди Марианна!

Услышав эти слова, Гай замер, подобравшись, словно готовый к прыжку зверь. Вся дремота слетела с него в один момент.

– Если ты строишь бесчестные планы в отношении леди Марианны, изволь немедленно выбросить их из головы! – сказал он тихо и отчетливо, впившись в Лончема угрожающим взглядом. – Эта девушка стоит короны Англии, и я не дам ее в обиду даже тебе.

От такой отповеди Лончем впал в замешательство. Они с Гаем Гисборном были знакомы достаточно близко, чтобы даже в малости не заподозрить Гисборна в подобной щепетильности, тем более по столь ничтожному в понимании Лончема поводу.

– Гай, в чем причина твоего гнева? Добро бы я не знал, что ты смотришь на саксонских девиц ровно так же, как и я, – трофеи, принадлежащие нам по праву победителей! Да, леди Марианна – не простолюдинка, но ведь и не принцесса, хоть ты ее так называешь.

– Я называю ее принцессой потому, что она и есть принцесса, – холодно ответил Гай. – Принцесса крови правящего дома Уэльса. Ее покойная мать – родная сестра принца Ллевелина. Брат леди Марианны носит титул графа Линкольна. На твоем месте, Роджер, я бы не стал сбрасывать его со счетов. Пусть он входит в число любимцев короля Ричарда, но принц Джон отзывается о нем с уважением. Род Невиллов ведет начало от королевского дома Нортумбрии⁵, если тебе это о чем-то говорит. Добавь ко всему услышанному богатство сэра Гилберта Невилла и его влияние на знатные саксонские фамилии, которые придут в возмущение, если ты поступишь с леди Марианной как с простолюдинкой. Сэр Рейнолд не будет тебе благодарен за то, что твоими усилиями в графстве нарушится мир. А теперь подумай и ответь: ты действительно хочешь устроить скандал?

Раздумывая над тем, что сказал Гай, Лончем несколько минут молчал, потом хмыкнул и пожал плечами.

– Ну а почему бы и не брак? Сколько мне еще вдоветь? Давно пора найти подходящую невесту! После того что ты рассказал, думаю, леди Марианна вполне годится стать мне супругой. За ней дадут хорошее приданое, родственные связи с Уэльсом тоже лишними не будут. Принц Ллевелин сейчас утверждает свою власть, и если я ему помогу, вряд ли он окажется неблагодарным к союзнику и родственнику.

Гай лишь покачал головой. Его спутник так быстро пришел к решению, абсолютно противоположному намерению, которое имел в начале разговора, что не оставлял сомнений в том, насколько сильным было его желание заполучить понравившуюся девушку так или иначе. Впрочем, Лончем всегда отличался горячим нравом и решимостью в достижении цели, поэтому Гай не был удивлен и теперь с насмешливой снисходительностью наблюдал, как менялось выражение лица Лончема: задумчивость, решительность, воодушевление и внезапная настороженность.

– Постой! Что ты имел в виду, сказав, что не все в ней хорошо для жены?

Гай рассмеялся и, словно не замечая вопросительного взгляда Лончема, неторопливо подошел к камину, сел в кресло и вытянул ноги к огню, с видимым удовольствием всем телом впитывая тепло.

– Как тебе понравилось ее умение играть в шахматы? – осведомился он в тот момент, когда Лончем уже был готов взорваться от негодования на промедление с ответом на заданный им вопрос.

– При чем здесь шахматы? – непонимающе переспросил Лончем, садясь в кресло напротив.

– Притом, Роджер, что леди Марианна знает и умеет многое из того, что считается лишним для девиц. Ты помнишь, она ответила тебе, что владеет грамотой? – и, когда Лончем кивнул в ответ, Гай пояснил: – Она не просто обучена грамоте, а и письму, и чтению, и счету. Еще она свободно владеет латынью, греческим, французским языком и несколькими диалектами, которыми пользуются в Англии и в Уэльсе, без особенных усилий переводит арабские тексты. Да и счет – не обычный счет: она сведуща не только в арифметике, но и в геометрии. Прими к сведению, что она равноправная советница отца в управлении фамильными владениями, и он настолько доволен ею, что доверил дочери разбирать вместо себя судебные тяжбы. Он не жалеет денег на рукописи: она любит читать. Но чтение, конечно, не целиком заполняет ее досуг. Верховая езда – одно из ее любимейших занятий. Она прекрасно держится в седле и может усмирить любого коня. Кроме прочего, она весьма метко стреляет из лука и даже умеет фехтовать. Однажды ради забавы я поддался на ее уговоры и провел с ней тренировочный бой на мечах. Конечно, примени я полную силу, она бы против меня и пяти минут не продержалась, но задатки у нее есть, и весьма неплохие!

По мере того как Гай перечислял знания и умения Марианны, глаза Лончема от удивления становились все шире, а брови поднимались все выше, так что Гай от души расхохотался.

– Для чего ей дали такое странное воспитание? К чему все эти изыски и причуды женщине, чье дело рожать детей и вести хозяйство?

– Я задавал сэру Гилберту те же вопросы. Он ответил, что хорошая хозяйка не сможет управлять имением, если не знает ни грамоты, ни счета, ни законов, не в силах начертить планы и правильно рассчитать пропорции, – пожал плечами Гай.

– А владение оружием? Чтобы самой защищать свои земли и замки от нападений? – недоверчиво хмыкнул Лончем. – Что он тебе на это сказал?

– Сказал, что времена нынче смутные, и он не находит ничего дурного в том, что девушка сумеет сама постоять за себя.

– Ну и ну! – покрутил головой Лончем. – Удивил, Гай! Диковинка, а не девица! А какие-нибудь сугубо женские умения ей присущи?

– Отчего же нет! – охотно ответил Гай. – Хорошо шьет и вышивает, умеет врачевать, разбирается в лекарственных травах, грациозно танцует, бесподобно играет на лютне и поет так, что все как зачарованные готовы слушать ее пение бесконечно.

Вторая часть рассказа вернула Лончему хорошее настроение.

– Лечит, танцует, поет, вышивает – самая обычная девица! – он благодушно улыбнулся. – Отец избаловал ее. Обвенчаемся, увезу ее в Лондон, послежу, чтобы книг было поменьше, а шитья побольше. Потом дети пойдут, и вся эта блажь вылетит у нее из головы. Все просто, Гай.

Громко вздохнув от удовольствия, что никаких действительных недостатков в будущей супруге он не нашел, Лончем по примеру Гая вытянул ноги к камину и довольно закрыл глаза.

– Не просто, Роджер, – вывел его из умиротворения холодный голос Гая. – Владению оружием она училась не по настоянию отца – ей самой нравится перенимать воинские навыки. Ее чтение – не только куртуазные романы, но и хроники, и даже теологические и философские трактаты. И она не просто лечит. В знании секретов как медицины, так и приготовления лечебных снадобий и мазей ей нет равных, она лучшая целительница в Ноттингемшире. Но и это не все.

– Что же еще? – поморщился Лончем, не чувствуя себя настолько тщеславным, чтобы гордиться тем, что будущую супругу почитают первой врачевательницей хотя бы и одного графства.

– В середине осени сэр Гилберт отправился по делам в Уэльс, оставив дочь одну на целый месяц. Едва он уехал, как одно из селений на землях Невиллов поразила болезнь, которая сводила в могилу того, кто ею заразился, за три-четыре дня. Знаешь, что сделала леди Марианна? Она поехала в это селение и оставалась там до тех пор, пока болезнь не пошла на убыль.

– Что за причуды?! – вскричал Лончем. – Она ведь могла сама заразиться и заболеть!

– Она и заболела, – усмехнулся Гай. – Вернувшийся к этому времени сэр Гилберт бросился за ней и нашел ее при смерти. Не знаю, что ее спасло. Не иначе как чудо да молитвы отца. Когда я спросил ее, в чем причина такой ненужной смелости, она мне ответила только одним словом, – и, встретив выжидательный взгляд собеседника, Гай произнес, невольно повторив гордую интонацию самой Марианны: – Долг!

– Долг! – только и смог повторить вслед за Гаем ошеломленный рассказом Лончем и покачал головой, выражая и осуждение, и совершенное непонимание открывшихся ему черт Марианны.

– Так нужна ли тебе такая жена, Роджер? – насмешливо спросил Гай, не спуская с Лончема по-прежнему снисходительных глаз. – Не лучше ли послезавтра в Ноттингеме распрощаться с ней и забыть о самом ее существовании?

Лончем ответил ему очень внимательным взглядом и отчетливо повторил:

– Спасло ее чудо да молитвы отца… И твои молитвы, да, Гай?

Гай ничего не сказал, но его взгляд перестал быть снисходительным. Заметив это, Лончем негромко и совсем не по-доброму рассмеялся.

– Она нравится тебе, очень нравится, и такая, как есть. Ее недостатки – а ведь это и впрямь недостатки! – ты перечислял почти с восхищением. Странно, Гай! Ты не влюблен в нее, она не вызывает в тебе желания, но почему-то весьма занимает тебя. Почему?

– Меня привлекает ее нрав, Роджер, независимый и свободолюбивый, как у сокола, – улыбнулся Гай. – Ее дух, тонкий и несгибаемый, как клинок из лучшей стали. Ее ум, развитый, острый, наблюдательный. И ее бесконечно доброе сердце.

– Соколов приручают, любому клинку можно подобрать ножны. Глупая жена не самое большое счастье, а доброе сердце лишь украшает женщину. Так что, ты меня не убедил – я женюсь на леди Марианне. Выпей со мной за здоровье моей невесты!

Лончем поднялся, разлил вино по высоким кубкам и подал один Гаю, который тоже встал с кресла и теперь стоял перед Лончемом, глядя на него с легкой усмешкой.

– Но она тебе пока не невеста, Роджер. Ты торопишься называть ее своей. Я выпью с тобой, но просто так.

– Какой же ты педант! – шумно вздохнул Лончем, показывая всем видом, то сомнения Гая утомили его до крайности. – Я завтра же поговорю с ее отцом, и не думаю, что он мне откажет.

– Конечно нет. Он не откажет и не даст согласия, а предложит тебе поговорить с самой леди Марианной, потому что его слово целиком зависит от ее воли.

– Что за глупость?! Ты смеешься надо мной? – так и не пригубив кубок, Лончем поставил его обратно на стол.

Гай же, напротив, с удовольствием сделал глоток. Замешательство обычно такого самоуверенного Лончема забавляло его: там, где он почти освоился, Лончем спотыкался на каждом шагу, как слепой в лабиринте.

– Нет, Роджер, отнюдь не смеюсь. Сэр Гилберт предоставил дочери право сделать самостоятельный выбор. Именно так! – подтвердил он, встретив откровенно недоверчивый взгляд Лончема. – Она первая красавица графства, и ей сделал предложение, наверное, каждый из неженатых и равных ей рыцарей. Но никто пока не нашел дорогу к ее сердцу. В начале февраля ей исполнится восемнадцать, а она все еще не замужем.

– А ты, Гай? Ты тоже делал ей предложение? – неожиданно спросил Лончем, впившись взглядом в лицо Гая, не слишком рассчитывая на ответную откровенность.

Но Гай, грустно улыбнувшись, ответил с внезапной прямотой:

– Я сделал ей предложение в первый же месяц нашего знакомства. Я был очарован ею, как ароматом весенних цветов.

– И она отказала тебе? Почему? Ведь ты богат, родовит, к тебе благоволит принц Джон, и только сэр Рейнолд пребывает в заблуждении, кто на самом деле олицетворяет власть в Ноттингемшире!

– Она сказала, что наш брак не будет удачным, – кратко отозвался Гай, и его лицо приняло замкнутое, отчужденное выражение.

– И только?! – искренно удивился Лончем. – И ты согласился с таким смехотворным отказом?

– Согласился и не счел его смехотворным: она это так сказала! Даже с сочувствием, что вынуждена огорчить меня. Ты не поймешь меня, Роджер, но таким отказом она еще больше очаровала меня. Я стал искать с ней встреч и, чтобы она не сочла меня навязчивым искателем ее благосклонности, сумел убедить ее в своей дружбе. Сам же изучал ее и пытался понять, что породило в ней уверенность в том, что мы не подходим друг другу. После ее затворничества в охваченном мором селении я подумал, что она права.

Лончем как в молитве возвел взгляд к потолку и сокрушенно заметил:

– Я тебя не узнаю, Гай! Ты – и такая чувствительность! Будто ты не смог бы привести ее к послушанию и укротить ее нрав?

– Разумеется, смог бы. Но, как ты верно подметил, она представляет для меня ценность такой, какая она есть. Я не хочу разрушать то, чем дорожу.

Лончем пристально посмотрел на Гая и, утвердившись в мелькнувшей у него догадке, рассмеялся:

– Я понял! Если меня влечет ее тело, то ты жаждешь обладать ее душой. Зачем тебе это, Гай?

– Потому что ее душа исключительно прекрасна, – ровным тоном ответил Гай, – а я люблю прекрасное.

– Особенно если это прекрасное безраздельно принадлежит тебе?

– Как получится. Даже если не принадлежит и никогда не будет принадлежать, я все равно намерен сейчас и впредь оберегать то, что меня восхищает, от любых угроз.

– Но что если она примет мое предложение? Как тогда ты поступишь?

Гай глубоко вздохнул и пожал плечами с видимым равнодушием.

– Я первый принесу поздравления вам обоим.

Лончем расплылся в улыбке и одобрительно хлопнул его по плечу.

– Вот это по-товарищески! Поняв твое истинное отношение к ней, я опасался встретить соперника в твоем лице, потеряв друга и союзника.

– Напрасные опасения, Роджер. Мы с тобой друг другу не соперники, – улыбнулся Гай, и Лончем уловил в его улыбке некий скрытый намек.

– Считаешь, если ты моложе, то все преимущества за тобой? – снисходительно спросил он. – Да, я старше тебя, но на моей стороне опыт. Я знаю, что в действительности нравится женщинам. Не просто восхищение, а всеобщий восторг, не только любезности, но и дорогие подарки. Я сумею справиться с этим нравом, который завел тебя в тупик. Еще не закончатся праздники в Ноттингеме, как я оглашу дату нашей помолвки, и она в этот момент будет стоять рука об руку со мной, сияя от счастья!

Гай вежливо прикрыл ладонью рот, словно скрывая зевок, а на самом деле – широкую улыбку, которую ему никак не удалось сдержать.

– Прости, я утомил тебя, – спохватился Лончем. – Ты прав, пора в постель. Хотя, признаюсь, я мог бы не спать до рассвета!

Не сдерживая радостного смеха, он прошел в свою спальню, обняв Гая на прощанье. Тот, проводив Лончема насмешливым взглядом, почти неслышно повторил:

– Ты не соперник мне, Роджер! Это не я – ты в ней не разобрался даже в самой малости. Если я правильно понимаю суть Марианны, у тебя впереди еще много ночей без сна. Но не от радостного предвкушения, а от горького разочарования в твоем пресловутом опыте, за который именно в этом случае я не дам ни пенса.

Глава вторая

Сказать, что Робин не был обрадован тем, кем Марианна оказалась на самом деле, значило попросту вообще ничего не сказать.

Встреча с ней случилась в один из череды странных для него дней. С одной стороны, в его душе царили спокойствие и полное довольство тем, как шли дела. Эти чувства не были сиюминутными: так он ощущал себя уже достаточно долгое время, когда понял, что Шервуд стал таким, каким он замыслил его сделать. Ему пришлось вложить не просто большое, а огромное количество сил и в саму организацию вольного воинства, и в каждого из стрелков, выстроить весь уклад жизни Шервуда и постоянно поддерживать то, что он создал, на высоте, которая удовлетворяла бы его самого.

Многочисленное, отлично вооруженное войско, неусыпная охрана леса, сложное и безукоризненно налаженное хозяйство – за всем этим вплоть до мелочей стоял он. Конечно, в одиночку он бы едва ли справился, но, к счастью, у него были верные друзья, которые оказывали ему постоянную и неоценимую помощь. И все же стрелки – все как один – были уверены, что за всем, что происходило в Шервуде и за его пределами, неустанно наблюдает он, лорд Шервуда. Иной раз он слышал за спиной шепотки о том, что он никогда не устает и даже не спит, а его силы беспредельны. Разумеется, это было не так, но он старался, чтобы его усталость – а она бывала иногда очень сильной – замечали только те, кому он позволял заметить.

У него изначально не было замысла стать во главе тех, кого отверг закон, а власти преследовали без всякой пощады. Он готовился к иным действиям, продуманным заранее и очень тщательно, и эти действия должны были в корне изменить его жизнь. Но его планам не суждено было сбыться – он оказался в Шервуде и был объявлен шерифом Ноттингемшира вне закона.

Робин не мог сетовать на слепой случай: то, что произошло с ним, произошло в результате его собственных поступков и из-за неизменности своей природы. И он не сетовал. Он мог бы вернуться к первоначальным планам, покинуть Шервуд, но принял решение остаться, а оставшись, сделать из Шервуда то, чем тот был сейчас. Заповедная территория, куда разрешен доступ не всем, но только с прямого или молчаливого согласия Робина. Обширный лесной край, охраняемый его воинами, которых народ почтительно именовал вольными стрелками, а шериф и его окружение называло разбойниками.

Ему было очень непросто создать это войско из разрозненных кучек изгнанников, которые действительно сильно смахивали на разбойников. Самое трудное было как раз убедить их собраться в такое войско и принять единую волю – его. Сначала Робина и слушать не хотели, галдя, как стая сорок, потом решили попробовать на нем свою силу, но потерпели поражение. И только тогда, когда убедились, что ни с оружием, ни голыми руками, ни по одному, ни нескольким сразу его не одолеть, они стали слушать. Выслушали и задали вопрос: говоришь, единственно твоя воля? А что ты дашь нам взамен? Он ответил: силу, с которой будут считаться, ратное умение, которое позволит защитить свою и чужую жизнь, и собственную преданность всем вместе и каждому в отдельности.

Они ответили согласием, и наступил его черед выполнять данные обещания. С помощью друзей, которые владели ратным искусством наравне с ним или немногим хуже него, он обучал людей, вверивших ему свои судьбы. Ученики становились учителями и сами приступали к обучению. Сколько тренировок провел он сам, сколько устроил состязаний на мечах, в стрельбе из лука, Робин не смог бы и сосчитать. Не жалуясь на усталость, он не желал слышать таких же жалоб и от остальных. Впрочем, они скоро перестали жаловаться, почувствовав, как вместе с силой к ним приходит уверенность. Но ему было мало их сил и уверенности в себе. Он хотел, чтобы они гордились собой, гордились самой принадлежностью к вольному воинству. Он сам придумал сшить для всех стрелков зеленые летние куртки, которые, с одной стороны, своим цветом надежно бы укрывали стрелков в лесу от чужих глаз, а с другой стороны, стали атрибутом Шервуда. Ему же принадлежала идея серебряного знака на рукаве куртки – знака вольного леса.

В то же самое время Робин сносился с торговцами оружием, лошадьми, сукном, кожей, зерном, протягивая к Шервуду нити, которые обеспечили бы бесперебойное снабжение вольного леса всем необходимым. Торговцам было все равно, кому отдавать товар, лишь бы за него платили звонкой монетой, а Робин платил щедро, не обманывая и не позволяя обмануть себя, что особенно возвышало его в глазах торгового люда.

Потом те же торговцы стали верными поставщиками самых разных новостей. Путешествуя по городам и селениям Средних земель, они узнавали о многом и делились узнанным с вольными стрелками, уже не требуя платы, лишь из доброго расположения к лорду Шервуда. Да и как им было иначе относиться к нему, если они не только сбывали ему большую часть своих товаров, но и знали, что благодаря лорду Шервуда, а не шерифу дороги стали безопасными?

Но охрана дорог, как и многое другое, – все это было потом. А вначале он кропотливо, день за днем и ночь за ночью строил свою державу, и ни шериф, ни Гай Гисборн не подозревали, какая грозная сила растет и набирает мощь прямо у них под боком. Могли бы насторожиться, узнай, что он, Робин, жив и скрывается в Шервуде. Но нет, они были убеждены в его гибели и по-прежнему считали всех, кто скрывался в лесах, кучкой жалких бродяг. Ему же их пренебрежение было только на руку, и он настрого запретил стрелкам обнаруживать себя и тем более ввязываться в столкновения с ноттингемскими ратниками. Собственных денег ему пока хватало на то, чтобы вооружать, одевать и кормить свое войско хлебом. Мясом же щедро снабжал сам Шервудский лес, изобиловавший дичью. Только через год Робин уверился в готовности стрелков дать достойный отпор любому ратнику и тогда наглядно показал шерифу и Гисборну, кто в Ноттингемшире хозяин.

Для первого раза он предпринял вылазку в селение, куда приехали сборщики шерифа выколачивать из жителей надуманную недоимку. Шерифу были нужны деньги, и он не побрезговал самочинно увеличить годовые подати. Для устрашения жителей селения сборщиков сопровождал отряд ратников, и разбить этот отряд не составило для вольных стрелков особого труда. Когда до шерифа дошла весть о случившемся, он отправил в Шервуд больший отряд, который должен был найти и убить наглецов, осмелившихся чинить препятствия его сборщикам. Посланный шерифом отряд не вернулся.

Тогда сэр Рейнолд уже всерьез обеспокоился и затеял настоящую карательную экспедицию. Она тоже закончилась крахом: ратники бежали от леса до самых стен Ноттингема со всех ног, роняя оружие, которое потом заботливо подобрали вольные стрелки: оружие никогда не бывает лишним. Сразу же, не давая врагам опомниться, шервудское войско атаковало замок Гисборна. Идея разрушить замок принадлежала не Робину – на этом настаивали его самые близкие друзья, и особенно Вилл Скарлет. Они были в своем праве, и Робин согласился. Когда замок охватило пламя, Гай Гисборн узнал, кого называют лордом Шервуда. Тогда враги Робина спохватились и стали очень серьезно относиться к вольному лесу, но было поздно.

Он взял под контроль все дороги Ноттингемшира. Сборщики шерифа или епископа могли закрываться копьями и мечами ратников, жарко молиться, но ничто не спасало их от встречи с воинами лорда Шервуда. Большая часть налогов стала уходить в Шервуд, а казна получала то, что Робин счел нужным оставить шерифу.

Гай, твердо намерившись покончить с лордом Шервуда в самое короткое время, предпринял несколько вылазок в лес, но каждый раз убеждался в том, что границ, установленных Робином, ему и его ратникам не преодолеть.

На первых порах и шериф, и Гай всерьез ожидали, что лорд Шервуда пойдет штурмом на Ноттингем, чем изрядно повеселили Робина. Ему действительно не составило бы труда взять город, но это не входило в его планы. Шерифу и Гаю Гисборну пришлось смириться с существованием вольного Шервуда, поскольку признаться в собственной слабости принцу Джону они не хотели. За голову Робина была объявлена щедрая награда, за каждого из вольных стрелков – награда, меньшая в разы. Потом список имен вырос, размер наград увеличился, но еще никто ни разу не польстился на деньги, обещанные шерифом, и ни один вольный стрелок не был выдан властям.

Конечно, его войско несло неизбежные потери, но они постоянно восполнялись новыми изгнанниками, которым не было иного убежища, кроме Шервуда. Но Робин принимал не каждого, кто просил его о зеленой куртке вольного стрелка. Сначала он выслушивал новичка, взвешивая на собственных душевных весах причину, по которой стоявший перед ним человек оказался вне закона. Если он приходил к решению, что закон был нарушен без веских на то оснований или нарушение было таким, что его нельзя оправдать никакой причиной, то вольные стрелки могли сами под покровом ночи доставить виновного к слугам шерифа, а то и исполнить приговор вместо них.

Постепенно тайная власть лорда Шервуда распространилась не только на Ноттингемшир, но и за его пределами. Могло показаться странным, но в Средних землях неожиданно наступил порядок. Челядь обедневших лордов больше не нападала на путников и обозы, девушки и честные женщины могли покидать селения и города, не опасаясь быть подвергнутыми насилию, меньше стало воровства и убийств. Сэр Рейнолд, не признаваясь себе в том, в глубине души был даже доволен, что лорд Шервуда взял на себя большую часть его обязанностей. Нет, он не был благодарен Робину, поскольку тот регулярно перехватывал не только часть собранных налогов, но и доходы, которые шериф считал личными. Но сэр Рейнолд был уже немолод, стремился к покою, а не к постоянным сражениям, и потому не питал такой одержимой ненависти к лорду Шервуда, как Гай. Тот выходил из себя при одном лишь упоминании о вольном Шервуде, и тем более о самом Робине. Гай был уверен, что цель Робина – отнять власть у него и унизить его в глазах всего графства. Поэтому он неустанно искал лазейки в защите Шервуда, но всякий раз безуспешно, и уже не первый год лорд Шервуда отбивал любую атаку, какой бы хитроумной она ни была.

Гай, уму и проницательности которого Робин отдавал должное, ошибался. Цели унизить его у Робина не было, как и соперничества за власть. Гай хотел убить его, но не сумел. Поскольку Гай в своих намерениях не преуспел, постольку Робин продолжал жить и обустраивал свою жизнь так, как считал нужным. Жить иначе он не считал себя вправе.

Вольный Шервуд стал той силой, которую он решил создать и создал. Врагам Робина пришлось безмолвно признать свое бессилие разгромить войско лорда Шервуда и одержать верх над ним самим. Пока он достиг всего, чего желал, и был доволен и жизнью, и собой. С одной стороны. А с другой, его спокойствие стало нарушать какое-то неясное волнение, природу которого он не мог себе объяснить. Это волнение раздражало, дела могли отвлечь от него, но оно никуда не исчезало, закрадываясь в душу вновь и вновь.

– Робин, тебе пора влюбиться! – заявила ему жена друга, сопроводив слова звонким смехом. – Ты в последнее время ходишь сам не свой, словно что-то ищешь, но не понимаешь, что!

Робин отговорился шуткой. Ему хватало забот, чтобы морочить себе голову такой досадной помехой, как любовь к женщине. У него не было недостатка ни в женском внимании, ни в ласковых подругах, и большего он не желал. Когда-то в юности он испытал влюбленность, переболел ею и счел, что на будущее с него довольно нежных чувств. Но его душа все равно не находила покоя. Именно в таком состоянии он и пребывал, когда лежал на лугу среди высоких трав, закинув руки за голову, и дремал под неумолчный стрекот цикад, как вдруг услышал песню.

Мгновенно очнувшись от сна, Робин вслушался в голос: певучий, нежный и очень мелодичный девичий голос. Ему захотелось взглянуть на саму девушку, которая без опаски гуляла в лесной глуши, да еще и пела, словно нарочно привлекая к себе внимание, забыв или не зная, что лес любит тишину. Он вскочил на ноги, озорства ради закрыл лицо полумаской из черного плотного шелка и пошел на голос.

Когда он увидел ее, она как раз допела песню и в молчании сидела на берегу, небрежно отмахиваясь от ластившегося к ней серого жеребца. Внезапно в ее руках оказались лук и стрела. Проследив взглядом направление прицела, Робин увидел выбранную девушкой цель и, достав из колчана лук и стрелу, прицелился сам. Задуманное упражнение в стрельбе было нелегким, он мог и промахнуться, но неожиданно для себя загадал: «Если попаду, эта встреча – нечто большее, чем случайность!»

Он не промахнулся. Она вскочила на ноги, обернулась, и он утонул в бесстрашных огромных светлых глазах.

Проводив ее до Фледстана и расставшись, но условившись о новой встрече, Робин поймал себя на том, что непрестанно думает о ней, вспоминает каждое ее слово, сказанное за время, что они пробыли вместе, и не просто вспоминает, а слышит ее нежный голос. Пять дней, ему нужно подождать только пять дней, и он снова увидит ее! А он очень хотел ее увидеть – так сильно, что пять дней казались ему вечностью.

Ночью и следующим днем он продолжал вспоминать ее, и в его сердце теплилась беспричинная радость. Ему хотелось вновь и вновь повторять ее имя: Мэри. Как чудесно оно срывается с губ, каким теплым выдохом вылетает из груди! Мэри…

Он никогда не встречал ее прежде – в этом Робин был уверен по той самой причине, которую ей и назвал. И все же каждая черточка ее нежного облика чудилась ему до боли знакомой. Изгиб складывавшихся в улыбке губ, легкие жесты изящных рук, серебристая глубина глаз… Странное ощущение знакомства до первой встречи укрепляло его в убеждении, что эта девушка изначально предназначена для него и только для него.

Очарованный ею, Робин при второй встрече хотел не просто привезти ее в Шервуд, а оставить возле себя. Никто из его подружек никогда не вызывал у него такого помысла. Как они ни просились в Шервуд, он только отшучивался, но не брал никого с собой, предпочитая навещать их сам, лишь бы не обременять себя ненужными обязательствами. А вот она… За одну недолгую встречу он был впервые настолько пленен и сердцем и разумом, что не раздумывая ответно стремился завладеть ею, а завладев, уже не отпускать от себя.

Он вспоминал ее признание, неумелость нежных губ, скованность юного тела и хотел скорее увидеть ее вновь и забрать с собой. Не только затем, чтобы любить ее и вызвать в ней ответные чувства, но прежде всего чтобы защитить ее. При такой красоте и такая доверчивость! При такой неискушенности и неопытности с таким пылом отвечать на поцелуй, не понимая, как это опасно! Вспоминая свежесть ее несмелых губ, он невольно улыбался, уверенный в том, что она впервые в жизни целовала мужчину. Ей, по-видимому, и в голову не пришло, что он с трудом заставил себя отпустить ее, вместо того чтобы уложить на траву и обратить сопротивление в покорность. Он отпустил, а если бы на его месте оказался другой? Нет. Он хотел быть у нее первым и остаться единственным – такую девушку он не желал делить ни с кем.

Поймав себя на мыслях о том, что, привезя ее в Шервуд, он прямо на празднике представит ее своей невестой и будущей леди Шервуда, Робин понял, что зашел так далеко, как не заходил никогда. Но осознание этого не остановило его. Чувства, которые пробудила в нем юная травница из Фледстана, не шли ни в какое сравнение с первой юношеской влюбленностью. Они увлекали его, как пронизанные солнцем волны, закручивающиеся в водоворот, и он поддался им, совершенно не желая сопротивляться. В конце весны ему минуло двадцать пять лет, в этом возрасте его друзья успели обзавестись не только женами, но и детьми. Почему бы и не жениться? В ее согласии выйти за него замуж он не усомнился ни на минуту.

День праздника приближался, и ему оставалось сделать одно: условиться с ней о встрече. В этом не было никаких затруднений. Достаточно было повидаться с Клэренс, которая знала во Фледстане каждого. Он так и сделал – встретился с Клэренс, описал ей Мэри, и всем его надеждам пришел конец, когда Клэренс, выслушав его, рассмеялась и объяснила, кого он повстречал в лесу.

Благородная леди Марианна, вот почему ты так волновалась и спешила вернуться в замок раньше хозяина Фледстана! Боялась, что тебе влетит от отца за одинокие прогулки в дремучем лесу без подобающей свиты, без охраны. Правильно боялась, и жаль, что опередила отца: определенно, ты в полной мере заслужила его упреки!

Он только порадовался тому, что ни с кем не успел поделиться своими мечтами, не сказал заранее, что пригласил на праздник ту, которую решил взять в жены. Правда, сама Марианна рассказала подруге о встрече в лесу, но, к счастью или из осторожности, умолчала о том, с кем она повстречалась.

Узнав, кто она, он понял и тайну своего наваждения: почему ее черты показались ему знакомыми, хотя он увидел ее впервые. Судьба, предназначение – все это блажь! Просто Марианна как две капли воды походила на мать за одним исключением: у леди Рианнон волосы были гладкими и черными как ночь, а у Марианны – светлыми и волнистыми.

Уверенность в том, что он наконец-то встретил свою любовь, оказалась беспощадно разрушенной, и на смену ей пришел гнев такой силы, что Марианна, знай о том, могла бы порадоваться, что скрыта от Робина надежными стенами Фледстана.

Кокетка! Лгунья и лицемерная кокетка! Это на нее-то ни один мужчина ни разу не смотрел так, как он? Да на нее все мужчины пялились, не в силах оторвать глаз! За краткое время со дня возвращения из монастыря она получила не меньше десятка предложений руки и сердца от знатных и родовитых мужчин Средних земель. Зная, кто он, и умолчав о себе, не забавлялась ли она, пополнив ряды своих поклонников еще и лордом вольного Шервуда? Что ж, ей удалось вызвать в нем и любовный трепет, и желание защищать, вот только сама она при этом не нуждалась ни в его защите, ни в его любви.

Несколько дней он был вне себя от ярости, пока Вилл Скарлет не спросил его напрямую:

– В чем дело, Робин? Что с тобой происходит? Ты не замечаешь, что все в Шервуде стараются не попадаться тебе на глаза?

Он немедленно взял себя в руки и приказал себе выбросить из головы любые мысли о Марианне – дурные, хорошие, все равно. В его жизни все пошло по-прежнему, как будто и не было той встречи на берегу реки. К нему опять вернулись уверенность и спокойствие, пока к собственному удивлению Робин не обнаружил себя на окраине леса, у холма, на котором возвышался Фледстан. Он спросил себя, зачем приехал сюда, да еще на то место, где расстался с Марианной. Сердце дало мгновенный и недвусмысленный ответ: в надежде увидеть ее еще раз, хотя бы издали.

Он стегнул коня так, словно тот был виноват в том, что Робин оказался возле Фледстана, и немедленно, не оглядываясь на замок, вернулся в лес. Но и мысли о Марианне тоже вернулись к нему. Как он ни сердился на себя, но ничего не мог с собой поделать: он продолжал думать о ней и вспоминать ее.

Когда гнев на Марианну немного улегся, Робин захотел узнать, что же она представляет собой, раз уж совсем выкинуть ее из головы не получалось. Не спрашивая о ней Клэренс, он внимательно слушал ее рассказы о Марианне. Та же могла говорить о подруге бесконечно. Если верить Клэренс, Марианна являла собой подлинное совершенство в девичьем обличии. Добра, умна, весела нравом, обучена множеству вещей, нужных и излишних для девицы ее звания. Робин не слишком доверял этому отзыву: Клэренс была очень юной, еще не умела хорошо разбираться в людях, а на Марианну смотрела пристрастными глазами.

В рассказах Клэренс его насторожило иное обстоятельство: Марианну не увлекала обычная жизнь знатного общества. Почему? Что заставляет ее скучать, вместо того чтобы получать удовольствие? Что ее томит и угнетает?

Он начал прислушиваться, как о Марианне отзываются в народе, и не услышал ничего, кроме похвал. Особенно ее хвалили люди, которые жили на землях, принадлежащих Невиллам. Но разве они могли говорить дурное о дочери лорда, от которого зависели?

Так и не сложив сколько-нибудь определенного мнения о Марианне, Робин неожиданно вновь повстречался с ней в конце сентября. Конечно, встречей это было назвать нельзя: он видел Марианну, а она его нет. Его путь пролегал по окраине того самого луга, выводившего к берегу реки, где он встретил Марианну в августе. Робин увидел вдали силуэт вороного коня и мгновенно узнал в нем Воина. Укрыв свою лошадь в чаще, Робин пошел вдоль берега, стараясь остаться незамеченным под прикрытием густых прибрежных зарослей, не сомневаясь в том, кого он увидит.

На этот раз она не пела, а сидела на склоне так тихо, что он едва не споткнулся об нее, заметив девушку, когда между ними оставалось всего несколько шагов. Неслышно опустившись на траву, Робин долго смотрел на Марианну сквозь ветви разделявшего их лозняка.

Сейчас он и сам не мог понять, как не распознал в ней благородную девушку, приняв за простую травницу. Но и она была не так безыскусно одета, как в прошлый раз. На ней было платье из дорогой ткани, не поражавшее роскошью, но очень изысканное. Таким же был и плащ, ниспадавший с ее плеч: невычурного покроя, спокойного цвета, но отороченный по краям узкой полосой дорогого меха. Светлые густые волосы, которые она в августе на его глазах сплетала в простую косу, были уложены более прихотливо: ото лба до затылка заплетены, прихвачены заколками, а от затылка рассыпались водопадом локонов, завивавшихся на концах в крупные кольца. Заколки были сработаны из светлого золота и украшены мелкой россыпью драгоценных камней. Такими же были и браслеты на ее тонких запястьях, и ожерелье, обвивавшее шею.

Она сидела, обхватив руками колени, смотрела на волны, набегающие на берег, и Робин вдруг понял, что и этот наряд, и неброские, но дорогие украшения, и изысканная прическа, не скрывающая красоты ее волос, – все это ради него, чтобы порадовать его взгляд и понравиться ему вновь.

Значит, не только он не забыл той встречи. В душе Робина на миг вспыхнуло чувство, очень близкое к злорадству, но тут же оставило его. Он продолжал сидеть неподвижно, не выдавая себя ни единым шорохом, и неотрывно смотрел на грустное и красивое лицо Марианны, обращенное к нему в профиль. Все недобрые мысли о ней потихоньку покидали его. Нет, она не кокетка, и лицемерие ей не присуще. Ее слова были правдой: другие мужчины смотрели на нее совсем иначе, чем он. Те, кто был простого звания, любовались издали. Равные ей видели не только ее, но и большое приданое, которое дал бы за ней отец. Только он смотрел на нее так, как если бы его ничто не привлекало в ней, кроме ее самой, но притом ему не надо было держаться от нее на почтительном отдалении. Ведь именно так он и смотрел, так оно и было в тот вечер…

Он знал, что она до сих пор никому не ответила согласием на предложение о замужестве. Почему? Ведь по возрасту ей пора выйти замуж. Глядя на Марианну, Робин угадал ответ: она влюбилась в него. Так сильно влюбилась, что не смогла забыть, опять приехала в Шервуд одна, без охраны, в надежде встретить его и совершенно не думала, что у ее чувства не может быть счастливого исхода. Вот она запрокинула голову, посмотрела в хмурое, затянутое тучами небо, и Робин заметил, как в уголках ее глаз заблестели слезы.

Он даже на миг прикрыл глаза – такой неожиданной острой болью отозвались в его сердце слезы Марианны. В нем вдруг вспыхнула с небывалой силой потребность любить ее, защищать, быть с ней рядом. Он едва удержал порыв подойти к ней, обнять и, утерев ее слезы, шепнуть, что она никогда больше не будет плакать из-за него. Нельзя. Если бы он так и сделал, они бы отправились вдвоем по дороге, которая увела бы ее в мир, привычный для него, но чуждый ей, мир, где опасность подстерегает на каждом шагу.

Она вдруг сняла с рук браслеты, сказала несколько слов на валлийском языке и, размахнувшись, бросила украшения в реку.

– Дух воды, прими мой дар и выполни мою просьбу, – услышал Робин.

На склоне берега прямо над Марианной вырос Воин, бродивший неподалеку. Ласково фыркая, он потянулся к Марианне, напоминая о себе, и вдруг замер. Втянув в себя воздух, жеребец посмотрел на кусты лозняка и коротко призывно заржал.

Почуял прежнего хозяина, понял Робин, с тревогой глядя на Воина. Еще мгновение, и вороной рванется к нему, выдаст его присутствие Марианне. Но, к облегчению Робина, Марианна в тот же момент поднялась на ноги и крепко обняла Воина за шею, заставив вороного отвлечься.

– Пора возвращаться домой, Воин, – услышал Робин негромкий и очень печальный голос Марианны. – Все впустую. Он опять не пришел, не встретился по дороге. Твой хозяин сердится на меня, сердится до сих пор!

Слушая то, что она говорила вороному, Робин слегка изогнул бровь. Значит, она поняла, как он отнесся к ее обману. Поняла, но все равно надеялась увидеть его!

Марианна легким движением села в седло и, собрав поводья, окинула прощальным взглядом реку, луг, желтеющую кайму леса. Воин сорвался с места в галоп и понес всадницу к дороге во Фледстан. Робин наконец-то смог подняться на ноги, не опасаясь, что Марианна его заметит.

– Я не сержусь на тебя, – тихо произнес он, когда Марианна уже скрылась из глаз, а он все равно продолжал смотреть ей вслед. – Но ради своего блага и моего спокойствия перестань ждать меня и не ищи со мной встреч!

Затем он вошел в воду и отыскал браслеты, поднесенные Марианной реке. В чем заключалась ее просьба, Робин понял, и не желал, чтобы она оказалась исполненной. Так он и сказал, принеся реке извинения за то, что отнимает дар Марианны. Два браслета лежали на его ладони, и он долго смотрел на них, размышляя, как их вернуть Марианне, но ничего не придумал и положил браслеты в колчан. Придумает позже.

А потом случилась беда: в селении Руффорд начался мор. Смерть беспощадно выкашивала жителей, не делая исключений ни для мужчин, ни для женщин, какого бы возраста они ни были. И страшный путь болезни и смерти преградила собой Марианна.

События в Руффорде сильно повлияли на представления Робина о Марианне. Он утвердился в мысли, что она – его женщина. Но судьба, которая изначально предназначила их друг другу, сыграла с ними недобрую шутку, разведя по жизни так, что они не могут быть вместе. Он понимал, что те ее свойства, которые его восхищали, никогда не найдут такой же высокой оценки в знатном окружении Марианны. Напротив, они не будут ни поняты, ни одобрены. Марианна слишком сильно отличалась от общества, в котором вынуждена жить, и это отличие грозило ей опасностью. Он твердо решил, что если не в его власти подарить Марианне любовь, то дать ей защиту он может и должен. Тем более что возле Марианны стал все чаще и чаще появляться Гай Гисборн, а к чему приводят настойчивое внимание и приязнь Гая, Робин доподлинно знал.

Глава третья

– Отвага и доблесть, благородные рыцари! Победитель получит награду из рук прекраснейшей из прекрасных дам!

Герольд вскинул руку, и турнирное поле огласилось пронзительными звуками труб. Раздались приветственные возгласы с галереи, на которой собрались знатные гости. В ознаменование начала турнира благородные девицы и дамы бросали на поле и в ряды простых зрителей горсти мелких монет. На ветру трепетали полотнища с английским львом и флаги поменьше с гербом хозяина турнира – шерифа Ноттингемшира. За толстыми канатами, ограждавшими ристалище, толпился простой люд: горожане, йомены и фригольдеры, приехавшие из окрестных селений. Теплые плащи укрывали не отличавшиеся яркостью одежды простолюдинов, зато галерея для знати пестрела многоцветьем нарядов.

Помост, с которого шериф наблюдал за турниром, разделял галерею на две равные части. С перил, ограждавших помост, свешивались яркие полотнища с гербами королевства, графства и знатных гостей. Ступени, которые вели от края ристалища наверх до кресел, были застелены тяжелым ковром. От внезапного снега гостей сэра Рейнолда должен был защитить балдахин, натянутый над помостом в виде огромного и уютного шатра. Здесь разместились гости, которых сэр Рейнолд лично пригласил занять места подле него. Среди них был епископ Гесберт, доводившийся Роджеру Лончему двоюродным братом. Наряднее всех были украшены кресла для дочери шерифа леди Клод и племянника епископа сэра Брайана де Бэллона. Их помолвке и были посвящены сегодняшний турнир, назначенный на вечер ужин с танцами, песнями менестрелей, выступлениями жонглеров и прочими развлечениями, завтрашняя охота, и много иных веселых занятий. Кроме шерифа, епископа и нареченных среди особо избранных гостей были также младшая сестра Брайана де Бэллона леди Беатрис, аббат из Ярроу, сэр Гилберт Невилл с дочерью, десяток знатных юношей и девиц – друзей жениха и подруг невесты. Два кресла оставались пустыми – Роджер Лончем и Гай Гисборн собирались принять участие в турнире.

Снова раздалось пение труб, возвестив выезд рыцарей на первый поединок. Турнир начался.

Марианна с увлечением следила за ходом состязаний. Ее глаза ярко блестели, голову кружили ржание боевых коней, треск столкнувшихся в ударе копий, звонкие голоса герольдов, оглашавших имена участников и результаты каждого поединка. Невилл, занятый беседой с сэром Рейнолдом, с улыбкой поглядывал на дочь, завидуя ее юной увлеченности турнирной забавой.

Гай и Роджер Лончем – оба без особых усилий – вышли победителями из своих поединков. Гай подъехал к оруженосцу заменить копье, а Лончем сначала направился к помосту и, подняв лошадь на дыбы, приветственно потряс копьем перед Марианной.

– Прояви вежливость, Марианна, – тихо шепнул дочери Невилл.

С выражением ледяного равнодушия Марианна неохотно подняла руку в знак ответного приветствия.

– Бросьте на копье вуаль или шарф, леди Марианна! – воскликнула леди Клод. – Кажется, сэр Роджер желает быть вашим рыцарем!

– Полагаю, это приветствие – всего лишь любезность, которой сэр Роджер отвечает не столько мне, сколько моему отцу, оказавшему гостеприимство ему и сэру Гаю по дороге в Ноттингем, – возразила Марианна. – Я не хочу навлечь на себя упреки в тщеславии, к тому же не имеющем никаких оснований.

Но знаки внимания Лончема повторялись вновь и вновь после каждого поединка, из которого Лончем еще ни разу не вышел побежденным. Марианна, втайне недовольная этим навязчивым вниманием, заметила, что епископ Гесберт тоже нахмурился, когда Лончем в очередной раз преклонил копье перед Марианной.

– Вы пришлись по душе моему кузену, – сказал епископ так, чтобы его слова могла расслышать только Марианна.

– Как будто вам это не слишком по нраву, милорд, – так же тихо ответила Марианна.

– Совсем не по нраву! – сурово отрезал епископ. – Пусть других обманывает ваша внешность, но я-то знаю, что за ней кроется. О вашем увлечении медициной и травами я наслышан еще от матери-настоятельницы монастыря, в котором вы воспитывались. Она тоже считает, что от вашей искушенности во врачевании попахивает магией. Вы не простолюдинка, чтобы славиться лекарским искусством на все графство. Готовьте притирания для ухода за вашим нежным личиком, но не смущайте умы простонародья, удаляясь в затворничество в охваченное мором селение!

– Вы упрекаете меня в практичности? – с деланым удивлением спросила Марианна. – Ведь Руффорд – наше владение. Если бы все жители Руффорда умерли, мой отец понес бы большие убытки.

– Не считайте меня глупцом, леди Марианна! – с негодованием воскликнул епископ. – Вам не удастся меня обмануть. Если бы вы руководствовались исключительно практичностью, то послали бы вместо себя других лекарей. А теперь чернь превозносит вас до небес и называет Светлой Девой! Своим поведением вы толкаете простолюдинов на кощунства. Что это за языческое прозвище?

– Может быть, дело не во мне, а в вас, святой отец? – кротким голосом предположила Марианна. – Опекай вы усерднее свою паству, люди не вспоминали бы языческих богов, хотя бы и в обиходе.

Епископ от возмущения не нашелся, что возразить Марианне, и лишь бросил на нее откровенно недобрый взгляд, на который она ответила самой безмятежной улыбкой.

– Милая леди Марианна, – к ее плечу склонилась леди Беатрис, – ведь вы хорошо знаете доблестных рыцарей Ноттингемшира? Как вы полагаете, кому будет присуждена победа?

– Все зависит от того, кто возглавит рыцарей, когда они будут сражаться двумя отрядами, – начала Марианна, но ее прервал восторженный возглас Брайана де Бэллона:

– У меня нет никаких сомнений, что победителем станет благородный Гай Гисборн!

Брайан де Бэллон был представлен Гаю будущим тестем незадолго до начала турнира, и всем было очевидно, что очарование Гая в немалой степени подействовало как на самого юношу, так и на его сестру. Они оба, не сговариваясь, радостными криками приветствовали каждую его победу. Сам Брайан де Бэллон накануне, готовясь выступить на турнире, повредил на ратной тренировке руку и теперь к своему глубокому огорчению мог оставаться только зрителем.

– А я, – вмешался сэр Рейнолд, – сделал бы ставку на сэра Роджера, хотя и отдаю должное доблести своего воспитанника.

– Суета сует! – вздохнул епископ, пряча озябшие руки в широкие и подбитые мехом рукава.

– В любом случае, милая Беа, не может быть сомнений в том, кто из дам получит сегодня венец королевы любви и красоты. С копья Роджера Лончема или с копья Гая Гисборна – все равно это будет одна и та же леди, – сладким голосом, в котором еле слышался яд, промурлыкала леди Клод.

– Конечно, нет сомнений! – отозвалась Марианна, сделав вид, что не заметила иронии. – Только невежа посмеет вручить этот венец кому-то, кроме вас, учитывая, что турнир затеян в честь вашей помолвки.

– Ах нет! – рассмеялась леди Клод. – Значит, вы отвлеклись и не слышали герольдов, когда они, оглашая правила турнира, объявили, что венец может быть вручен любой, только не мне! Коль скоро мой дорогой Брайан сегодня не может принести мне этот венец на своем копье, – и она ласково погладила жениха по богато расшитой перевязи, которая поддерживала пострадавшую руку Брайана де Бэллона, – то он и вовсе мне не нужен. Да я оскорбила бы своего будущего супруга, приняв этот венец из других рук!

Брайан де Бэллон поблагодарил невесту учтивым поцелуем, и она весело продолжала болтать, обернувшись к леди Беатрис:

– Судите сами, Беа, кому еще может достаться титул королевы любви и красоты, если мы пришли к согласию, что победителем будет либо ваш дядя, либо сэр Гай! Кому сегодня с таким постоянством оказывает внимание сэр Роджер, уже заметили все. Но вы, наверное, не знаете то, о чем знает в наших краях каждый: сэр Гай – самый преданный рыцарь леди Марианны. Он давно избрал ее своей Прекрасной Дамой и верно служит ей, как паладин Пречистой Деве!

С хорошенького личика леди Беатрис исчезла улыбка, и теперь она поглядывала на Марианну с плохо скрываемой завистью и даже враждебностью. Марианна же помрачнела и задумалась, поглядывая на ристалище уже без всякого интереса.

Когда трубы возвестили окончание одиночных поединков и рыцари удалились в свои шатры, чтобы отдохнуть и приготовиться к сражению двумя отрядами, Марианна сделала знак Клэренс следовать за ней. Девушки незаметно покинули оживленных гостей и, спустившись с помоста по лестнице для слуг, оказались позади галереи. Марианна отдала Клэренс свой издали приметный плащ из белого сукна, подбитый по краям и подолу темными куньими спинками, и завернулась в длинную накидку Клэренс из серой шерсти.

– Жди меня здесь! – шепнула она подруге и затерялась в толпе, окружавшей турнирное поле.

Оставшись никем не узнанной, она без приключений добралась до шатра, над которым развевался флажок с гербом Гая Гисборна. Ратник у входа в шатер загородил ей дорогу, и Марианна сбросил с головы капюшон. Обнаруживая себя, она ничем не рисковала: все знали, что ратники Гая никогда и ни с кем не откровенничают ни о своем лорде, ни о его делах. Пытаться их подкупить значило бы встретить свою погибель. Узнав Марианну, ратник склонил голову в почтительном поклоне и откинул полог шатра.

Гай, раздетый до пояса, низко наклонился над лоханью, а оруженосец поливал водой из кувшина его шею, плечи и спину. При виде Марианны Гай немедленно выпрямился и взял полотенце с плеча оруженосца. Если он и был удивлен ее внезапным появлением в своем шатре, то не подал вида.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, растирая полотенцем шею и грудь, на которой выступали мускулы, не расслабившиеся после долгого напряжения.

Было заметно, что он устал после многочисленных поединков, которые ему пришлось сегодня выдержать, победив во всех до единого.

– Зачем ты пришла? – повторил Гай, небрежно отбросив полотенце, и знаком приказал оруженосцу подать свежую рубашку. Угадав причину молчания Марианны, он ободряюще кивнул ей. – Можешь говорить так, если бы мы были одни.

– Ты говорил, что ты друг мне, и я всегда могу обратиться к тебе за помощью! – сказала Марианна, садясь на маленькое складное кресло, которое ей услужливо придвинул оруженосец.

Гай, зашнуровывая ворот рубашки, бросил на Марианну долгий внимательный взгляд.

– И моя помощь понадобилась тебе так внезапно и незамедлительно, что ты не стала ждать окончания турнира? Что же мне требуется сделать, чтобы помочь тебе?

– Стать победителем турнира, – без малейшего промедления ответила Марианна.

– Всего-то? – и Гай рассмеялся. – Ты хочешь, чтобы я посрамил сэра Роджера, который рвется к победе, стремясь принести тебе на своем копье венец королевы турнира?

– Если и ты так говоришь, значит, он и впрямь хочет осчастливить меня этим золотым безвкусием, утыканным сердечками!

– А ты представь! В твою честь зазвучат трубы, герольды закричат: «Слава леди Марианне, королеве любви и красоты!», сэр Роджер склонит перед тобой голову, чтобы ты увенчала его венцом доблести…

– …и потом он весь ужин будет докучать мне своим обществом, имея на то полное право! Он и так докучал им всю дорогу до Ноттингема. Чего он хочет добиться?!

– Получить великолепный повод сделать тебе предложение руки и сердца, – пожал плечами Гай. – Твоя красота свела его с ума, как ты могла бы уже заметить.

– Красота! А может быть, мое приданое? – желчно спросила Марианна.

– Что ж, твое приданое им тоже было принято в расчет, – рассмеялся Гай. – Тебе пора привыкнуть, что твое очарование отнюдь не заставляет забыть о богатстве твоего отца и твоем родстве с принцем Ллевелином. Но стоит быть справедливым к сэру Роджеру: им прежде всего руководит любовный пыл, которым он горит с первого дня знакомства с тобой.

– Ох, этот пыл пугает меня больше его практических расчетов! – призналась Марианна, мрачно глядя перед собой.

Подойдя к ней, он опустился на одно колено, взял руки Марианны в свои ладони и заглянул ей в глаза.

– Он действительно так неприятен тебе, Златокудрая? – спросил Гай участливым тоном, и оруженосец, невольно прислушивавшийся к разговору, поразился необычайной ласковости, прозвучавшей в голосе его господина, обычно суровом и властном. – Ведь у него честные намерения. Роджер Лончем в большой милости у принца Джона, богат, из весьма могущественной семьи. Если ты согласишься принять его предложение, то брак с ним вознесет тебя почти вровень с супругой принца. Самые знатные лорды и леди Англии почтут за честь служить тебе!

Он замолчал, испытующе глядя на Марианну. Ему хотелось узнать, был ли он прав, когда утвердился во мнении, что для нее ни власть, ни почет, ни богатство не имеют особой ценности. Да, она не отвергала их, принимая как должное, но они ли определяют выбор ее сердца? Если ее задумчивые глаза сейчас загорятся блеском и предвкушением, он будет разочарован, но от души пожелает ей счастья, как и говорил Лончему.

– Я лучше умру, – тихо сказала Марианна, с силой сжав руки Гая. – Когда он на меня смотрит, мне становится не по себе: словно он уже все за меня решил. Осталось лишь выбрать надежный замок, под которым запереть меня от всего света! Правду ли говорят, что его жена умерла от побоев?

– Такие разговоры ходили, но доказательств вины сэра Роджера нет. Возможно, ему приписали ее неожиданную смерть из-за его вспыльчивости и горячего нрава. В противном случае его подверг бы опале собственный брат, который в то время еще был у власти. Если твои сомнения основаны только на этих слухах, можешь смело отбросить их и принять его предложение. В благодарность он бросит весь Лондон к твоим ногам!

– Нет! Пусть оставит себе или прибережет для той, что оценит Лондон у своих ног! – решительно ответила Марианна. – Всякий раз, когда он пытался дотронуться до моей руки, меня передергивало от отвращения и я ничего не могла с собой поделать.

Выслушав ее, Гай едва заметно улыбнулся. Он был доволен тем, что не ошибся в ней.

– Тебе не придется сегодня тяготиться его обществом. Не огорчайся.

Отпустив ее руки, он легко поднялся с колена и помолчал, раздумывая, как помешать планам Лончема, не сделав его при этом врагом.

– Не окажешься ли ты в опасности, если согласишься на мою просьбу? – с тревогой спросила Марианна, проницательно глядя на Гая. – Ведь Лончем может захотеть отомстить тебе?

Гай в ответ пренебрежительно махнул рукой.

– Сражение есть сражение – побеждает сильнейший. Своих планов относительно завоевания тебя с помощью сегодняшнего турнира сэр Роджер мне не поверял, и потому я не связан с ним каким-либо обещанием. Но даже если бы и был связан, то после того как ты сама пришла ко мне с просьбой о помощи, я нарушил бы любое слово, данное ему, не задумываясь.

– А как же честь рыцаря? – не удержалась не поддразнить его Марианна.

– Честь рыцаря меня обязывает, прежде всего, служить моей Прекрасной Даме, – ответил Гай, и по его улыбке нельзя было утверждать, было ли это ответным поддразниванием или за насмешливым тоном скрывалась правда. – Хорошо, мы сразимся с Лончемом в разных отрядах, я одолею его, я все сделаю так, как хочешь ты. Желаешь ли ты, чтобы я принес тебе венец королевы турнира?

– Вовсе нет! – поторопилась ответить Марианна, слегка покраснев под его выжидательным взглядом. – Ты свободен в выборе и не обязан отдавать венец мне.

– Так ведь я свободен в выборе! – подловив ее на слове, усмехнулся Гай и, заметив, что она собирается что-то сказать, предупреждающе вскинул руку: – Не повторяй. Я помню, что ты говорила мне осенью, все до единого слова. Но если я хочу получить венец доблести именно из твоих рук? В конце концов, ведь я согласился исполнить твою просьбу!

Обернувшись к оруженосцу, он подал юноше туго набитый кошелек.

– Гарри, иди немедленно к старшему герольду. Пусть он назовет мое имя, когда будут решать, кто возглавит отряд рыцарей, который выступит в общем сражении против рыцарей под командованием Роджера Лончема. Не мешкай! И если вместо моего имени назовут другое…

Голос Гая мягко затих, но Марианна заметила, как оруженосец вздрогнул и побледнел.

– Милорд, все будет так, как вы пожелали! – ответил юноша и, поклонившись, исчез за пологом шатра.

– А что произойдет, если он не справится с поручением и вместо твоего имени прозвучит другое? – спросила Марианна, проводив взглядом оруженосца, и внимательно посмотрела на Гая.

Она впервые увидела, как кто-то – не Клэренс, а тот, кто был близок к нему, – оказался охвачен непритворным страхом, причиной которому стал всего лишь его изменившийся голос.

– Тогда тебе придется принять почет от Роджера Лончема и потерпеть его общество за ужином, а мне – взять более толкового и расторопного оруженосца! – усмехнулся Гай, от которого не укрылся истинный смысл вопроса Марианны.

– А этот юноша?

– Отправится на конюшню убирать навоз, поскольку лошадей его заботам я поручить уже не осмелюсь, – рассмеялся Гай и ласково положил ладонь на плечо Марианны. – Что тебя так взволновало, Златокудрая? В чем ты меня заподозрила? Неужели в том, что этого юношу постигнет страшная кара, если он не справится с таким простым поручением?

Он с притворным гневом округлил глаза, придав своему лицу самое свирепое выражение.

– Извини меня, Гай! – рассмеялась Марианна, чувствуя невольную вину перед ним за волнение, причину которого она так и не смогла толком понять. – И перестань называть меня Златокудрой – я тебя просила об этом уже не раз! Фрейя рассердится на меня, ведь это одно из ее имен.

– Недаром лорд епископ в сердцах называет тебя язычницей!

Теперь они рассмеялись оба. Возникшее недоразумение рассеялось, и Марианна стала оживленной и веселой, а в темных глазах Гая светились неподдельная нежность и любование девушкой.

– Но ты так и не ответила: хочешь стать королевой турнира? – настойчиво спросил он.

Вспомнив почти детскую обиду леди Беатрис, Марианна предложила иным образом распорядиться злосчастным титулом.

– Будет разумнее, Гай, избрать королевой Беатрис де Бэллон. Тем самым ты смягчишь удар, нанесенный самолюбию Роджера Лончема, завоюешь признательность брата леди Беатрис, который безмерно расстроен тем, что не смог сегодня сам добыть венец для своей невесты, и доставишь большое удовольствие леди Клод.

– А также сэру Рейнолду и лорду епископу, – продолжил в том же тоне Гай. – Браво, принцесса! Упражнения в шахматной игре сделали из тебя великолепного дипломата и тактика. Но как же быть со мной? Ведь тогда я должен буду промаяться весь ужин подле этой пустоголовой малышки!

Он посмотрел на Марианну веселым вопросительным взглядом и, когда она виновато пожала плечами в знак того, что не может придумать, как разрешить это затруднение, не поступившись учтивостью, снова рассмеялся.

– Ладно, за эту жертву я попрошу награду! Ты, кажется, завтра собиралась отправиться по торговым лавкам за покупками? Вот и позволь мне сопровождать тебя!

Марианна лукаво, как лисенок, поморщила нос:

– Если тебе не будет скучно…

– Скучно? С тобой?! – Гай быстро отвел глаза, чтобы Марианну не испугал внезапно полыхнувший в них огонь откровенной страсти. – Расскажешь мне, что ты почерпнула из трудов святого Северина.

– Будем смотреть ткани, украшения и утешаться философией? – расхохоталась Марианна. – Но как скажешь! За свою помощь и жертву ты вправе рассчитывать на любую благодарность с моей стороны!

За стенами шатра запели трубы.

– Тебе пора возвращаться, – заторопился Гай и подал ей руку, помогая подняться, – а мне – облачаться в доспехи. Не тревожься ни о чем: будет все так, как мы условились.

На пороге шатра он задержал ее и поцеловал в лоб, который она подставила ему с чисто королевским достоинством, словно оказывала милость. Он прикоснулся губами к ее лбу с неподдельным благоговением и нехотя отпустил.

Она влекла его. Лончем был неправ, утверждая, что Гая занимает только душа Марианны. Нет, он хотел ее и как мужчина, но скрывая желание, дабы не оскорбить ее девичью невинность, и свой голод он намеревался удовлетворить так, как считал единственно правильным и допустимым – на супружеском ложе. И все же ему очень хотелось сейчас удержать ее, вновь притянуть к себе и, сжав в объятиях, припасть к ее губам и целовать долго и жадно, утверждая свои права на нее. Он так бы и сделал, если бы не понимал, что подобный неосторожный поступок немедленно оттолкнет от него Марианну, уверенную в том, что их связывает исключительно дружеская приязнь.

– Что же ты за чудо, рядом с которым хочется быть постоянно? Просто разговаривать с тобой – это счастье! – не удержавшись, воскликнул Гай, сжигая Марианну полными муки глазами.

Уже поднимая край полога, Марианна остановилась как вкопанная и медленно обернулась.

– Мы ведь друзья с тобой, Гай? Как и условились? – спросила она с тревогой. – Если это не так, то я прошу тебя забыть о моей просьбе и…

Гай крепко ухватил ее за локоть, оборвав на полуслове. Сейчас он стоял перед ней абсолютно спокойный, и никакое волнение не отражалось ни на его лице, ни в глазах.

– Я есть, был и всегда останусь твоим самым преданным другом, – произнес он торжественным тоном, словно приносил присягу. – Что бы ни случилось, знай, что ты всегда и во всем можешь довериться мне и положиться на меня. Не слушай никого, кто бы ни пытался разуверить тебя в моей дружбе. А теперь иди, пока твой отец не обеспокоился твоим долгим отсутствием.

Кивнув ей на прощание, он опустил полог шатра.

– Леди Марианна, я провожу вас!

Марианна подняла глаза и увидела рядом с ратником, охранявшим вход в шатер, Джеффри – командира дружины Гая и его молочного брата.

– Нет, – отказалась она, – я ушла незамеченной и так же должна вернуться. Со мной ничего не случится.

Окинув взглядом плотные ряды зрителей, окруживших турнирное поле, Джеффри хмыкнул, всем видом выражая сомнение в правильности ее решения, но не посмел возразить и склонил голову в учтивом поклоне. Марианна стала торопливо пробираться через толпу. Попав в кольцо молодых и веселых йоменов, не дававших ей пройти и предлагавших досмотреть турнир в их компании, Марианна уже потеряла надежду вернуться на галерею к началу второй части турнира. Но вдруг ее подхватила под локоть сильная рука и рывком выдернула из-за плотно сомкнутых плеч йоменов.

– Молодым девицам опасно бегать без охраны, – услышала она над ухом недобрый насмешливый голос, – к тому же по шатрам рыцарей.

Обернувшись, Марианна увидела перед собой высокого седого старика с колчаном за спиной, в простом наряде и изрядно поношенном плаще. Не успела она ни поблагодарить его за помощь, ни достойно ответить на нелестный и суровый выговор, как старый лучник оставил ее на свободном пятачке позади галереи и затерялся среди простого люда. Она же беспрепятственно добралась до того места, где ее ждала Клэренс, вновь закуталась в свой белый плащ и вернулась к шерифу и остальным гостям.

Тем временем рыцари вернулись на ристалище и выстроились в две линии напротив друг друга. Командиры обоих отрядов коротким галопом объезжали турнирное поле, принимая приветствия зрителей. Встретившись напротив помоста, Гай и Лончем развернули лошадей так, чтобы оказаться лицом к почетным гостям, и одновременно склонили копья.

– Благородные рыцари избрали дам, которым они хотят посвятить свою победу! – провозгласил герольд.

Лончем, не сводивший с Марианны глаз, в которых горело торжество, протянул к ней копье. Она, пожав плечами с королевским безразличием, открепила от волос вуаль и повязала ее на древко копья. Гай склонил наконечник копья к коленям леди Беатрис, и та, вспыхнув от радости, торопливо привязала к копью шелковый шарф. Но Гай едва ли заметил как восторг выбранной им дамы, так и сам ее шарф, развевавшийся на его копье. Его темные глаза, едва различимые в прорези шлема, неотрывно смотрели на Марианну, и она, поймав взгляд Гая, едва заметно улыбнулась в ответ.

****

После окончания рыцарского турнира, торжественного объявления королевы любви и красоты и увенчания победителя венцом доблести поле разровняли. Начались приготовления к состязанию лучников.

Пунцовая от счастья леди Беатрис поправляла золотую корону, вновь и вновь переживая в душе тот момент, когда Гай Гисборн почтительно преклонил перед ней колено и она дрожащими от волнения руками возложила на его голову венец победителя. Марианна то и дело ловила на себе ее сочувственные взгляды. Убежденная всеми событиями в том, что Гай вовсе не питает к Марианне той приязни, о которой так уверенно заявляла леди Клод, леди Беатрис больше не испытывала ревности. Теперь она считала, что Марианна глубоко переживает неудачу Лончема, из-за которой не стала королевой турнира. Счастливая сама, леди Беатрис всем сердцем желала, чтобы были счастливы все вокруг, и от души сочувствовала Марианне.

Тем временем на поле расставили мишени – большие деревянные круги на треножниках, и на ристалище стали сходиться лучники. Их было много: к состязанию допускались все желающие независимо от сословной принадлежности. Каждый из них перед началом стрельбы называл свое имя, стражники, наблюдавшие за мишенями, объявляли о точности выстрелов, а герольд решал, кто из участников допускается к следующему туру, и громко выкрикивал имена.

В этом состязании не было и следа той торжественности, которой отличался турнир рыцарей. До галереи с поля долетали громких смех, одобрительные крики и язвительные шутки, которыми зрители провожали незадачливых стрелков.

Клэренс, стоя за спиной Марианны, дотронулась до ее руки, отвлекая от состязания.

– Взгляни! – почти беззвучно шепнула она, указывая глазами на столик возле кресла шерифа. – Ты видишь, что приготовили в качестве приза для победителя?

Марианна увидела на покрытом алым шелком столике выкованную из серебра стрелу с наконечником и оперением из чистого золота и узнала в ней святыню времен, когда Англия была еще свободна от норманнского владычества. Века приглушили блеск благородного серебра, но будь стрела только что выкована, она не стала бы значить больше в глазах и простых саксов, и саксонской знати.

– Стрела Веланда! Легенда гласит, что он сам ее выковал, и тот, кто владеет этой стрелой, вовек не будет знать поражения! И теперь из-за сакрального атрибута идет спор, словно из-за пригоршни монет! – нахмурившись, тихо воскликнула Марианна, но оказалось, недостаточно тихо.

– Вот как – сакральный атрибут?! – раздался резкий голос епископа. – Я вообще считаю, что этот противный истинной вере символ надо было и впрямь переплавить на монеты, а не делать из него награду, – тут я с вами согласен!

– Переплавить стрелу легко, – спокойно ответила Марианна, – для памяти народа вам понадобится не одно столетие!

Унизанная перстнями холеная рука епископа легла поверх руки Марианны, обдав ледяным холодом. Марианна повернула голову и встретилась взглядом с его желтыми, как у рыси, и такими же ледяными глазами.

– Леди Марианна, вы же умница и понимаете, что подобная дерзость в разговорах со мной не доведет вас однажды до добра. Вы считаете себя неуязвимой даже для церкви? А если я припомню вам, например, руны? Те самые, за раскладом которых вас застали в монастыре и нещадно высекли? Если я узнаю, что вы по-прежнему обращаетесь к ним, то вы уже не отделаетесь так легко!

– Это ведь просто древние письменные знаки! Ничем не отличающиеся от… – и Марианна замолчала, заметив, с каким нескрываемым злорадством епископ ждет продолжения.

– Милорд, заверяю вас, что леди Марианна – добрая христианка и верная дочь нашей святой матери церкви! – взволнованно воскликнула Клэренс. – Она регулярно посещает мессу, ходит на исповедь и....

– И все же нуждается в моем отеческом внушении! – улыбнулся епископ, когда Клэренс припала губами к его руке, и положил ладонь ей на голову. – Хотя бы затем, чтобы ее прочие добродетели украсились такой же кротостью, как твоя, дитя мое! Благослови вас Господь, дочери мои!

Епископ благосклонно кивнул головой обеим девушкам, но в его глазах сохранилось многозначительное предупреждение, адресованное Марианне.

Перед заключительным туром состязаний на поле остались только четыре лучника: один из ратников шерифа, лесничий, молодой йомен и старик – тот самый седой лучник, который помог Марианне выбраться из толпы, отчитав при этом за посещение шатра Гая Гисборна без сопровождающих.

Зрители разделились в симпатиях: одни были уверены в том, что победа достанется йомену, чьи стрелы в предыдущих турах поразили мишени точно в центр, другие болели за королевского лесничего, известного в графстве меткостью. Ноттингемские ратники громкими криками подбадривали своего товарища.

По жребию первый выстрел достался лесничему. Его стрела поразила мишень в самый центр. Стрела йомена вонзилась рядом со стрелой лесничего, так что между двумя стрелами не осталось ни малейшего зазора. По решению герольда и лесничий, и йомен оставались в числе тех, кто претендовал на серебряную стрелу. Ратник целился долго и тщательно. Когда он наконец отпустил тетиву, стрела вильнула вбок и упала в шаге от мишени.

– В ноттингемской страже никогда не было хороших лучников, – усмехнулся в усы старик, стрелявший по жребию последним, и поднял тяжелый длинный лук.

– Смотри, не выбей себе глаз тетивой! – огрызнулся уязвленный ратник. – У тебя руки дрожат от дряхлости!

– Не мешай почтенному человеку хотя бы подержаться за лук и вспомнить молодость! – отозвались смехом зрители.

– Эй, старик, точнее выстрела, чем два первых, все равно никому не сделать! Напрасно ты себя утруждаешь!

– Благодарю за заботу о моих глазах, сынок, – ответил старик ратнику, не обратив ни малейшего внимания на доносившиеся из толпы насмешки.

Резко натянув тетиву, он, казалось, едва прицелился и выстрелил. Его стрела вонзилась в мишень между стрелами лесничего и йомена, разбив их древки. На поле наступила мгновенная тишина, которая тут же взорвалась восторженными криками. Оставшись таким же равнодушным к похвалам зрителей, как ранее к иронии, старый лучник, сильно прихрамывая, прошел вдоль черты, за которую участникам состязания возбранялось заступать. Измерив на глаз расстояние до мишеней, старик недовольно хмыкнул и презрительно передернул плечами.

– Баловство! – сказал он так, словно вынес приговор, и подозвал одного из ратников: – Ну-ка, сынок, отнеси мишени на самый край поля!

Услышавший его приказ лесничий брезгливо поморщился:

– Не слишком ли далеко, почтенный? Ты возгордился собой из-за одного удачного выстрела. Что если он был случайным?

– Бери лук и проверь, – усмехнулся в ответ старик.

Упрямо закусив губу, лесничий вскинул лук, прицелился с особенной тщательностью и отпустил тетиву. Стрела ушла далеко в сторону от мишени. Разочарованные зрители встретили поражение лесничего оглушительным свистом.

– Ветер! Ты чересчур сосредоточился на расстоянии и позабыл принять в расчет направление и силу ветра! – посмеиваясь, сказал старик, меняя тем временем тетиву.

Наладив лук, он повернулся к йомену и махнул рукой в сторону мишеней, предлагая ему стрелять первым. Тот, не сказав ни слова, поднял лук и шагнул к черте. Один за другим йомен сделал четыре выстрела, и все четыре стрелы поразили каждая свою мишень точно в центр. Оглушительные крики выразили единодушный восторг зрителей. Опустив лук, йомен обернулся к старому лучнику и посмотрел на него с выжидательной улыбкой. Старик одобрительно хлопнул йомена по плечу и занял место у черты.

– Эй! – окликнули его из толпы зрителей, напиравших на ограду поля. – Тебе все равно не сделать выстрелов лучше! Все яблочки заняты – твоим стрелам там нет места!

– Посмотрим, – коротко ответил старый лучник.

Теперь он целился дольше, чем при предыдущих выстрелах, и когда отпустил тетиву, по полю прокатился единодушный вздох удивления. Его стрела расщепила пополам стрелу йомена и пробила мишень в самое яблочко. Когда старик снова прицелился, зрители, ратники и герольд затаили дыхание.

Куда подевалась дрожь в его старых руках? Сгорбленная спина выпрямилась, и никто, наблюдая в эту минуту за старым лучником, не смог бы подумать, что он хром, если бы раньше зрители не убедились в его хромоте собственными глазами. Руки в перчатках для стрельбы уверенно держали лук, глаза под нависшими седыми бровями прищурились хладнокровно и неумолимо.

Он сделал подряд три выстрела, и три остальные стрелы йомена оказались так же разбиты пополам, как и первая. Опустив после последнего выстрела лук под уже не крики, а восторженный рев и зрителей, и ноттингемских ратников, которые к тому же грохотали мечами о щиты, старик улыбнулся:

– А верно говорят: возьмешь в руки лук и помолодеешь!

– Браво, отец! – сказал ему с улыбкой йомен, убирая свой лук в колчан. – Ты любого заткнешь за пояс!

Когда ратники во главе с герольдом понесли пораженные стрелами мишени на суд шерифа, йомен, не дожидаясь решения сэра Рейнолда, обнял старого лучника и скрылся в толпе. Зрители почтительно расступались перед ним, не скупясь на похвалы как его меткости, так и веселому достоинству, с которым он принял свое поражение.

– Только дьявол мог попасть в цель с такого расстояния! – запальчиво крикнул проигравший лесничий, с досады бросив лук на землю.

Его тут же обшикали и презрительно освистали, а старик недобро усмехнулся.

– В таком случае, любезный, тебе сегодня удалось встретить не одного, а сразу двух дьяволов: тот парень, что ушел, стрелок не чета тебе.

К старику подошел герольд и тронул его за плечо.

– Почтенный! Сэр Рейнолд объявляет тебя победителем турнира лучников. Он хочет лично вручить награду и побеседовать с тобой.

Старый лучник сделал было шаг следом за герольдом, но его подхватили на руки и понесли с восторженными возгласами, громко славя его искусную стрельбу. У подножия помоста он с ворчанием сумел высвободиться, поднялся по лестнице, сильно припадая на правую ногу, и с видимым трудом преклонил колено перед шерифом.

– Назови свое имя, почтенный стрелок! – с улыбкой воскликнул сэр Рейнолд, взяв с алого шелка серебряную стрелу.

– Меня зовут Аллэйн Фиц-Осберн! – ответил старик неожиданно на безукоризненном французском языке.

Сэр Рейнолд удивленно поднял брови.

– Ты из славного рода Фиц-Осбернов? – шериф оставил диалект, на котором изъяснялись между собой норманны и саксы, и тоже перешел на французский. – А я по твоему наряду решил, что ты один из тех саксонских старейшин, которые раз в год выбираются из лесной глуши.

– Наряд у меня и впрямь не королевский, – усмехнулся старик, – что поделаешь! У моего отца было много сыновей, а я не родился старшим. Мне пришлось добывать себе хлеб луком и стрелами, а не правом первородства. Старость же не красит ни один наряд.

– Старость? – сэр Рейнолд покровительственно рассмеялся, и следом за ним рассмеялись гости, слушавшие их разговор. – Досточтимый Аллэйн, у тебя более зоркий глаз и более верная рука, чем у молодых и самых прославленных лучников!

Седой лучник, довольно посмеиваясь в усы, склонил голову, поблагодарив шерифа за лестный отзыв.

– Не хочу хвалить себя сам, но я с юных лет уже был отменным стрелком. Король Генрих, отец нашего нынешнего государя принца Джона, даже пожаловал меня однажды золотым рогом на расшитой шелками перевязи: так он был доволен моей стрельбой!

Сказанные им слова о принце Джоне, которого он так легко назвал государем Англии, как будто не было и в помине законного короля Ричарда, были восприняты не всеми присутствующими одинаково. Сторонники принца, которых здесь было большинство и к которым принадлежал сэр Рейнолд, поощрительно заулыбались. Лица же тех, кто сохранял в душе верность королю, не одобряя новые порядки, приняли холодно-отчужденное выражение. К таким относился и Гилберт Невилл.

– Ты чересчур смел, Аллэйн! – укоризненно покачал головой шериф, продолжая притом покровительственно улыбаться. – Следует быть осторожнее в речах, поскольку никогда не знаешь, кто может тебя услышать!

Старый лучник поклонился и, вновь распрямив спину, ответил сэру Рейнолду гордым прямым взглядом.

– Милорд, мой отец учил сыновей не таить мысли, если они отвечают убеждениям разума и сердца. Я предан своему государю и не скрываю этого от друзей и тем более от врагов.

– Отлично сказано! – очень тихо заметил Невилл и повернулся к дочери: – Если бы при этом и преданность была обращена на законного государя!..

– Хотел бы я увидеть, каким ты был в молодых летах! – воскликнул сэр Рейнолд, совершенно очаровавшись лучником.

– Могу лишь надеяться, что вы не остались бы разочарованным, предстань я пред вами не убеленным сединами.

Шерифу почудилось в этих словах сомнение, и он ободряюще потрепал стрелка по плечу.

– Уверен, что нет! Как бы ни было в дни твоей юности, сегодня также не нашлось равных тебе стрелков! И приз – серебряная стрела – по праву принадлежит тебе, досточтимый Аллэйн Фиц-Осберн!

Сэр Рейнолд высоко поднял сверкнувшую на солнце стрелу, и имя победителя было восславлено пением труб.

– Какое унижение для саксов! – усмехаясь, заметила леди Клод. – Одна из их святынь досталась норманну, чей возраст – еще больший упрек нерадивости саксонских лучников!

– Что поделать, любовь моя! – ответил ей в тон Брайан де Бэллон. – Возможно, среди саксов больше нет метких стрелков. Остались лишь похвальбы о прошлом в их песнях.

Невилла глубоко задела насмешка леди Клод, а ответная язвительность Бэллона просто оскорбила. Если бы оба насмешника не были невестой и женихом, ради которых устраивался сегодняшний турнир, барон нашел бы более резкие слова. Так же он ограничился только одним вопросом, задав его самым миролюбивым тоном:

– Что-то я забыл, сэр Брайан, имя первого лучника Англии, который, насколько мне известно, саксонской крови! Не подскажете ли?

Одно лишь упоминание о лорде Шервуда вызвало ропот гостей, среди которых только Невилл и принадлежал к саксонскому роду. С лица сэра Рейнолда исчезла улыбка, и он, укоризненно посмотрев на Невилла, искал достойный ответ, чтобы избежать ссоры, но при этом поддержать честь норманнских родов. Но в то же мгновение раздался скрипучий голос старого лучника:

– Не лорда ли вольного Шервуда вы вспомнили? Да он просто самонадеянный щенок! Что же он не явился сегодня показать всем свое хваленое мастерство? Сдается мне, в его славе больше вымысла, чем правды!

Довольный отповедью, которой старик ответил Невиллу, избавив тем самым шерифа от необходимости вступать в словесный поединок, сэр Рейнолд снова пришел в благодушное настроение.

– Я разделяю твое сожаление, мой славный Фиц-Осберн. Действительно, жаль, что он не осмелился показаться здесь. Нехорошо было бы завершать праздник по случаю помолвки казнью, но полагаю, что моя дочь и ее нареченный простили бы меня, если бы предводитель шервудских разбойников оказался в руках закона. А он бы, несомненно, был схвачен! Но не будем больше омрачать твое торжество именем этого преступника. Возьми же стрелу!

Шериф протянул старому лучнику награду, но тот неожиданно отклонил руку сэра Рейнолда, почтительно и вместе с тем твердо.

– Милорд, большая честь для меня получить этот драгоценный приз из ваших рук, но я смиренно прошу вас о милости…

– Какой милости ты хочешь? Говори! Тебе не будет ни в чем отказа, – потребовал сэр Рейнолд, уверенный в том, что сможет выполнить любое желание полюбившегося ему старого стрелка.

Старик низко поклонился шерифу и вдруг обернулся в сторону Марианны, смерив ее насмешливым взглядом с головы до ног.

– Было бы только справедливо, если бы эту стрелу, свято чтимую саксами, мне вручила самая прекрасная из саксонских девушек – леди Марианна!

– О!.. – только и смогла произнести Марианна, встретившись глазами со старым лучником.

– Это вам в наказание! Оно еще недостаточно, поскольку этот старик хоть и норманн, но все же доброго рода, а не простолюдин, – торжествующе шепнул епископ и больно сжал руку Марианны. – Даже не думайте отказываться! Я вам приказываю подчиниться!

Между тем Невилл, взбешенный дерзостью норманнского лучника, бросил на шерифа взгляд, полный ярости.

– Мне казалось, Рейнолд, что времена битвы при Гастингсе давно миновали, – с нескрываемой угрозой отчеканил он, – и привычки норманнских стрелков, которые чинили бесчинства над саксонскими девушками, остались далеко в прошлом.

– Гастингс – возможно. Но восстание саксов под предводительством трех графов было позднее, – хмыкнул старик, немедленно найдясь с ответом.

– Право же, мы не можем приказывать благородной девице, – примирительно заговорил шериф. – И надо уважать ее чувства!

Епископ выразительно посмотрел на Марианну, и она, покорно склонив перед ним голову, легко поднялась с кресла и, подойдя к шерифу, протянула руку за серебряной стрелой. Невилл смотрел на дочь с гневным удивлением, а ее лицо было совершенно безмятежным, и на губах играла самая любезная улыбка.

– Милорды, не надо споров! Просьба этого славного старика вовсе не оскорбляет моих чувств и не унижает моего достоинства! Напротив, я с удовольствием исполню ее в знак того, что между саксами и норманнами царит мир!

Взяв стрелу из рук сэра Рейнолда, Марианна спустилась по лестнице ниже на ступеньку и остановилась прямо перед лучником, который почтительно склонил перед ней голову.

– Вы были сегодня первым из лучших – оставайтесь таким же всегда, сколько бы лет ни отмерил вам Господь! – торжественно заговорила Марианна. – Я жалую вам эту стрелу потому, что вы единственный оказались достойным ее чистого серебра. И пусть она исполнит волю того, кто ее выковал: хранит вас от стрел и клинков и приносит победу. Если поможет ей в этом мое благословение, то знайте, что оно всегда будет с вами, доблестный воин!

Лучник так же торжественно принял стрелу из рук Марианны, прикоснулся губами к ее серебряному древку и убрал в колчан, после чего почтительно поцеловал Марианне руку.

– Немедленно уходи! – одними губами проговорила Марианна, стиснув ладонь стрелка. – Безумец, ты действительно хочешь, чтобы праздник закончился твоей казнью?!

Он выпрямился, оказавшись лицом напротив ее лица, и она увидела заискрившуюся солнечными брызгами улыбку в его темно-синих глазах.

– Уходи же! – повторила она.

– Вот теперь я действительно вознагражден! – шепнул он в ответ и, еще раз бережно прикоснувшись губами к ее ладони, выпустил руку Марианны из своей руки.

Поклонившись ей, он отвесил глубокий поклон шерифу и всем его гостям и, сильно прихрамывая, пошел прочь. Когда он уже спустился по лестнице, возле помоста появился Гай. Неосторожно задев стрелка плечом, Гай бросил на него небрежный, скользящий взгляд, нахмурился и попытался разглядеть внимательнее.

– Покорный слуга милорда! – поклонился ему стрелок, взмахнув перед лицом плащом и очертив рукой широкий полукруг.

Марианна поспешила спуститься к ним и подарила Гаю самую очаровательную из своих улыбок. Не обращая на старика никакого внимания, она взяла Гая под локоть, заставив повернуться к стрелку спиной.

– Ты даже не предложил мне руку, – с улыбкой попеняла Марианна, – так хотя бы проводи меня к моему креслу.

– Принцесса! – Гай мгновенно забыл о лучнике. – Прости мне мою невежливость, турнир сильно утомил меня. Я к твоим услугам!

Под руку с Марианной он поднялся к гостям и усадил Марианну в ее кресло между Невиллом и епископом. Наблюдавшая за ними леди Беатрис огорченно вздохнула, но Гай уже склонялся над ее рукой:

– Понравился ли вам турнир, прелестная леди?

– О да! – воскликнула леди Беатрис, мгновенно просияв, и восхищенно посмотрела на Гая. – Разве он мог мне не понравиться, когда вы так щедро одарили меня своей победой!

Между тем епископ одобрительно кивнул Марианне и в знак прощения протянул ей для поцелуя руку с перстнем, отмечавшим его сан.

– Вот это было славно, дочь моя! – снизошел он до похвалы, когда Марианна прикоснулась губами к перстню, тщательно пряча улыбку и лукавые искорки в глазах. – Мне отрадно видеть, что вы в силах смирить свой нрав и исполнить заданный вам урок послушания.

– Жаль, милорд, что вы не успели посмотреть состязания лучников! – продолжала тем временем занимать беседой Гая леди Беатрис.

Гай ответил ей скучающей гримасой.

– Я не люблю забавы для черни, дорогая леди! – сказал он и обернулся к ее брату. – Сожалею, мой друг, что вы не смогли сегодня принять участие в турнире, но я надеюсь в следующий раз непременно преломить с вами копье!

– Поединок с вами будет для меня большой честью! – заверил Бэллон, с искренним восхищением глядя на Гая.

Марианна, не слыша ни слова из их разговора, следила взглядом за седым лучником, мысленно торопя каждый его шаг. Но по непроницаемому выражению ее лица никто не догадывался, каким волнением охвачена вся ее душа.

– Где же сэр Роджер? – спросил шериф, указывая Гаю на кресло и делая знак кравчему, чтобы тот принес вина.

– Он разделяет мое мнение относительно состязания лучников, так что мы увидим его только на ужине, – сказал Гай и, ближе склонившись к сэру Рейнолду, понизил голос: – Но мне показалось, что на самом деле он стыдится предстать перед леди Марианной после своего поражения на турнире.

Сэр Рейнолд рассмеялся и по-отечески потрепал Гая по руке.

– Надеюсь, он не остался на вас в обиде! Что же до состязания лучников, тут я с вами не могу согласиться: сегодня оно было весьма занимательным!

– Чем же? – осведомился Гай самым скептичным тоном.

– Победитель сегодняшнего состязания был выше всяческих похвал. Представьте себе, он поразил все мишени на немыслимом расстоянии и не допустил ни одного промаха!

– Обычное дело для того, кто выигрывает турнир лучников! – снисходительно ответил Гай и повертел головой по сторонам. – Кто же этот стрелок, вызвавший у вас столько восторга?

– Да вы его только что едва не сбили с ног! – рассмеялся Бэллон.

– Этот старик? – медленно переспросил Гай и нахмурился.

Обыскав недоверчивым взглядом турнирное поле, он наконец увидел седого стрелка и резким движением вскочил на ноги.

– Ах вот оно что! – воскликнул он и, оказавшись возле перил, властно махнул рукой, подзывая ратников.

Указав им на лучника, который к тому времени успел уйти довольно далеко, Гай приказал:

– Догоните его и приведите сюда. Если попытается сопротивляться – применяйте оружие!

Ратники бегом бросились выполнять приказ, но Гаю показалось мало принятых мер. Отыскав взглядом Джеффри, он жестом приказал ему следовать за ноттингемской стражей, и теперь два вооруженных отряда рассекали толпу с разных сторон, стремясь встретиться в одной точке – там, где должен был оказаться седой стрелок.

– Что все это значит? – спросил сэр Рейнолд, наблюдая за действиями Гая с откровенным удивлением. – Зачем столько ратников против одного хромого старика?

Но вдруг леди Клод вскрикнула и тоже указала рукой на лучника.

– Смотрите, отец, он… Он, кажется, не так стар, как мы думали!

Стрелок неожиданно перестал припадать на ногу и шел теперь стремительным легким шагом. Расходившиеся по своим делам горожане и йомены узнавали в нем победителя среди лучников и, приветствуя, почтительно расступались перед ним. Посланные в погоню ратники отставали, и расстояние между ними и стрелком все больше увеличивалось.

– Быстрее! – в нетерпении воскликнул Гай, словно ратники могли его слышать, и с бессильной яростью пристукнул кулаком по перилам.

Марианна, по-прежнему не сводившая глаз со стрелка, вдруг услышала слова молитвы, произносимые торопливым шепотом. Обернувшись к подруге, Марианна увидела, как побледнело лицо Клэренс и в каком сильном волнении она стиснула руки и прижала их к груди, не сводя расширенных от страха глаз с удалявшейся фигуры лучника. Помня об остром слухе епископа, Марианна стремительно поднялась с кресла и, непринужденно улыбнувшись, взяла Клэренс под руку и увлекла к столу, на котором стояли кувшины с вином, кубки и блюда со сладостями.

– Не волнуйся, он успеет! – тихо сказала она, кивком поблагодарив кравчего, который подал ей наполненный вином кубок.

– А если нет? – с ужасом прошептала Клэренс, норовя оглянуться и с трудом принимая от кравчего свой кубок, который едва не заплясал в ее дрожащих руках.

Поймав предупреждающий взгляд Марианны, Клэренс заставила себя улыбнуться и сделать глоток вина, но ее бледные губы продолжали дрожать.

– Если нет, то с ним все равно ничего не случится. Я обещаю тебе! – твердо заверила Марианна, мельком оглянулась и крепко сжала локоть Клэренс. – Успокойся и медленно обернись – он уже вне опасности.

Стрелок остановился, перебросил через руку полу плаща и кому-то махнул рукой. В то же мгновение его окружили пять всадников. Один из них – тот самый йомен, который был на состязании вторым среди лучников, – держал в поводу оседланного коня. Стрелок взял поводья и одним ловким движением оказался в седле. Подозвав пробегавшего мимо пажа, он бросил мальчику монету, отдал какой-то предмет и указал в сторону галереи. Мальчик с готовностью прижал руку к груди в знак того, что исполнит поручение. Стрелок потрепал его по голове и, выпрямившись, пришпорил коня. Он и ожидавшие его всадники погнали коней широким галопом прочь от городских стен и скрылись в лесу прежде, чем посланные Гаем ратники успели добежать до дальнего края турнирного поля.

Лицо Гая стало очень спокойным, взгляд погас, лишь прикушенная нижняя губа мелко подрагивала – то ли от гнева, то ли от досады. Шериф, епископ, Невилл переглянулись и молча пожали плечами, не понимая, что произошло.

– Сейчас все разъяснится, милорды, – глухо ответил Гай, заметивший этот молчаливый обмен взглядами. – Я мог ошибиться. Но, судя по его походке, когда он перестал хромать, вряд ли!

Паж наконец добрался до галереи, шустро взбежал вверх по лестнице и с лихим поклоном протянул шерифу тонкий свиток пергамента.

– Милорд шериф, господин лучник просил передать вам это послание!

Сэр Рейнолд торопливо развернул пергамент, пробежал глазами по строчкам и побледнел так, словно прочел известие о собственной смерти.

– Не испытаю ли я разочарования, увидев его без седин… Ни капли не растерял былой дерзости! – еле слышно сказал он, вперив в небо невидящий взгляд.

Вспомнив, что на него смотрят десятки глаз, сэр Рейнолд взял себя в руки и протянул письмо Гаю.

– Увы, милорд, вы оказались правы в своих подозрениях!

Гай пробежал глазами письмо, и его черты внезапно исказились в такой чудовищной гримасе злобы и ненависти, что лицо стало неузнаваемым. По крайней мере, Марианне до сих пор не доводилось видеть Гая таким, и она даже замерла, не в силах отвести глаза от его изменившегося лица. А он сам уже искал ее взглядом, нашел и впился в нее глазами, в которых полыхало пламя лютой ярости.

– Что вы ему сказали, леди Марианна?! Что вы ему сказали?! Отвечайте!

Его приказ прозвучал резко, словно Гай ударил, а не спросил. Марианна онемела от такой неслыханной грубости и лишь молча смотрела на Гая. У остальных гостей его тон вызвал волну возмущения.

– Объяснитесь, сэр Гай! Перед вами благородная леди!

– Да кто же это был, наконец?!

– Успокойтесь, господа, и проявите снисходительность к сэру Гаю, – поспешил вмешаться шериф. – Победитель среди лучников – сам лорд вольного Шервуда, и вы все только что имели удовольствие видеть его и беседовать с ним.

Если сэр Рейнолд желал спокойствия, то своим разъяснением он добился полностью противоположного результата. Кто-то из гостей не сдержал возгласов удивления, а молодежь откровенно веселилась, не скрывая смеха. Только леди Клод, оскорбленная за отца, гневно поджала губы, хотя ее жених хохотал от души.

– Сам лорд Шервуда?! Вот это да! Я думал, этому лучнику лет семьдесят!

– А он и правда сакс? Он говорил на французском чище и правильнее любого из нас!

– Провел нас всех как желторотых птенцов!

– Не нахожу пристойного повода для веселья! – громовым раскатом прокатился голос Гая.

Овладев собой, он обвел всех холодным взглядом, не пропустив никого. Веселые голоса стихли сами собой.

– Стыдитесь, благородные лорды и леди! Волк в собачьей шкуре вдруг вызвал у вас такой восторг! – упрекнул он присутствующих, презрительно скривив губы, и в установившейся тишине вновь обернулся к Марианне: – Итак, что вы ему сказали? И почему именно вы вызвались вручить ему награду?

Марианна тоже успела справиться с собой. Сложив руки на груди, она гордо выпрямилась и высоко подняла голову. Не отвечая Гаю, она смотрела на него спокойным холодным взглядом, как королева на недостойного вассала.

– Он сам попросил об этом, а я приказал леди Марианне исполнить его просьбу, – поспешил вмешаться епископ, желая быть справедливым. – Меня рассердили ее сетования на то, что саксонская святыня достанется норманну, и я решил преподать ей урок смирения. Но, кажется, сам получил такой же урок… – договорил он самым сокрушенным тоном.

– Я сказала ему несколько любезных слов, похвалив его меткость, – отчеканила Марианна голосом, в котором звенел лед. – Ровно столько, сколько мне продиктовала вежливость, милорд, которую вы растеряли по дороге от своего шатра.

Отвернувшись от Гая, она попросила у отца разрешения удалиться в замок и в сопровождении Клэренс и ратников Невилла покинула галерею.

Проводив ее замершим взглядом, Гай словно очнулся от забытья и бросился следом. Догнав Марианну, он поймал ее руку, вынудив остановиться.

– Принцесса!.. – воскликнул он с мольбой, но Марианна, не посмотрев в его сторону, молча высвободила руку.

Тогда он рухнул перед ней на колени и прижал к губам край ее плаща, глядя на нее снизу вверх и безмолвно моля о прощении. Клэренс, внешне выражая почтительность, стояла поодаль, опустив глаза, но ее губы подрагивали в презрительной улыбке.

– Поднимись, Гай, на нас смотрят, – сказала Марианна, так и не удостоив его взглядом.

Но уже то, что она назвала его по имени, подействовало как помилование для приговоренного к казни. Гай вскочил на ноги и, вновь завладев рукой Марианны, прижался губами к ее пальцам.

– Прости меня, мой ангел! – прошептал он с отчаянием. – Я испугал тебя!

– Нет, – ответила Марианна и соизволила обернуться к Гаю. Рассматривая его так, словно впервые увидела, она усмехнулась: – Ты заставил меня задуматься.

Он понял, что она имела в виду: задуматься о том, насколько правдива молва о нем, которая, несомненно, была ей известна, но которой она до сих пор не находила подтверждения.

– Принцесса, послушай!.. – начал было Гай, горячо желая вернуть ее доброе мнение о нем и прежнее расположение, которым она его одаривала, но Марианна остановила его легким взмахом руки.

– Довольно надуманных титулов! Я всего лишь саксонка, чьими чувствами легко пренебречь. Один знатный норманнский лорд навязывается мне, не находя в том ничего зазорного. Другой учиняет грубый допрос в присутствии всех, кому я считала себя равной. Епископ, желая меня унизить, принуждает исполнить каприз незнакомого ему человека только потому, что посчитал того норманном. Так что я не принцесса, и все сегодня указали мне, где мое место.

Ее горькая отповедь не усугубила чувство вины, которое Гай испытывал, а, напротив, смягчила. Раз не только он причинил ей сегодня обиду, то, может быть, его доля в доставленном ей огорчении не так велика, чтобы Марианна не смогла простить его.

– Еще и этот негодяй, забавляясь над всеми, потребовал, чтобы непременно ты вручила ему награду! – воскликнул он, всем видом разделяя ее разочарование произошедшим, и протянул Марианне письмо лорда Шервуда. – Прочитай, и ты поймешь, почему я не смог сдержать негодование!

Марианна развернула пергамент, пробежала глазами по строчкам и к огромному удивлению Гая расхохоталась, мгновенно вернувшись в прежнее веселое настроение.

– Какая восхитительная уверенность! Он же заранее написал это письмо, еще не зная, что победит в состязании и получит награду из моих рук!

– Не вижу ничего достойного, что могло бы тебя восхитить! – едва снова не вспылил Гай, но, заметив в глазах Марианны мгновенную настороженность, заставил себя успокоиться. – Просто безмерная наглость, которой он всегда отличался!

Оставшись одна в покоях, предоставленных Невиллам шерифом, Марианна села за стол, достала припрятанное письмо, которое Гай забыл у нее забрать, и снова вчиталась в строки, написанные четким стремительным почерком:

«Лорд Шервуда благодарит шерифа Ноттингемшира за оказанный ему почет и обещает навсегда сохранить в своем сердце добрые слова, сказанные прекрасной леди Марианной».

Она на миг прижала пергамент к щеке, словно письмо могло передать ей тепло руки, написавшей эти строчки, и, улыбнувшись, тихо повторила:

– Обещает навсегда сохранить в своем сердце добрые слова, сказанные прекрасной леди Марианной…

Глава четвертая

Она узнала его…

Узнала, сумев разглядеть в обличии старика, которое отвело глаза всем: и шерифу, и епископу, и даже Гаю Гисборну. Всем, кроме нее. Узнала, несмотря на то, что не видела его с того давнего августовского вечера. Позже у них были еще две встречи, но о них Марианна не знала, и потому они в счет не шли. Вспоминая каждое слово из тех, что она говорила ему, вручая серебряную стрелу, он твердо знал, что это не было данью обычной любезности, раз она догадалась, кто стоит перед ней. Значит, то, что она сказала, исполнено глубокого смысла, шло от самого ее сердца, как и ее благословение, которое она даровала ему вместе со стрелой.

Его пальцы еще хранили тепло ее ладони, в памяти звучал ее голос – вначале торжественный и звучный, потом быстрый, тихий и тревожный. Робин запрокинул голову, посмотрел в хмурое зимнее небо и улыбнулся с бесконечной радостью, слушая и не слыша друзей, обсуждавших прошедший турнир и потешавшихся над шерифом.

Но едва он вспоминал о Гае Гисборна, как радость немедленно угасала. Умом он понимал причину, по которой Марианна отвлекла внимание Гая на себя: еще одно мгновение, и тот непременно узнал бы в старом лучнике лорда Шервуда. Ее сообразительность и быстрота, с которой она действовала, заслуживали восхищения. Но несмотря ни на что, Робин не был восхищен и не испытывал к Марианне благодарности. Напротив, в его памяти оживало другое видение: Марианна, закутанная в неприметную серую накидку, в капюшоне, опущенном до самых глаз, стараясь не привлекать к себе внимания, выскальзывает из шатра, на котором развевается флажок с гербом Гисборна. Гай провожал Марианну и на прощание поцеловал ее в лоб.

Что она делала в его шатре, почему отправилась к нему одна? Неужели она действительно считает Гая своим другом, упорно не веря рассказам о его делах, которые передаются из уст в уста по всем Средним землям? Или Гай ведет себя с ней таким образом, чтобы она ни в коем случае не поверила молве? Несомненно, если он стремится завладеть сердцем Марианны, то никогда не допустит, чтобы ей хоть в малости приоткрылся его истинный облик! Значит, Марианна видит в нем обаятельного и умного собеседника, искусного воина и галантного рыцаря.

В том, что Гай неравнодушен к Марианне, Робин не сомневался. Достаточно вспомнить, как он расцвел, едва Марианна к нему обратилась, с какой готовностью предложил ей руку, мгновенно забыв о подозрениях, вспыхнувших при виде седого лучника. Когда же она положила свою руку поверх его руки, на лице Гая отразилось чувство, подобное не обычной страсти, нет, – благоговению! Гай не просто влюблен в нее: он боготворит Марианну.

А что если и сама Марианна склоняется к мысли отдать Гаю свою руку и сердце? Ведь он старается проводить с ней как можно больше времени, а Робин такой возможности лишен. Натуру Гая он познал на собственном опыте, и это знание заставляло Робина испытывать почти страх за будущее Марианны. Ей даже не надо будет совершать ничего особенного, чтобы вызвать неудовольствие Гая. Довольно, чтобы она оставалась собой, и зло, которое неизменно одерживает верх над проблесками света в душе Гая, однажды обрушится на Марианну со всей беспощадностью.

Нет! Перебирая в памяти все, что он узнал о Марианне сам или со слов других людей, возвращаясь к словам, которые она ему сказала на турнире, Робин едва заметно качнул головой. Она не пойдет с Гаем под венец по доброй воле. Но, с другой стороны, когда Гая интересовала чья-то воля, кроме собственной?

Эти и подобные размышления не оставляли Робина всю дорогу из Ноттингема в Шервуд, то приводя его в дурное расположение духа, то возвращая в радостное.

В то же самое время Статли с интересом наблюдал за сменой выражений на лице Робина, который иной раз настолько глубоко погружался в раздумья, что забывал обо всем, не слыша разговоров и шуток друзей. Пытаясь угадать, что повергло всегда спокойного и внешне бесстрастного лорда Шервуда в подобную бурю чувств, Статли подумал: не женщина ли явилась тому причиной? Но единственной женщиной, с кем Робин разговаривал на турнире, была леди Марианна – Прекрасная Саксонка, о защите которой лорд Шервуда осенью отдал приказ всему вольному воинству. Тогда никто из стрелков, в том числе и Статли, не удивился этому приказу. Но сейчас он заподозрил, что Робином руководило отнюдь не восхищение, которое вызывала у всех – и мирных жителей графства, и вольных стрелков – самоотверженность леди Марианны, боровшейся с мором в Руффорде. Или не только восхищение и обычное стремление лорда Шервуда защищать то, что, по мнению Робина, стоило его защиты.

Статли решил проверить внезапно возникшую, но пока неясную догадку. Когда они приехали в лагерь лорда Шервуда, расседлали коней и получили от Джона ожидаемую порцию упреков в легкомыслии за участие в турнире, Статли выждал, пока Робина никто не будет окружать, и подошел к нему. Робин грел руки над пламенем очага и едва не обжегся, услышав вопрос:

– Она тебе нравится?

Робин обернулся и удивленно посмотрел на друга.

– Кто?

Прежде чем Статли успел ответить, Робин по необъяснимому наитию вдруг понял, что друг говорит о Марианне.

– Вилл, ты в своем уме?

– О! – протянул Статли, которого не обманул рассерженный тон лорда Шервуда, а то, что Робин без слов догадался, о ком идет речь, только уверило в правильности его предположения. – Я вижу, она тебе не просто нравится! Она тебе очень крепко нравится, Робин. Я бы даже сказал, что…

– А я бы на твоем месте немедленно замолчал! – резко оборвал его Робин, не забыв умерить голос так, чтобы их разговор не услышали другие.

Статли покорно склонил голову, но его губы подрагивали в улыбке. Выходит, что сердце лорда Шервуда, которое все вольное воинство считало недоступным для женских чар, все-таки оказалось уязвленным. И теперь Статли мог с полной уверенностью назвать имя той, что сумела завладеть этим сердцем.

Робин сдался первым, нарушив молчание.

– Вилли, я полагаюсь на твою скромность, – вздохнул он.

– И не ошибешься! – рассмеялся Статли, в душе польщенный доверием Робина. – Исключительно скромность заставляет меня держать язык за зубами с конца октября. Ведь именно тогда ты отдал приказ всему Шервуду оберегать известную нам леди как зеницу ока.

– Я мог сделать это из обычной благотворительности, – хмыкнул Робин, чем вызвал тонкую улыбку, немедленно появившуюся на губах Статли.

– Из той же самой, что руководила тобой, когда ты провожал ее через Шервуд? – Заметив в глазах Робина откровенное непонимание, Статли развеселился. – Неужели у тебя отшибло память? В августе! Ты еще встретил по дороге Алана и меня.

Ответом ему было свирепое проклятие, гневным шепотом сорвавшееся с губ лорда Шервуда.

– Кому еще вы успели разболтать, кого я провожал?! Гай не отходит от нее ни на шаг! Если он только узнает, что Марианна знакома со мной…

Ее имя подействовало на Робина как успокоительный бальзам. Черты его лица смягчились, на губах против воли появилась улыбка. Статли поспешил заверить Робина в том, что никто в Шервуде, кроме него, не догадался, кого лорд Шервуда провожал через лес.

– Робин, я ведь и сам ничего не знал. Просто решил проверить мелькнувшую у меня догадку, – виновато сказал Статли, – и не ожидал, что настолько точно попаду в цель.

– Значит, ты расставил мне ловушку, а я угодил в нее как последний ротозей! – усмехнулся Робин и с неожиданной горечью признался: – Ах, Вилл, знал бы ты, как это все некстати!

– Почему? – удивился Статли.

– Хотя бы потому, что сильно отвлекает меня от дел и толкает на глупые выходки, подобные сегодняшнему турниру.

– О чем вы толкуете? – подошел к ним Джон. – Да еще с таким жаром, судя по выражению ваших лиц.

– Вилл беспокоится, достаточны ли запасы зерна, – ответил Робин самым бесстрастным тоном. – Он просил поделиться с ним, но опасается, что нам самим не хватит.

– Да что ты, Вилли?! – воскликнул Джон, с удивлением глядя на Статли. – Забыл, как позавчера сам помогал нам складывать мешки в амбар? Бери сколько тебе нужно – голодными нас не оставишь!

Разговор с Виллом Статли вызвал у Робина еще больший душевный разлад. Победа в состязании лучников должна была только сильнее укрепить авторитет вольного Шервуда, поскольку Робин не сомневался в том, что уже завтра все Средние земли будут знать, кому досталась серебряная стрела. Не один день, предшествовавший турниру, друзья уговаривали Робина разрешить кому-нибудь принять в нем участие и не допустить, чтобы стрела Веланда попала в чужие руки. Особенно на этом настаивал Вилл Скарлет, выходивший из себя при мысли о том, что священная саксонская стрела окажется у норманнского лучника. Джон, напротив, убеждал Робина, что ни одна древняя святыня не стоит такого смертельного риска. Робин не говорил ни да ни нет, одновременно и понимая чувства Вилла, и разделяя мнение Джона. В результате он принял сторону Скарлета. Но Робин недаром назвал свое участие в турнире глупой выходкой: сам он в точности знал, что его заставило предпринять рискованную вылазку в Ноттингем и заслуженно заработать упреки Джона. Запах стеблей имбиря.

Кэтрин еще в начале осени высадила в глиняные горшки почки, выброшенные имбирными корневищами, чтобы в Шервуде всегда был запас чужестранного растения, необходимого для приготовления некоторых лекарств. Остывая после очередного яростного спора с Джоном и Скарлетом, в котором они больше препирались между собой, чем с ним, Робин занял Кэтрин незначащей беседой. Она в это время поливала густо проросшие стебли, и Робин, сам того не заметив, сорвал и растер в пальцах длинный узкий лист.

Острый и одновременно нежный травяной запах ударил ему в лицо, и на Робина внезапно нахлынула волна ярких воспоминаний о Марианне: этот запах исходил от ее волос, в светлые сыпучие россыпи которых он зарывался лицом и пальцами в две встречи из трех. Об одной она знала, о другой знать не могла, о третьей не помнила… Робин даже задохнулся, на миг зажмурив глаза, забыл, о чем говорил, и опомнился только тогда, когда поймал удивленный взгляд Кэтрин.

Этот запах вызвал в нем страстное желание увидеть Марианну, немедленно, не откладывая ни на минуту. Но это, разумеется, было невозможно. А вот увидеть ее позже, в Ноттингеме, в его силах – ведь она обязательно будет среди гостей сэра Рейнолда, и если он примет участие в состязании лучников…

План мгновенно созрел в его голове, но Вилл Скарлет, который поначалу обрадовался согласию Робина, узнав о его намерениях, уже сам пытался отговорить его. Но тот лишь посмеивался в ответ на увещевания Скарлета, как Вилл до того насмехался над призывами Джона к благоразумию. В результате Виллу пришлось смириться, а Джон, который считал Робина своим союзником в споре со Скарлетом, вышел из себя и заявил, что они оба могут делать все что им угодно.

Итак, Джон махнул на них рукой, оставалось распределить, кто чем будет занят на предстоящем состязании. Робин предложил Скарлету и Статли самим решить, кто из них примет вместе с ним участие в турнире лучников, а кто с несколькими стрелками обеспечит безопасность, смешавшись со зрителями. И тот и другой были отличными лучниками, каждый из них хотел принять участие в состязании наравне с лордом Шервуда, и оба были хорошо знакомы ноттингемской страже, поэтому любому пришлось бы менять обличье, как и самому Робину. Устав спорить, они бросили жребий, и Статли выпало участвовать в турнире, а Скарлету – следить за обстановкой и в случае опасности поднять в толпе суматоху, пользуясь которой, вольные стрелки отступили бы под прикрытие леса.

Договорившись обо всем и еще раз до мелочей обсудив все свои возможные действия, лорд Шервуда и его друзья стали собираться в путь. Но прежде чем отправиться в дорогу, Робин не отказал себе в удовольствии написать письмо, которое впоследствии привело Гая Гисборна в такую ярость. Впрочем, о том, что произошло, после того как он ушел от посланных в погоню ратников и вернулся в Шервуд, Робин узнал только через несколько дней.

А вечером этого дня он был крайне недоволен собой и укорял себя в том, что пошел на поводу у собственной слабости. Иного слова для неодолимого влечения к Марианне Робин найти не мог. Да и как еще можно было назвать порыв, вызванный всего лишь запахом листика имбирного стебля? Запахом, исходившим от ее волос, который так глубоко прятался в его памяти, что он и не подозревал о существовании еще и такой незримой нити, связавшей его с Марианной! И вдобавок ко всему смелые догадки Статли, которые он сам и подтвердил.

Он настолько утратил власть над собой из-за встречи с Марианной, что позволил другому читать в его сердце и тем самым невольно подставил под удар ту, которую оберегал сам и приказал беречь остальным. Конечно, опасности нет: Статли будет молчать о том, что узнал. И природа проницательности, которую проявил Статли, была Робину понятна. Друг сам был влюблен, и Робин знал, в кого. Он мог бы отплатить Статли той же монетой, поскольку тот был уверен, что его влюбленность – тайна для всего Шервуда, и в особенности для Робина. Но зачем ему смущать Статли? Тот ведь не ожидал, что угадает так верно, а Робину и гадать не о чем. Но своими словами друг оказал ему плохую услугу: Робину вдруг стало не под силу справиться с тем, что творилось в его душе, словно вопросы Статли сняли камень, закрывавший родник, и тот забил с такой силой, что его уже было не остановить. Проведя ночь без сна, так и не сладив с собой, Робин отправился к священнику, с которым был дружен не он один в Шервуде и который добровольно возложил на себя обязанности духовного пастыря вольного леса.

Эта дружба началась необычно – с довольно яростной стычки между священником и Виллом Скарлетом. Конечно, если бы Скарлет всерьез пустил в дело меч, то одним из служителей церкви стало бы меньше. Но священник не был так же сдержан и едва не раскроил дубиной голову Виллу, который всего лишь хотел попросить его окрестить новорожденного сына Кэтрин и Джона, но на всякий случай вынул из ножен меч прямо на глазах у священника. Возникшее недоразумение быстро разрешилось, священник согласился провести обряд крещения и стал частым гостем в Шервуде, а вольные стрелки – в церкви, где он служил.

Увидев лорда Шервуда, священник просиял и широко раскинул руки.

– Ба! Вот это гость у меня сегодня! Приехал по делу, Робин, или просто решил меня проведать?

– По делу, – улыбнулся Робин, садясь на скамью, и, сняв с плеча ремень тяжелого колчана, положил его рядом.

Отец Тук тем временем успел принести пару кубков и кувшин с вином.

– Что же за дело тебя привело? – спросил он, разливая вино по кубкам. – Хотя никакое дело не может быть помехой глотку хорошего вина в компании доброго друга!

Отец Тук повернулся к Робину, чтобы протянуть ему кубок, но заметил что-то непривычное в глазах лорда Шервуда, отчего, так и не передав Робину кубок, опустился на скамью рядом.

– Ну говори, – предложил он, не сводя встревоженных глаз с лорда Шервуда, который выглядел очень усталым, и не телом, а душой. – Да все ли живы и здоровы? Неужели кто-то получил рану и настолько плох, что его необходимо срочно исповедовать?

– Да, – одними уголками губ усмехнулся Робин и, встретившись взглядом с отцом Туком, признался: – Меня, святой отец. Я нуждаюсь в исповеди.

Отец Тук окинул Робина недоверчивым взглядом и медленно поднес кубок к губам.

– Решил пошутить надо мной?

Робин покачал головой.

– Нет, святой отец, мне не до шуток.

Встревожившись еще больше, отец Тук поставил так и нетронутый кубок на скамью и внимательно посмотрел на лорда Шервуда.

– Тогда начинай, сын мой, – тихо предложил он. – Говори, что тяготит твою душу.

И Робин, глядя перед собой, негромким ровным голосом начал говорить. По мере того как продолжалась его исповедь, голос Робина менялся, а на лице священника отразилась целая радуга чувств: сначала удивление, потом понимание, а в самом конце лицо отца Тука приняло выражение глубокой печали.

– Надо же! – отозвался он тяжелым вздохом, когда исповедь лорда Шервуда закончилась, и сокрушенно покрутил головой. – А я ведь, как все в твоем Шервуде, был уверен в том, что любовь к женщине не занимает тебя. Такая любовь! Оказывается, ошибался. Хотя что тут удивительного? Она и впрямь замечательная девушка, редкостная по красоте и облика, и души.

Услышав эти слова, Робин удивленно приподнял бровь.

– Ты говоришь так, словно в точности знаешь, о ком шла речь. А ведь я не назвал тебе имени!

– Да, имени ты не назвал, – с грустью усмехнулся отец Тук, – но в остальном описал так красочно, что невозможно было не узнать. Она моя духовная дочь, Робин, так что мне не составило труда понять, о ком ты говорил.

Он повернул голову к Робину и, встретив его настойчивый, вопросительный взгляд, едва заметно пожал плечами.

– Ты ждешь от меня каких-то слов? Каких, Робин? Мне надо еще раз сказать, как называется чувство, которое родилось в твоем сердце?

– Нет, – покачал головой Робин, по-прежнему не сводя глаз с отца Тука. – Я уже сам и давно понял, как его следует называть. Подскажи, что мне с ним делать, святой отец.

Священник возвел глаза к сводам церкви и долго молчал, размышляя над ответом.

– Если оно докучает тебе и слишком сильно занимает твой ум в ущерб остальному, вырви его как сорняк с поля, – наконец сказал он.

– А если нет? – быстро спросил Робин.

– Если нет… – отец Тук снисходительно усмехнулся. – Тогда зачем ты сегодня пришел ко мне и почему твоя душа возжелала исповеди?

Слегка сощурив глаза, Робин неотрывно смотрел на отца Тука, и тот даже немного отодвинулся под таким взглядом и предостерегающе покачал головой.

– Нет, сын мой! Ведь ты не всерьез?

Робин промолчал, и отец Тук, придя от его выразительного молчания в сильное душевное волнение, всплеснул руками.

– Не смей и думать о таком!

– Почему? – тихо спросил Робин.

– Почему?! – повторил отец Тук. – Вспомни, кто она и кто ты! Какой исход может быть у твоей любви? Не хочешь следовать совету, который я тебе дал, прими другой: лелей свое чувство подобно тому, как рыцарь Христа хранит в сердце благоговейную любовь к Пречистой Деве. На большее ты не вправе рассчитывать.

Выслушав отца Тука, Робин долго размышлял, склонив голову, разглядывая носки собственных сапог. Священник немного повеселел и, желая развеселить Робина, почти насильно втиснул ему в ладони кубок с вином и поднес к губам свой. Отец Тук пил вино, наблюдая за лордом Шервуда, а тот продолжал хранить молчание, все так же склонив голову. Наконец Робин очнулся, глубоко вздохнул, выпрямился и, заметив в руках кубок, не притронувшись, отставил его на скамью.

– Ты говоришь так потому, что уверен: она отвергнет меня, если я открою ей свое сердце?

Услышав этот вопрос, отец Тук поперхнулся вином и едва не рассмеялся. От кого-кого, но только не от лорда Шервуда он мог ожидать подобных слов, зная, что Робину стоило повести ласковым взглядом в сторону любой женщины, чтобы та мгновенно забыла о существовании на свете других мужчин. Но вдумавшись в то, о чем спросил Робин, священник едва не выронил кубок.

– Ты что, собираешься искать ее благосклонности?

Робин повернул к нему голову и абсолютно серьезно ответил:

– Да, собираюсь. А почему бы нет?

Не сводя с него все еще недоверчивых глаз, отец Тук очень неодобрительно покачал головой.

– Почему? – повторил Робин. – Ее сердце кем-то занято?

– Откуда мне знать? – сердито буркнул отец Тук.

– Кому же знать, как не тебе, – усмехнулся Робин, не сводя со священника настойчивого взгляда, – ты ведь ее духовный отец. Так занято или нет?

– Робин, ты сейчас пытаешься склонить меня к нарушению тайны исповеди! – еще более сердитым тоном воскликнул отец Тук.

– Одно слово: да или нет? – тихо спросил Робин, сузив глаза, не позволяя отцу Туку отвести взгляд.

– Нет, – сдался священник, – ее сердце свободно, и больше я тебе ничего не скажу!

– Мне вполне достаточно того, что ты уже сказал, – ответил Робин и рассмеялся беззаботным мальчишеским смехом, чем вновь привел отца Тука в сильнейшее волнение.

Изучив Марианну и помня о том, что она рассказывала ему на исповеди, отец Тук отчетливо осознал, что стоит Робину только подступиться к ней с признанием в любви, и его духовная дочь, не задумываясь ни на секунду, ответит на чувства лорда Шервуда. Два одинаковых бесстрашных сердца, словно рожденные в одной груди, два схожих мятежных духа – да кто остановит их, если они устремятся навстречу друг другу? Они же все сметут на своем пути! Отец Тук почувствовал, что он просто обязан не позволить свершиться этой любви, развести Робина и Марианну как можно дальше и прежде всего отговорить Робина от решимости сделать шаг навстречу тому, чему отец Тук противился всей душой.

Священник снова заговорил, то мягко и увещевательно, то твердо и настойчиво, но неизменно с глубокой убежденностью в собственных словах. Он говорил долго, о многом и закончил так:

– Представь, что ты откроешь ей сердце. Зная тебя и ее, я мало сомневаюсь в том, что она устоит. Ты добьешься ее взаимности. Чудесно, Робин! Но что будет дальше? Из всеми почитаемой девицы знатного и богатого рода ты превратишь ее в жену изгоя? Лишишь всего, что составляет ее жизнь, и прежде прочего – любви отца? В этом и заключается твоя любовь к ней? Как долго Марианна останется благодарной тебе? Конечно, она достаточно благородна и сильна духом, чтобы не упрекнуть тебя ни разу, но сколько ты сам продержишься, испытывая постоянное чувство вины перед ней?

Робин слушал его, не проронив ни слова, и голос отца Тука возвысился.

– До сих пор ты проявлял похвальное благоразумие. Придерживайся его и впредь! Я понимаю твои чувства, не удивлен тому, что именно она стала им причиной, но эта девушка не для лорда вольного Шервуда, который объявлен вне закона, заочно приговорен к смерти, за чью голову обещана изрядная награда. Она не годится тебе так же, как ты не годишься для нее.

Священник умолк, вопросительно глядя на Робина, и тот, пригубив наконец кубок, негромко спросил:

– А Гай Гисборн для нее годится, святой отец?

Не услышав ответа, Робин мельком бросил взгляд на отца Тука, и тот явственно ощутил на лице ожоги от синих всполохов в глазах лорда Шервуда.

– Ты знаешь, что он хочет получить ее в жены?

– Знаю, – спокойно ответил отец Тук.

– Знаешь! – с усмешкой повторил Робин и посмотрел в рубиновую глубь вина, которое показалось ему кровью. – А чем для нее закончится брак с ним, ты тоже знаешь?

– Этого брака не будет, – с непоколебимой уверенностью заявил отец Тук. – Конечно, стань она его женой, за ее жизнь можно было бы не просто волноваться – ее пришлось бы однажды спасать! Но, чтобы ты был спокоен, так и быть, согрешу еще в самой малости против тайны исповеди. Знай, что сэр Гай осенью уже просил ее руки, но она ему отказала, и он с пониманием воспринял отказ, больше не настаивая на своем предложении.

– Вот как! – недобро рассмеялся Робин. – Чем же ты объяснишь его постоянное внимание к ней? Она верит, что он удовольствовался дружбой. Ты тоже веришь в это, святой отец?

Отец Тук, которому уже показалось, что он сумел убедить Робина отступиться от Марианны, рассердился.

– Я отнюдь не дитя, чтобы верить в благородство Гая Гисборна! Но его намерения не оправдывают твоих стремлений. Удовольствуйся тем, что я постоянно остерегаю ее и от дружбы с Гисборном, и от него самого!

– В таком случае ты не слишком-то преуспел, – с иронией заметил Робин.

– Ее отец тоже не стремится к этому браку. А если ты считаешь, что я пока мало преуспел, вспомни, что вода камень точит!

– Так ведь у воды для этого есть долгие столетия, – вздохнул Робин, – а Гай привык действовать быстрее.

– Но пока он ничем не выказал то, что вызывало бы у тебя опасения, – нашелся отец Тук.

– Когда выкажет, будет поздно, – вздохнул Робин и, поставив на скамью опустевший кубок, поднялся, подхватывая ремень колчана и набрасывая его на плечо. – Как бы то ни было, я признателен тебе за то, что ты выслушал меня.

– Благослови тебя Бог, сын мой! – торопливо сказал священник, тоже поднимаясь со скамьи, чтобы проводить гостя. – Я только рад тому, что помог тебе облегчить душу!

– Несомненно, – улыбнулся Робин, и по этой неопределенной улыбке отец Тук не смог понять, к какому же решению пришел лорд Шервуда.

Уже в дверях он остановил Робина, крепко взяв его за плечо и заставив повернуться лицом к себе.

– Я убедил тебя, сын мой? – спросил он, обыскивая тревожным взглядом бесстрастное лицо Робина.

Тот усмехнулся и успокаивающе потрепал отца Тука по плечу.

– Я подумаю, святой отец, – только и сказал он, но отцу Туку уже и этих слов было достаточно: он даже вспотел, настолько тяжело ему дался разговор с лордом Шервуда.

Простившись с отцом Туком и покинув церковь, Робин ехал по лесу, не выбирая дорогу, наугад. Он думал о том, куда ему отправиться дальше. Возвращаться в свой лагерь не хотелось: там слишком много дружеских, но очень внимательных глаз. То же самое относилось и к любому другому лагерю вольных стрелков. Все будут рады, если лорд Шервуда приедет в гости, но за эту радость придется платить общим вниманием, а Робин еще не находил в себе сил скрыть охватывавшее его смятение. Разговор с отцом Туком отяготил его, а не успокоил. И он решил переночевать на постоялом дворе, хозяйка которого была одной из самых верных союзниц вольного Шервуда. Он сам и другие стрелки любили заезжать к ней, и она даже обустроила для таких гостей тайную трапезную с отдельным выходом, чтобы никто из других посетителей не помешал вольным стрелкам в случае опасности быстро вернуться в лес.

Подъехав к постоялому двору и не увидев ни одной лошади или повозки, Робин стукнул в закрытую ставню. В ответ распахнулась дверь, в проеме которой появился стройный силуэт.

– Лорд Робин! Неужели глаза меня не обманывают и это действительно ты?

– Я, Мод, – негромко ответил Робин, узнав молоденькую хозяйку придорожной гостиницы. – У тебя много сегодня гостей?

– Вообще никого нет! – радостно ответила Мод, подбегая к лорду Шервуда. – По такой непогоде мало кто отправится в путь. А праздники в Ноттингеме еще не закончились, так что у меня пусто и в трапезной, и в комнатах для ночлега.

– Раз так, принимай постояльца на ночь, – рассмеялся Робин.

Мод дождалась, пока он заведет в конюшню коня и расседлает его.

– Что же ты стоишь под снегом в одном платье? – спросил Робин, выйдя из конюшни и увидев, что хозяйка ждет его, спасаясь от зимнего холода только тем, что крепко обхватила себя руками. – Простудишься!

Не ответив ему, она рассмеялась и, ухватив Робина под руку, увлекла его к двери. Завидев гостя и узнав в нем самого лорда Шервуда, две молоденькие служанки радостно ахнули и захлопотали. Одна принялась разводить огонь в очаге, вторая бросилась в большую трапезную, чтобы собрать ужин.

– Сама, сама! – отмахнулась от них Мод, помогая Робину снять припорошенный снегом плащ и перехватывая у служанки блюдо с горячим мясным рагу.

Выдворив служанок, она принялась накрывать на стол, сияя радостной улыбкой, которую и не старалась скрывать. Потом она принесла кувшин с водой и широкую лохань, чтобы Робин мог освежиться с дороги, и сама поливала ему на руки, пока он умывался. Стряхнув с волос попавшие на них капли воды, Робин поискал глазами полотенце, и Мод, смеясь, подставила ему плечо, на которое это полотенце было наброшено.

– Рассказывай же! – воскликнула она, когда он принялся за ужин, а сама села за стол напротив него, наполнив кружки имбирным элем, которым ее постоялый двор славился на все графство.

– О чем? – с улыбкой спросил Робин.

– Как о чем?! – удивилась Мод. – Конечно, о том, как ты вчера победил в состязании лучников, выиграл серебряную стрелу Веланда и в очередной раз выставил нашего шерифа круглым дураком!

– Как же ты узнала об этом, если к тебе никто не заезжал? – рассмеялся Робин.

– Днем-то были гости, которые останавливались пообедать да лошадей покормить. Это на ночь глядя никто в путь не отправился. Ну расскажи, пожалуйста!

Она смотрела на него восторженными глазами, и он рассказал ей, постаравшись, чтобы рассказ получился смешным и веселым. Еще одна история о нем пойдет гулять по Средним землям, обрастая мыслимыми и немыслимыми подробностями, в которых его облик изменится до неузнаваемости, как и облик шерифа. Только об одной подробности он умолчал: кто вручал ему приз за победу.

Мод слушала его и заливалась смехом так, что даже слезы выступили у нее на глазах. Когда рассказ подошел к концу, она вновь наполнила кружки элем и пила свою, не сводя с Робина глаз, в которых отражалось поистине детское восхищение услышанной волшебной сказкой.

Мод, конечно, уже вышла из детского возраста, но и очень взрослой ее было трудно назвать. В свои неполные двадцать лет она успела побывать замужем, овдоветь и, не спеша с новым замужеством, ловко управляла постоялым двором, оставшимся ей от покойного мужа. Проворная, острая на язык, ладная и стройная, она очень нравилась всем, кто останавливался в ее гостинице. Многие и приезжали ради нее самой. Датская кровь одарила ее роскошными волосами цвета спелой пшеницы и прозрачными светло-голубыми скандинавскими глазами. Но и нрав у нее был достоин предков. Сидя за столом в тайной трапезной, вольные стрелки слышали из-за стен звонкие оплеухи, которыми она щедро одаривала тех, кто отваживался на вольности с хорошенькой молоденькой вдовушкой.

– Мод, почему ты не выходишь замуж? – спросил Робин. – С мужем проще вести хозяйство, да и жить веселее.

– А! – Мод небрежно махнула рукой и вновь рассмеялась. – Было бы за кого! Все, кто сватался, как один твердили слова о любви, а сами рыскали взглядом по сторонам, подсчитывая, сколько доходов приносит моя гостиница. И зачем они мне такие? Веселья мне и так хватает. А если по хозяйству нужна мужская работа, так твои же парни ее вмиг делают, когда приезжают ко мне, одни или с подружками.

Робин рассмеялся вместе с ней – настолько заразительным был беспечный смех Мод. Отсмеявшись, но продолжая улыбаться, Мод прилегла подбородком на сложенные поверх стола руки и, не сводя глаз с Робина, спросила:

– А ты почему до сих пор не женат?

Робин сделал глоток эля и пожал плечами.

– Может быть, потому, что моя жизнь не предполагает семьи.

– Разве? – и Мод с сомнением покачала головой. – Ведь многие твои стрелки не только женаты, но и детишки у них есть. Вот взять того же Джона!

– Джон женился, пока еще жил мирной жизнью, до Шервуда, – ответил Робин, – а сложись все иначе, то, наверное, крепко бы подумал, вправе ли он жениться, будучи вне закона.

– Нет! – снова покачала головой Мод, не соглашаясь с Робином. – Он бы все равно женился. А вот ты, наверное, просто невесту себе не нашел.

При этих словах вся легкость, которая вернулась к Робину, пока он ужинал в компании Мод, тут же улетучилась. Но он все еще улыбался.

– Мод, за меня не всякая девушка отважится пойти замуж!

– Это за тебя-то?! – Мод снова безудержно рассмеялась. – Да за тебя любая пойдет, стоит тебе поманить пальцем! Даже Прекрасная Саксонка – краса и гордость Средних земель!

Он улыбался, но уже только губами: упоминание о Марианне, беспечно слетевшее с губ Мод, потушило улыбку в его глазах. Даже для него этого было слишком много, да еще за такое короткое время.

– Благодарю тебя за ужин, Мод, и за то, что скрасила мне его своим обществом, но час уже поздний. Пора спать.

Не смутившись его тоном, от которого едва уловимо повеяло холодком, Мод вскочила из-за стола и, взяв свечу, открыла дверь на лестницу, что вела на второй этаж, к комнатам для постояльцев.

– Пойдем, я покажу тебе комнату для ночлега!

Робин пошел следом за ней, и она привела его в комнату, непохожую на те, что предоставлялись гостям. Мод привела его в собственную спальню.

– Зачем тебе это? – спросил Робин, посмотрев на Мод долгим, пристальным взглядом.

– Что? – спросила она в ответ и, встретившись с ним глазами, вспыхнула и залилась румянцем.

– Ты прекрасно поняла меня, – с усмешкой ответил Робин.

Мод поставила подсвечник на стол и, подойдя к Робину вплотную, с внезапной робостью положила ладони ему на плечи.

– А ты до сих пор не понял, что нравишься мне? – одними губами, почти беззвучно произнесла она, глядя ему в глаза.

– Какой же я по счету из твоих постояльцев, которым ты оказала милость, предложив ночлег в собственной постели? – спросил он, намеренно желая обидеть ее, чтобы она рассердилась и выставила его за дверь, разрешив тем самым ненужную ему ситуацию.

Но Мод не обиделась, улыбнулась и очень просто ответила:

– С того дня, как умер мой муж, ты первый, кто переступил этот порог.

Если она думала, что он будет польщен, то ошиблась. Робин вздохнул и снял ее руки со своих плеч.

– Благодарю за честь. Мод, ты очень славная девочка, и заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать.

– Что же в тебе есть, что не годится для меня? – спросила она, по-прежнему не сводя с него глаз и не отступая от Робина.

– Я не обещаю верности и не требую ее.

– Но и не запрещаешь хранить тебе верность, – улыбнулась Мод и вновь осторожно, словно боялась спугнуть его, обвила руками плечи Робина. – А то, что я не стану для тебя единственной, меня не пугает.

Глядя в ее глаза, Робин подумал: а почему бы и нет? В глубине души он признавал правоту отца Тука, только не хотел принимать ее. Но священник все равно был прав, когда спрашивал его: что это за любовь, которая обрекает на лишения? Ведь он не хочет, чтобы Марианна из-за него лишилась всего, что имеет сейчас, и значит, обязан остаться в стороне, оберегать ее, но не приближаться ни на шаг. Мод смотрела на него просительным взглядом и сама была рядом – теплая, податливая, желающая его. Так почему бы и не провести с ней ночь, чтобы собственной неверностью закрыть любую дорогу, что могла свести его с Марианной?

Ничего не сказав, он склонился к лицу Мод и нашел губами ее губы, почувствовав, как она вся прильнула к нему, крепко обвила руками его стан, а потом принялась расстегивать застежки на его одежде.

Верный воспитанной с детства привычке, Робин проснулся в ранний утренний час. Летом бы уже начало рассветать, но сейчас была зима, и он знал, что за окном, закрытым ставнями, еще ночная темнота. Рядом с ним, свернувшись теплым клубком, сладко спала Мод. Робин думал о том, уйти ли ему незаметно, не потревожив ее сон, или разбудить, когда она потянулась всем телом и прижалась к нему так тесно, что выбраться из ее объятий, не разбудив при этом, стало невозможно. Повозившись щекой на его плече, потом приладившись головой ему на грудь, Мод тихонько вздохнула.

– Не спишь? – шепотом спросил Робин.

– Нет. Жаль спать! Ведь уже утро, хоть еще и не рассвело, и ты скоро уедешь.

В ее голосе была едва заметная тень вопроса: вдруг он не торопится и сможет побыть рядом с ней подольше. Но Робин предпочел не заметить этот вопрос, задав другой:

– Не раскаиваешься, что не выспалась?

Мод очень тихо рассмеялась.

– Раскаиваюсь? Что ты! До этой ночи я и не знала, что так бывает!

Робин так же тихо рассмеялся в ответ и, не открывая глаз, крепче прижал к себе Мод. Она спросила с напускной беззаботностью:

– А ты не жалеешь о том, что остался, а не ушел?

– Нет. Мне было хорошо с тобой, – ответил он, не погрешив против правды.

Она радостно вздохнула и повозилась в его объятиях, устраиваясь поудобнее, а главное – как можно ближе к нему.

– Спасибо тебе за заботу. Не ожидала! Думала сама о себе позаботиться поутру. Хотя… – недолго помолчав, Мод призналась: – Знаешь, а я вовсе не против того, чтобы родить от тебя сына или дочь.

– Потому и не стал полагаться на тебя. Вы, женщины, ветреные создания. Кто знает, что вам придет в голову!

– Не хочешь детей, Робин?

– Не хочу собирать их по всем Средним землям.

– Ладно тебе! – рассмеялась Мод, потершись щекой о грудь Робина, словно котенок. – Ты ведь уже предупредил меня, можешь не повторять.

Он снова рассмеялся и с искренней признательностью погладил ее по руке, обнимавшей его стан.

– Завидую девушке, которую ты полюбишь, – услышал он задумчивый голос Мод. – Ночью ты был таким, словно во всем мире для тебя существовала только я, а других женщин на свете не было и в помине. И это притом что ты не любишь меня, а так, просто хорошо ко мне относишься.

– Не завидуй, Мод, – усмехнувшись краешком рта, тихо ответил Робин.

Мод тут же приподнялась на локте и заглянула в лицо Робина. Почувствовав это, он открыл глаза и вопросительно посмотрел на нее. Она глядела на него долгим изучающим взглядом и вдруг сказала с бесконечной уверенностью:

– А ведь ты любишь, Робин! Любишь кого-то, но, раз остался со мной, предпочитаешь хранить свои чувства в тайне от той, которую любишь. Почему? Не уверен в том, что она ответит на твою любовь? – и Мод покачала головой, отвечая сама на собственные вопросы. – Нет! Дело в другом. В том, кто ты и кто она. Значит, она принадлежит к знатному обществу, живет благополучной жизнью, которую ты не хочешь нарушить. Но при этом она не спесива, не высокомерна, раз привлекла тебя. Впрочем, для тебя и этих свойств было бы недостаточно! Ты мог бы полюбить благородную прежде всего по духу, а не по рождению. А еще она должна быть очень красивой!

Мод на мгновение замолчала, вглядываясь в бесстрастные глаза Робина, не нашла в них ни одного подтверждения своих слов, но все равно грустно улыбнулась и закивала головой в знак того, что не ошиблась.

– Такая девушка в Средних землях только одна! Неужели это и вправду леди…

Робин закрыл ладонью ее рот, прежде чем она успела назвать имя.

Она подала ему завтрак, не спрашивая, приедет ли он к ней снова хотя бы однажды, и проводила его – ласковая, приветливая и сдержанная. Настоящая дочь датского конунга! Ему всегда везло с подружками.

Когда лес сомкнулся у него за спиной, и он ехал по Шервуду, возвращаясь к себе домой, его душа была схожа с лугом, который он миновал по пути, – ровная, холодная и заснеженная однообразная равнина, взгляд по которой скользил, не находя, на чем остановиться. Пусть так, но он вернул себе самообладание и власть над собой. Намеренно, чтобы проверить собственные силы, он оживил воспоминание о Марианне на турнире, и его сердце не ускорило биения. И сами воспоминания поблекли, утратили яркость, как будто превратились в подобие старого вытертого гобелена. Собрав с сосновой ветви снег, Робин скатал снежок и задумчиво прикусил его. Все останется по-прежнему, как было до рокового дня, когда он неосторожно размял листок имбиря. Больше этот запах его не взволнует.

В таком ровном обледенелом оцепенении он прожил остаток зимы.

Глава пятая

Весна пришла рано. Еще только середина февраля, а снег уже растаял. Воздух ласков и свеж, пропитан горьковатым запахом влажной коры. На пригорках, пригретых солнцем, из-под прошлогодней листвы пробивались первые зеленые щеточки травы. Лес медленно просыпался от зимнего сна, оживал от тишины птичьим гомоном, который пока не грянул в полную силу.

Привстав в стременах, Марианна надломила тонкую веточку и почувствовала через нее пробуждение весенних сил земли. Гладкая кожица коры стала упругой и с трудом поддалась пальцам. Прикусив надломанный кончик, Марианна ощутила на губах терпкий вкус древесного сока.

Нетерпеливое ржание Воина вывело ее из задумчивости. Вороной, выгнув шею, грыз удила и приплясывал, прося вольного, быстрого галопа. Марианна потрепала его по шее и спешилась. Взяв коня под уздцы, она пошла по тропинке к церкви, укромно прятавшейся в прозрачной рощице недалеко от дороги. Привязав коня, она вошла внутрь.

В церкви было тихо и пустынно. Лишь перед алтарем невысокий коренастый священник зажигал свечи. Услышав легкие шаги, он обернулся, и его лицо – слишком мужественное для мирного служителя церкви – осветилось широкой улыбкой. Оставив свое занятие, он стремительно пошел навстречу Марианне.

– Здравствуй, дочь моя!

Марианна перекрестилась и, преклонив колено, поцеловала протянутую ей крепкую руку.

– Давно ты не исповедовалась отцу Туку! Я почти решил, что епископ Гесберт занял мое место в твоем сердце!

– Вот уж нет! Мы никак не можем поладить с ним! – рассмеялась Марианна. – Он даже вспомнил мне историю с рунами, когда не знал, в чем еще обвинить.

– А ты выбросила руны? – в тон ей спросил отец Тук, хитро прищурившись.

– Конечно нет! – пожала она плечами. – И всегда буду признательна Клэр за то, что она стащила их у аббатисы прежде, чем они попали в огонь. Руны остались мне от матери, и это все-таки руны – с ними нельзя поступать подобным образом!

– Но ты не стала радовать епископа признанием в том, что спасла монастырь от кары древних богов?

– Боюсь, он чересчур бы обрадовался и захотел бы меня отблагодарить! – улыбнулась Марианна, но ее улыбку тут же стерло хмурое облачко, набежавшее на лицо. – К тому же, пусть они только двоюродные братья, но своим обликом епископ постоянно напоминает мне Роджера Лончема.

Отец Тук внимательно посмотрел на нее.

– Так кузен лорда Гесберта до сих пор не оставил тебя в покое? Сколько раз ты ему отказала?

– Три раза, – мрачно ответила Марианна. – Последний раз – две недели назад, причем он вынудил меня дополнить отказ предложением покинуть Фледстан и приказать ратникам сопроводить его вместе со свитой до ворот.

– О! – отец Тук неодобрительно покачал головой. – Ты выставила его за порог? Весьма неосмотрительно с твоей стороны! Он не прощает подобного обхождения.

– Всего лишь попросила не докучать мне больше, – уклончиво ответила Марианна, прекрасно понимавшая, что нажила себе врага в лице Роджера Лончема.

Отец Тук сокрушенно вздохнул.

– И никак нельзя было сдержаться, потерпеть, пока бы он не уехал по собственной воле? Тебе и впрямь пора исповедоваться! Присаживайся, дочь моя, и рассказывай все по порядку.

Он ласково усадил Марианну на скамью и сам сел напротив, приготовившись слушать ее.

– С самого первого дня нашего знакомства я дала ему понять, чтобы он не строил на мой счет абсолютно никаких планов! – начала Марианна, потупив взгляд и напряженно стиснув руки. – Мне казалось, что после неудачи на турнире, когда он с таким бахвальством вознамерился увенчать меня короной королевы любви и красоты, а сам вылетел из седла от копья Гая, Лончем оставит свои домогательства. Я полагала, у него хватит деликатности понять, что его замыслы безнадежны. Но я заблуждалась: деликатности в нем нет ни на пенни!

– Признайся, ты подговорила Гая Гисборна выступить на том турнире против Лончема? – проницательно спросил отец Тук, глядя на ее склоненную голову.

– Это так очевидно? – смущенно пробормотала Марианна.

– Более чем! – усмехнулся отец Тук. – Сэр Гай слишком благоразумен, чтобы просто так встать на пути столь могущественного лорда, как Роджер Лончем. Но все графство знает, что один твой взгляд заставит Гисборна сделать все, что тебе угодно. Так что же произошло потом?

– Потом Лончем, быстро оправившись от стыда поражения, принялся изводить меня ухаживаниями и многозначительными намеками на свое могущество и положение при дворе. Видя, что на меня его посулы не произвели впечатления, он, естественно, обратился к моему отцу.

– Представляю! – хмыкнул отец Тук. – И уже сэр Гилберт оказался в затруднительном положении.

– О, отец проявил недюжинные способности в дипломатии! – улыбнулась Марианна. – Он горячо поблагодарил Лончема за оказанную честь, после чего посетовал на свой преклонный возраст, в котором так нужна дочерняя забота! Повинился в эгоизме, по причине которого удерживает меня в Ноттингемшире. Меня же отец описал как застенчивую провинциалку, которая мечтает только об одном: вести сельскую жизнь, заниматься хозяйством, в общем, делать все, лишь бы не оказаться при дворе, где в первый же день умрет от смущения.

– И ты хочешь сказать, что Лончем поверил ему?

– Нет, конечно. Но что он мог сделать? Не будь он так одержим желанием заполучить меня в свою постель, может быть, и проявил бы благоразумие.

– Марианна! – воскликнул шокированный священник и, не выдержав, расхохотался. – Что за слова для невинной девицы?! Не в монастыре же тебя научили подобным речам?

Марианна невольно улыбнулась в ответ, шаловливо прикусив губу.

– Увы, Лончем тоже оказался дипломатом: он искусно выудил из отца слово в том, что отец не станет препятствовать моему собственному выбору супруга.

– И сэру Роджеру оставалось одно: заставить тебя сделать так, чтобы этот выбор пал на него. С тех пор он объявил тебя в осаде по всем правилам военного искусства?

– И приступом пошел на штурм! Принц призывал его к своей особе – он уезжал. Надобность в нем отпадала – он возвращался. Преследование меня стоило ему, наверное, целой конюшни: не представляю, сколько лошадей он загнал между столицей и Средними землями! Наверное, конюшня опустела, и от посулов и уговоров он перешел к угрозам.

Марианна замолчала. Ее лицо стало таким печальным, что отец Тук поспешил обнять ее и успокаивающе погладил по светловолосой голове.

– Так что же между вами произошло? Почему ты пошла на такую заведомую неосторожность, выставив его из Фледстана?

Вздохнув, Марианна продолжила невеселое повествование:

– Он объявился у ворот Фледстана, когда отца не было в замке, и мне как хозяйке пришлось самой принимать его. Разумнее было сразу не впускать его во Фледстан, но это я поняла уже после. За обедом он говорил мне всякие скабрезности, считая их, наверное, образчиками куртуазности. А после обеда потребовал – не попросил, заметьте, святой отец! – чтобы я развлекла его пением. Ах, он так любит слушать мой чарующий голос, когда я пою!

Марианна передразнила Лончема, как птица-пересмешница, но потом ее голос повысился и зазвенел от гнева:

– Видели бы вы, сколько торжества было в его глазах! Он наслаждался положением гостя, перед которым я была вынуждена выполнять долг хозяйки.

– И воспользовавшись тем, что ты была одна и без защиты сэра Гилберта, он осмелился распустить руки, – догадался отец Тук.

По выражению лица Марианны священник понял, что в ее памяти ожили события того злополучного дня, когда она решила, что лучше получить в лице Лончема врага, чем терпеть его домогательства. Ее скулы полыхнули румянцем возмущения, грудь взволновалась прерывистым бурным дыханием, и лишь огромным усилием воли она заставила себя остаться внешне спокойной.

– Он полез с поцелуями и объятиями! Нес какую-то ерунду насчет древних обычаев, когда саксонские девушки были обязаны ублажать гостей вплоть до самых нежных услуг! Про нравы Уэльса он, оказывается, тоже наслышан: они даже свободнее саксонских. Еще немного, и он бы взял меня силой! Мне с трудом удалось вырваться и позвать слуг и собак.

Отец Тук вспомнил огромных сторожевых псов барона Невилла, их великолепные белоснежные клыки и, усмехнувшись про себя, не позавидовал Роджеру Лончему.

– И тогда он рассвирепел, – продолжала Марианна, – стал грозить и отцу, и мне темницей и даже плахой. Но едва я приказала ему убираться из Фледстана, как он тут же успокоился, и это спокойствие было страшнее ярости. Он заявил, что устал унижаться и выставлять себя на всеобщее посмешище. Есть еще и право победителя, по которому он все решил за меня, а мое дело – лишь подчиняться, потому что это я считаю себя равной ему, а на самом деле я только трофей, как любые другие саксонские девушки, после того как саксы проиграли Англию норманнам. Я должна быть счастлива тем, что он намерен поступить со мной честно. Если бы не мое родство с принцем Ллевелином, я бы давно согревала его постель без законного брака – по согласию или нет, ему все равно. Я ответила, что он сошел с ума, если ждет от меня покорности лишь потому, что он норманн, а я лучше умру, чем стану его женой. Тогда он рассмеялся и сказал… Слышали бы вы его смех, отец Тук! Тихий, злой – от него мог начаться озноб, как от лютого холода.

– Уверен, что с тобой озноба не случилось. Что же он сказал?

– Что он не допустит моей гибели прежде, чем я взойду на его брачное ложе, но пообещал, что я и вправду умру, если не стану его женой. А если отдам свою руку другому, то умру в тот же день, когда он узнает об этом.

Выслушав ее невеселый рассказ, отец Тук долго молчал, в задумчивости поглаживая бритый подбородок.

– Нравы таких, как Роджер Лончем, для меня не новость. Оказавшиеся у власти в силу родства, а не собственных достоинств, считающие, что они завоеватели, хотя сами не воевали. Худший вид норманна! Но, поднимая руку на тебя, он поднял ее на всех саксов. Хотя в тебе есть и кровь Уэльса, для знатных и простых саксов ты являешься олицетворением той Англии, в которой жили наши предки, – гордой, свободной, смелой и прекрасной. Недаром тебя весь народ Средних земель называет Прекрасной Саксонкой и гордится тобой. Однако на этот раз твоя смелость перехлестнула через край.

– Что мне оставалось делать? Я только сразилась с врагом лицом к лицу и не нахожу в том ничего предосудительного! – возразила Марианна, высоко подняв гордую голову.

Отец Тук насмешливо покачал головой.

– Враги бывают разные, дочь моя! Иной не побрезгует ударить в спину. Но дело не в представлениях Роджера Лончема о тактике, допустимой в сражении. Ты для него не противник, с которым сходятся в битве, а всего лишь упрямая девица, невесть почему противящаяся и его воле, и участи, уготованной для девиц самой их природой. Женщина слаба и по причине слабости обязана подчиняться мужчине. Вот как он видит тебя и что о тебе мыслит. Будь ты по-житейски благоразумна, то не довела бы дело до крайности, сразу приняв предложение Лончема.

Поймав негодующий взгляд Марианны, отец Тук предупреждающе вскинул руку.

– Я же сказал: по-житейски благоразумна! Тебе присуще благоразумие, но оно иного рода. Один человек говорил мне, что ты измеряешь мир и людей иными мерками, чем принято в твоем окружении. Это и очаровывает тех, кто знает тебя, и в первый черед Гая Гисборна, но твои ценности не годятся для мира, в котором ты живешь, и общества, которое тебя окружает. Думаю, тот, кто сказал мне эти слова, был прав, Марианна, и это меня печалит: твоя же суть безмерно осложнит жизнь тебе самой.

Марианна изумленно посмотрела на отца Тука.

– С кем вы говорили обо мне, святой отец, и почему обо мне?

Священник тяжело вздохнул, и Марианну поразила глубокая печаль, отразившаяся в его глазах. Заметив ее удивление, отец Тук грустно усмехнулся, вспомнив, как сам был ошеломлен открывшейся ему на исповеди тайной сердца, которое он всегда считал неподвластным женским чарам. И как долго это сердце скрывало поразившее его чувство, пока оно не прорвалось, да еще с такой горячностью! В памяти священника вновь зазвучал голос: сначала обычный – спокойный и властный, а потом против воли исполнившийся глубокого отчаяния и не менее глубокой страсти.

Храня молчание, священник отечески любовался Марианной. Чудесная, светлая душа, еще не затронутая любовным горением… Как бы они подошли друг другу! Но, к счастью, его духовная дочь ни о чем не знала. К счастью потому, что она не смогла бы устоять ни перед такой любовью, ни перед тем, кто испытывал к ней эту любовь.

– Почему и что – это тайна исповеди, – наконец сказал он строгим тоном, – а имя… Знать его тебе ни к чему! Скажу лишь, что это один неразумный, который однажды засмотрелся на твою красоту и не смог устоять перед ней.

Марианна, чей интерес угас, едва она поняла, что ни имени, ни подробностей узнать не получится, раздраженно пожала плечами.

– Не нахожу никакого достоинства в красоте! – сказала она так, что отец Тук понял: ее слова были не кокетством, а результатом долгих раздумий. – Ее воспевают, ею восхищаются, но она только навлекает беду – слишком много недобрых и жадных взглядов притягивает к себе.

– Красота, дочь моя, есть божественный дар, – возразил отец Тук, задумчиво глядя поверх головы Марианны на распятие. – Божественный дар изначально суть добро, но он налагает служение на тех, кому был дан. Можно просить о красоте, но не получить ее. Можно отвергать красоту, как сейчас попыталась сделать ты, но твои протесты не снимут с тебя долга служения. Ничто не зависит от твоей воли! Силой обстоятельств ты даже можешь утратить телесную красоту, но долг при тебе останется, лишь отяготится испытанием, которое можно пройти, если при всех напастях ты сумеешь сохранить красоту души. Она и есть самая главная твоя красота, и именно она так притягивает к тебе сердца. Но в придачу к внутренней красоте ты наделена и внешней красотой – редкой, завораживающей! Такое единство свидетельствует о том, что ты от рождения избрана для какой-то цели.

Марианна долго размышляла над его словами, потом спросила, робко тронув священника за рукав:

– Отец Тук, пожалуйста, откройте мне, в чем же заключается эта цель, если вы знаете!

Священник с улыбкой посмотрел в ее глаза, полные едва ли не детского ожидания, и покачал головой.

– Нет, дочь моя, я не знаю. Кто я такой, чтобы передо мной открывались помыслы Провидения? Если я прав в представлении о тебе, то со временем все откроется тебе самой. Что же касается недобрых глаз… Красота, Марианна, то же сокровище. Желание завладеть им всегда будет одолевать алчные и низкие натуры. Для высоких же душ красота есть источник света и радости. Они бессменно стоят на ее страже, но позволяют себе в награду лишь молчаливое любование. Из-за их молчания красота не знает своих хранителей и защитников, хотя без них давно оказалась бы в плену у темных сил.

Прервав высокие рассуждения, отец Тук вдруг запечалился.

– Если же говорить о тебе, то твоя красота могла бы стать залогом большого счастья для тебя, ибо ты стоишь того.

Рука Марианны ощутимо дрогнула в ладони священника.

– Могла бы? – разочарованно прошептала она. – Только могла бы?

– Видишь ли, тебе ведь пора выходить замуж, а ты до сих пор не сделала выбор. И я понимаю, почему ты медлишь, – вздохнул священник. – Ты ищешь мужчину, достойного тебя. И радость своей красоты ты могла бы познать, когда в твоем сердце проснется любовь. Тогда ты увидела бы собственное отражение в любимых глазах и оказалась в них краше, чем есть, во много крат. Твоя красота заставила бы гордиться твоего избранника тем, что ему ты отдала свое сердце. Твоя нежная душа стала бы садом покоя его мятежного духа. Твой разум стал бы верным советником его разума, твоя отвага умножила бы его бесстрашие, хотя последнее, наверное, излишне: более бесстрашным уже и быть нельзя!

– О ком вы сейчас говорили, отец Тук? – с удивлением спросила Марианна.

Ее возглас заставил священника очнуться, и его лицо выразило укор самому себе за невольную неосторожность.

– О том, кого ты могла бы однажды встретить и полюбить, но тебе надо смириться, дочь моя, и постараться занять себя обыденной жизнью. Ты знатная и богатая, тебе надлежит думать о преумножении своих владений ради наследников, которых ты должна родить. Тебе следует посмотреть на равных тебе мужчин спокойным разумом, а не горячим сердцем, выбрать того, кто станет заботливым мужем, хорошим отцом твоим детям, рачительным хозяином и надежным защитником ваших с ним земель.

Заметив, как Марианна недовольно поморщилась, отец Тук повысил голос:

– Именно так, дочь моя! Твое богатство и положение, которое ты занимаешь в знатном обществе, никогда не позволят тебе роскошь следовать зову сердца, а не рассудка. Прими это как данность и прояви смирение.

– А будь я простого звания и бедна? – быстро спросила Марианна.

– Бедная простолюдинка? – по губам священника пробежала неожиданно жестокая усмешка. – Не желай себе такой участи! Ты давно уже стала бы наложницей – не Лончема, нет! Гая Гисборна прежде всего. Или сгорела бы на костре по обвинению в колдовстве, на которое сейчас епископ Гесберт в силах лишь намекать.

– Но середины нет, отец Тук! Значит, нет и смысла в ваших рассуждениях о том, что наивысшее счастье – подчиняться совести и сердцу, а не условностям, коль скоро нет таких людей, для которых ваши слова могут воплотиться в жизнь!

– Ошибаешься, такие люди есть, – усмехнулся священник. – Их доля трудна, но в то же время отрадна. Они не опутаны цепями условностей, знают цену титулам и богатству, но придают им меньшее значение, предпочитая благородство души и сердечное тепло. Только оказаться среди них по силам не каждому. Слишком высокая плата, которая не для тебя!

– Никакая плата не высока чересчур, чтобы жить так, как вы сейчас описали, – живо возразила Марианна. – В чем она заключается?

Священник посмотрел на нее долгим взглядом, прежде чем ответить.

– Сначала надо пройти через страдания, дочь моя, и они могут оказаться такими, что смерть покажется избавлением для того, чей дух недостаточно силен. Этот путь не для тебя, дочь моя, поэтому поразмысли над моими словами и прими жизнь, обычную для девушки твоего звания.

Их взгляды скрестились, словно клинки, но, почувствовав в отце Туке каменную неуступчивость и нежелание продолжать разговор, который заинтересовал Марианну, она была вынуждена опустить глаза. Довольный ее послушанием, священник ободрительно похлопал Марианну по ладони.

– Красота, дочь моя, слишком глубокое понятие, чтобы измерять ее людской меркой. Удел красоты – вечность, а человеческая жизнь коротка и, увы, не слишком счастлива! Мы с тобой засиделись. Начинает смеркаться, а тебе надо вернуться домой до темноты.

Он поднялся, увлекая девушку за собой, и повел ее к дверям. Остановившись на пороге, отец Тук положил ладони на плечи Марианны и заглянул в ее чистые и ясные, как прозрачные озера, глаза.

– О грехах я тебя спрашивать не стану – я знаю, что душа твоя чиста! И помни еще одно. Все, что я тебе советовал сегодня, шло от моего сердца и из-за любви к тебе. Но случись так, что ты все-таки сделаешь выбор, который никто не одобрит, и ни епископ, ни аббат не захотят обвенчать вас, приходите сюда. Скажи мне: «Отец Тук, вот мой избранник, мы любим друг друга всем сердцем!» Если я увижу, что он достоин тебя, то обвенчаю вас без колебаний, хотя бы он и был последним грешником в глазах знати и церкви!

Марианна поцеловала отца Тука в щеку, отчего тот довольно улыбнулся, но ненадолго: его лицо вновь приняло самое суровое выражение.

– Остерегайся, всегда остерегайся Гая Гисборна, дочь моя! Этот человек очень опасен. Случись что-нибудь, что придется ему не по нраву, он переменится к тебе так, что ты не узнаешь его!

Они вышли из церкви и пошли к коновязи, где Марианна оставила вороного. Отец Тук вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, и по его лицу пробежала тень досады.

– Совсем забыл! Не сочти за труд – передай леди Клэренс приглашение брата увидеться в среду там же, где и всегда. Я думал, что она приедет вместе с тобой, но раз ее нет, вынужден просить тебя о посредничестве.

– Ах, святой отец, – рассмеялась Марианна, лукаво погрозив священнику пальцем. – Вот вы и попались! Я давно уже подозреваю вас в том, что вы все-таки водите дружбу с вольными стрелками!

– Но ведь ты не выдашь меня шерифу, дочь моя? – так же лукаво погрозил ей отец Тук.

– Вы сами знаете, что нет! – ответила Марианна, и священник с девушкой крепко обнялись.

Они дошли до коновязи, где Воин, завидев их, заплясал и даже попытался встать на дыбы, несмотря на привязанные к деревянной перекладине поводья.

– Отличный конь у тебя! – заметил отец Тук, потрепав Воина по крупу, а тот в ответ изогнул шею и попытался укусить священника. – Ах ты, зверь! Но такая преданность заслуживает похвалы. А где же твоя охрана, дочь моя?

– Ждет меня у дороги, – ответила Марианна, отвязывая поводья.

– Тогда пойдем, я провожу тебя, – сказал священник, помогая Марианне сесть в седло.

Они вышли на дорогу, но она оказалась безлюдной. Марианна растерянно оглянулась по сторонам.

– Странно! Где же мои ратники? Я отпустила их на постоялый двор, что в миле отсюда, но уже час, как они должны были вернуться!

Отец Тук нахмурился и подозрительным взглядом обвел притихший сумеречный лес.

– Вернемся в церковь, – решил он. – Если твои люди просто потеряли счет времени, то они знают, где тебя искать. Но что-то мне тревожно, дочь моя! Ратники Невиллов до сих пор никогда не пренебрегали своими обязанностями!

Так они и сделали. Когда деревья расступились, открыв здание церкви, отец Тук остановился как вкопанный и тихо выбранился, словно был простым мирянином. Перед церковью толпились конные ратники. При виде священника и Марианны они расступились, пропустив вперед того, кто их возглавлял, и тот направился к Марианне.

– Госпожа, – почтительно склонил голову командир ратников, – я прошу вас следовать вместе с моим отрядом. Не бойтесь, мы не причиним вам никакого вреда.

– А если я откажусь? – медленно спросила Марианна, собирая поводья и настороженно глядя на ратника.

– Тогда вы все равно поедете с нами, – и ратник кивком указал на толпившийся позади него многочисленный отряд. – Но если вы вздумаете сопротивляться, то может пострадать ваш духовный отец.

– Ты осмеливаешься угрожать служителю церкви?! – недобро спросил отец Тук.

Ратник равнодушно пожал плечами.

– У нашей матери-церкви много служителей. Одним больше, одним меньше… Так что вы решили, госпожа?

– Кто вы, куда намерены меня отвезти и зачем? – спросила Марианна, понимая, что будет вынуждена уступить: по взгляду ратника она догадалась, что тот не задумываясь убьет отца Тука, чтобы повлиять на нее.

– Мне строжайше приказано не отвечать ни на один ваш вопрос, – отчеканил ратник, – лишь привезти вас с собой и заверить вас в неприкосновенности и безопасности. Вы едете с нами?

Бросив растерянный взгляд на отца Тука, который ответил ей взглядом, выражавшим бессилие, – он был не в состоянии помешать похищению, Марианна, помедлив, кивнула. Ратник поднял руку, и его отряд перестроился так, что Марианна оказалась в середине, а священника оттеснили в сторону. Один из ратников вытащил из-за пояса Марианны нож. Не сопротивляясь тому, что ее обезоружили, и не в силах понять что-либо, кроме того, что ее увозят неизвестно кто и неизвестно куда, Марианна все же спросила командира ратников:

– Скажите хотя бы, что с моей охраной?

Он опять поклонился ей и ответил прежним чеканным голосом:

– Осмелюсь напомнить вам, что мне запрещено отвечать на любой ваш вопрос.

Один из ратников махнул копьем в сторону священника.

– Оставить его в живых? Очевидец…

Прежде чем командир ратников успел ответить, Марианна сказала с негодованием:

– Я согласилась подчиниться вашему произволу только потому, что хотела сохранить жизнь этому человеку. Если хоть один волос упадет с его головы, я обещаю вам, что кем бы ни был ваш господин, я сумею добиться от него самого жестокого наказания для вас!

Ее гневная и горячая речь в защиту священника произвела впечатление на главного из похитителей. Очевидно, он не испытывал сомнений в том, что лорд, которому он служит, ради благосклонности этой непокорной девицы пойдет на выполнение любой ее прихоти. К тому же на одеждах ратников не было никаких отличительных знаков, тем более гербов, чтобы священник смог понять, кто похитил его духовную дочь, и навести на след похитителей ее отца. И все же оставлять свидетеля было не только неразумно, но и грозило гневом господина.

– Вы действительно будете так огорчены… – начал было ратник, но Марианна оборвала его намеренно тихим голосом, в котором было столько угрозы, что ратнику стало не по себе.

– Огорчены будете вы! – сказала она, не сводя с похитителя ледяного немигающего взгляда.

Сделав выбор из двух возможных зол, командир ратников махнул рукой, и отряд с места сорвался в галоп. Едва всадники скрылись и стих топот копыт, как отец Тук бросился внутрь церкви и тут же вернулся, неся на руке небольшого ястреба. Весь облик священника выражал огромную тревогу за жизнь Марианны. Погладив ястреба по крыльям, отец Тук снял с птицы колпачок и подкинул ее в воздух.

– Лети! Лети скорее! – напутствовал священник. – Теперь только от тебя зависит, как быстро придет помощь!

Сделав над головой отца Тука широкий круг, ястреб взмыл высоко в небо.

****

Через два часа пути отряд приехал к монастырю, и на повелительный голос командира ратников ворота открылись. Заехав во двор, всадники стали спешиваться. Их предводитель подал Марианне руку, но она, отказавшись от помощи, сама спрыгнула с седла. Один из ратников попытался взять Воина под уздцы, но вороной ударил копытом о землю и предупреждающе оскалил зубы, прижав уши к голове.

– Он не пойдет с вами, – угрюмо сказала Марианна. – Эта лошадь не слушается кого попало.

– Тогда отведите ее в конюшню сами, если и лошадь вам дорога, – любезно, но с угрожающей ноткой предложил командир ратников, всем видом показывая, как его утомили капризы пленницы.

Марианна погладила Воина по лбу и пошла за монахом, который вызвался проводить ее к конюшне. Воин потрусил следом за ней, словно преданный пес. Пока она устраивала своего любимца, распоряжалась о воде и сене для него, за ее спиной послышались шаги. Обернувшись, она увидела перед собой командира ратников и настоятеля монастыря, судя по серебряному наперсному кресту и более добротной рясе, чем одежды других монахов, которых она заметила.

– Вот, святой отец! – раздраженно сказал командир ратников, указывая на Марианну. – Препоручаю вашим заботам эту благородную, но весьма своенравную леди!

Настоятель степенно выступил вперед и поклонился Марианне, которая не шелохнулась в ответ и лишь молча смотрела на настоятеля, ожидая разъяснений.

– Наша обитель рада принять под своим кровом столь высокую гостью! Ступайте за мной, дочь моя! – сказал настоятель, так и не дождавшись от Марианны проявления обычного уважения к его сану. Предупреждая возможные расспросы, он поторопился вскинуть руку в запрещающем жесте: – Не пытайтесь у меня о чем-либо выпытать! Лучше покоритесь Божьей воле. Поверьте, вам не грозит ничего дурного!

В сопровождении двух ратников Марианна прошла вместе с настоятелем в странноприимный дом, где обычно находили приют паломники. Открыв дверь одной из комнат-келий, настоятель посторонился, пропуская Марианну внутрь, и закрыл за ней дверь.

Марианна устало сняла перчатки и плащ, не глядя бросила их на кровать и окинула взглядом свое вынужденное пристанище. Ничем не покрытый деревянный стол, стул с высокой узкой спинкой, в небольшой нише – кровать, застеленная меховым покрывалом. Темноту рассеивала единственная свеча в подсвечнике на столе.

От волнения разболелась голова. Резким движением, свидетельствовавшим о тревоге, Марианна выдернула заколки и помотала головой, чтобы упавшие на плечи косы распустились. Не в силах успокоиться и не найдя иного занятия, она принялась ходить из угла в угол, пока не открылась дверь. Командир похитивший ее ратников принес ужин: пшеничную кашу на деревянном блюде, чашку с творогом и большую кружку, доверху наполненную молоком.

– Отдохните, госпожа. На рассвете мы отправимся в путь и он не будет коротким.

Не сказав больше ни слова, он поклонился и ушел. Дверь за ним тут же закрылась, и Марианна снова осталась одна. Чтобы не потерять силы, она заставила себя проглотить две ложки каши, хотя от волнения и беспокойства горло сжималось, протестуя против еды. Отпив из кружки молока, Марианна принялась обследовать свое узилище. Тяжелая дубовая дверь заперта снаружи, очевидно на засов. Единственное окно наглухо закрыто ставнями, и засовы или замки на них тоже снаружи. Стало быть, побег невозможен…

Марианна устало присела к столу и, опустив лоб на сомкнутые руки, погрузилась в невеселые размышления. Кто организовал ее похищение и с какой целью? Поскольку ее привезли в монастырь, о происходящем должно быть известно епископу, без разрешения которого настоятель обители не действовал бы заодно с похитителями. Но зачем епископу если не организовывать похищение Марианны, то, по крайней мере, покровительствовать тому, кто это сделал? Напрашивался единственный ответ: если похищение устроил двоюродный брат епископа Роджер Лончем.

От этой мысли у Марианны пробежал по спине невольный холодок. Она вспомнила последнюю встречу с Лончемом, его ярость, угрозы воздать ей за унижения, которые, как ему мнилось, он испытал по вине Марианны. Слишком быстро сбылись пророчества отца Тука о том, что у Роджера Лончема собственные понятия о правах на нее, Марианну!

Что он затеял? Пока к Марианне относились подчеркнуто бережно и почтительно, если вообще можно говорить о почтительности при похищении. Куда ее завтра повезут? Где ее охрана? Она не сомневалась, что похитители позаботились о том, чтобы ратники Фледстана не смогли ждать свою госпожу в назначенный час. Но живы ли они? Она помнила, как похитители всерьез намеревались убить отца Тука, и поэтому ее снедало беспокойство о судьбе ратников.

Еле слышный шорох заставил ее очнуться. Марианна подняла голову и огляделась. Шорох послышался снова со стороны окна. Стараясь ступать бесшумно, Марианна подошла к окну вплотную и услышала тихий скрежет, как если бы по каменной стене соскользнул брусок из металла. Сквозь плотно примыкавшие ставни протиснулся нож. Первым побуждением было броситься к двери и позвать на помощь. Но этот порыв был мгновенно обуздан холодным доводом рассудка: кто бы ни был тот, кто сейчас пытался открыть ставни, он ее возможный союзник. Тюремщик не стал бы взламывать собственные замки.

Наконец ставни распахнулись, и прямо перед лицом Марианны возник мужской силуэт. От неожиданности она отпрянула, и ночной гость, едва опираясь ладонью о подоконник, перепрыгнул его, оказавшись в комнате. Молниеносным движением захлопнув ставни, он обхватил Марианну за талию и закрыл ей ладонью рот.

– Тихо! – прошептал он, удерживая девушку от резких движений.

– Отпустите меня, – прошептала в ответ Марианна, намертво прижатая спиной к груди незнакомца, – я не буду кричать!

Почувствовав, что стальной захват его рук исчез, Марианна обернулась, приходя в себя от неожиданного визита, и посмотрела на незнакомца. Ее настороженному взгляду предстал высокий широкоплечий монах в рясе, перевязанной веревкой вместо пояса, с деревянным распятием на груди. Лицо скрыто низко опущенным капюшоном, из-под которого видны только жестко сжатый рот и гладко выбритый твердый подбородок. Опустив глаза, Марианна с удивлением отметила, что монах обут не в сандалии на босу ногу, а в сапоги, на которых вдобавок поблескивали шпоры.

– Кто вы, святой отец? – спросила она, чувствуя, что странный наряд гостя вновь посеял в ее душе опасения.

Губы незнакомца дрогнули в улыбке, он провел ладонью по голове, сбрасывая капюшон, и Марианна увидела перед собой лорда Шервуда.

– Робин! – вскликнула она, тут же прижав ладонь к губам.

– Здравствуй, Саксонка! – ответил он, сверкнув белозубой улыбкой. – Кажется, у тебя неприятности?

Забыв обо всем на свете, Марианна прижала руки к груди и смотрела на Робина таким сияющим взглядом, что он невольно сказал:

– Знаешь, если королева Гвиневера так смотрела на Ланселота, немудрено, что он искал новых подвигов в ее честь!

– Как ты здесь оказался?! – к Марианне наконец вернулся дар речи.

– Пришел помочь тебе выбраться отсюда, – сказал Робин, – ты ведь снова пренебрегла охраной, впрочем, как и всегда.

– Я была с охраной! – возмутилась Марианна. – Даже не вздумай вновь упрекать меня в легкомыслии!

Робин рассмеялся в ответ. Она поняла, что он дразнит ее, и не просто так: от его негромкого смеха у нее сразу отлегло от сердца, и вернулось спокойствие.

– Мои ратники пропали, а меня силой увезли сюда, но я не знаю, зачем и по чьему приказу.

Вместо ответа Робин бросил на кровать сверток.

– Переодевайся!

Марианна развернула свертком. Это оказалась монашеская ряса, такая же, как у самого Робина, веревка вместо пояса и наперсный крест на деревянных четках.

– Нет! Не так! – быстро сказал Робин, увидев, что Марианна собирается надеть рясу прямо поверх собственной одежды. – Если охранник у ворот заметит из-под грубой дерюги твой бархатный подол, нас тут же схватят. Снимай платье, я отвернусь.

Повернувшись к ней спиной, он тихо говорил:

– Тебя привезли сюда слуги лорда Лончема. Они же пленили твоих ратников, пока те были на постоялом дворе.

– Значит, мои люди живы? – спросила Марианна, не сводя глаз с его широких плеч воина, которых не могла скрыть даже монашеская ряса.

– Живы. Их только обезоружили и связали, но никого не убили. Роджер Лончем не желает рассориться с твоим отцом без надежды на примирение. Твои ратники – смелые ребята, но люди Лончема превосходили их вчетверо. Сейчас они уже свободны и отправились в Фледстан за помощью. Тебя должны отвезти на рассвете в порт, а оттуда морем в Лондон. Там тебя ждет Лончем, чтобы сразу обвенчаться с тобой и представить тебя принцу Джону уже в качестве законной супруги, после того как ваш брак осуществился бы на брачном ложе и никто не смог бы признать его недействительным. Затем Лончем ходатайствовал бы перед принцем о посредничестве между ним и твоим отцом с целью примирения. Вот, собственно, и весь план твоего похищения.

– Откуда тебе все это известно? – спросила Марианна, чье удивление осведомленностью лорда Шервуда возрастало с каждым сказанным им словом.

– Ты должна помнить, что мне многое известно, – коротко ответил Робин, и сердце Марианны гулко стукнуло: он впервые дал ей понять, что не забыл о первой встрече с ней.

– Как ты узнал, где меня искать?

– Дозоры моих стрелков проследили ваш путь. Кое-где пришлось посылать разведчиков, но большую часть дороги легко идти по оставленным следам – твои похитители мчались, как стадо коров, вытаптывая все на своем пути.

Решив, что для переодевания времени было достаточно, Робин оглянулся и увидел, как Марианна, поддергивая спадавшие рукава, стягивает веревку на талии. Расхохотавшись, он подошел к Марианне и, отведя ее руки, сам стал завязывать веревку, расправляя при этом складки рясы.

– Ты чересчур туго стянула стан, и под рясой вся грудь обрисовалась. А она у тебя слишком высокая и округлая для монаха! И перестань закатывать рукава! По твоим рукам сразу ясно, кто ты на самом деле.

– А что мне надо отвечать, если ко мне кто-нибудь обратится? – спросила Марианна, послушно поворачиваясь так, как ее вертели его руки.

– Отвечай одно: мир вам! – насмешливо посоветовал Робин. – Я с этими словами прошел через всю обитель, и хоть бы кто заподозрил меня в недостатке смирения.

– Мир вам! – рассмеялась Марианна, пытаясь повторить интонации Робина.

Он покачал головой, оставшись недовольным.

– Не годится! Лучше помалкивай. Голос у тебя больно нежен! Еще заподозрят в нас монахов-содомитов, которые спешат уединиться в ближайшей рощице! Вот и будет потом историй на все Средние земли!

Закончив трудиться над превращением Марианны в монаха, Робин с удовлетворением посмотрел на девушку. Ряса, облекавшая Марианну с изяществом бесформенного мешка, полностью скрыла очертания фигуры, сделав ее полноватой и неуклюжей на вид. Скрутив платье и плащ Марианны в тугой сверток, Робин затолкал его под кровать и взял девушку за руку.

– Пора, Мэриан, – сказал он, и его лицо и глаза стали абсолютно серьезными.

Марианна поняла, что, подшучивая над ней, Робин отвлекал ее от мыслей об опасностях предстоящего побега. Легонько сжав ее плечи ладонями, он заставил Марианну посмотреть ему в глаза.

– Запомни: ты должна сесть в седло, как только мы окажемся за воротами.

– А ты? – замирая от волнения, спросила Марианна.

– И я вместе с тобой, – улыбнулся Робин, но улыбка исчезла так же мгновенно, как появилась, и он продолжал настойчиво смотреть в ее блестящие в полумраке глаза. – Но если мы не сможем беспрепятственно покинуть монастырь и мне придется вступить в бой, ты уедешь одна. За тобой будет погоня, но ты не бойся: твоим преследователям найдется чем заняться. Главное, не останавливайся, гони коня во весь опор. Если ты почувствуешь себя не уверенной в том, что выбрала дорогу правильно, немедленно сворачивай в лес и поезжай вглубь. Назовешь свое имя первому из стрелков, которого встретишь. Тебе дадут приют и помогут вернуться во Фледстан. Ты все запомнила?

– Да, – сказала она, – но если тебе придется сражаться, я тебя одного не оставлю.

В его глазах вспыхнул гнев, и он с яростью тряхнул Марианну за плечи.

– Не вздумай ослушаться! Мне ты все равно ничем не поможешь, только будешь мешать и отвлекать!

– Ты пришел в обитель один или вместе со своими стрелками? – спросила Марианна, внимательно посмотрев на Робина.

Он хотел оставить вопрос без ответа, но Марианна успела прочитать ответ в его глазах. Робин с досадой поморщился и неохотно пояснил:

– В обитель я пришел один, но отряд моих стрелков сейчас недалеко отсюда. Им приказано отсечь погоню, если она будет, когда мы минуем ворота.

– Но до ворот еще надо добраться! Почему же ты…

– Потому что не хочу привлекать к Шервуду слишком пристальное внимание принца Джона и его двора. Пусть думают, что в рассказах о нас больше вымысла, чем правды. А вот если мои стрелки штурмом возьмут монастырь… К тому же спасти тебя из рук Лончема – мое личное дело, а свои дела я привык решать сам. Поэтому сделай все в точности, как я тебе сказал.

Марианна лишь упрямо поджала губы. Робин укоризненно покачал головой, но больше не стал спорить с ней: времени до рассвета оставалось не так уж много.

– Ты готова? – спросил он, кивнув в сторону окна, и, почувствовав, что ее знобит от волнения, прикоснулся губами к ее губам. – Все будет хорошо. Я никому не дам тебя в обиду!

Губы Марианны поддались нажиму его губ и приоткрылись. Полгода назад он поцеловал ее первый и единственный раз. Полгода она не видела его так, как сейчас, – чтобы рядом был только он, и никого больше вокруг. Но ей показалось, что та летняя встреча была лишь вчера. Или что они встречались после много-много раз: так ей привычно было в его объятиях, так спокойно, словно его руки ограждали ее от всего остального мира. И так мгновенно вспомнилась нежность его сухих губ!..

Марианна вскинула руку и провела ладонью по волосам Робина. В ответ он с прерывистым вздохом закрыл глаза и, стиснув Марианну в объятиях, с силой прижал ее к своей груди.

– Не шали! – прошептал он с внезапной мольбой и, прервав поцелуй, потерся щекой о ее макушку. – Не то я забуду, зачем пришел сюда!

Вслушиваясь в звуки за дверью и за окном, Робин замер на несколько мгновений. Удостоверившись, что все пока спокойно, Робин выпустил Марианну из объятий, опустил ей на лицо капюшон, задул свечу и приказал:

– Идем! Сначала я, потом ты.

Он помог ей выбраться в окно и повел вдоль стены странноприимного дома. Марианна поежилась от налетевшего ветерка: в одной рясе, без плаща и платья, было ощутимо прохладно. Хоть снег и сошел, но ночами еще подмораживало, и под ногами то и дело хрустел ледок. Пройдя до угла дома, Робин остановился. То же сделала и Марианна, подчинившись нажиму его руки. Осмотрев широкий двор и не обнаружив ничего подозрительного, Робин снова сжал руку Марианны, и она уже бессознательно поняла его безмолвную команду. Чувствуя вокруг своей ладони его сильные теплые пальцы, Марианна теперь только улыбнулась прежним опасениям, которые одолевали ее до появления лорда Шервуда.

Выйдя из-под защиты стены, вдоль которой они пробирались, Робин и Марианна смешались с монахами, которые ходили по двору кругом в медитации и молитве. Опустив головы и перебирая четки, беглецы пересекли двор в веренице монахов, направлявшихся к храмине, и незаметно свернули в узкий проход между хозяйственными постройками. Оставив Марианну снаружи, Робин скрылся в конюшне и вывел из нее оседланного Воина. Вороной энергично кивал головой, радостно фыркал и пытался ухватить Робина за плечо.

– Мальчик, веди себя сдержаннее! – ласково упрекнул его Робин и погладил вороного по лбу. – Было бы обидно оставить тебя здесь, а придется, если ты будешь так явно выражать свою привязанность!

Воин словно понял Робина и тут же прекратил ласкаться к нему.

Ведя вороного в поводу, Робин и Марианна медленным шагом добрались до ворот, возле которых маялся послушник, несший службу привратника. По знаку Робина он открыл ворота и, сладко зевнув, спросил:

– Куда направляетесь, братья? И коня для чего с собой взяли? Это ведь не наш конь, не монастырский!

– Отец настоятель приказал увести его из обители и спрятать в селении, – ответил Робин.

Послушник равнодушно кивнул – было видно, что спрашивал он просто от скуки. Робин подтолкнул Марианну к воротам, как вдруг на ее плечо легла тяжелая ладонь. Она осторожно выглянула из-под низко опущенного капюшона и узнала одного из ратников Лончема. Марианна метнула взгляд в сторону Робина. Тот смотрел на ратника обманчиво пустым и безразличным взглядом, но все его тело мгновенно подобралось, как у леопарда перед прыжком.

– До рассвета никому не разрешается покидать обитель! – объявил ратник. – Закройте ворота и вернитесь в монастырь!

Взяв Марианну за шиворот, он толкнул ее прочь от ворот и случайно стянул с ее головы капюшон. Тут же ей на спину потоками хлынули россыпи светлых волос, и ратник, узнав ее, закричал:

– Тревога! Держите леди Марианну!

Неуловимое для глаза движение, и в руке Робина появился длинный меч. Он наотмашь ударил им ратника, и тот повалился на землю. Послушник завизжал, из привратницкой на шум выбежали еще пятеро ратников.

– В седло, Марианна! – крикнул Робин, подхватывая второй меч из руки убитого ратника.

Марианна схватилась за повод и одним прыжком оказалась в седле. Воин всхрапнул и выгнул шею, готовый сорваться в галоп. Ратники окружили Робина с явным намерением покончить с ним первыми же ударами, но их встретила стальная завеса из двух клинков.

– Марианна, прочь! – закричал Робин, увидев краем глаза, что Марианна удерживает плясавшего под ней Воина.

Сделав обманный выпад, Робин сразил очередного противника. Через мгновение еще один ратник налетел всей грудью на меч, и против лорда Шервуда осталось трое. Но обитель уже была охвачена шумом, к воротам спешил добрый десяток ратников. Робин сделал несколько резких скользящих движений, и трое оставшихся ратников оказались лежащими на земле, но один из них, прежде чем упасть и выронить меч, задел им Робина, и на рясе мгновенно взмокло темное пятно крови. Не обратив внимания на полученную рану, Робин отбросил один из мечей – тот, что забрал у убитого ратника, и вскочил на Воина позади Марианны.

– Гони, Саксонка! – крикнул он, и Марианна ударила Воина пятками по бокам, отчего тот сорвался с места в широкий головокружительный галоп, вылетев из почти окруживших его ратников Лончема.

Воин мчался во весь опор, Марианна непрерывно понукала его, не разбирая дороги. Уже стихли за спиной крики, звон оружия и ржание в спешке седлаемых лошадей, перестали быть видны даже слабые отблески огней в обители, а Воин с невероятной скоростью стелился в галопе, не чувствуя тяжести двойной ноши. Марианна почувствовала, что ряса и сорочка на ее спине стали мокрыми от крови Робина, а рука лорда Шервуда, обхватившая стан Марианны, отяжелела и ослабла.

– Робин! – позвала Марианна.

Он долго не отвечал.

– Переведи коня на рысь – пусть отдохнет, – наконец отозвался Робин, когда Марианна, встревоженная его молчанием, хотела спешиться и заняться раной Робина.

Но он, предупредив ее намерение, сказал:

– Тебе все равно нечем перевязать меня. Не останавливайся, пока я не пойму, что мы в безопасности.

Он был прав: переодеваясь, она не оставила на себе даже шарфа, который можно было бы приложить к ране.

– Не волнуйся за меня – кровотечение скоро замедлится, – сказал Робин, словно услышал мысли Марианны и почувствовал ее бесплодные сожаления. – Меч рассек только кожу и мышцы, не глубже.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

Над ее ухом раздался тихий смешок.

– В противном случае я бы сейчас не разговаривал с тобой.

В лесу было тихо. Сколько Марианна ни вслушивалась, она не смогла расслышать ничего, кроме цоканья копыт Воина по твердой заиндевевшей земле. Значит, по близости никого нет, ни души.

– Где же твои стрелки? – спросила Марианна, отчаянно желая как можно скорее встретить людей лорда Шервуда и, оказавшись в безопасности, перевязать его.

– Не знаю, – помолчав, ответил Робин, – наверное, пропустили нас, как им было приказано, и занялись ратниками Лончема. Искать их сейчас нет смысла, надо постараться добраться до Фледстана.

Они долго ехали по лесной дороге, переводя вороного то в рысь, то снова в галоп. Марианна чувствовала, что уже вся ряса на ее спине намокла от крови так, словно это была ее собственная кровь. Какой бы плавной ни была поступь Воина, она все равно не обеспечивала всадникам полной неподвижности, тревожа рану и не давая крови остановиться. Робин всей тяжестью наваливался Марианне на спину, приходил в себя и выпрямлялся, пытаясь держаться сам.

– Обопрись на меня! Не бойся – я сильная, выдержу! – сказала Марианна. – Лучше поговори со мной. Расскажи, почему ты носишь шпоры?

Она говорила, не задумываясь о чем, лишь бы он не молчал, не терял сознание. Робин расслабился и тяжело привалился к спине Марианны. Потеря крови давала о себе знать: черная лента дороги и лес расплывались перед глазами, а голос Марианны долетал до его сознания словно сквозь плотную пелену.

– Я ношу шпоры, потому что имею право их носить, – ответил он, когда понял ее вопрос.

– Значит, ты действительно посвящен в рыцарское звание? – с искренним удивлением спросила Марианна.

– Видишь, ты напрасно не поверила мне тогда, в августе, – слабо усмехнулся он.

– И кто же посвятил тебя в рыцари?

– Король, – сказал Робин.

– Ричард?! – еще больше удивилась Марианна.

– Нет, его отец – Генрих.

Голос Робина слабел все больше и больше, и наконец лорд Шервуда тихо вздохнул и уронил голову Марианне на плечо.

– О Робин! – горестно воскликнула Марианна, понимая, что потеря крови должна быть велика и он все-таки потерял сознание, как ни держался.

Теперь она осталась одна – в ночном лесу, плохо представляя, где находится и в какой стороне дом, на уставшем коне, который с рыси начал переходить на шаг, а не в галоп. И жизнь Робина сейчас полностью зависела от нее. Еще немного, и потеря крови станет необратима и смертельна. Придя почти в отчаяние, Марианна потерлась щекой о волосы Робина, и их прикосновение и его дыхание, тепло которого она ощутила, вернули если не бодрость, то ее подобие.

Внезапно она услышала стук копыт и увидела всполохи факелов – навстречу двигался рысью большой конный отряд. Марианна остановила вороного, решая, что предпринять.

– В лес, – раздался над ухом шепот Робина. – И держи Воина так, чтобы он не шелохнулся.

В сердце Марианны ожили радость и надежда: она снова была не одна. Сознание, что Робин пришел в себя, придало ей сил. Марианна дернула повод, заставляя Воина свернуть в лес, и едва они укрылись в зарослях, как на дороге показались всадники. К огромной радости Марианна узнала в первом из них барона Невилла.

– Отец! – громко закричала она, понукая Воина вернуться на дорогу. – Это я, Марианна!

Невилл, спрыгнув с лошади, бросился навстречу дочери.

– Марианна! Я чуть с ума не сошел! Кто посмел напасть на тебя?! Кто это с тобой?

Теперь, когда они были в полной безопасности, на Марианну навалилась такая усталость, что она покачнулась в седле.

– Этот человек спас меня. Его ранили, когда он сражался с ратниками Лончема, вызволяя меня. Отец, мы не должны оставлять его!

– Как ты могла подумать, что я брошу без помощи раненого? К тому же того, кто защищал мою дочь! – укорил ее Невилл и подозвал одного из ратников. – Найджел, пересядь на лошадь леди Марианны и последи за нашим гостем.

Ратник поспешил исполнить его приказ и, бережно сняв Марианну с седла, сам вскочил на Воина и подхватил Робина, удерживая его на лошади.

– Кусок ткани! Любой! – крикнула Марианна.

Послышался треск – кто-то из стражников оторвал то ли рукав, то ли подол собственной рубашки. Скомкав поданный ей обрывок льняного полотна, Марианна прижала его к боку Робина. Он, не открывая глаз, слабо улыбнулся и без ее подсказки накрыл ладонью наспех сделанную повязку. Невилл взял Марианну на своего коня, посадив перед собой и бережно обняв, затем поднял руку, приказывая отряду трогаться в обратный путь.

– Твоя одежда вся вымокла! – с удивлением заметил сэр Гилберт. – Это кровь?!

– Не моя, – ответила Марианна, часто оглядываясь на Робина и тревожась из-за того, как бледнеет его лицо в свете факелов.

Наконец отряд въехал в ворота Фледстана. Два ратника помогли Робину спешиться и поддержали его, догадавшись, что без их помощи он не удержится на ногах. Сэр Гилберт с факелом в руке шел к ним быстрым шагом.

– Так это вам я обязан… – начал он говорить слова благодарности, но огонь факела ярко осветил лицо Робина, и Невилл смолк, глядя на гостя с изумлением, граничащим с неверием собственным глазам. – Не может быть! – только и смог он сказать.

– Но это он! – подтвердила Марианна. – Меня спас сам лорд вольных шервудских стрелков. Отец, ты понимаешь, что ему грозит, если он попадет в руки властей? Вместо благодарности мы отплатим ему злом!

– Все понимаю, дочь! – и Невилл успокаивающе потрепал ее по плечу. – Не тревожься: я в любом случае не выдал бы нашего гостя. Теперь же стану защищать его до последнего – я умею быть благодарным. Мы укроем твоего спасителя, пока его рана не заживет, и о том, что он в нашем замке, не узнает в Ноттингеме ни один пес! Добро пожаловать во Фледстан, милорд! – и сэр Гилберт склонил голову перед гостем.

– Благодарю за гостеприимство! – в том же тоне ответил лорд Шервуда.

Марианна, опасаясь, что обмен любезностями может стоить Робину последних сил, приказала ратникам помочь раненому гостю подняться по лестнице и преодолеть галерею. Там Марианна отпустила их, непререкаемым тоном отправив обратно во двор, и сама подставила Робину плечо. Полностью доверяя своим ратникам, она все же хотела, чтобы как можно меньше обитателей Фледстана знало, где она устроит лорда Шервуда. Шаг за шагом они медленно добрались до покоев Марианны, где ей навстречу бросилась Клэренс, сама не своя от тревоги и бессонной ночи.

– Марианна, что с тобой приключилось?! Я так волновалась за тебя!

Но, увидев рядом с Марианной привалившегося к стене Робина, Клэренс замерла как вкопанная, прижав ладонь к губам и не сводя с лорда Шервуда огромных испуганных глаз.

Бросив в ее сторону усталый взгляд, Робин еле слышно сказал:

– Все в порядке, Клэр. Помоги мне лечь.

Клэренс молча кивнула и, подхватив Робина под другую руку, помогла Марианне довести его до небольшой комнаты, примыкавшей к спальне. Девушки уложили Робина на широкую низкую кушетку, он вытянулся на ней, устраиваясь удобнее, и закрыл глаза.

Марианна пристально посмотрела на Клэренс: подругу от волнения била крупная дрожь. Она не могла отвести глаз от Робина, непрерывно поправляла пряди его коротких волос, отводя их от лица, а потом внезапно прильнула к его виску быстрым поцелуем.

– Клэр, приди в себя, – негромко посоветовала Марианна и повысила голос, заметив, что Клэренс ее не слышит. – Я принесу воду, лекарства и корпию для перевязки, а ты зажги свечи – я ничего не вижу.

Марианна принесла большой ларец, в котором хранила приготовленные ею лекарственные настойки и мази, а потом кувшин с чистой водой. Опустившись возле кушетки на колени, она с помощью Клэренс принялась раздевать Робина. Пропитанную кровью рясу она просто разрезала ножом, так же поступила и с курткой и стала осторожно, промокая водой, отлеплять от краев нанесенного клинком пореза засохшую от крови рубашку. Ее пальцы сделали резкое движение, и Марианна замерла, испугавшись, что причинила Робину боль. Не открывая глаз, он улыбнулся и ободряюще сжал ее запястье. Осмотрев рану, Марианна к своему облегчению нашла ее не опасной, если бы не слишком большая кровопотеря. Как и говорил Робин, меч только рассек мышцы, не проникнув глубже, и она удивилась точности, с которой он определил тяжесть раны, не видя ее, только чувствуя. Впрочем, судя по шрамам на его теле, будучи воином, Робин как на собственном, так и на чужом опыте мог изучить все виды ранений – от легкого до тяжелого.

Тщательно промыв рану и смазав края остро пахнущей травяной настойкой, Марианна накрыла ее компрессом, пропитанным лечебной мазью, и наложила не слишком тугую повязку. Клэренс сбегала на кухню за чашкой крепкого мясного бульона, а Марианна согрела вино, добавив в него мед и пряности. Напоив Робина и тем и другим и накрыв его покрывалом, девушки привели все в порядок: вылили окровавленную воду, выбросили ставшую негодной одежду Робина, убрали лекарства. Задув свечи, они ушли в спальню Марианны, оставив Робина одного.

Не в силах даже пошевелиться от усталости, Марианна упала в кресло и закрыла глаза. Клэренс развела в камине огонь, взяла в руки гребень и принялась расчесывать спутавшиеся волосы Марианны. Обе молчали.

– Наверное, я должна объясниться, – наконец решительно сказала Клэренс, откладывая гребень. – Это и есть мой брат, о котором я тебе рассказывала.

Марианна устало открыла глаза и, обернувшись, посмотрела на Клэренс долгим взглядом, словно искала сходство с лордом Шервуда.

– Я уже поняла, Клэр, – ответила она. – Еще на турнире в Ноттингеме подумала об этом. А сегодня, увидев вас обоих вместе, невозможно было не увериться в твоем родстве с лордом Шервуда.

Клэренс в ответ высоко подняла голову и гордо вздернула маленький упрямый подбородок.

– И я не стыжусь родства с ним! Напротив, я горжусь тем, что мне выпала честь родиться его сестрой.

К ее удивлению Марианна лишь рассмеялась, обняла Клэренс за плечи и прижалась щекой к ее щеке.

– Ну и чего ты волнуешься? Кто сказал, что ты должна стыдиться? Клэр, помнишь, я как-то рассказывала тебе о стрелке, которого прошлым летом встретила в Шервуде?

– Тот, которому ты отдала свою лошадь взамен его, раненной стрелой? – уточнила Клэренс и тихо ахнула. – Так это был Робин?

Марианна, улыбаясь, кивнула.

– Вот почему ты узнала его тогда, на турнире! – воскликнула Клэренс, всмотревшись в лицо Марианны особенно внимательным взглядом. – Кажется, и я о чем-то догадываюсь. Неужели ты все это время…

Ладонь Марианны мягко, но властно легла на ее губы.

– Довольно откровений! Мы обе устали, иди спать.

Не став спорить, Клэренс поцеловала Марианну и оставила ее одну. Марианна умылась, переоделась в ночную сорочку и откинула край покрывала, собираясь лечь в постель, но внезапно передумала. Набросив на плечи широкую суконную накидку и стараясь ступать как можно тише, она прошла в комнату, где спал Робин, и опустилась на колени у изголовья его постели. Долго и безмолвно она смотрела на его неподвижное во сне, такое утомленное сейчас лицо, и чувствовала щемящую нежность, заполнившую всю ее душу.

Ресницы Робина дрогнули, он открыл глаза и увидел рядом с собой Марианну. В его прояснившихся глазах не было ни удивления, ни вопроса – только завораживающая синь вечернего неба.

– Я даже не успела поблагодарить тебя, – прошептала Марианна.

– Ты и не должна благодарить меня, – слабо улыбнулся Робин. – Защищать тебя – мой долг.

– Защищать от чего? Или от кого?

– От всего и от всех, – ответил он и, не сводя с Марианны исполненного нежности взгляда, кончиками пальцев провел по ее щеке.

Глава шестая

В первые дни пребывания во Фледстане Робин был слаб. Хотя рана оказалась не слишком тяжелой, сказывалась большая потеря крови, и он был вынужден оставаться в постели. Клэренс и Марианна окружили его самой трогательной заботой. На скуку ему также не приходилось жаловаться: Марианна развлекала его чтением вслух, охотно играла для него на лютне и пела, когда он просил. От звуков ее нежного мелодичного голоса, сопровождаемого серебряным звоном струн, черты его лица смягчались, на губах появлялась мечтательная улыбка. А еще они разговаривали – подолгу, на самые разные темы.

Эти беседы доставляли огромное удовольствие и Робину, и Марианне – им обоим казалось, что они понимают друг друга с полуслова. Каждого жадно интересовало, что скажет или как ответит другой, и в том, что они говорили друг другу, не возникало конфликтов, которые неминуемо повлекли бы за собой сдержанность и осторожность суждений. Не признаваясь себе в том, с помощью бесконечных бесед каждый из них стремился как можно лучше познать собеседника, и это занятие было головокружительно увлекающим для обоих. Нечаянно оказавшись вместе, они пользовались щедростью случая, который их свел и подарил возможность проверить, совпадают ли представления друг о друге с тем, кем они были на самом деле.

Марианна, которая из рассказа Клэренс поняла, что брат и сестра происходят из благородной семьи, приняла как должное образованность Робина. И все же чем больше она узнавала его, тем большей загадкой он ей представлялся.

Он был хорошо осведомлен о событиях, которые происходили не только на острове, но и на континенте, разбирался в тонкостях хитросплетений политики. В том, что он владеет французским языком как родным, она убедилась еще на ноттингемском турнире. А вот то, что он может говорить на нем и как уроженец Нормандии, и как если бы был родом из Аквитании, ее удивило. Заметив это, он сказал, что в нем только половина саксонской крови.

– Но все как один считают тебя саксом! – еще больше удивилась Марианна.

– Мало ли кем меня считают! – лишь рассмеялся он в ответ.

При чтении книг обнаружилось, что он знает не только латынь, но и греческий язык, что уже не укладывалось в рамки ее представления о нем как о сыне не слишком знатного лорда – саксонского или даже норманнского. При этом он вовсе не стремился обнаружить перед Марианной все, что знал и чему был обучен. Просто вдруг открывалась еще одна глубина, и приходилось только догадываться, сколько глубин еще оставалось.

Но узнать в подробностях о происхождении лорда Шервуда Марианне не удавалось: он как будто не слышал ее вопросов о его жизни до того дня, когда он встал во главе вольных стрелков. Говорить с ним можно было на любую тему, только не о его прошлом.

– Помнишь, ты рассказывал, что тебя посвятил в рыцари король Генрих? – попыталась выведать Марианна и тут же смолкла, натолкнувшись на его абсолютно невозмутимый взгляд.

– Не помню, чтобы я говорил такое, – ответил он так, словно закрыл перед ней дверь.

– Когда мы бежали из монастыря, в лесу, – настаивала Марианна, но Робин только пожал плечами.

– Наверное, я бредил. Я вообще не помню, о чем я тогда говорил, – все плыло перед глазами. Только знал, что надо что-то говорить, чтобы тебя не трясло от волнения.

Посмотрев в его глаза, которые стали совершенно непроницаемыми, Марианна поняла, что продолжать его расспрашивать на эту тему бесполезно.

Но и у нее был предмет, который она не желала обсуждать с Робином. Когда он попытался заговорить с ней о Гае Гисборне, Марианна поняла, что ничего хорошего не услышит, и положила ладонь ему на губы, заставив замолчать.

– Гай называет себя моим другом, вы с ним враги. Не надо говорить о нем плохо, – и, поймав насмешливый взгляд Робина, строго добавила: – Точно так же и его разговоры о тебе я пресекаю, если он пытается отозваться о тебе нелестным образом.

– Ты хотя бы поостереглась вступать с ним в разговор обо мне! – только и смог сказать Робин, прежде чем ладонь Марианны сильнее зажала ему рот.

– На турнире ты сказал сэру Рейнолду, что ты предан своему государю и не скрываешь этого. Кого ты имел в виду? – спросила она в другой раз.

– Короля Ричарда, разумеется, хотя шериф и остальные должны были понять мои слова в точности наоборот, – улыбнулся Робин.

– Они так и поняли, даже мой отец! – рассмеялась Марианна. – И ты действительно предан королю Ричарду так, как говорил?

– Он законный государь Англии, и ни я и никто другой не имеют права отказать ему в преданности, – твердо, даже жестко ответил Робин и внимательно посмотрел на Марианну. – В чем заключаются твои сомнения?

– В том, достоин ли преданности король, который покинул свое королевство, едва заняв трон? Да нуждается ли он вообще в этой преданности, забыв о своей стране! – с возмущением воскликнула Марианна. – Крестовый поход, святой Иерусалим, король-рыцарь… А его страну в это время лихорадит от бесчинств и произвола! Пока еще власть оставалась в руках епископа Илийского, в королевстве был хоть какой-то порядок, а после изгнания Уильяма Лончема страна оказалась в руках таких, как его брат сэр Роджер. И теперь последнее слово остается за силой, а не законом.

– Для того чтобы торжествовала законность, ее надо поддерживать преданностью суверену, который занимает престол по праву, – спокойно возразил Робин. – Даже когда суверен не оправдывает всех надежд. Только в одном случае допустимо нарушить присягу – если король развязывает войну против своих же поданных.

Марианна неопределенно покачала головой в знак того, что слышит его слова, но не очень-то разделяет их в отношении короля Ричарда.

– У меня такое чувство, словно тебе лично есть в чем упрекнуть короля, – заметил Робин.

– Как я могу? Ведь он король! – передернула плечами Марианна. – Вместе с ним в поход ушел и мой брат. И вот поход окончен, сам Ричард исчез, как в воду канул, и о Реджинальде нет никаких вестей! Из его писем я поняла, хоть брат и не вдавался в подробности, насколько тяжелым был этот поход и как мало смысла в нем видел сам Реджинальд. Он последовал за королем, повинуясь присяге и долгу, понимая их точно так же, как ты. И что с ним сталось?

– Ты очень любишь брата? – тихо спросил Робин.

Марианна закивала и высоко подняла голову, чтобы удержать слезы, заблестевшие в ее ясных глазах.

– Когда умерла матушка, отец впал в такое отчаяние, что на несколько дней заперся в своих комнатах и потом еще долго не мог прийти в себя. Он очень любил ее. А я была еще мала, и мне было так одиноко от того, что ее больше нет, а отца… словно тоже нет. Именно Реджинальд был тогда все время рядом со мной. Следил, чтобы я была умыта, опрятно одета, накормлена. Он даже сам заплетал мне косы и убаюкивал меня по вечерам. А ему ведь вдобавок пришлось вместо отца заняться делами родовых владений! Я не хотела расставаться с ним ни на миг, цеплялась за него так, словно он был единственным, что оставалось в моей жизни родным. И когда отец смог справиться с горем и стать таким, каким мы его знали до смерти матушки, для меня все равно ничего не изменилось. Реджинальд оставался главным в моей жизни. Когда по воле отца меня отвезли в монастырь, настоятельнице пришлось через несколько дней послать за Реджинальдом. Я плакала не переставая, отказывалась от еды, не слушалась сестер. Он приехал, и меня охватило такое счастье, какого я никогда не испытывала! Я умоляла его забрать меня с собой, а он долго разговаривал со мной, объясняя, почему мне надо остаться в монастыре. Тогда я впервые и от него узнала о долге, который есть у каждого, и у меня тоже. Он был так убедителен, что я смогла подчиниться и отпустить его. И моя жизнь в обители стала делиться на периоды между встречами с ним, когда он приезжал навестить меня. Я гордилась тем, что его так отличает король! А мне надо было сокрушаться о королевской милости к Реджинальду!..

– Нет, Мэри, – Робин взял руку Марианны в свои ладони, теплом которых передал ей свое сочувствие. – Мужчиной надо гордиться – отец ли он, брат или муж. Плакать о нем можно только украдкой, так, чтобы он не видел твоих слез.

– Так он и не видит их сейчас! – сквозь слезы рассмеялась Марианна и с грустью посмотрела на Робина. – Вы с ним чем-то схожи. Если бы вы с Реджинальдом узнали друг друга, то, наверное, стали бы друзьями.

Ничего не сказав в ответ, Робин улыбнулся и поцеловал ее руку.

Он действительно напоминал Марианне брата. Не внешностью – в этом они были схожи лишь статью воинов, привычных к ратному труду, а твердостью собственных принципов и неуклонному следованию им. Еще их роднило ее собственное ощущение полной защищенности, которое она всегда чувствовала в обществе брата, а теперь вновь возродившееся от присутствия рядом с ней Робина. Ни с кем больше, даже с отцом, она не была так спокойна, словно от нее могли отвести любую опасность. Но существовало и какое-то отличие, хотя бы в том, что Реджинальд был приближен к королю, а Робин объявлен вне закона, но при этом, как ей казалось, вовсе не был удручен своим положением. И Марианна попыталась выяснить, так ли это на самом деле.

– Скажи, ты действительно доволен своей жизнью – вне закона, в лесу, во главе вольных стрелков? Или ты просто смирился?

Выслушав ее, Робин усмехнулся.

– Если бы я смирился, то никогда не оказался бы вне закона и не подчинил бы себе Шервуд. Я давно был бы попросту мертв. Обстоятельства моей жизни складывались далеко не всегда в мою пользу, но свою жизнь все равно определял именно я, и сам решал, что мне делать, а что нет. Жизнь в Шервуде вполне отвечает моей сути.

– Чем же? Ведь она опасна и вряд ли легка!

– Иной раз даже чересчур опасна, – согласился Робин. – Но поэтому те, кто оказался в Шервуде, начинают особенно ценить то, что предлагает жизнь. На первое место выходят не богатство или знатное происхождение, а ум, отвага, твердость духа. Совсем иначе относишься к другу, когда бьешься рядом с ним спиной к спине или плечом к плечу, зная, что он, рискуя собой, прикроет тебя. Но то же самое и ты сделаешь для него. Не думаю, что те, чья дружба проверена лишь беседами и застольями, окажутся такими же преданными друзьями, если жизнь начнет испытывать их опасностью и смертью так же часто, как нас. Если девушка скажет вольному стрелку о любви, значит, ее любовь – самый бесценный дар, о котором только может мечтать мужчина. В ее любви нет корысти или тщеславия, но в ней сполна и душевного жара, и самоотверженности.

– Но за эти блага ты можешь расплатиться жизнью! – воскликнула Марианна.

Ее глубоко взволновали его слова, особенно те, которыми он говорил о любви. Она даже почувствовала укол ревности при мысли, что Робин рассказывал не абстрактно, а имел в виду какую-то определенную девушку, которая признавалась ему в любви.

– Всегда приходится чем-то расплачиваться, и чем дороже благо, тем выше цена, – пожал плечами Робин. – Но мы в Шервуде умеем постоять за себя, так что эту плату наши враги получат нескоро.

Теперь отличие между братом и Робином для Марианны немного прояснилось. Реджинальд следовал правилам, Робин сам устанавливал правила для себя и, подумалось Марианне, обладал такой волей, что мог заставить считаться с этими правилами тех, кто отвергал их. Она поняла, что именно это качество Робина вызывало ненависть Гая, который был вынужден терпеть существование вольного Шервуда, не будучи в силах взять верх.

Они разговаривали о почти сказочных историях, ходивших о лорде Шервуда, и Робин рассказывал Марианне, как все происходило на самом деле. Истории в его изложении были такими занимательными и веселыми, как будто другой – опасной – стороны жизни в Шервуде не существовало вовсе.

– Хорошо быть свободным! – вдоволь насмеявшись над очередным рассказом, мечтательно вздохнула Марианна, в чьем воображении в самых ярких красках предстала жизнь, которую описал Робин.

– Хорошо, когда можешь позволить себе быть свободным, – неожиданно поправил ее Робин и внимательно посмотрел на Марианну. – Если свободолюбивый дух заперт в клетку, пусть даже роскошную и золотую, то он либо будет биться о прутья, пока не расшибется насмерть, либо сломается и потеряет себя.

Встретив вопросительный взгляд Марианны, Робин в подтверждение на миг сомкнул веки.

– Да, я сейчас имел в виду тебя. То представление о тебе, которое у меня сложилось, вызывает глубокое опасение за твое будущее. Ты пытаешься жить по собственным правилам, и пока еще общество, в котором ты живешь, снисходительно смотрит на твои поступки и считает их кто блажью богатой наследницы, кто опасной причудой. Но так не будет продолжаться вечно. Очень скоро от тебя потребуют подчинения тем правилам, по которым живут равные тебе по рождению, и вот тогда…

– Почему ты считаешь, что потребуют, и скоро? – быстро спросила Марианна.

– А ты всерьез думаешь, что твой муж придет в восторг от того, что его жена занимается врачеванием всех и каждого, кто обращается к ней за помощью? Или от твоих одиноких прогулок? От твоих знаний, любви к книгам? От того, что ты всегда будешь смотреть на мир не его глазами, а иметь на все собственное мнение?

– Но что если я не выйду замуж? – предположила Марианна.

– Тебе не позволят, – жестко ответил Робин, – но даже если представить невозможное, то в монастыре подчинения требуют строже, чем в миру. И очень бдительно следят за тем, что ты на самом деле таишь в душе. Это если ты питаешь иллюзии, что обойдешься внешней покорностью.

– А что надо сделать, чтобы обрести свободу? – спросила Марианна.

По ее напряженному взгляду Робин понял: Марианну интересует не общее рассуждение, а конкретные действия, и то, что он скажет, может подтолкнуть ее к каким-либо опасным для нее поступкам.

– У меня нет ответа на твой вопрос. Как правило, свобода дается тем, кто все потерял, но горечь утраты может оказаться так сильна, что обретенная взамен свобода покажется проклятьем.

У него был ответ на вопрос Марианны, но потому, что он не желал ей испить ту чашу, о которой сказал, и был уверен в том, что она станет сожалеть об утратах, решил воздержаться от откровенности. Его слова не устроили Марианну, но других она не услышала. Тогда она спросила:

– Почему тебя вообще волнует мое будущее?

– Потому что любоваться тобой – одна из самых больших радостей для меня, – просто ответил Робин. – Я имею в виду не твою наружность, хотя ты обворожительно красива. Но твоя красота так исключительна благодаря твоей светлой душе и независимому нраву. Если твой дух будет сломлен и ты станешь равнодушной, начнешь покорно следовать навязанной тебе воле, то и твоя красота угаснет.

Если бы Марианна услышала такое признание не от Робина, она сочла бы его объяснением в любовных чувствах. Но им это было сказано так, как с ней говорил, наверное, только ее духовник, и у Марианны мелькнула догадка.

– Скажи, это ведь ты говорил обо мне с отцом Туком? – спросила она, тщательно скрывая волнение.

Глаза Робина сердито потемнели.

– Не знал, что для отца Тука тайна исповеди не указ! – сказал он с едва сдерживаемым гневом, и Марианна поторопилась уверить его в невиновности священника.

– Он просто говорил мне почти такие же слова и обмолвился, что эти мысли принадлежат не ему, – и Марианна посмотрела на Робина с тайным ожиданием, что он расскажет ей все остальное, о чем поведал отцу Туку.

Но Робин не был расположен ни к откровенности, ни к продолжению разговора.

– Извини, я устал, – холодно сказал он, закрывая глаза. – Почитай мне что-нибудь перед сном.

Только на третий день пребывания Робина во Фледстане Марианна решилась спросить о том, что ее интересовало все месяцы со дня их первой встречи.

– Скажи, почему ты не забрал тогда Воина?

Его рука ощутимо вздрогнула под ее ладонью, пальцы медленно сжались в кулак, темные длинные ресницы взметнулись, и Марианну наотмашь ударила гневная синь его глаз.

– У кого же я должен был его забирать? – спросил он делано ласковым голосом, не сводя с нее ставших недобрыми глаз.

Марианна попыталась убрать руку, но Робин не позволил, перехватив ее запястье и крепко сжав. Не в силах выдержать его неотступный взгляд, она опустила глаза.

– Уверена, что ты недолго заблуждался относительно того, кто я на самом деле.

– Верно! – усмехнулся Робин. – Когда я описал тебя Клэр, она сказала, что и обликом, и повадками это могла быть только ты – благородная леди Марианна! Зачем ты обманула меня?

– Я не обманывала тебя! – гневно воскликнула Марианна. – Всего лишь не полностью назвала свое имя. Как, впрочем, сделал и ты. Если бы мы не встретили твоих стрелков, то, полагаю, я бы так же осталась в неведении, что меня провожал не кто иной, как лорд вольного Шервуда. Да ты и сам мог бы догадаться, кто я!

– Да, мы с тобой оказались похожи, – согласился Робин, внезапно утратив весь гнев, который сменился грустью. Отпустив руку Марианны, он закрыл глаза и долго молчал. – Конечно, мог догадаться. Простая травница, считай, служанка – и такие ухоженные волосы, руки, не обожженное солнцем лицо, отменная верховая лошадь… Наверное, не захотел догадываться. Слишком хорошо мне было с тобой в тот вечер, но с благородной леди Марианной Невилл я и вел бы себя, и говорил иначе.

– Я так и подумала и потому не решилась признаться, – тихо сказала Марианна. – Думала, что все равно моя недомолвка разрешится, когда ты вернешься за Воином. Ладно, ты сердился на меня, но ведь Воин скучал по тебе! Почему же ты просто не прислал за ним, если меня больше не хотел видеть?

– Да, я сердился на тебя, и это слишком мягко сказано, – ответил Робин и, бросив на опечаленную Марианну быстрый взгляд из-под ресниц, едва заметно улыбнулся. – А Воина оставил тебе из мести – чтобы он напоминал тебе и обо мне, и о твоем обмане.

В свою очередь и Робин не удержался от вопроса, ответ на который ему давно хотелось получить.

– Клэренс как-то обмолвилась, что ты обещала спасти меня от казни, если бы тогда в Ноттингеме Гаю удалось схватить меня. Но она не знала, как именно. Так каким же волшебством тебе удалось бы сохранить мне жизнь?

– Не только жизнь, но и свободу, – Марианна улыбнулась, довольная придуманным в тот день планом, настолько простым, что ни Клэренс, ни Робин не смогли разгадать его. – Существует древний обычай, о котором многие позабыли, но он все равно сохранил свою силу. Если девушка объявит, что она готова взять в мужья того, кому вынесли смертный приговор…

– О!.. – простонал Робин и прикрыл ладонью глаза. – Представляю себе, как епископ обвенчал бы нас прямо на эшафоте! Хорошо, что Гай оказался нерасторопен. Не хватало мне спасаться под девичьей вуалью, которую ты бы на меня накинула в соблюдение этого обычая! Вот был бы позор – мало того, что меня спасла слабая девица, так еще и обвенчали бы под угрозой казни!

– Не беспокойся, я дала бы тебе развод, как только ты оказался бы в безопасности! – воскликнула уязвленная Марианна.

– Развод? – пальцы Робина раздвинулись, и сквозь них сверкнули синью смеющиеся глаза. – Коль скоро вы так хорошо разбираетесь в обычаях и законах, леди, то должны знать, что о разводе может просить муж, а не жена.

– Так и поступил бы сообразно своему праву, – буркнула Марианна.

– Я бы сначала подумал, – протянул Робин, от души забавляясь обменом колкостями, – посмотрел, насколько хорошая из тебя получилась бы жена, и, может быть, не стал позорить тебя разводом.

Прежде чем Марианна успела окончательно возмутиться и даже попыталась уйти, Робин спросил ее уже совершенно серьезно:

– Скажи, а ты представляла, что почувствовал бы твой отец? Какое унижение ему пришлось бы испытать, слыша насмешки знати? Первая красавица Средних земель, самая желанная невеста у всех на глазах венчается с первым преступником того же края! Он захотел бы просто увидеться с тобой после всего? Ты подумала об этом?

– Подумала, – так же серьезно ответила Марианна, и ее ресницы дрогнули. – Но я все равно поступила бы так, чтобы спасти тебя. Лишь надеялась бы, что отец сможет когда-нибудь меня простить.

– Милая!.. – еле слышно сказал Робин и прижал ее ладонь к своей щеке.

У нее перехватило дыхание: так нежно слетело с его губ это простое, но такое ласковое слово. Больше он ничего не стал говорить и уснул, так и не отпустив ее ладонь. Марианна осторожно высвободила руку, когда по ровному дыханию Робина поняла, что он спит, и почти невесомо дотронулась губами до его виска.

Когда Марианна в очередной раз сменила Клэренс у постели Робина, она спросила его о моральной стороне жизни вольного Шервуда.

– А что с ней не так? – осведомился Робин и, пока Марианна пыталась найти слова, которые бы не задели его, понял сам, что она имела в виду. – Хочешь узнать, сколько правды в том, что нас называют разбойниками и грабителями?

Марианна смущенно кивнула, и тогда он спросил ее:

– Как ты думаешь, почему нас не выдают властям жители городов и селений, хотя мы появляемся там довольно свободно?

– Потому что им вы не чините обид, а даже напротив – приходите на помощь, если больше помочь некому. Но ведь гнев шерифа на то, что часть собранных налогов вместо казны оказывается в Шервудском лесу, имеет основание?

– Более чем! – согласился Робин. – И епископ Гесберт имеет все права быть недовольным. Тебе ведь известно, с какой целью собираются налоги и подати?

– Да, – ответила Марианна. – Если не вдаваться в подробности, то чтобы в стране был порядок для блага всех поданных королевства.

– Но никакого порядка нет и в помине. Значит, налоги расходуются не по назначению. Так, может быть, стоит удержать излишнюю часть, чтобы все не пропало впустую?

– Как же ты распоряжаешься тем, что счел справедливым удержать?

– Излишние знания таят многие печали! – рассмеялся Робин, и Марианна поразилась: он дословно повторил любимую присказку леди Маред – матери властителя Уэльса Ллевелина, и Рианнон, которая была матерью самой Марианны.

– И все же! – не отступилась Марианна, желая получить как можно больше ответов на вопросы, которые ее давно интересовали. – О тебе ходят рассказы, будто бы деньги, отобранные у сборщиков, ты раздаешь беднякам. Но почему-то я не верю в это!

Она вопросительно посмотрела на Робина, и он улыбнулся.

– Не веришь, потому что ты умница, Марианна. Люди рассказывают не о том, что происходит в действительности. Им хотелось бы, чтобы все было именно так, вот они и уверяют себя в собственных мечтах. Отец ведь привлекает тебя к управлению владениями? Много ли денег ты раздаешь тем, кто обрабатывает ваши земли?

– Вообще не раздаю! – ответила Марианна, пожимая плечами. – Если убеждаюсь в том, что нужна помощь, то помогаю ровно тем, в чем случилась нужда. Падеж скота – покупаю коров и овец, недород – отправляю зерно, чтобы селения не страдали от голода до нового урожая.

– Правильно! – похвалил ее Робин. – И я делаю точно так же, как ты, если считаю, что кому-то нужна помощь. Скот, зерно, лес, но все это покупаю сам, а деньги даю в самом крайнем случае, когда убеждаюсь в том, что иного способа нет. И это бывает очень редко! Деньгами помочь легко, но развратить такой помощью еще легче. Достаточно только начать, и люди забросят пашни, уверовав в то, что всегда получат из Шервуда деньги.

Выслушав его ответ, Марианна невольно рассмеялась и, поймав вопросительный взгляд Робина, пояснила причину внезапного смеха:

– Ты поступаешь, как правитель Ноттингемшира, словно власть и управление этим графством находятся в твоих руках, а шерифа нет и в помине!

Робин тоже рассмеялся, но его глаза остались серьезными, и он так же серьезно сказал:

– Я поступаю так не только в Ноттингемшире, Мэриан, но и в других графствах Средних земель.

– Даже так? – удивилась Марианна. – А зачем тебе надо приглядывать за всеми Средними землями?

На этот вопрос он не стал отвечать. Успев привыкнуть к тому, что он не всегда склонен удовлетворять ее любопытство, она лишь тихо вздохнула и вернулась к прежней теме беседы.

– Какой же помощи просят у тебя, когда говорят, что ее больше не у кого найти?

Робин усмехнулся, и его взгляд стал жестким.

– Помощи, за которую мне редко бывают по-настоящему благодарны те, кто о ней просит, после того как я ее оказываю, и тем более не благодарят, если я отказываюсь исполнить просьбу, – сказал он. – Помощь в том, чтобы вызволить кого-либо из рук властей или укрыть от преследования.

– Отказываешься помочь – значит, ты выручаешь не всех? – немедленно уточнила Марианна, чутко внимавшая каждому его слову.

– Не всех, – подтвердил Робин, – только тех, чья провинность перед законом несоразмерна грозящему наказанию, или тех, кто на самом деле ни в чем не повинен. Если я убеждаюсь в том, что меня просят спасти от наказания того, кто на самом деле совершил преступление, которому я не нахожу оправдания, я отказываю в помощи.

– То есть ты еще и следишь за правосудием и вмешиваешься в него?!

Заглянув в широко раскрывшиеся глаза Марианны и увидев в них искреннее изумление, Робин улыбнулся и уже иным, мягким тоном сказал:

– Я много за чем слежу, Мэриан, и много во что вмешиваюсь.

Тон был мягкий, но слова произнесены так, что она поняла: в то многое, о чем он упомянул, она не будет посвящена, даже если проявит упорство. И она вновь послушно отступила.

– Мне понятно, что те, кому ты отказал в помощи, не будут питать к тебе добрых чувств. Но почему ты обмолвился, что тебя редко благодарят и тогда, когда ты помог?

Робин вздохнул и невесело улыбнулся.

– Потому что для людей, которых я выручил, дорога только одна – в Шервуд.

– И что же? – не поняла Марианна. – Главное, что они остались живы! Почему же их близкие, которые сами пришли к тебе и просили вступиться, не испытывают к тебе благодарности?!

Взгляд Робина скользнул по лицу Марианны, с нетерпением ждавшей ответа. В синих глазах заиграли веселые золотые искорки. Так и не ответив на ее вопрос, он рассмеялся – легко и беззаботно.

– Мэриан, если ты не вознамерилась уморить меня голодом, то вспомни, что настал час обеда, и покорми меня чему-нибудь еще, кроме своего неуемного любопытства!

Когда силы вернулись к Робину настолько, что он смог покинуть постель, а рана затянулась, он первым делом избавился от щетины и спросил Марианну, может ли он принять ванну. Марианна приказала слугам приготовить все для купания, словно собиралась мыться сама, и, когда ей доложили, что ванна наполнена, помогла Робину добраться до банной комнаты. Выждав за дверью время, за которое, по ее подсчетам, Робин должен был успеть раздеться и забраться в ванну, Марианна вошла, преследуя самые благие цели. Но Робин, увидев ее, окунулся в воду до подбородка и непререкаемым тоном потребовал, чтобы она оставила его одного.

– Я хотела помочь тебе вымыться, – ответила Марианна, удивившись его возмущению. – Если ты стесняешься наготы, то напрасно: я столько раз перевязывала тебя, что знаю все твое тело!

– Думаю, что не все. Благодарю за предложение, но я не нуждаюсь в твоей помощи, – отрезал Робин так, что она была вынуждена подчиниться.

После купания он сидел в кресле с книгой в руке и читал с таким недобрым выражением лица, что Марианна решила объясниться.

– У тебя нет оснований сердиться, – сказала она примирительным тоном. – Ты ранен, тебе нужна была моя помощь. К тому же это давний саксонский обычай, когда жена или дочь хозяина дома помогает гостю в купании.

– Как часто тебе приходилось следовать этому обычаю? – невзначай осведомился Робин, не отрывая взгляда от страницы.

– Первый раз, – ответила Марианна, тщательно скрывая улыбку: в его ровном голосе послышалась нотка ревности. – К счастью, отец не настаивал, чтобы во Фледстане неукоснительно придерживались всех традиций гостеприимства.

– Благодарю за честь, – сказал Робин и посмотрел на Марианну долгим внимательным взглядом, – но вынужден попенять тебе за беспечность, с которой ты обращаешься с мужчинами. Подобное легкомыслие если и не доведет тебя до беды, то ничего не оставит от твоего доброго имени!

– За какой из моих поступков ты можешь упрекнуть меня в легкомыслии?! – осведомилась Марианна.

– Почему ты пошла в шатер Гая без охраны и приличествующего тебе сопровождения? – ответил вопросом на вопрос Робин.

– Мне надо было поговорить с ним наедине так, чтобы никто не заметил.

– Я заметил, – вновь не слишком по-доброму усмехнулся Робин. – Не поручусь в том, что я один.

– И только из-за того случая ты счел меня легкомысленной? – в свою очередь начала сердиться Марианна.

– Не только, – Робин отложил книгу, легко поднялся с кресла и подошел к Марианне. – Ответь мне, чем ты руководствовалась, когда решила устроить меня в своих покоях – почти в собственной спальне? Тебя ничего не смутило? Ты ни в чем не заподозрила опасность для себя?

– Что же, по-твоему, должно было внушить мне опасения, и в чем? – спросила Марианна.

Вместо ответа Робин медленно обвел взглядом всю ее – с головы до ног. Этот пристальный, откровенно мужской взгляд заставил Марианну невольно сделать шаг назад. Робин усмехнулся и, не спуская с нее потемневших глаз, приблизился к ней, снова вынудив Марианну отойти, и уже с большей поспешностью. Почувствовав спиной стену, она поняла, что отступать больше некуда.

Уперев руку в стену над головой Марианны, Робин немного подался вперед и оказался так близко, что ее грудь коснулась его груди. Это легчайшее прикосновение отозвалось жаром, который разлился по всему ее телу. Марианна сделала глубокий вдох, но вместе с воздухом вдохнула и запах лаванды, исходивший от тела Робина после купания. Голова Марианны закружилась. В глаза бросился распахнувшийся ворот рубашки Робина, белый шрам от старой раны на коже, вызолоченной лесным солнцем. Марианна с трудом подавила желание прикоснуться губами к его ключице – там, где начинался этот шрам. Незаметно сжав за спиной руки, она поспешила поднять глаза, и ее взгляд сначала остановился на шее, где пульсировала едва заметная под кожей голубая жилка, потом на твердом подбородке, на губах, которые тут же сложились в ленивую, чувственную улыбку. Робин склонился к ней ниже – на долю дюйма, чем еще больше усугубил смятение Марианны. Призвав на помощь остатки воли, неумолимо таявшей от его близости и молчания, Марианна прикусила губы, которые настойчиво желали повторить поцелуями путь, проделанный ее взглядом, и встретилась глазами с Робином.

Лучше бы она этого не делала! В его глазах полыхнуло глубинное темное пламя. Он не шевельнулся, только смотрел ей в глаза, и его взгляд завораживал и притягивал. Марианна вдруг поняла, что сейчас сделает шаг и окажется в его объятиях. Весь ее гордый и свободолюбивый нрав возмутился перед покорностью этой непонятной магии, и, сделав невероятное усилие над собой, она воскликнула:

– Единственное, чем я руководствовалась, это твоей же безопасностью!

Робин от души расхохотался, и чары тут же развеялись. Марианна немедленно выскользнула из-под его руки и оказалась у противоположной стены – как можно дальше от Робина.

– В моих покоях есть тайный ход, которым ты мог бы уйти, если бы тебе понадобилось внезапно покинуть Фледстан и остаться незамеченным! – объяснила она, рассерженная его смехом.

– Поздравляю, леди! – он отвесил шутливый поклон. – Вы только что выдали главную тайну своего замка! И не считаете себя притом легкомысленной?

Его сарказм окончательно вывел Марианну из себя. Не найдя достойных слов, она схватила подсвечник с горевшей свечой и изо всей силы запустила им в стену. Подсвечник попал бы прямо в оконную раму, если бы Робин молниеносным рывком не поймал его на лету.

– Вот это нрав! – сказал он с искренним восхищением, ставя подсвечник на стол. – Поджечь собственный замок, лишь бы доказать свое благоразумие!

Нахмурившись, Марианна намеренно перестала обращать на Робина малейшее внимание. Пройдя в комнату, служившую ей рабочим кабинетом и библиотекой, она углубилась в книгу, автором которой был врач-араб, известный на Востоке повсеместно, чья слава добралась и до Запада. Она давно изучала эту книгу о причинах, признаках и способах лечения самых разных болезней, содержащую подробное описание составов и приготовления лекарств. Текст сам по себе был сложным, а встречавшиеся в нем витиеватые словесные украшения не облегчали Марианне перевод. Вот и сейчас она в третий раз перечитывала страницу, на которой описывалось, как предотвратить заражение болезнью, не менее гибельной, чем сама чума. От напряжения арабская вязь стала сливаться перед глазами, и Марианна устало потерла виски. На ее плечо легла ладонь Робина, тепло которой неожиданно в один миг сняло усталость и даже прибавило сил. Удивившись такому чудодейственному влиянию, Марианна, запрокинув голову, вопросительно посмотрела на Робина. Но он, не убирая ладони с ее плеча, не заметил этот взгляд, быстро пробегая глазами по открытой странице.

– Черная оспа? Смотри, – его палец уверенно заскользил по строкам, увлекая за собой взгляд Марианны. – Надо острым, тонким и прокаленным на огне ножом сделать царапину на теле здорового человека – там, где она будет незаметна глазу и не оскорбит взгляд безобразностью рубца, который останется впоследствии. Эту царапину следует намазать гноем, добытым из язв больного, пораженного оспой. И тогда оспа проявит благосклонность к тому, кто не успел заболеть, обойдется с ним с величайшим милосердием и впредь станет обходить его стороной, даже если выкосит всех, кто отказался принять ее милость из рук врача.

– Ты знаешь арабский язык?! – недоверчиво спросила Марианна, глядя на Робина с огромным удивлением, заметив которое, он рассмеялся.

– Ты ведь его тоже знаешь! – ответил он, как будто не услышал ее вопросов, где он мог обрести знания, которыми не обладали саксонские и даже норманнские лорды, стоявшие на высоких ступенях иерархии знатного общества.

Уступив настойчивым просьбам Марианны, Робин согласился потренировать ее в стрельбе из лука. Они спустились в тренировочную залу, но настоящего занятия не получилось. Обычно хорошо стрелявшая, Марианна веселилась и дурачилась, и все ее стрелы пролетали мимо цели. Робин прекрасно понимал, что она забавляется, как подросток, и подыгрывал строгими наставлениями, упрекал, призывал к порядку. Не выдержав ее очередного промаха, он подошел к Марианне и встал у нее за спиной. Положив руки поверх ее рук, он вместе с ней поднял лук и натянул тетиву. Она же, оказавшись таким образом в его объятиях, закрыла глаза и, откинув голову, украдкой прислонилась виском к его щеке. Выпущенная стрела попала точно в цель, а они так и продолжали стоять: она – прижавшись спиной к его груди и затаив дыхание, он – скрестив на ее тонком стане руки, в которых еще дрожал тетивой забытый ими лук, и тоже украдкой касаясь губами ее волос. Такими их и обнаружил сэр Гилберт.

Внимательно осмотрев стрелу в центре мишени, Невилл похвалил дочь за меткость, гостя – за успехи ученицы, потом напомнил Марианне, что она еще не распорядилась об обеде, до которого осталось не так много времени. Марианна поспешила приняться за дела, но, оглянувшись на пороге, увидела, как барон Невилл и лорд Шервуда о чем-то разговаривают, и весьма горячо. Слов она не слышала, но по выражению лиц ей показалось, что каждый пытается в чем-то убедить другого, но одинаково безуспешно. Наконец Робин согласно склонил голову, Невилл отечески похлопал его по плечу, и они разошлись в разные стороны: Робин – следом за Марианной, Невилл – к двери в противоположной стене.

– О чем вы говорили с отцом? – спросила Марианна, когда Робин нагнал ее и они вместе стали подниматься по лестнице в ее покои.

– Мужские дела, – небрежно ответил Робин. – Он спрашивал, какую помощь может оказать вольному Шервуду, я ему отвечал.

Но Марианне показалось, что для подобной темы разговор получился излишне оживленным, а Робин, поговорив с ее отцом, выглядел расстроенным и возмущенным одновременно.

Отобедав со всеми в трапезной, Марианна поспешила к Робину и нашла его стоящим возле открытого окна. Сложив руки на груди, он безмолвно смотрел на лес, стеной окружавший холм, на котором высился Фледстан, и не обернулся на звук легких шагов Марианны.

Бросив взгляд на стол, накрытый для гостя, Марианна недовольно поморщилась.

– Ты не прикоснулся ни к одному блюду! Поешь хоть что-нибудь – до ужина долго ждать!

Робин глубоко вздохнул, закрыл окно и, наконец, повернулся лицом к Марианне.

– Я не голоден. А ужинать я буду сегодня в Шервуде.

Марианна побледнела и невольно прижала ладони к груди.

– В Шервуде? – перепросила она так, словно ослышалась. – Ты сегодня возвращаешься в Шервуд?

– Да, – просто ответил он и улыбнулся. – Пора, Марианна.

– Нет! – с жаром возразила она и протестующее так тряхнула головой, что заколки вылетели из кос и светлые волосы вольными потоками хлынули на плечи. – Ты не можешь сегодня уйти!

– Почему? – спросил Робин негромко, подошел к ней и, взяв за руки, вгляделся в ее лицо.

Она тут же опустила полные смятения глаза и сказала первое, что пришло в голову:

– Твоя рана едва затянулась, и если не продолжить лечение, она может снова открыться.

Робин грустно усмехнулся: оба они прекрасно понимали надуманность приведенного ею довода. Он и так провел во Фледстане больше времени, чем требовалось.

– Марианна, я воин, – сказал он, – и знаю цену ранам. Я здоров, мне пора возвращаться.

Она подняла глаза и внимательно посмотрела на него.

– Но еще утром ты ничего не говорил о том, что решил сегодня покинуть Фледстан! Скажи правду: что-то изменилось после твоего разговора с отцом? Он был недоволен тем, что ты помогал мне тренироваться в стрельбе?

– Скорее тем, как мы закончили тренировку, – рассмеялся Робин. – Сэра Гилберта можно понять: ты его единственная и любимая дочь, он очень дорожит тобой.

– И он решил отказать тебе в гостеприимстве? – возмущенно воскликнула Марианна. – Потребовал, чтобы ты…

– Никто и ничего не может от меня требовать, – оборвал ее Робин. – Только мой долг и я сам. А долг призывает меня обратно в Шервуд, где меня ждут мои люди, нуждаясь в моем присутствии и руководстве. Я принял решение еще вчера, но не стал говорить тебе и Клэренс, чтобы последний день провести рядом с вами без печали перед расставанием.

Он смотрел на нее с прежней ласковой улыбкой, но в его глазах появилось выражение такой неумолимой непреклонности, что Марианна поняла: отговаривать бесполезно.

– Когда же? – только и спросила она.

– На закате. Ночь – лучшее время для дороги в лес, – ответил Робин. – А пока до ночи далеко, доставь мне удовольствие: сыграем в шахматы напоследок.

Глава седьмая

Они сели за стол с шахматными фигурами. Это была не первая игра, и оба уже поняли, что каждый из них – серьезный противник. Обнаружив, насколько Марианна искушена в стратегии шахмат, Робин от души позабавился, представив, какими обескураженными должны были почувствовать себя поклонники Марианны, когда за красотой девушки неожиданно проступал математический склад ума, достойный военачальника. Вот и на этот раз Робину потребовалось довольно много времени, прежде чем он понял тактику ее игры. Марианна едва не одержала победу, когда он в последний момент неожиданным ходом отвел угрозу от своего короля.

– О! – услышал он удивленный возглас. – Ты сам изобрел эту защиту или перенял ее у кого-нибудь?

– Вовремя вспомнил один из уроков отца, – рассеянно ответил Робин, погруженный в изучение расстановки фигур и обдумывая дальнейшие ходы.

– Твой отец весьма искусный игрок! – заметила Марианна.

Робин, нащупав лежавшее на блюде яблоко, с хрустом надкусил его и поправил похвалу Марианны:

– Был, Мэриан.

– Он умер? – с сочувствием спросила Марианна, передвинув пешку.

Робин кивнул и ответил на ее ход своим.

– Давно?

Он вздохнул и снова кивнул, поедая яблоко и не сводя глаз с шахматного стола.

– Отчего же он умер?

Марианна знала от Клэренс, что их с Робином отец уже несколько лет как умер. Но сейчас она спрашивала сочувственно и одновременно так, словно поддерживала разговор исключительно из вежливости. И Робин, чей ум был занят игрой, не заметил ловушки.

– Его убили. Он стал слишком мешать своим врагам.

– Но ведь его не могли убить безнаказанно! Должен был вмешаться король.

Теперь она не спрашивала – она говорила так, словно в точности знала, кто был отцом Робина. Прозвучи в ее голосе хотя бы самая слабая вопросительная интонация, и Робин бы насторожился.

– Король… – рука Робина зависла над ферзем, но потом легла обратно на стол, не дотронувшись до фигуры. – Король вмешался, но не так, как хотелось. Он хоть и выказывал моему отцу уважение, на самом деле стал опасаться его растущего влияния. Поэтому король ухватился за вовремя предоставленный ему надуманный предлог, чтобы безнаказанно расправиться со всем нашим родом.

Не замечая впившегося в него – такого настороженного и внимательного! – взгляда Марианны, Робин пытался разгадать какой-то слишком хитроумный план своей противницы. Ему казалось, что последние ходы Марианны нарушили все ранее выстроенные ею линии и защиты, и нападения. Но не могла же она передвигать фигуры так, словно ее перестал волновать исход игры!

– Значит, твой отец был близок к королю, – задумчиво промолвила Марианна и вдруг сказала то, от чего и Робин мгновенно забыл об игре. – В таком случае мой отец непременно должен был знать его.

Робин поднял голову и посмотрел на Марианну. Она не успела опустить глаза, в которых отразилось безмерное волнение: ей почти удалось проникнуть на закрытую до сих пор территорию – историю его жизни до Шервуда. Резким движением Робин смел фигуры на пол и, не сказав Марианне больше ни слова, встал из-за стола и ушел в отведенную ему комнату. Преодолевая охвативший его гнев, Робин прижался пылающим лбом к холодному окну. За спиной скрипнула дверь, но он не обернулся.

– Не сердись! – услышал он виноватый голос и почувствовал, как ладони Марианны, а следом щека робко прижались к его спине.

– Впредь не смей расставлять мне ловушки! – с тихой яростью потребовал Робин, оставаясь неподвижным, ничем не ответив на ласковое прикосновение.

– Прости, – прошептала Марианна. – Ты никогда не говоришь о том, что было с тобой до Шервудского леса…

– Что ты хочешь узнать? – холодно осведомился Робин.

– Кто ты на самом деле, – ответила Марианна.

Робин резко повернулся к ней лицом и, сложив руки на груди, смерил Марианну отчужденным взглядом с головы до ног. Вся его поза выражала сдерживаемый гнев и при этом была исполнена такого достоинства, словно перед Марианной стоял молодой король неведомой ей страны.

– Изволь. Я преступник, объявленный вне закона, заочно приговоренный властями к казни, – отчеканил он и, заметив, что она ждет еще каких-либо пояснений, с прежним холодом усмехнулся. – Это все, Марианна.

Больше он не сказал ни слова, и они, стоя лицом к лицу, молча смотрели друг другу в глаза. Марианна вдруг сделал шаг к нему, положила ладони Робину на плечи и улыбнулась. Она поняла.

– Да, это ты. И то, о чем ты сказал, не имеет для меня значения.

Его жесткий взгляд дрогнул, в глазах появилось смятение. Он бережно сжал ладонями ее лицо и заглянул в глаза так, словно хотел проникнуть в самую глубь ее души.

– Ты не понимаешь, Мэриан, насколько это опасно! – прошептал он. – Ты просто не задумывалась об этом.

– За кого ты опасаешься, Робин? – тихо спросила Марианна.

– За тебя. За себя самого мне уже поздно бояться, – грустно улыбнулся Робин и отнял ладони от ее лица.

Он подошел к столу, наполнил вином кубок и поднес его к губам, глядя в окно на темнеющую гряду леса, но не видя ее.

– Может быть, нам надо еще раз подумать об этом? – чуть слышно сказала Марианна, не сводя с него глаз. – Не тебе одному, а вместе со мной? Сейчас или позже – как ты решишь.

– Нет, – ответил он с неумолимой твердостью. – Сейчас или позже, с тобой или без тебя – сколько бы мы ни думали, ничего изменится.

Марианна залилась жгучим румянцем стыда, поняв, что этими словами он отверг ее и отказался от чувств, в которых она ему не признавалась. Словами – поправила Марианну собственная гордость – только словами, но он и без слов прекрасно догадывался о том, как много стал значить для нее. Но то, что не находит взаимности, должно умереть, чтобы не обернуться навязчивостью. Гордо вскинув голову, Марианна резко отвернулась и хотела уйти, оставив Робина одного.

О, как мгновенно он почувствовал произошедшую в ней перемену, понял всю бурю ее чувств! Не успела она сделать и шагу, как оказалась в его объятиях, прижатой к его груди.

– Отпусти меня! – потребовала Марианна, вскинув на Робина полные гнева глаза.

– Не отпущу. Сначала верни мне долг! – ответил Робин, не желая замечать слез оскорбленной гордости, закипающих в уголках ее глаз, и когда она удивленно выгнула бровь, уточнил с обезоруживающей улыбкой: – Забыла? Ты должна мне два поцелуя!

– Один! – воскликнула Марианна, пытаясь оттолкнуть его. – И я вернула тебе его в аббатстве!

– Два, – тихо повторил Робин, привлекая ее к себе еще ближе. – В аббатстве не ты поцеловала меня, а я тебя.

Помедлив, Марианна положила руки ему на плечи и, запрокинув голову, робко и неумело поцеловала Робина едва ощутимым касанием. Его губы дрогнули, отвечая на поцелуй, завладели ее губами, нежно подчинив их и заставив приоткрыться. Прильнув к груди Робина, Марианна закрыла глаза, вдыхая его дыхание, и ей казалось, что сама его душа проникает в нее с опьяняющей лаской поцелуя.

Вкус ее рта был нежным и сладким, словно майский мед. Робин не мог оторваться от ее губ, а покорность, с которой ее легкое тело поддавалось его рукам и льнуло к нему, сводила с ума. Робин почувствовал, что теряет власть над собой, страстно желая Марианну. Сознание того, что он не имеет права воспользоваться ее доверием, помогало Робину сдерживать себе все дни, которые он провел рядом с ней во Фледстане. Но теперь рассудок стал безнадежно отступать перед сердцем, и неимоверным усилием воли Робин заставил себя прервать поцелуй.

Внезапно подхватив ее на руки, он опустился в кресло и усадил Марианну себе на колени, продолжая сжимать в объятиях. Она положила голову ему на грудь и услышала стук его сердца – глухой и стремительный. Робин сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание, но против воли уткнулся лбом Марианне в макушку.

– Почему ты не оказалась действительно простой травницей! – прошептал он с невыразимой горечью и потерся щекой о локоны Марианны. – Насколько бы тогда все было легко!..

Она слегка высвободилась так, чтобы ее губы снова встретились с его губами, и осыпала их – приоткрывшиеся, но оставшиеся неподатливыми – крохотными поцелуями, невесомыми, как цветочная пыльца.

– Это тебе, – сказала она даже не шепотом, а дыханием, – чтобы теперь ты стал моим должником. И вернешь только тогда, когда сам поймешь наконец, на чем настаиваешь: имеет значение не кто мы, а только какие мы есть!

Глядя на нее с нежной печальной улыбкой, он хотел ответить: то, что годится для него, совершенно неприемлемо для нее. Но промолчал, не нашел в себе сил увидеть, как в ее в серебристых глазах, полных сейчас такого волшебного света, замерцает лед отчуждения. Она же, приняв молчание за согласие, снова легла щекой ему на плечо и провела ладонью по его груди, открытой в распахнувшемся вороте рубашки. Просто прикасаться к нему было отрадой. Тепло его кожи, ощущение мускулов под ее ладонью наполняли душу Марианны бесконечным умиротворением. Будь ее воля, она бы обеими руками нырнула под его рубашку, крепко обвила бы стан Робина и так бы сидела до конца времен. Но Робин, не делая попытки отстранить ее руку, в то же время ничем не поощрял Марианну к подобной несдержанности. Он продолжал обнимать ее, но молчал и сидел неподвижно. Пальцы Марианны дотронулись до шрама, который резкой косой линией проходил по груди Робина, и замерли.

– Что это было? – спросила она так, словно видела не шрам, а только что нанесенную рану.

– Клинок.

В Марианне проснулась целительница, и, представив всю тяжесть давнего ранения, она выдохнула с искренним изумлением:

– Как же ты выжил?!

– Наверное, очень хотел жить, вот и выжил, – усмехнулся Робин.

Она подняла на него глаза, в которых он увидел глубокое сострадание, и отступил от своего правила не рассказывать ей о том, что с ним было до Шервуда.

– Я получил эту рану, защищая Локсли. Многовато пришлось ратников на меня одного, и я сам допустил в бою оплошность от усталости. Когда я очнулся, то Эдрик, мой ратный наставник, выговорил мне за рану так, словно я сам себе ее нанес.

– Почему? – удивилась Марианна, вся превратившись в слух, когда поняла, что Робин наконец приоткрывает ей завесу над своим прошлым.

– Потому что, по его мнению, я должен был руководить обороной селения, а не бросаться в самую гущу сражения. Конечно, его упрек был справедлив. Когда меня ранили, остальные жители остались без командира и погибли бы все до одного, не подоспей из Шервуда Вилл Статли с подкреплением. Ратники отступили, уничтожив один из домов, но через несколько дней они вернулись. Жители Локсли укрылись в лесу, селение опустело, но ратники все равно подожгли его, и оно сгорело дотла.

– А почему вообще ратники пришли уничтожить селение?

– За отказ уплатить несуществующий долг, – ответил Робин. – Епископ Гесберт предъявил подложные документы, по которым земли Локсли якобы принадлежали церкви, но долгое время были сданы в аренду. Срок аренды давно истек, после чего все годы селение не платило епископу установленных податей. Даже если бы и захотело уплатить, то не могло бы: сумма была чрезмерно велика.

– Епископ Гесберт знал, что документы на владение землями Локсли фальшивые? – недоверчиво спросила Марианна. – Или он кем-то был введен в заблуждение?

– Прекрасно знал! Шерифу просто нужен был повод поставить селение в безвыходное положение, а епископ вступил с ним в сговор.

– Но зачем? Что им в действительности было нужно?

– Я, Мэриан. Им нужен был я. Если бы жители Локсли выдали меня сэру Рейнолду, то несуществующий долг был бы им прощен. Хотя я не уверен, что епископ из жадности не продолжал бы настаивать на подлинности своих документов, чтобы получать подати впредь. Но, так или иначе, все селение возмутилось, прогнало епископа и отказалось исполнить требование шерифа. И тогда пришли ратники.

– Почему сэр Рейнолд хотел взять тебя под стражу, если ты тогда еще не был объявлен вне закона?

– Не взять под стражу. Он хотел меня убить. Давно хотел! – недобро рассмеялся Робин.

– Но за что? Что ты ему сделал? – продолжала допытываться Марианна и вновь наткнулась на непроницаемую синь в глазах Робина.

Она поняла, что посвящать ее в историю начала своей вражды с шерифом он не намерен, и послушно склонила голову, возвращаясь к судьбе Локсли.

– Вы не успели покинуть селение до прихода ратников или вообще не собирались покидать его, даже зная о том, что шериф послал их в Локсли?

Вопрос, который она задала, заставил Робина очень внимательно посмотреть на Марианну.

– А как ты сама думаешь?

– Я думаю, – протянула Марианна, прищурив глаза и вновь скользнув кончиками пальцев вдоль шрама на его груди, – что вы намеренно остались, несмотря на опасность. Во всяком случае, ты. Не могу даже представить, чтобы ты оставил свой дом без защиты, предпочитая спасаться бегством, а не встретить врага лицом к лицу.

Выслушав ее предположение, Робин улыбнулся так, словно Марианна только что выдержала испытание, неведомое ей самой.

– Твоя проницательность делает тебе честь! – сказал он. – Да, мы не покидали селение, только отправили в безопасное место женщин, детей и тех, кто в силу возраста или здоровья не мог держать оружие, и послали к Статли за помощью.

– Значит, вы решили отразить ратников шерифа сражением? – понимающе кивнула Марианна и посмотрела на Робина с нескрываемым восхищением. – Но ведь это не могло быть воспринято шерифом иначе, чем бунт, Робин. Даже если бы вам удалось, что было бы потом?

– Защищать свой дом от произвола – право и долг каждого свободного человека, – ответил Робин с непоколебимой уверенностью в своей правоте. – Против Локсли было учинено беззаконие. От беззакония нельзя убегать – его надлежит пресекать, иначе оно станет беспредельным. Потом мы обратились бы за защитой к королю. Но вышло иначе. Если бы только Вилл не оказался схвачен и избит до полусмерти, то он смог бы заменить меня на суде! Но… Локсли было предано огню, жители почти все уцелели, но те, кто не брал в руки оружие, были вынуждены искать пристанище в других селах. Мои друзья, сражавшиеся с ратниками, вместе со мной нашли убежище в Шервуде. Когда я оправился от раны, узнал, что король Генрих умер, Ричард, едва успев короноваться, отправился в крестовый поход, а мы все объявлены вне закона. Взывать о помощи стало не к кому, можно было уповать лишь на себя.

– Робин, я запуталась! – взмолилась Марианна. – Ты сказал, что послал за помощью в Шервуд к Виллу Статли. Но разве он ушел в Шервуд до тебя?

– Вилл был вынужден искать приют в Шервуде раньше тех событий, о которых я тебе рассказал, – заметив удивление Марианны, Робин рассмеялся: – Ах, Мэриан, в Шервуде ты сейчас найдешь меньше разбойников, чем где-либо. В Ноттингемском замке их куда больше! И до того как Статли пришел в Шервуд, там уже скрывались те, кто оказался не в ладах с законом. Кто-то охотился на оленя, чтобы выжить в голодный год и прокормить семью, кто-то лишился земли за неуплату налогов, кто-то вступился за честь жены, дочери или сестры, а в результате все они встретились в Шервуде.

– Но если Вилл Статли спешил к вам на помощь из Шервуда, как он мог одновременно сражаться рядом с тобой и быть схваченным ратниками?!

– А! – угадав причину ее замешательства, он пояснил: – Со мной был Вилл Скарлет, а не Статли. Обычная история – их с непривычки всегда путают из-за одинаковых имен! Иногда даже принимают за одного и того же человека.

– Гордый Вилл Скарлет, не имеющий оснований для гордости… – задумчиво произнесла Марианна, не заметив, что повторила слова Клэренс.

Лицо Робина мгновенно изменилось: губы крепко сжались, глаза потемнели от гнева. Ухватив Марианну за подбородок, он заставил ее посмотреть ему в глаза, догадался, в чем дело, и мрачно усмехнулся.

– Не говори, кто так отозвался о Вилле. Я знаю, – сказал он и погладил Марианну по щеке извиняющимся жестом, но его глаза все равно оставались в жестком прищуре. – Значит, до сих пор ничего не изменилось… Чтобы ты знала, Мэриан: Вилл и я – мы бесконечно преданы друг другу. Когда я упал, Вилл бросился в гущу ратников, чтобы отогнать их от меня и не позволить исполнить приказ Гая Гисборна, который хотел привезти шерифу мою голову в доказательство моей смерти. Только поэтому Вилл сам едва не расстался с жизнью. Мы так и очнулись с ним в Шервуде: он раньше, я позже.

Горячо защищая неизвестного Марианне Вилла Скарлета, Робин не заметил, как она напряглась в его объятиях, услышав другое имя, которое до сих пор ни разу не прозвучало в истории, рассказанной Робином.

– Гай хотел привезти твою голову шерифу? – повторила Марианна, очень внимательно глядя на Робина. – Он-то как оказался в тот день в Локсли?!

Услышав ее вопрос, Робин ответила ей долгим пристальным взглядом.

– Давай наконец поговорим о Гае Гисборне, – решительно сказал он и, когда она захотела возразить, вскинул ладонь, запрещая ей перебивать его. – Именно Гай привел ратников шерифа в Локсли. Не шериф и не епископ додумались до подлога и шантажа – эта идея целиком принадлежит ему, как и другие, не менее бесчестные замыслы. Ты говорила, что считаешь его своим другом? Ты ошибаешься, Мэриан! Он не друг тебе.

– Только потому, что он твой враг? – не удержалась Марианна, хотя упоминание Робина об участии Гая в уничтожении Локсли произвело на нее сильное впечатление, и не в пользу ранее сложившегося у нее мнения о Гае Гисборне.

Робин лишь пренебрежительно махнул рукой, словно отгонял назойливую мошку.

– Нет, не поэтому. Просто я знаю его много лучше, чем ты. Гай хочет от тебя отнюдь не дружбы – он стремится завладеть тобой, получить в безраздельную собственность, чтобы ты при этом подчинялась ему, но оставалась такой, как есть. А эти желания несовместимы. Гай, с одной стороны, пленяется духом, свободным от условностей и страхов, а с другой – он сам с головы до ног опутан условностями и собственными правилами и требует беспрекословного их соблюдения. Ослушание карается мгновенно и беспощадно! Самое печальное в том, что он и сам это все понимает, но не может себе отказать в стремлении к тому, что его влечет. А ты его сильно влечешь, Мэриан, и он, как паук, ткет вокруг тебя свои сети.

– Не преувеличиваешь ли ты? – тихо спросила Марианна, чувствуя растерянность из-за образа Гая, нарисованного Робином.

– Преуменьшаю, – жестко ответил Робин, – чтобы не пугать тебя, хотя ты храбрая девочка. Тебя же влекут редкие всполохи светлого его начала, и ты самонадеянно полагаешь, что сумеешь помочь им окрепнуть и взять верх над мраком, который тоже гнездится в его душе. Мэриан, ты не справишься с Гаем, а вот он легко возьмет над тобой верх, приманив тем самым светом, который ты надеешься усилить своей дружбой.

– Почему ты уверен, что я не справлюсь? – в лоб спросила его Марианна.

Робин невесело улыбнулся и, глядя в ее серьезные, напряженные глаза, сказал:

– Потому что с этой задачей может справиться только он сам, но у него нет такого желания. Долго и сложно объяснять, Мэриан, а времени нет. Поэтому просто пойми: ты считаешь другом человека, в котором живет чудовище, и когда оно пробуждается… – и Робин покачал головой, пытаясь найти слова для наиболее точного сравнения.

Но Марианна поняла, что он имел в виду. Она вспомнила неожиданную метаморфозу, которая произошла в обычно сдержанном Гае, когда тот прочитал письмо лорда Шервуда.

– Кажется, ты уже сама чему-то была свидетелем, – усмехнулся Робин, ничего не упустив из мыслей Марианны, отразившихся на ее лице.

– Если можно, расскажи о себе еще немного, – попросила Марианна.

– О чем?

– Вот ты пришел в себя, очутившись в Шервуде, выздоровел и возглавил вольных стрелков. Так просто?

Робин хмыкнул и, поцеловав Марианну в макушку, усадил в кресло вместо себя, а сам прошелся по комнате, словно леопард, разминающий мускулы после отдыха.

– Совсем не просто! Во-первых, не было никаких вольных стрелков. Так, стайки изгнанников, которые выживали, не зная, чем себя занять, и, как могли, мстили тем, кто для них олицетворял их обидчиков. Во-вторых, они не были толком вооружены. Меч – редкость, луков мало, в основном – дубинки и ножи. Мне удалось их собрать всех вместе для разговора, и я объяснил, что надо объединяться, вооружаться, учиться ратному делу и дисциплине.

– Удалось?

– Как видишь. Пришлось быть весьма красноречивым, – о чем-то вспомнив, он улыбнулся и потер ладонью скулу. – В общем, мы поладили, и они признали меня своим командиром и лордом.

Обернувшись к Марианне, Робин поймал ее взгляд, полный восхищения, каким новобранец смотрел бы на военачальника, и рассмеялся.

– Но ведь должны были быть и другие? Если тебя послушать, то в Шервуде ты не встретил ни воров, ни убийц.

– Конечно, были и другие, – согласился Робин, – но с ними я вел иной разговор.

По тому, как он замолчал, Марианна поняла, что рассказ о том, как Робин пришел в Шервуд и наводил там свои порядки, окончен. Он бросил взгляд в окно. Солнце низко склонилось над лесом, окутанным нежной зеленой дымкой едва распустившейся листвы.

– Пора, – тихим эхом слетело с губ Робина.

Марианна, услышав это слово, вздрогнула, не в силах поверить, что день пролетел так быстро и пришел час расставания. Посмотрев на нее и заметив печаль в ее глазах, Робин как мог ободряюще улыбнулся и попросил:

– Позови Клэр. Я ее почти и не видел сегодня.

Едва он назвал имя сестры, как та стремительно вошла в комнату. Подбежав к брату, она быстро поцеловала его в щеку и, удерживая Робина в объятиях, оглянулась на Марианну.

– Мэриан, Робин, сюда идет сэр Гилберт!

Только Клэренс предупредила о приходе Невилла, как тот уже сам показался в дверях. Робин отстранил от себя сестру и склонил голову, приветствуя хозяина замка. Сэр Гилберт подошел к Робину и протянул ему руку.

– Вы сказали, что на закате покинете Фледстан. Я пришел проститься с вами и еще раз поблагодарить за неоценимую услугу, которую вы, милорд, оказали мне и моей дочери.

– Пустое! – безмятежно улыбнулся Робин, ответно пожимая руку сэру Гилберту. – Так поступил бы любой мужчина, узнав, что слабая девица оказалась в опасности.

– Увы, милорд, но таких мужчин осталось немного! – с усмешкой возразил Невилл. – Если и все другие шервудские стрелки так же великодушны и благородны, как вы, значит, сэр Рейнолд решил избавить графство от честных людей! Я ваш должник, и еще раз повторю: если вам когда-нибудь понадобится оружие, лошади, деньги, укрытие, я всегда к вашим услугам.

– Благодарю, сэр Гилберт, – ответил Робин. – Леди Марианна как-то обмолвилась, что вы собирались повидать шерифа и поговорить с ним по поводу ее похищения. Позвольте узнать, чем закончилась ваша встреча?

– Ничем, – помрачнев, сказал Невилл. – Сэр Рейнолд юлил, будто лис, твердя, что у него нет доказательств участия Роджера Лончема в похищении Марианны. Он принес мне самые глубочайшие извинения в том, что такой досадный случай, как он выразился, произошел во вверенном ему графстве. Присутствовавший же при нашем разговоре Гай Гисборн, провожая меня, дал совет не подавать жалобу принцу. Он сказал очень убедительным тоном, что даже будь у меня неоспоримые доказательства вины Лончема, принц все равно не стал бы строго его наказывать, а в лучшем для меня случае лишь попенял бы ему. И то больше за нерасторопность, чем за насилие над волей благородной девицы. А вот мне жалоба принцу на Лончема, по мнению сэра Гая, принесет только вред.

– И он прав, сэр Гилберт, – усмехнулся Робин, – хоть мы далеко не друзья с сэром Гаем, но лучше вам прислушаться к этому совету и сделать вид, что ничего не случилось.

– Посмотрим, – буркнул Невилл, всем видом выражая несогласие спустить Лончему с рук нанесенное оскорбление. Махнув рукой так, словно отгонял от себя само упоминание о Лончеме, сэр Гилберт потрепал Робина по плечу. – Очень надеюсь, что вы не забудете наш разговор.

Марианна подумала, что отец напоминает Робину о своем предложении о помощи. Но Невилл как-то особенно пристально посмотрел Робину в глаза, и она поняла, что речь идет о другом разговоре. Может быть, о том, который у них состоялся утром в тренировочной зале, и обсуждали они не возможную помощь Невилла вольному Шервуду. Она уверилась в своей догадке, когда заметила, как в глазах Робина, ответившего сэру Гилберту таким же пристальным взглядом, замерцал лед.

– Надеюсь, милорд, что и вы его не забудете, – произнес Робин и едва обозначил очень сдержанный поклон.

– Да, будем помнить мы оба. Прощайте! Желаю вам удачи, – сказал Невилл, сделав вид, что не заметил явной отчужденности лорда Шервуда, и вдруг, словно поддавшись неизвестно откуда взявшемуся чувству, добавил: – Берегите себя! Мне будет безмерно жаль, если с вами случится беда.

Глаза Робина снова потеплели, и он улыбнулся почти беззаботно.

– Спасибо за добрые слова, сэр Гилберт. Когда мне доведется встретить смерть, я постараюсь, чтобы она пришла за мной не с петлей виселицы.

– Виселица вас и не ждет, – печально усмехнулся сэр Гилберт. – Ваша казнь уже продумана, и так тщательно, что когда сэр Рейнолд посвятил меня в подробности, моя первая мысль была о том, что я никому не пожелал бы оказаться на вашем месте, если вы попадете в руки властей!

– У сэра Гая всегда была богатая фантазия. Не сомневаюсь, что он ни в чем не отказал себе, придумывая, как со мной разделаться.

– Так и есть, – согласился Невилл, – потому и будьте осторожны. Марианна, выбери лучшую лошадь для нашего гостя.

Марианна, угнетенная намеками отца на какую-то особенно мучительную казнь, которую для лорда Шервуда уготовил именно Гай, молча кивнула, и сэр Гилберт ушел. Проводив его странным взглядом, Робин посмотрел на Клэренс, и та, угадав безмолвный вопрос брата, принесла колчан, полный стрел, потом длинный лук и, наконец, тяжелый меч, который она с трудом удерживала обеими руками.

– Твой Элбион, брат!

Робин взял меч и почти нежно провел ладонью по рукояти и лезвию, где были выбиты рунические знаки, слагавшиеся в имя меча.

– А это просил передать тебе Вилл Статли, – и Клэренс подала Робину сверток из зеленого сукна.

Робин развернул его, сверток превратился в куртку с серебряным знаком Шервуда на рукаве, глядя на которую, Робин усмехнулся. Клэренс в ответ пожала плечами.

– Я ему тоже сказала, что для зеленых курток пора не пришла: лес был совсем голый. Вилл ответил, что ты все поймешь.

– Я понял его намек! – рассмеялся Робин, но не стал ничего объяснять ни сестре, ни Марианне. – Джон передал только оружие или что-нибудь и на словах?

– Очень много слов! – рассмеялась Клэренс. – Повторить? Только не все из них годятся для женских уст!

– Не надо. Он не откажет себе в удовольствии лично сказать их мне сегодня, – ответил Робин, надевая куртку поверх белой рубашки.

Убрав меч в ножны, Робин опоясался двойным ремнем, прикрепил к нему меч и обернулся к Клэренс. Она порывисто обняла брата и спрятала лицо на его груди.

– Хочешь проверить, достаточно ли прочно окрашена ткань? – ласково шепнул Робин, обнимая сестру и целуя ее в лоб.

– Будь осторожен! – взмолилась Клэренс, поднимая на Робина заблестевшие от слез глаза. – Я умру, если услышу весть о твоей гибели!

Робин провел ладонью по туго заплетенным косам Клэренс и тихо сказал:

– Молись за меня, и со мной ничего не случится. И, пожалуйста, помни, что в Шервуде есть еще кое-кто, чье имя тебе следует упоминать в молитвах чаще, чем ты это делаешь, если делаешь вообще!

Робин посмотрел на Клэренс с суровой требовательностью, которая осталась непонятной Марианне, но Клэренс в отличие от подруги прекрасно поняла и слова Робина, и его взгляд. У нее вырвался виноватый вздох, и она покорно склонила голову в знак того, что исполнит желание брата. Удовольствовавшись ее безмолвным обещанием, Робин отстранил сестру и подхватил с пола колчан и лук. Марианна подала ему плащ и застегнула фибулу на его плече.

– Идем, подберем тебе лошадь.

На несколько мгновений Марианна исчезла в своей спальне и вернулась, убирая что-то за вырез платья. В полном молчании они вышли из покоев Марианны во внутреннюю галерею, миновали ее и спустились во двор. Оставив Робина одного, Марианна вошла в конюшню и вскоре вывела из нее оседланного Воина.

– Как и велел отец, – сказала она, подавая поводья Робину. – Лучшая лошадь для тебя.

Он покачал головой, но Марианна, настаивая на своем, вложила поводья в ладонь Робина и сжала ее своей ладонью.

– Это твой конь, Робин. Он так скучал по тебе!

– Но ведь ты тоже любишь его, Мэриан. Всему графству он известен как твой конь, и вдруг его увидят под моим седлом?

– Ну и что? Ты выручил меня из беды, я отблагодарила тебя, отдав самого резвого коня. Любую из лошадей в Ноттингемшире Воин легко опережает на два-три корпуса, а то и больше. Он нужен тебе, ведь недаром ты назвал его Воином.

Робин обнял жеребца за голову, и Воин довольно зафыркал, потершись скулой о плечо хозяина. Робин и Марианна взяли Воина под уздцы и пошли к воротам Фледстана. По знаку Марианны привратник поднял решетку, открыл ворота и опустил мост. По следующему ее знаку он скрылся в караульном помещении.

Забросив поводья на шею Воина, Робин обернулся к Марианне, взял ее руки в свои и поочередно поднес их к губам.

– Вот и все, Мэриан, – прошептал он с нескрываемой грустью, – давай прощаться.

– Храни тебя Бог, Робин! – сказала Марианна, не сводя с Робина опечаленного взгляда. – Береги себя!

Тут же о чем-то вспомнив, она торопливо достала из выреза платья плоский предмет на черном витом шнуре и подала его Робину. Робин дотронулся до него ладонью – пластина неровной формы, хранившая тепло груди Марианны, была выточена из темного, почти черного янтаря. Она была изготовлена рукой мастера не менее двух столетий назад, отполированный прикосновениями многих рук янтарь светился изнутри, словно в нем было заключено таинственное пламя Времени.

– Это оберег. Видишь, на него нанесена руна защиты Альгиз, – ответила Марианна на безмолвный вопрос в глазах Робина. – Я ведь рассказывала тебе, что моя мать родом из Уэльса. Там до сих пор верят в такие вещи, и этот оберег она получила от своей матери и привезла с собой. Прощаясь со мной перед смертью, матушка отдала мне его и сказала, что он будет хранить от смерти того, кто получит его от меня. Хранить всей силой моей… веры.

Вспыхнув румянцем, она опустила глаза, чувствуя, как горят огнем ее скулы. Она слегка слукавила, но Робин и сам угадал, что она подменила последнее слово. Ее мать – дочь пустошей и ветров седого Уэльса, окутанного древней магией, – говорила дочери о любви, а не о вере. Щемящая печаль больно сдавила Робину горло. Он заставил себя улыбнуться и надел оберег.

– Спасибо тебе, милая, – тихо и ласково сказал Робин и, обхватив ладонями лицо Марианны, заставил ее поднять склоненную голову.

Он осторожно прикоснулся губами к ее губам. Ни страсти, ни любовного трепета не было в его прощальном поцелуе – лишь одна беспредельная нежность перед близкой разлукой.

Сэр Гилберт Невилл стоял возле окна и не сводил глаз с дочери и лорда Шервуда, которые замерли в объятиях, не в силах разомкнуть руки и наконец расстаться. Два силуэта, вырезанные из шелка закатного неба, под аркой ворот… Не различая лиц, Невилл прекрасно представлял себе чувства, которые сейчас владели Робином и Марианной. Но возмущение, охватившее Невилла, когда он увидел, как гость целует его дочь, быстро уступило место глубокой печали и сожалению.

– Какая досада! – горьким вздохом вырвалось из его груди, и, сокрушенно покачав головой, сэр Гилберт решительно захлопнул окно.

Робин легко вскочил в седло, и Воин грациозно затанцевал под ним, сдерживаемый властной рукой. Марианна взяла жеребца под уздцы и вывела за ворота на мост.

– Храни тебя Святая Дева, – сказал Робин, когда Марианна выпустила поводья и подняла взгляд на всадника.

И вдруг, перегнувшись в седле, он подхватил ее и посадил на коня перед собой. Она заглянула ему в глаза, потемневшие сейчас грозовой синью, и увидела в них, как в зеркале, отчаянную борьбу, которая происходила в душе Робина. Но вот его взгляд стал спокойным, глаза посветлели, как глубокие озера, покрывшиеся прозрачным льдом.

– Прощай, Светлая Дева! – опалило ее висок горячее дыхание Робина, его губы на миг прижались к ее лбу, и рука, обхватившая ее стан, отпустила Марианну.

Она соскользнула с коня, и Робин пришпорил жеребца. Вороной, гулко цокая копытами по деревянному настилу моста, прошел танцующей рысью, а потом стремительным галопом помчался к темнеющей гряде леса. Марианна провожала Робина взглядом, пока конь и всадник не скрылись в ночной темноте, и только потом вернулась во двор замка.

Оказавшись в своих покоях, она не раздеваясь легла на кровать. Не в силах уснуть, да и не пытаясь это сделать, она вновь и вновь перебирала каждый день, каждый час, проведенный лордом Шервуда во Фледстане. Такой быстрый бег времени показался Марианне несправедливым: целые две недели пролетели одним мгновением.

Сколько нежности, сколько тепла оказалось в его суровой душе воина! Никогда прежде ни в ком она не встречала такого магического сочетания несовместимых, казалось бы, свойств. И никому она не позволяла ничего большего, кроме обычного вежливого поцелуя руки. Лишь Гаю Гисборну изредка разрешалось поцеловать ее в лоб дружеским поцелуем. Но Робин!..

Ее постоянно переполняло желание прикоснуться к нему, почувствовать тепло его руки, как тогда, в августе, когда он положил ладонь на ее колено. Его поцелуи опьяняли ее, словно старое вино. До сих пор на губах росной свежестью таял аромат весны, переданный его дыханием. В его объятиях, слыша биение его сердца, она чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась в давно ожидавший ее родной дом после долгой и трудной дороги.

До сих пор она старалась думать о том, что он не значит для нее так много, что настанет день, который опять разведет их по жизни. И вот этот день настал, но мысль о том, что у них разные дороги, казалась Марианне невыносимой. Она не была искренней сама с собой: она хотела, чтобы у них с Робином был один путь. И теперь, перестав лукавить, она ясно поняла, что влюблена в него с самой первой встречи, с самого первого взгляда. Если бы он не выпустил ее из объятий, пришпорил бы коня и увез с собой? Она бы уехала с ним! Неизвестное будущее не испугало бы ее, лишь бы только всегда быть с ним рядом. Общее осуждение, потеря привилегий знатного происхождения, роскоши и состояния – ничто из этого уже ничего не значило для нее, только бы он ее любил!

****

Оставив Фледстан за спиной, Робин углубился в лес и ехал неспешной рысью к своему лагерю – в самое сердце Шервуда. Встречая по пути стрелков, которые приветствовали его, от всего сердца радуясь как возвращению своего лорда, так и тому, что возвращался он живой и невредимый, Робин, смеясь, отвечал на их приветствия и шутки. Никто, глядя на его лицо, осветившееся радостной улыбкой, не смог бы даже заподозрить, что все это время он находился в напряженных раздумьях о себе, о Марианне, о них обоих. Думал не вместе с ней, как она предложила, а один – и за себя, и за нее. Впрочем, о себе ему почти не пришлось размышлять: собственное сердце он давно уже понял, осознал то, что обнаружил в нем, и примирился после недолгих яростных, но совершенно безуспешных усилий что-либо изменить. Он лишь упрекал себя в том, что провел во Фледстане лишнюю неделю: ведь он был в силах покинуть его на пятый день, когда встал с постели и понял, что рана не беспокоит его, голова перестала кружиться от слабости, а сам он твердо стоит на ногах. Но нет! Потакая собственной прихоти, он вступил с Марианной в негласный сговор считать рану серьезнее, чем она была на самом деле. Зачем ему понадобилось делать вид, что лечение требует большего времени, он знал. Зачем так же поступила и Марианна, он был почти уверен, что тоже знает. Осталось понять одно: как распорядиться обретенным знанием и как поступить. Сердце настаивало на одном решении, разум убеждал в противоположном. И, пребывая в такой борьбе чувств и рассудка, Робин сам не заметил, как добрался до лагеря.

– Наконец-то! – встретил его возглас Статли, едва он спрыгнул с коня и привязал Воина к коновязи.

Статли крепко обнял лорда Шервуда и не сразу выпустил из объятий.

– Пусти уже, Вилл! – рассмеялся Робин, отбиваясь от друга. – Ты прижал меня к сердцу, как возлюбленную девицу!

– Не угадал! – рассмеялся в ответ Статли. – Сильнее, чем возлюбленную! Ведь я остался жив только потому, что ты поторопился утром прислать через Клэренс весть о том, что ты жив и находишься во Фледстане. Когда я ночью вернулся без тебя, не зная, куда ты подевался, Джон и Вилл мне едва голову не оторвали. Особенно Вилл! Он бранил меня так, что даже Джон примолк, посчитав свои попреки уже излишними. А Кэтрин зажала уши и бросилась опрометью вон из трапезной, лишь бы не слышать всех слов, которыми Вилл счел нужным меня обозвать. Ты почему не вернулся к нам, когда покинул монастырь?

Робин едва заметно пожал плечами.

– Не до того было, Вилли, чтобы разбирать, куда ехать. Да и конем правил не я, а леди Марианна. Я не успел объяснить ей дорогу, и она помчалась наугад, сломя голову, лишь бы оказаться подальше от монастыря, где собиралась погоня за нами.

Глядя в безмятежные глаза лорда Шервуда, Статли покачал головой.

– Не успел объяснить, значит? – повторил он и, рассмеявшись, несильно ударил Робина по плечу. – Ох, мой лорд! Кто еще, как ты, сумеет так ловко обустроить свидание с девушкой? Радуйся, что Джона сейчас нет. Он целыми днями упражнялся в красноречии, готовясь встретить тебя проповедью, рассчитанной на добрый час! Вилл-то, конечно, обойдется с тобой милосерднее!

Рассмеявшись в ответ, Робин пошел вместе со Статли к распахнутым настежь дверям, из которых на траву падал квадрат яркого света. Едва он переступил порог, как услышал насмешливый голос:

– Кого я вижу? Победитель драконов и спаситель прекрасных девиц явил нам свой светлый лик!

– И это ты назвал милосердием? – рассмеялся Робин, искоса бросив взгляд на Статли, и подал руку Виллу Скарлету.

Тот не ограничился рукопожатием, а порывисто обнял Робина, и не менее крепко, чем до него это сделал Статли. Отстранив лорда Шервуда, Скарлет окинул его цепким взглядом и, удовлетворившись тем, что увидел, шутливо стукнул Робина кулаком в грудь.

– Заставил ты нас потревожиться! Вилл уже нажаловался тебе на нагоняй, который получил от Джона и меня?

– Конечно, – невозмутимо ответил Робин, улыбаясь одними глазами, в которых светилась приязнь к Скарлету. – Сказал, что ты собирался оторвать ему голову. Это ты назвал нагоняем?

– Не оторвать, а отрубить, – ответил Скарлет, пряча улыбку в глазах, устремленных на Робина, и посмотрел на тезку: – А ты, Вилли, когда вновь соберешься жаловаться Робину на меня или Джона, запоминай все дословно, чтобы не возводить поклеп на друзей.

– Поклеп! – фыркнул Статли. – Оторвать, отрубить – есть разница, если ты все равно собирался оставить меня без головы?

Не ответив, Скарлет расхохотался и, взяв Робина за локоть, увлек его к столу. Расставив на столе кубки, он доверху наполнил их вином и, взяв один, высоко поднял его.

– За твое возвращение, Робин!

Когда вино было выпито, Вилл Скарлет внимательно посмотрел на Робина.

– Рассказывай! – предложил он.

– О чем? – спросил Робин, подняв на Скарлета невозмутимые глаза.

– Как тебя встретил Гилберт Невилл? Знал ли он, кто спас его дочь и кому он предоставил приют на время выздоровления? Какой ты нашел леди Марианну?

– Знал, конечно, – и Робин взглядом указал Скарлету, чтобы он вновь налил вина. – Был ошеломлен, но быстро пришел в себя. Благодарность его была самой горячей, так что деньги, оружие, лошади из его конюшни, приют – все это было обещано мне с безмерной щедростью.

– Да? – усмехнулся Скарлет. – Почему же в таком случае он водит дружбу с шерифом?

– Этот вопрос я не стал ему задавать. В конце концов, каждый сам вправе выбирать себе друзей, – ответил Робин, пригубив вино.

– Этот вопрос ты не задал, а на другой не ответил, – хмыкнул Скарлет и повторил: – Так какой же ты нашел леди Марианну?

– Что тебя интересует в ней? – равнодушным тоном спросил Робин, и это равнодушие вызвало у Скарлета легкое недоумение.

– Довольно странно ты говоришь о ней! Ну хорошо, изволь! Действительно ли она стоит защиты всего Шервуда и так ли мила собой, как о ней говорят?

– Ты что, никогда не видел ее? – спросил Статли, молча сидевший за столом.

– Видел когда-то давно, но с тех пор прошло много лет, – ответил Скарлет. – А вот взрослой увидеть ее как-то не довелось.

– Она безусловно стоит того, чтобы Шервуд ее защищал, – сказал Робин тем же безразличным тоном. – Что же до внешности: да, она весьма миловидна.

– Миловидна, – повторил Скарлет, бросил на Робина острый взгляд и с усмешкой заметил: – Видать, не настолько ослепительна, как твердит молва, если твое сердце она не задела даже в малости!

– Оно и к лучшему, – спокойно ответил Робин. – Сложись по-иному, чтобы я стал делать? Поэтому оставь ее в покое и расскажи о делах Шервуда. Как они складывались, пока меня не было?

– Наши дела в порядке, – заверил Скарлет. – Две недели твоего отсутствия прошли без особенных происшествий, за одним исключением. Ты, наверное, еще не знаешь, что Гарри погиб?

– Гарри погиб?! – враз потемнев и осунувшись, Робин впился глазами в еще мгновение назад веселое, а сейчас помрачневшее лицо Скарлета. – Когда и как?

Скарлет тяжело шевельнул плечами в знак того, что и сам не знает подробностей.

– Его тело привезли из замка сэра Гая в Ноттингем и выставили посреди главной площади на всеобщее обозрение, объявив, что подобная участь ждет всех, кто оказывает нам помощь. Жуткое зрелище! У бедняги содрана вся кожа с лица, нет кистей рук и разодран живот – так, что внутренности вывалились наружу. Передавать через Клэр подобные новости я не решился – она бы сошла с ума от беспокойства, представив в таком виде тебя, а не Гарри, который ей был незнаком.

Скарлет невольно поморщился от сочувствия к тому, о ком рассказывал. У Робина в глазах сгустилась грозовая чернота, из груди вырвался глубокий вздох.

– Бедный мальчик! Что же могло случиться? – не дождавшись ответа, он спросил: – Удалось хотя бы похоронить его?

– Нет, – таким же вздохом отозвался Скарлет. – Вся площадь утыкана копейщиками шерифа, и к телу не подступиться, не то что забрать. Придется ждать, пока шерифу и сэру Гаю надоест пугать горожан и останки Гарри отправят на корм воронью за стены, где стоят виселицы. Оттуда и заберем.

Чтобы отвлечь Робина от мрачных размышлений, Скарлет с наигранной веселостью предложил:

– А что если мы завтра устроим пирушку в честь твоего возвращения? Отправимся на постоялый двор нашей гостеприимной красавицы Мод, я привезу отличных девчонок! Впрочем, к тебе Мод не подпустит ни одну из них. После того как ты провел с ней ночь, она даже собственных служанок от тебя отгоняет. Согласен?

Недолго подумав, Робин кивнул, чем вызвал на этот раз удивление Статли.

– Вилл, ты как, поедешь с нами? – живо спросил Скарлет, повернувшись к Статли.

– Поедет, – ответил вместо него Робин. – Только давай не завтра, а послезавтра. Завтра я отправлюсь в объезд постов. Если хочешь, составь мне компанию.

– С превеликой охотой! – откликнулся Скарлет. – Ты прав, так будет легче убедить Джона заменить нас обоих не в его черед.

– Ну-ну! – выразил сильное сомнение Статли в уверенности Скарлета в том, что Джон с радостью возьмет на себя обычные обязанности, но в нарушение заведенной очередности. – Когда Джон узнает, в чем причина, он выкажет тебе большое неудовольствие, что мы все решили провести веселую ночь в женском обществе. Ты ведь знаешь, как он не одобряет подобные увеселения.

– Не все же связаны узами брака, как он, – развел руками Скарлет. – К тому же Джон не хочет понять, что подружки – это не только радости плоти, но и верные глаза и уши, всегда готовые помочь, не требуя в награду ничего, кроме жаркого поцелуя! Я сам берусь уговорить его отпустить нас без обычных проповедей и упреков!

– Я помогу тебе, Вилли, – раздался еще один голос, – если обещаете взять меня с собой и не оставить скучать без ласковой и сговорчивой подружки. Здравствуй, Робин, и ты, Вилл.

– Ба, Мартин! – воскликнул Скарлет, обернувшись к дверям. – Вернулся, и так быстро? А тебе-то зачем? Ты же только что был у жены.

– Был, – бесстрастно согласился Мартин, садясь за стол, – но не ради нее, а чтобы повидать дочерей.

– Значит, все осталось по-прежнему? – усмехнулся Скарлет, внимательно глядя на Мартина.

Тот едва заметно пожал плечами и отвернул лицо, чтобы скрыть проступившую на нем горечь.

– А что могло измениться, Вилл? Да я и сам уже не хочу ничего менять. Если бы я не был слишком обрадован, когда она вдруг согласилась выйти за меня замуж, и не ослеп в тот миг от счастья, то крепко подумал бы, прежде чем вести ее под венец. Но ее красота заставила меня позабыть о ее упрямстве, а когда она мне о нем напомнила, было поздно.

– А ведь я тебя предупреждал! – протянул Скарлет, бросив на Мартина задумчивый взгляд, и махнул рукой, словно отгонял от друга печаль и запоздалые сожаления. – Ладно, не грусти! Благо девушки Средних земель любят вольных стрелков.

– Особенно тебя, Вилл! – рассмеялся Мартин.

Скарлет не поддержал его смех. Напротив, его лицо посуровело, а глаза сузились в жестком прищуре, устремившись куда-то вдаль, мимо друзей.

– Не завидуй, Мартин. Оно того не стоит, – негромко сказал он.

Теперь уже Робин, отвлекая Скарлета от мрачных мыслей, сжал его плечо. Скарлет резко тряхнул головой, и его лицо приняло обычное сдержанно-ироничное выражение.

– Что ж, раз ты вернулся раньше времени, проедемся по Шервуду, – предложил он Мартину. – Робин, ты с нами?

– Отправляйтесь без меня, – ответил Робин, поднимаясь из-за стола. – У меня осталось одно неотложное дело на эту ночь.

Простившись с друзьями, он пришел к себе. Остановившись на пороге, Робин окинул придирчивым взглядом свое жилище и слегка усмехнулся. Сложив с себя оружие, он прямо в одежде, как был, лег на кровать и, закинув руки за голову, невидящим взглядом посмотрел в потолок, вспоминая рассказ Скарлета. Фледстан, Марианна, сами мысли о ней – все отступало, отодвигалось далеко: лорд Шервуда вернулся в привычную суровую жизнь вольного леса. Перед его глазами предстало лицо юноши, о гибели которого он узнал, и Робин тихо сказал, думая вслух:

– Гарри, Гарри! Где же ты оступился? Чем выдал себя? Что он учинил над тобой?!

Тяжело вздохнув, он провел ладонью по глазам и услышал скрип двери.

– К тебе можно?

Робин рывком поднялся с кровати и махнул рукой, безмолвно предлагая Статли войти. Сев на скамью, Статли окинул Робина быстрым взглядом и улыбнулся.

– Я угадал насчет зеленой куртки, передав ее тебе через Клэренс?

– Угадал, – улыбнулся в ответ Робин и едва заметно вздохнул. – Я действительно слишком долго задержался во Фледстане. Дольше, чем требовалось.

Услышав в его голосе сожаление, Статли посмотрел на Робина с большим вниманием.

– Леди Марианна не оправдала твоих ожиданий? – осторожно спросил он.

При имени Марианны губы Робина сложились в нежную и печальную улыбку.

– Нет, Вилли. Она превзошла их, и настолько, что я поверить не мог!

Статли вопросительно поднял бровь, но никаких других слов от Робина не дождался. Обхватив себя руками, лорд Шервуда стоял, погрузившись в глубокую задумчивость, забыв обо всем, и о Статли тоже. Тогда тот сам прервал молчание.

– Знаешь, а я ведь даже подумал, что ты вернешься в Шервуд не один! – сказал он, пожимая плечами так, словно сам удивлялся подобному предположению.

Но Робин не удивился, сочтя слова друга совершенно естественными. Очнувшись от мыслей, он высоко поднял голову и ответил бесстрастным тоном:

– Как видишь, я вернулся один.

– Вижу, – согласно склонил голову Статли, – но не понимаю почему.

Робин повел в его сторону глазами, и Статли пожалел о последних словах, помня о том, как не любит лорд Шервуда обсуждения того, что не касалось никого в Шервуде, кроме него самого. Но Робин лишь тяжело усмехнулся и ответил:

– Тут и понимать нечего, – он снова обвел взглядом свое скромное жилище и глубоко вздохнул. – Куда я могу ее привезти? Сюда? Видел бы ты, какая роскошь ее окружает во Фледстане!

– И она настолько дорожит роскошным убранством своих покоев?

– Нет, – с грустной улыбкой ответил Робин. – Она его попросту не замечает, поскольку привыкла к нему с малых лет. А вот если лишить ее привычной обстановки, то, наверное, заметит.

– Если она, как ты сам сказал, превзошла твои ожидания, то едва ли станет жалеть о подобной утрате, – возразил Статли. – И, судя по отзывам о ней твоей сестры, я уверен, что не роскошь важна для нее. А ты сомневаешься?

– Да, но не в ней.

– Не в ней – значит, в себе? – уточнил Статли и недоверчиво покривил губы.

– И не в себе. Я сомневаюсь, что поступил бы правильно, привези ее сегодня с собой в Шервуд. Все равно что снять с нее в морозный день теплый плащ, зная, что она не станет жалеть о нем. Но, не сожалея, все равно будет страдать от холода. Стойко, молча, но будет ли у меня на сердце спокойно, если я стану причиной ее невзгод? Нет, – тихо, но жестко ответил самому себе Робин. – К тому же вдали от меня она будет в большей безопасности, чем рядом со мной.

– Уверен в этом? – так же тихо спросил Статли. – А как же Гай Гисборн, который спит и видит, как бы заполучить ее в жены?

– Ее отец дал мне слово, что не допустит этого брака. Он и сам опасается за ее жизнь в замужестве с Гаем.

– Как будто ты не знаешь сэра Гая! Если он решится, то сметет любое препятствие на своем пути, будь этим препятствием даже барон Невилл!

– Значит, я пригляжу за ней сам, но издали, – сказал Робин.

– Ты все-таки не уверился в ее чувствах? – настойчиво спросил Статли.

Робин улыбнулся и едва заметно покачал головой.

– Почти уверился, Вилл. То, что нас с ней постигло, даже не любовь в житейском понимании, а полное родство душ. Вот только я не уверен в том, что Марианна всерьез осознает, с чем столкнулась.

Статли шумно вздохнул и передернул плечами.

– Прости, Робин, но я сейчас тебя совершенно не понимаю! Зачем ты громоздишь препоны на прямом и ясном пути? К чему твоя притча о холоде и плаще? Ведь это так просто! Если двое любят друг друга, они должны быть вместе, и все!

Робин выслушал пламенную речь друга с абсолютно непроницаемым лицом, после чего ровным голосом сказал:

– Вилл, я отдаю должное твоей проницательности, благодаря чему ты невольно оказался сведущим в моих делах, в которых я был откровенен единственный раз, на исповеди.

– Да лучше бы ты не ходил тогда к отцу Туку! – в сердцах воскликнул Статли. – Ты весь светился после зимнего турнира, а сходил в церковь и погас, как костер, который разворошили и засыпали землей! Что он сумел вбить тебе в голову, что ты даже говоришь его словами?!

– Толику здравого смысла, – ответил Робин. – И сейчас я прошу тебя воздержаться от советов, а лучше вообще прекратить этот разговор.

– Так ведь и не о чем говорить, – с грустью откликнулся Статли. – Ты уже принял решение, раз согласился провести вечер, который закончится для тебя ночью в объятиях Мод. Ты и в прошлый раз, вернувшись от отца Тука, отправился к ней. Ты всерьез полагаешь, что сможешь остудить сердце, поступая так?

– Ты ведь тоже не отказался поехать с нами, – с иронией заметил Робин, – и вряд ли будешь спать один.

– Я понимаю, на что ты намекаешь, – Статли едва заметно покраснел. – Я всего лишь мужчина, не монах и не священник.

– Ну так и я ни тот и ни другой, – ответил Робин, всем своим видом давая Статли понять, что не видит смысла в продолжении разговора.

Статли умолк, долгим взглядом посмотрел на Робина и вдруг сказал:

– Знаешь, а ты прав. Я не поеду с вами!

– Воля твоя, – пожал в ответ плечами Робин, – могу лишь добавить, что уважаю тебя за это решение.

Не сказав больше ни слова, Статли ушел, оставив Робина одного. Медленно, так, словно каждое движение стоило ему неимоверного труда, Робин достал чистый лист пергамента, перо и чернильницу. Сев за стол, он расстелил пергамент и, обдумывая каждое слово, начал письмо. Первые строки дались легко, но вскоре дело разладилось, перо надолго зависло над пергаментом, а потом вообще легло на стол…

****

Смятение чувств не оставляло Марианну всю долгую бессонную ночь. Не в силах лежать без движения, она распахнула окно и забралась с ногами в широкое кресло. Начался дождь, и ветер пригоршнями бросал в окно крупные прохладные капли.

Что ждет их дальше? Когда они встретятся вновь? Марианна не сомневалась, что Робин захочет ее увидеть, и эта уверенность наполняла ее сердце ликованием. Он не сказал ни единого слова о любви, но разве нужны слова, если все его поступки говорили о том, что она дорога ему?

Она вспомнила, как он, прощаясь, назвал ее Светлой Девой, и в ее памяти ожили уроки матери и бабки. Если его слова были неслучайными, то они таили в себе судьбоносное значение, и он должен об этом знать. А если так, то ни ему, ни ей некуда отступать. Впрочем, для себя Марианна уже все решила, осталось лишь узнать о решении Робина, но она почти не сомневалась в том, каким оно будет…

****

Робин склонил голову на сомкнутые руки, сплетя пальцы в замок, и задумался. Его губы вновь почувствовали росную свежесть губ Марианны, руки вспомнили тепло гибкого стана, глаза заглянули в серебристую глубь ее глаз, в ушах зазвучал ласковый голос:

«Может быть, нам надо еще раз подумать об этом? Не тебе одному, а вместе со мной? Сейчас или позже – как ты решишь».

Робин крепко стиснул зубы и тряхнул головой, прогоняя нежное видение. Перед его мысленным взором ожила во всех подробностях картина того, о чем рассказал Вилл Скарлет: обезображенное тело добровольного помощника вольного Шервуда из самого близкого окружения Гая Гисборна. Если до этого у Робина оставались сомнения, то они разрешились. Но вот опять жуткое созерцание истерзанного и выставленного напоказ тела застили глаза Марианны. Он как наяву ощутил прикосновение ее губ, осыпавших его губы едва весомыми поцелуями.

«Это тебе! Чтобы теперь ты стал моим должником. И вернешь только тогда, когда сам поймешь наконец, на чем настаиваешь: имеет значение, не кто мы, а только какие мы есть!»

– Милая моя, – как зачарованный прошептал Робин. – Лучше я не стану возвращать тебе этот долг. Поверь, так будет лучше!

Очнувшись, он глубоко вздохнул, обмакнул перо в чернила и быстро закончил письмо – так быстро, словно не давал себе ни единой возможности передумать и отступить от только что принятого решения.

Ему оставалось сделать последнее: позаботиться о том, чтобы Марианна получила письмо и то, что к письму прилагалось, что он давно собирался отдать ей, но медлил, потакая чувствам и желаниям, которые считал слабостью. Теперь оснований для промедления нет.

Робин вернулся к коновязи, где его ждал Воин, и через недолгое время приехал к одинокому дому в лесной глуши. Не заходя в дом, он вошел в постройку, которая была одновременно и амбаром, и сеновалом, и скотным двором, и вывел из нее серого жеребца – того самого, которого прошлым летом отдала ему Марианна. Привязав поводья серого коня к седлу, он снова вскочил на Воина и направил его широким галопом к Фледстану.

Когда он добрался до окраины леса, расступавшегося вокруг Фледстана, ночная темнота начала светлеть рассветными сумерками. Спрыгнув с коня, Робин накрепко прикрепил к ремню оголовья серого жеребца маленький, туго стянутый шнурком мешочек из оленьей кожи, так чтобы он был скрыт конской гривой. Отвязав поводья серого, он вывел его на равнину и хлопнул по крупу. Конь вскинул голову, раздул ноздри, втягивая воздух и, узнав запахи дома, зарысил в сторону замка.

– Не проклинай меня, моя Светлая Дева! О большем я не вправе просить тебя, – одними губами сказал Робин, провожая взглядом серого жеребца, и, когда тот был уже возле рва, окружавшего стены Фледстана, отвернулся и бесшумной тенью растворился в зеленых зарослях, словно его и не было…

****

Рассвело. Пора приниматься за обыденные хозяйственные дела: распределить слугам работу, выдать поварам запасы из кладовой и обсудить блюда на все трапезы наступившего дня. Умывшись, Марианна надела платье из синего сукна поверх льняной туники, заплела волосы, уложив их короной вокруг головы. Бросив взгляд в большое настенное зеркало – еще одно свидетельство окружавшей ее роскоши, она вышла из спальни и спустилась во двор замка.

Там царило оживление: в сумерках мелькали факелы, раздавались голоса. Посреди двора в окружении слуг и ратников, которые несли дежурство, переступал с ноги на ногу серый рослый конь. Марианна подошла ближе, и все почтительно расступились перед ней.

– Это же Туман, госпожа! – услышала она за спиной возглас одного из конюхов.

Она и сама успела признать в сером жеребце прежнего любимца, которого в августе отдала Робину взамен Воина. Теперь лорд Шервуда возвращал его Марианне.

– Откуда он взялся?

– Конь бегал вдоль рва, когда мы его заметили, – ответил ратник. – Мы опустили мост и впустили его в замок.

Марианна взяла коня за поводья и повела в конюшню. Замкнутое выражение ее лица не вызвало ни у кого из челяди желания докучать ей вопросами. Поставив коня в денник, Марианна набросила ему на спину сухую попону и заметила под гривой кожаный мешочек – маленький, но тяжелый. Не посмотрев, что в нем находится, Марианна уже не сомневалась: что бы там ни было, но среди прочего она обязательно найдет письмо Робина, в котором указано время и место новой встречи. Спрятав мешочек в рукаве, Марианна приказала конюху растереть коня и вернулась в замок. Сдерживая желание немедленно прочитать письмо лорда Шервуда, она закончила утренние хлопоты и только перед завтраком вернулась к себе.

Марианна зажгла свечи – в комнате было сумрачно из-за дождливого утра – и торопливо развязала шнурок, тряхнув мешочек. Из него выпал тонкий пергаментный свиток и что-то еще, глухо звякнувшее о столешницу. Не обратив внимания на то, что упало на стол, Марианна, дрожа от нетерпения, развернула пергамент.

Письмо начиналось строками, написанными уже знакомым ей почерком:

«Леди Марианна, возвращаю Вам коня, которого Вы когда-то отдали мне взамен Воина. Надеюсь, что своей резвостью и добрым нравом он умерит грусть, которую Вы, наверное, испытываете от расставания с Вашим любимцем. Можете смело ездить на нем, не опасаясь, что кто-то признает в нем коня, ходившего под моим седлом. Все это время он провел в надежном укрытии, и даже в Шервуде никто не видел его. Я пишу об этом не потому, что сомневаюсь в Вашем бесстрашии – оно для меня очевидно! – но желаю, чтобы Вы знали: я никогда не посмел бы подвергнуть Вашу жизнь даже малейшей опасности».

Потом почерк изменился, как если бы первые строки, содержащие безукоризненную вежливость, и остальные были написаны с перерывом. Летящим, стремительным почерком Робин торопился поведать Марианне, к чему же он все-таки пришел в своих размышлениях:

«Поэтому, уповая на Ваше милосердие, я прошу прощения за несдержанность, которую проявил по отношению к Вам. Лишь одно может служить мне оправданием, и я надеюсь, что Вы его примете. Я смею оправдывать себя единственно тем, что вчера я прощался с Вами. Дни, которые я провел во Фледстане, останутся для меня навсегда самими дорогими и светлыми.

Прекрасная, несравненная леди, к моей глубокой печали ничего изменить невозможно! Я не вправе тревожить Ваш покой и потому не буду впредь искать встреч с Вами.

Всем сердцем я желаю Вам счастья – никто не заслуживает его так, как Вы. И когда Вы пойдете под венец с достойным Вас человеком – я не сомневаюсь в том, что Вы сумеете сделать правильный выбор! – знайте, что мое благословение в этот миг будет с Вами.

Прощайте, леди Марианна, и да хранит Вас Бог!»

Лист пергамента мелко задрожал вместе с пальцами Марианны. Она перечитала письмо еще раз, не в силах поверить глазам, но ничего не изменилось, все слова остались прежними. Марианна перевела взгляд на стол и увидела два браслета – те самые, которые она осенью отдала в дар реке с просьбой позволить ей встретиться с лордом Шервуда. Как они оказались у Робина? Марианна не знала, но то, что именно он вернул ее дар, причинило ей не менее сильную боль, чем письмо. Она просила о встрече с ним, встреча состоялась, и на этом все.

Выронив письмо, Марианна медленно подошла к окну и открыла его. Ее лицо стало мокрым от дождевой воды и слез. Страдая от невыносимой боли в сердце, Марианна тихо простонала и прижалась лбом к цветным стеклам оконной рамы.

– Любви напрасно сердце ждет, и грудь мою тоска щемит, – дрогнули ее губы. – Что более всего влечет, то менее всего сулит.

Вспомнив смятение, которое не давало ей ночью покоя, надежды, смутные планы о том, как примирить отца с ее выбором, Марианна слабо улыбнулась, и в ее улыбке была невыразимо горькая насмешка над собой. Яркий, сияющий светом, манящий мир наглухо закрыл врата перед ней, не позволив войти, не посчитав ее достойной. Робин принял решение за себя и за нее, и уже нет смысла расспрашивать о нем отца, нет возможности объяснить самому Робину, что любовь выше атрибутов мирской суеты. Не только для него, но и для нее.

Отвернувшись от окна, Марианна прижалась затылком к стене, мало заботясь о том, что ее могут застать в слезах. А слезы все текли и текли неудержимым потоком, склеивая ресницы и обжигая скулы.

– Что более всего влечет, то менее всего сулит…

Глава восьмая

Распахнув окно, Клэренс легла грудью на оконный выступ, рискуя упасть. Но так хорошо ей было смотреть на зеленые разливы трав и листвы, на безоблачную синеву неба, что радость, которую она испытывала от вида за окном, стоила отступлений от внешней благопристойности. И она, нагонявшая трепет на всех служанок Фледстана своей чинностью, сейчас, чтобы не перевеситься, балансировала ногой, открывшейся из-под подола. Она была совсем юной, ей хотелось радости, а Фледстан с того дня, когда его покинул ее любимый брат, постепенно, но неотвратимо погружался в сумрачную пучину.

Вот и сейчас послышавшиеся за дверью голоса невольно отвлекли Клэренс от безмятежного любования весенним солнечным утром. Она узнала голос Невилла – очень недовольный, чрезмерно повышенный, и голос Марианны – тихий, твердый, ровный. Слов было не разобрать, но разговор барона с дочерью явно выходил за рамки обсуждения обычных дел. Сэр Гилберт пытался в чем-то убедить Марианну, а та, судя по всему, настаивала на своем. Внезапно голоса смолкли, Клэренс услышала легкие затихающие шаги Марианны, а Невилл распахнул дверь так, что та едва не слетела с петель.

– Леди Клэренс, поговорите с Марианной! – сказал он прямо с порога. – Постарайтесь образумить ее – я не сумел найти нужных слов!

– О чем вы просите поговорить с ней, милорд? – спросила Клэренс, удивляясь как просьбе Невилла, так и его виду – рассерженному и огорченному одновременно.

– Так она не делилась с вами своими намерениями? – догадался Невилл.

– Ничем таким, что могло бы привести вас в столь сильное волнение. Марианна вообще в последнее время стала молчаливой. Мне даже не уговорить ее выехать на прогулку, а ведь как она раньше любила мчаться галопом по лугам в такие погожие дни, как сегодня!

Невилл тяжело опустился в кресло и, нахмурившись, долго молчал, недовольно постукивая пальцами по столу.

– Она намеревается принять обет послушания в обители, где вы обе воспитывались, а по истечении положенного срока обета – постричься в монахини.

Клэренс покачала головой, глядя на барона недоверчивым взглядом.

– Марианна хочет принять постриг? Не может быть, чтобы это было всерьез! Она действительно несколько дней назад обмолвилась о таком желании, но я не поверила ей, решила, что это минутное настроение. Я ведь знаю, как она относится к монашескому образу жизни. Уверяю вас, сэр Гилберт, вы напрасно волнуетесь. У нее нет призвания монахини, и она сама это знает.

– Я не волнуюсь, леди Клэренс, а опасаюсь, и очень сильно. Если Марианна поставит перед собой какую-либо цель, она сделает все, чтобы достичь ее. А свое желание затвориться в монастыре она высказала прямо и недвусмысленно.

– Но ведь Марианна не может так поступить без вашего разрешения!

– Вот она и пытается вынудить меня дать ей благословение уже вторую неделю – изо дня в день! Моя дочь в монастыре! – сэр Гилберт, вскочив, принялся в негодовании мерить шагами комнату. – Сейчас она объявила мне, что собирается написать письмо епископу Гесберту, дабы тот поддержал ее и помог уговорить меня отпустить ее в монастырь! Как только епископ пронюхает о ее блажи, то сразу объявится здесь, и будет невозможно выдворить его из Фледстана!

– Но как она объясняет причину такого решения?

– Она очень расстроена письмом, которое мы получили полмесяца назад, о тяжелой болезни Реджинальда, – с глубокой печалью ответил Невилл, который не меньше Марианны был расстроен нерадостными вестями о сыне.

– Этому письму больше года, – возразила Клэренс. – За время, которое понадобилось, чтобы оно достигло Фледстана, сэр Реджинальд давно мог поправиться…

– Или умереть, – закончил сэр Гилберт тревожную мысль, отразившуюся в глазах Клэренс. – Тогда Марианна тем более не вправе оставлять наш род без наследников, заперев себя в монастыре. Она обязана думать не о собственных печалях, а о наших владениях, как это делаю я.

– Неделю назад приезжал отец Тук, – робко обмолвилась Клэренс, вопросительно глядя на сэра Гилберта.

– Это я позвал его, чтобы он образумил Марианну. Они пробыли наедине половину дня, и, выйдя от нее, отец Тук только развел руками. Он сам был обескуражен!

Остановившись напротив Клэренс, Невилл положил ей ладони на плечи и, посмотрев в ясные голубые глаза девушки, попросил ее с жаром:

– Отговорите ее! Вы рассудительная и благоразумная девушка! Внушите ей свое благоразумие. Она все равно не годится для монастырской жизни! В ней нет ни капли того, что необходимо доброй монахине! Я прошу вас!

– Конечно, сэр Гилберт, я поговорю с ней и приложу все силы, чтобы разубедить Марианну в ее намерениях! – горячо ответила Клэренс, заразившись волнением Невилла.

Не имея привычки откладывать выполнение данных обещаний, Клэренс поспешила на поиски Марианны и нашла ее в библиотеке. Марианна сидела за столом и занималась отчетами по доходам и расходам за прошедший год. Только сейчас, после разговора с Невиллом, Клэренс обратила внимание на то, как изменилась Марианна за последние недели. Всегда любившая яркие наряды из шелка, тонкого льна и бархата, теперь она неизменно одевалась в глухие суконные платья приглушенного, если не тусклого цвета. Роскошные светлые волосы, которые она либо укладывала в косы вокруг головы, либо отпускала привольно струиться по спине и плечам, были убраны под головное покрывало так, что не выскальзывало ни одного завитка. Она как будто забыла и об украшениях, которые во множестве хранили ларцы и шкатулки. Вот и сейчас ее наряд был украшен единственной ниткой жемчуга. Не хватало лишь наперсного креста, чтобы Марианну и впрямь можно было принять за послушницу. И лицо Марианны осунулось и побледнело, сохраняя неизменно строгое выражение. А глаза, в которых прежде играли безудержные искры, стали спокойными, ничего не выражающими, словно скрывали в длинных ресницах едва тлеющие угли отгоревшего костра.

Услышав шаги Клэренс, Марианна оторвалась от своего занятия и вопросительно посмотрела на подругу. Клэренс обняла Марианну за плечи и прижалась теплой щекой к ее щеке.

– Почему ты сидишь в полумраке в такой солнечный день? – весело спросила Клэренс, решив не замечать угнетенного настроения Марианны. – Оставь дела, давай оседлаем лошадей и поедем кататься! Сэр Гилберт ведь даже дал тебе позволение на прогулки без охраны, с тех пор как стало известно, что сэр Роджер в Лондоне, где сватается к девушке из королевской родни.

– Тебя отец просил поговорить со мной? – после недолгого раздумья спросила Марианна, в упор глядя на Клэренс.

Та не стала отпираться и, вздохнув, кивнула. Сев возле Марианны, она взяла ее руку в свои ладони, и ласково спросила:

– Мэриан, почему ты так вдруг решила уйти в монастырь?

– Не вдруг, – ответила Марианна. – Пришло время принимать решение. И поскольку сама мысль о замужестве мне претит, то иного выхода, кроме монастыря, у меня нет. Там я, по крайней мере, смогу приносить пользу в качестве травницы и врача и надеяться, что найду покой в молитвах.

– Но ты не можешь так распорядиться собой! Вспомни обо всех людях, которые сейчас зависят от твоего отца! Ты будешь им доброй госпожой, епископ Гесберт – едва ли! Если сэр Реджинальд вернется, на что я надеюсь всей душой, тогда бремя этого долга с тебя снимется, но пока…

– Я верю, что брат вернется. Хотя последнее письмо не обрадовало вестями о нем, но его писали год назад. Если бы он погиб, я бы почувствовала это!

– Но пока нет полной уверенности ни в том ни в другом…

– Именно поэтому я прошу отца позволить мне принять всего лишь обет послушания. Если брат вернется, то я со спокойной душой приму постриг после того, как Реджинальд женится и у него родится наследник. Если же нет… Я вернусь из обители и исполню свой долг.

– Тогда зачем тебе торопиться с отъездом в монастырь? Ты можешь ждать известий и во Фледстане! – воскликнула Клэренс, изнемогая от тяжести разговора с Марианной: подруга в своих доводах была холодна и неумолима.

– Затем, чтобы сохранить свободу. Отец, желая обеспечить наши владения наследниками, в любой момент может связать меня словом с тем, кого сочтет подходящим. Он уже говорил мне об этом.

Марианна снова углубилась в отчеты, а Клэренс тихонько вздыхала, пытаясь придумать, как ей поколебать решимость подруги затвориться в обители.

– Помнишь, когда мы детьми жили в монастыре, ты говорила, что не понимаешь монахинь? Удивлялась, как можно всегда ходить со склоненной головой и видеть только четыре стены?

– Я изменила мнение, – кратко ответила Марианна, не отрывая глаз от пергаментов, густо исписанных числами, датами и названиями селений.

– Но ты никогда не говорила прежде, что замужество тебе противно. Чем, Мэриан? Что плохого в том, чтобы выйти замуж и рожать детей?

– Может быть, ничего. Но я не породистая корова, от которой надо получить как можно больше телят! – раздраженно сказала Марианна и передернула плечами от отвращения.

Как часто после расставания с Робином она думала о том, что лучше бы отец не оставлял за ней выбор супруга, а выдал бы ее замуж по собственному разумению, когда ей было пятнадцать или шестнадцать лет! Она сделала выбор, и он привел ее в тупик. Мало того что отец воспротивился бы этому выбору, так и сама она оказалась отвергнутой. Воспоминание о словах, которыми Робин корил себя в несдержанности, искал себе оправдание и просил у нее прощения, вызывало у Марианны чувство острого стыда. Это она была несдержанной, но он с исключительным тактом принял ее вину на себя.

После того письма ее первым порывом было желание немедленно выйти замуж. Он выразил уверенность в том, что она изберет достойного мужа, даже благословил ее на венчание с другим? Прекрасно! Так она и поступит. Но едва она стала перебирать в памяти всех, кто делал ей предложение руки и сердца, как порыв угас, обернувшись горьким чувством безысходности. Роковая встреча с лордом Шервуда в конце прошлогоднего лета и так не позволила Марианне принять ни одно из тех предложений. Теперь же, после того как она провела рядом с ним почти половину месяца, больше узнала его, могла видеть каждую минуту, разговаривать с ним, даже просто молчать, мысль о замужестве казалась совершенно невыносимой, если ее супругом станет не он. А он им не станет, и тешить себя иллюзиями бессмысленно.

Марианна представила себе череду долгих лет в браке с другим, каким бы он ни был и какое бы имя ни носил – нет разницы. Клэренс могла сотню раз напоминать ей о долге перед всеми, кто жил на землях, принадлежащих отцу Марианны, но об одном она забывала: отец полностью доверял Марианне в управлении владениями, а что ей доверит супруг? Кухарок, прачек, швей? Взамен же потребует почтительности, держать рот на замке, а глаза потупленными и рожать из года в год? Два десятка лет унылой жизни, которая закончится такой же унылой кончиной? Ей хотелось даже не плакать, а выть, уподобившись волчице на привязи.

Он ведь сам говорил ей, что никто из мужчин не потерпит от нее то, что составляет саму ее жизнь, без чего она не сможет не то что жить, а просто дышать. И после своих же слов прислал такое письмо! Она вспоминала его объятия, едва ощутимое прикосновение губ, тепло дыхания, и мысль о том, что по ночам она будет вынуждена покорно сносить чужие – не его – руки, беспрекословно уступать и терпеть близость с другим мужчиной, повергала ее в беспросветную тоску.

Вспоминая светские романы, которые она читала украдкой в монастыре и, ни от кого не таясь, во Фледстане, Марианна горестно усмехалась. Несчастья, происходившие с влюбленными в этих романах, вызывали искренние переживания, но всегда казались надуманными. Наверное, никому не был бы интересен сюжет, где герои, полюбив друг друга, без приключений обвенчались, без разлук жили в счастье, богатстве и радости и умерли в один день. Но как может разбиться сердце, если оно живое, а не из стекла, не из глины? Теперь она знала как, когда по ночам, не выдержав боли в груди, перечитывала письмо Робина, плакала и одновременно утешалась одним лишь созерцанием строк, написанных его рукой. Плакала и молилась, непрестанно молилась о нем, за него, прося уберечь его от стрел, от клинка. Ей ли не знать, как уязвимо человеческое тело, будь оно даже сильным и молодым! Ее ладонь хранила память о шраме на груди Робина. Та рана не убила его, но иногда довольно и неглубокой раны, которая может свести в могилу не за дни – за считанные минуты.

Отец же тем временем принялся настаивать на скорейшем замужестве. День за днем сэр Гилберт напоминал Марианне о дочернем долге, требуя сделать выбор, пригрозив, что если она и дальше будет тянуть, он сам укажет ей, с кем идти под венец.

– Тебе минуло восемнадцать, – говорил он, – чего ты ждешь? В твоем возрасте надо быть уже не только замужем, но и дважды, а то и трижды родить, если, конечно, ты не вознамерилась постричься в монахини.

Этой неосторожной и очень опрометчивой обмолвкой сэр Гилберт сам подсказал Марианне, как ей надлежит поступить.

Теперь, когда надежды обрести счастье, разбились, Марианне хотелось только одного – уединения. Она прекрасно понимала, что отец не позволит ей жить за стенами Фледстана в каком-нибудь скромном доме, где она могла бы заниматься сбором и выращиванием трав, врачеванием любого, кто искал бы ее помощи. Именно такого удела она сейчас желала для себя всей душой, понимая разумом, что подобный образ жизни ей не позволят. Значит, уединение можно было найти, только ступив на монашескую стезю, и, придя к такому решению, Марианна твердо вознамерилась воплотить его в жизнь.

Голос Клэренс заставил ее очнуться.

– А если твой супруг придется тебе по душе и ты полюбишь его всем сердцем? – спросила Клэренс, внимательно глядя на Марианну.

Подруга никак не могла уняться! Марианна вздохнула, отложила перо и, взяв Клэренс за руку, ответила ей таким же внимательным взглядом.

– Раз уж у нас доверительный разговор, скажи мне, Клэр, только искренно! Ты любишь кого-нибудь?

Клэренс зарделась, смущенно потупила глаза и кивнула головой так, словно отвечала утвердительно, но не совсем, как если бы сама сомневалась в своем сердце.

– Еще нет, Мэриан. Наверное, я только влюблена. Но мне очень нравится один человек! Когда он рядом, все вокруг для меня преображается. Даже сумрачный день кажется исполненным солнечного света!

Марианна впервые за долгие дни улыбнулась, увидев, каким нежным волнением дышит весь облик Клэренс, обычно воплощавший благонравное дружелюбие. Сейчас же она была так взволнована и бесконечно хороша в своем волнении!

– А ты ему нравишься? – спросила Марианна так осторожно, словно боялась спугнуть дыханием мотылька.

Клэренс вскинула повлажневшие, сияющие радостью и надеждой глаза и, глядя куда-то вдаль мимо Марианны, прошептала:

– Иногда мне кажется, что нравлюсь. Иногда я начинаю сомневаться – он очень сдержан со мной, и тогда мне становится грустно. Вдруг его внимание – дань обычной вежливости, а я просто уношусь в мечты, придумывая то, чего нет и в помине? Но всегда, когда он смотрит на меня так, чтобы я не заметила его взгляда, – а я все равно замечаю! – все сомнения разом оставляют меня! И я понимаю: да, я нравлюсь ему!

Марианна глубоко вздохнула, закрыла глаза и, запрокинув голову, улыбнулась мечтательно и нежно. Заметив эту улыбку, Клэренс порадовалась собственной откровенности: сейчас перед ней была прежняя Марианна. Но перемена длилась недолго. Марианна вновь стала печальной, улыбка покинула ее губы, глаза помрачнели.

– Я рада за тебя, Клэр, – вздохнула Марианна, погладив Клэренс по руке, и теперь уже сама погрузилась в какие-то видения. – И я прежде мечтала любить и быть любимой, но со мной такого счастья не случилось. Видно, не судьба. Не о чем и грустить.

После этого признания девушки долго молчали. Марианна вернулась к делам, а Клэренс сидела, стиснув руки, лежавшие на коленях, и поглядывала на подругу так, словно хотела что-то сказать, но никак не решалась. И наконец решилась.

– Не могу поверить, что ты так слепа! – воскликнула она с упреком. – Жалуешься, что любовь обошла тебя стороной, в то время как самое благородное сердце, какое я только знаю, любит тебя давно, преданно и безмолвно, благословляя каждый твой вздох! – и когда Марианна посмотрела на нее недоверчивым удивленным взглядом, сказала: – Я говорю о моем брате. Робин любит тебя, Марианна.

– Нет… – Марианна медленно покачала головой. – Как ты можешь знать о чувствах своего брата?

– Могу и знаю. Правда, я смогла все понять только после тех дней, которые он провел во Фледстане. Я и прежде знала, что ему многое известно о тебе, но только в те дни поняла, почему ему надо было знать о тебе как можно больше!

– И он сам сказал тебе об этом? – усмехнулась Марианна.

– Нет, конечно! – усмехнулась в ответ Клэренс. – Робин не слишком расположен открывать свою душу. И он никогда, кроме единственного раза, не расспрашивал о тебе. Но каждый раз, когда я рассказываю о тебе, он едва уловимо меняется. Внешне спокойный, он весь обращается в слух. Помнишь, как вы с ним встретились первый раз в прошлом году? Так вот с того самого дня он не мог забыть тебя! Меня всегда удивляло, что он знает, где ты бываешь, с кем и о чем говоришь, даже то, во что и когда ты была одета. А теперь я понимаю, почему он хотел знать о тебе как можно больше: он любит тебя.

– Замолчи, Клэр! – не выдержав, воскликнула Марианна. – Это все твои выдумки! Вот, возьми письмо Робина, прочти и перестань измышлять то, чего на самом деле нет!

Достав из шкатулки письмо лорда Шервуда, Марианна отдала его Клэренс. Та развернула тонкий свиток пергамента, пробежала глазами по строчкам и понимающе улыбнулась.

– А чего ты ожидала от него? – спросила она, возвращая письмо Марианне. – Что он попросит твоей руки у сэра Гилберта? Робин горд, он не терпит непреодолимых препятствий. А брак с тобой для него невозможен. Романтичные вздохи безответно влюбленного – это не для него. Сожаление о несбыточном отнюдь не относится к числу его свойств. Вот Робин и пытался справиться с собой, отрезав таким письмом все пути к тебе. Перечитай, Марианна! Неужели ты не увидела, что в нем каждое слово исполнено такого горячего чувства к тебе, что я даже боюсь обжечь пальцы об этот пергамент!

Раздался легкий треск – лопнуло ожерелье, которое Марианна, сама того не замечая, крутила пальцами, и жемчужные брызги разлетелись с ее груди по всему столу.

– Клэр, пожалуйста, оставь меня, – попросила она внезапно онемевшими губами. – Я хочу немного побыть одна.

Клэренс, сама испуганная тем, что открыла Марианне, кивнула и тихо ушла. Марианна подошла к окну и настежь распахнула створки. Свежий весенний ветер ударил ей в лицо, остудил горевшие огнем скулы, совлек с головы покрывало. Закрыв глаза, Марианна глубоко вдохнула в себя воздух, напоенный свежими запахами молодых трав и первых цветов.

Потом она подошла к зеркалу и посмотрела на себя с таким удивлением, словно увидела незнакомку: в глухом платье с рукавами до запястий и воротом до самого подбородка, с беспощадно гладко затянутыми в косу волосами. Ей не понравилось то, что она увидела в зеркале, и Марианна позвала служанку и приказала приготовить ванну.

К обеду она вышла в трапезную в пунцовом шелковом платье, надетом поверх туники, белоснежное полотно которой проглядывало сквозь разрезы в рукавах и подоле. Россыпь светлых волос, привольно завивавшихся в кольца, струилась по ее спине тяжелой волной, украшенная заколками с яркими рубинами. Все, кто был в трапезной, разразились рукоплесканиями и восторженными возгласами. Невилл смотрел на нее так, словно не мог поверить своим глазам, и только когда Марианна подставила отцу лоб для поцелуя, осознал, что эта невозможно красивая девушка с оживленно сияющими глазами, пленительной, всех заражающей радостью улыбкой действительно его дочь.

– Ты вернулась, дитя мое! – вздохнул он с огромным облегчением и, усадив Марианну за стол, шепнул на ухо Клэренс: – Благослови вас Бог, леди Клэр! Вы сотворили настоящее чудо!

Клэренс смущенно опустила глаза. Она была твердо убеждена: если бы сэр Гилберт знал, в чем заключалось это чудо, то не испытывал бы к ней такой горячей благодарности.

После обеда Марианна попросила у отца разрешения съездить верхом в лес за травами, и оно ей было дано. Радостный Невилл даже не настаивал на охране, помня о заверении лорда Шервуда в том, что в границах его владений Марианна будет всецело под защитой вольных стрелков. То, что свои границы вольные стрелки охраняют надежно, было известно всем Средним землям.

Приказав оседлать коня, Марианна переоделась в простое льняное платье до колен и такой же длины легкий плащ из белого сукна. Сняв украшения, она заплела волосы в косу и спустилась во двор, где ее уже ждал оседланный конь. Конечно, Туман сильно уступал Воину, но его галоп был широким и стремительным, и Марианна всей душой отдалась быстрой скачке, устав от многодневного затворничества, на которое сама себя и обрекла. Оказавшись на лесной дороге, она хотела свернуть в сторону полян, где в изобилии росли лекарственные травы, но передумала и решила навестить отца Тука.

Марианна прекрасно отдавала себе отчет в том, ради чего едет к отцу Туку, – просить священника помочь ей увидеться с лордом Шервуда. Конечно, она могла попросить о том же и Клэренс, но у отца Тука явно было больше возможностей быстро послать Робину весточку. Вот только захочет ли священник ей помочь? В этом Марианна была далеко не уверена, но надеялась, что найдет нужные слова.

Добравшись до церкви, она оставила лошадь у коновязи и поспешила к дверям. С каждым ее шагом волнение росло, а уверенность таяла. Даже если ей удастся уговорить отца Тука и лорд Шервуда придет на его зов, что она скажет Робину? Клэренс так горячо заверяла ее в чувствах брата, что заразила Марианну своей убежденностью. Но сейчас в памяти Марианны снова всплыли строки его письма, вежливые слова, слагавшиеся в твердый отказ, и она потянула на себя тяжелую дверь, уже не имея никакой уверенности ни в правильности своих намерений, ни в том, что она вообще упомянет имя Робина в разговоре с отцом Туком.

Она вошла в церковь. На передней скамье плечом к плечу сидели отец Тук с вольным стрелком, судя по зеленой куртке, в которую тот был одет, и вполголоса о чем-то разговаривали. Не прерывая разговора, они одновременно обернулись на звук открывшейся двери, и у Марианны на миг замерло сердце под взглядом темно-синих глаз лорда Шервуда.

– Знак, данный свыше, святой отец, сокрушает все твои доводы, – произнес Робин, словно поставил точку в разговоре, который они вели с отцом Туком до появления Марианны, и поднялся навстречу девушке. – Леди Марианна, я рад видеть вас.

– Я тоже рада нашей встрече, милорд, – сдержанно ответила Марианна, спрятав за опущенными ресницами сияющие глаза, и протянула Робину руку, к которой он прикоснулся почтительным поцелуем.

– Я не верю ни в какие знаки, и ты ни в чем меня не убедил! – горячо возразил священник и недовольно посмотрел на Марианну, словно был рассержен ее внезапным приездом. – А меня ты не рада видеть, дочь моя?

– Я приехала не вовремя и чем-то помешала вам? – спросила Марианна.

– Совсем не вовремя и очень помешала, – буркнул священник. – Робин, если ты считаешь, что мы о чем-то не договорили, то договорим позже, а сейчас уходи, и немедленно!

Робин рассмеялся в ответ на явное раздражение отца Тука.

– Напротив, мы все выяснили, и спорить дальше бесполезно.

– Это мы еще посмотрим! – многообещающе сказал отец Тук, глядя на лорда Шервуда из-под нахмуренных бровей.

Но на Робина суровое лицо и угрожающий тон священника не произвели никакого впечатления, и он снова с улыбкой посмотрел на Марианну.

– Зачем вы здесь, леди?

– Затем, что я ее духовный отец, и она приехала исповедаться мне и получить отпущение грехов, – ответил отец Тук вместо Марианны, – а ты своим присутствием мешаешь нам приступить к таинству исповеди!

– О чем вы спорили? – спросила Марианна, переводя взгляд с Робина на отца Тука.

– Неважно! – отрезал священник. – Твое любопытство неуместно, дочь моя.

– Святой отец прав, – усмехнулся Робин. – Все это действительно неважно, и ваше появление, моя леди, к счастью, прекратило разговор, который грозил затянуться до глубокой ночи.

– И теперь ты можешь наконец вспомнить о собственных делах и поспешить заняться ими, – в тон ему сказал отец Тук и выразительно повел глазами в сторону дверей.

– Я бы и рад оставить вас ради такого благого дела, как исповедь, но у меня нет желания встречаться с ратниками леди Марианны, – насмешливо ответил Робин.

– Можешь идти смело! – сказал отец Тук, окинув Марианну быстрым взглядом. – Судя по вольному наряду и беспечному виду, леди Марианна вновь пренебрегла охраной.

Бросив взгляд на Марианну, Робин пришел к таким же выводам, что и священник, взял со скамьи колчан с луком и стрелами и набросил его ремень себе на плечо.

– Тогда прощайте, святой отец, до нашей новой встречи! Леди Марианна!

Она снова подала ему руку для поцелуя. Когда его губы прикоснулись к тыльной стороне ее ладони, пальцы Марианны едва ощутимо дрогнули в руке Робина, и его сильные пальцы слегка сжали их в ответ.

Провожаемый взглядами отца Тука и Марианны, Робин быстрым шагом пошел к дверям и, не оглянувшись, вышел из церкви. Отец Тук недовольно хмыкнул и перевел взгляд на Марианну. Заметив, что она все еще смотрит на дверь, за которой скрылся лорд Шервуда, улыбаясь при этом нежной и радостной улыбкой, священник нахмурился еще больше. Опустившись на скамью, он потянул Марианну за руку, вынуждая ее сесть рядом.

– Что ты хотела поведать мне, дочь моя? – спросил он, заставляя Марианну вернуться из своих мыслей и приступить к исповеди.

Она повернула голову на его голос и посмотрела на отца Тука так, словно не узнала священника. Потом ее глаза прояснились, и Марианна от души рассмеялась – радостно и беззаботно.

– Простите меня, святой отец! Я совсем забыла про исповедь! – воскликнула она без малейшей нотки вины.

Ее сияющие глаза вновь украдкой бросили взгляд на двери церкви, и отец Тук, покачав головой, откинулся на спинку скамьи и задумчиво посмотрел вверх, где смыкались стрельчатые своды.

– Тогда послушай меня, – услышала Марианна суровый голос и, посмотрев на всегда добродушное лицо священника, увидела на нем такое же суровое, почти обвиняющее выражение. – Представь себе пропасть – широкую и бездонную. Над пропастью перекинут мост – без ограждений, узкий, совершенно ненадежный. И представь двух человек, которые с разных краев этой пропасти ступили на мост и пошли навстречу друг другу. Где, по-твоему, они встретятся?

– На середине, если ступили на мост одновременно и идут одинаково быстрым шагом, – ответила Марианна, прекрасно угадав смысл загадки отца Тука, и посмотрела ему прямо в глаза. – Они встретятся на середине моста.

– Или на дне пропасти, разбившись насмерть. Неверное движение одного, но упадут оба, – возразил отец Тук, пристально глядя на Марианну. – Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – ответила Марианна, – но согласитесь, что не должно одному из них оставаться в безопасности, наблюдая, получится ли у другого одолеть опасную преграду, а не идти навстречу.

Услышав такой ответ, отец Тук даже задохнулся от возмущения.

– К дьяволу затейливые притчи – мы в них только запутаем друг друга! Я же хочу, чтобы ты знала правду. А правда такова: тот день, когда твое имя упомянут вместе с именем лорда Шервуда, станет днем твоей гибели. Запомни это и будь благоразумна!

– Не хочу, – вдруг сказала Марианна и, повернувшись к священнику, опалила его жарким взглядом огромных глаз. – Я люблю его. Люблю больше жизни, больше самой благостной молитвы!

– И куда вас обоих приведет эта любовь?! – крикнул отец Тук с красным от гнева лицом. – К смерти?!

– Будь что будет, – тихо ответила Марианна, покорно склоняя голову перед будущим. – Моя жизнь без него все равно превратилась в медленное умирание – день за днем. Никто не может избежать смерти, так лучше умереть, будучи любимой им и любя его.

– Слова! – безжалостно отрезал отец Тук. – Она любит! Кого, Марианна? Вымышленный тобой образ, воплощенный в его облике? Ты же ничего не знаешь о нем! Ничего не знаешь о его жизни! Она и так нелегка, так не делай ее еще труднее, не подавай ему напрасных надежд.

Он посмотрел на Марианну неожиданно просительным взглядом, но она молчала, выпрямившись, как струна, и высоко подняв голову. Глядя на тонкий профиль ее прекрасного лица, которое было сейчас таким спокойным, словно его выточили из теплого камня, отец Тук почувствовал бессилие и отчаяние.

– Дочь моя! – сказал он, взяв руки Марианны в свои, и когда она заглянула ему в глаза, вложил весь жар убеждения в свой голос: – Ведь я люблю тебя, как если бы ты и впрямь была моей дочерью! Послушайся меня, послушайся разума. Я знаю, он никуда не ушел, он ждет тебя. Пойми, вы обязаны отказаться друг от друга! Не позволяй ему ни одного слова, когда выйдешь отсюда, лишь свяжи клятвой, что он не станет впредь искать встреч с тобой. Отошли его! И возвращайся сама во Фледстан с миром, никогда больше не думая о нем!

Марианна молча выслушала горячую речь отца Тука, спокойно и грустно улыбнулась и высвободила руки из его ладоней.

– Мне пора, святой отец, – сказала она и поднялась со скамьи.

Отец Тук, у которого иссяк запас и физических, и душевных сил, лишь молча смотрел ей вслед так, словно она умерла, и он сейчас видел, как ее тело, обернутое саваном, запирают в склепе. У него мелькнула мысль о том, что надо сейчас же, немедленно отправиться во Фледстан, известить обо всем Гилберта Невилла, и пусть отец позаботится о дочери, даже посадит ее под замок. Но нет… Даже если он ради этого преступит церковные законы, нарушит тайну исповеди, все окажется бесполезным. Никто уже не сумеет предотвратить то, что неминуемо должно произойти. Все равно что встать на пути бури, которая сметет все и не заметит того, кто пытался ее остановить.

Марианна приоткрыла дверь и обернулась к священнику – вся в ореоле яркого солнечного света, хлынувшего в полумрак церкви. Отец Тук с трудом ответил благословляющим жестом на прощальный взмах ее руки.

Марианна издали увидела Робина – он стоял возле коновязи и кормил с ладони сухарями Тумана и Воина, которого до этого оставил в лесу за церковью. Она подошла к нему, и они молча посмотрели друг на друга – без улыбки, так, словно каждый из них испытывал другого одинаково внимательным и долгим взглядом.

– Ты позволишь мне проводить тебя? – спросил Робин.

– Да, – ответила Марианна.

Он помог ей сесть в седло, сам вскочил на вороного и, удерживая его, подождал, пока Марианна разберет поводья.

– Хочешь сразу вернуться во Фледстан или сначала немного погулять по лесу?

– Хочу в лес. День такой чудесный! Поедем к реке, – сказала она, и Робин, согласно склонив голову, направил Воина по тропинке, уводящей в глубь лесной чащи.

Серый Туман старался не отставать от легконогого Воина, который скользил впереди черной тенью. Лошади рысили по узким лесным тропам то бок о бок, то след в след, по солнечным лужайкам и вновь ныряя под сень могучих деревьев, пока не вынесли всадников на широкий луг, который серебряной лентой рассекала река. Робин спрыгнул с коня и подал руку Марианне. На мгновение она оказалась в его объятиях, и он, помедлив, осторожно отпустил ее. Это нечаянное промедление заставило Марианну опустить глаза.

Ладони Робина обхватили ее лицо и подняли его. Марианна увидела его глаза, приблизившиеся к ее глазам, и ощутила его дыхание на своих губах. Обняв Марианну, Робин привлек ее к себе и целовал все, что попадалось под его сухие горячие губы, – ее глаза, виски, капризный локон, свернувшийся кольцом за маленьким ухом, алевшие румянцем скулы, уголки нежных губ, целовал, произнося одним только вздохом ее имя. Марианна замерла в объятиях, тесно прильнув к его груди, и, вскинув тонкие руки, сомкнула их на шее Робина. Губы Робина и Марианны встретились, и они забыли обо всем, растворившись в долгом поцелуе, в задыхающемся биении сердец, в сплетенных в объятиях руках.

Когда поцелуй наконец оборвался, Марианна спрятала пылающее лицо на груди Робина и закрыла глаза.

– Как ты мог?! – воскликнула она шепотом и с возмущением ударила ладонями по его груди. – Как ты мог написать мне такое письмо?!

– Я пытался взывать к здравому смыслу, боялся увлечь тебя, Мэриан, увлечь и тем самым погубить, – тихо ответил Робин, невольно прижимая ее к себе так, словно она могла выскользнуть из его объятий. – Но благоразумие мне оказалось не по силам. Если бы я не встретил тебя сегодня у отца Тука, то прямо от него поехал бы к Фледстану и нашел бы способ проникнуть в замок, чтобы увидеть тебя.

– Я бы прогнала тебя, – улыбнулась Марианна, ласкаясь щекой о его плечо. – Это было бы только справедливо после того, как ты разбил мне сердце своим жестоким письмом!

– Не только тебе, но и себе, как оказалось, – улыбнулся Робин, дотрагиваясь губами до ее лба, и, когда она подняла на него ласковые сияющие глаза, сказал: – Мэриан, я люблю тебя. Люблю безумно, страстно!

Марианна почувствовала такое всепоглощающее счастье, что не нашла слов для ответа. Но Робин с нежной силой стиснул ладонями ее скулы, неотрывно глядя ей в глаза, и она поняла: он ждет ответного признания. Губы Марианны задрожали в нежной улыбке. Разве он только что не целовал ее, не держал в объятиях? Разве забыл слова, которые она ему говорила во Фледстане, о том, что не имеет значение, кто они? В отличие от нее у Робина не было оснований сомневаться в ответе Марианны, и все же он хотел услышать ответ.

– Да! – с бесконечной нежностью прошептала Марианна, ослепляя Робина сиянием серебристых глаз. – Конечно да! Я люблю тебя, одного, давно!

Робин безмолвно прижался лбом к ее лбу, и они потеряли счет времени в объятиях друг друга. Их сердца были настолько переполнены чувствами, что любое слово оказалось бы излишним. То, чему они пытались сопротивляться сами, от чего их пытался отговорить отец Тук, что подозревал и надеялся предотвратить лорд Невилл, свершилось. Одинаково глубокая и долго скрываемая приязнь объявленного вне закона лорда Шервуда и благородной наследницы рода Невиллов вырвалась на свободу, как прорвавший плотину бурный поток.

Внезапно он сжал ладонями ее стан и легко, без усилий оторвал Марианну от земли. Удерживая ее на весу, Робин запрокинул голову и, глядя ей в глаза, тихо, отчетливо сказал:

– Милая моя! Моя. Никому не отдам тебя. Не вздумай даже помыслить!

В его голосе прозвучало едва ли не предупреждение, почти угроза. Марианна беззвучно рассмеялась и, положив ладони ему на плечи, ответила:

– Только попробуй вновь от меня отступиться, и я… – она осеклась.

Вскинув бровь, он веселым взглядом поощрял ее продолжать, заранее зная, чем она хотела ему пригрозить. Она улыбнулась и с обреченной покорностью покачала головой, признаваясь:

– Нет! Проклясть я тебя не смогу. Никогда.

Налетал легкий ветерок, ворошил им волосы и прохладными ладонями остужал горячие виски. Они шли по лесу, теряясь в тропинках. Он держал ее за руку, помогая пробираться по обрывам, отводя от ее лица гибкие ветви высоких кустарников, и, подхватывая на руки, переносил через говорливые лесные ручьи. Солнечные лучи пробивались сквозь завесу длинных ресниц Марианны и безвозвратно тонули в колдовских глубинах ее огромных светло-серебристых глаз. Она смеялась, смыкая руки на шее Робина, и тогда он замирал, касался поцелуем ее смеющихся губ и еще крепче прижимал к груди легкую драгоценную ношу.

Как бы долго ни длился день, в просвете между деревьями показались зубцы башен Фледстана. Увидев их, Марианна невольно вздохнула, сильнее сжав руку Робина. Он обнял ее и заглянул в погрустневшие глаза.

– Когда мы увидимся? – требовательно спросил он, и она поняла, что они наконец-то сами разрушили все преграды – и разделявшие их, и отчасти возведенные ими же самими, и никогда больше Робин не откажется от нее.

– Мне не всегда удается покидать замок так надолго и незаметно, пока отец во Фледстане.

Робин на мгновение задумался и испытующе посмотрел на Марианну.

– Но по ночам сэр Гилберт спит. Ты говорила, что в твоих покоях есть тайный выход из замка. Если ты не боишься…

Нежная узкая ладонь Марианны легла на губы Робина.

– Я не боюсь! – уверила она. – Тайный ход ведет в пещеру, которую еще во времена римлян переделали под часовню.

Он даже на миг закрыл глаза, поняв, что ее доверие к нему было беспредельным, и подумал, что никто бы не смог ему так безоговорочно вверить себя, как Марианна. Это доверие лишь утвердило его в мысли о том, что ее чистая душа нуждается в защите попросту в силу чистоты.

– Я знаю, где это, – ответил Робин, – и буду ждать тебя там, как только во Фледстане погасят огни. Скажи лишь когда – этой ночью или следующей?

Марианна, угадав желаемый ответ в его глазах, рассмеялась. Вскинув голову, она посмотрела на солнце – до заката оставалось добрых три часа.

– Этой ночью, любимый, – прошептала она, пока он, подняв ее на руки, усаживал в седло. – Как только стемнеет! До ночи, Робин!

– До ночи, милая! – и его ладонь, дрогнув, накрыла ее пальцы. – Уезжай же!

Глава девятая

– Марианна! Как я рада видеть тебя! – молодая темноволосая женщина, сияя улыбкой, обняла Марианну. – Представь, мы по пути из Лондона останавливаемся в Ноттингеме, и к нам тут же является посыльный от сэра Рейнолда с приглашением на обед. Мы с Уилфридом решили, что сэр Рейнолд хочет узнать от нас свежие новости двора принца Джона, и вдруг столько гостей!

– Вы успели как раз к торжествам по случаю бракосочетанию его дочери с Брайаном де Бэллоном, – сказала Марианна, ответно обнимая женщину. – Позавчера состоялись само венчание и свадебный обед, вчера турнир, состязание менестрелей и снова обед, сегодня с утра охота и вновь роскошный прием, но прежде всего здравствуй, Сэсиль!

– Надо же, свадьба! Как неприлично со стороны сэра Рейнолда было не предупредить нас! Ведь мы явились без даров для новобрачных! Придется прислать их после с извинениями, – воскликнула леди Сэсиль, оживленно оглядываясь по сторонам. – Сэр Гилберт тоже здесь? А! Вот он и Уилфрид беседуют с сэром Рейнолдом. Да, так ты уже третий день в Ноттингеме? Должно быть, чудесно повеселилась?

– Сэсиль! Будто ты не знаешь, какая скука – забавляться на подобных празднествах! – пожала плечами Марианна. – Мне все надоело к концу первого дня!

– Ты не изменилась! – рассмеялась леди Сэсиль. – Все та же саксонская королева, которая предпочитает сельскую глушь блестящему светскому обществу! – она ласково взяла Марианну под руку. – Но, наверное, ты права в этом. Я так устала от Лондона и очень рада, что мы наконец вернулись в наши милые Средние земли! Ох, нигде нет таких зеленых лугов, величественных замков и такого свежего воздуха!

– Что нового в Лондоне? – спросила Марианна.

– А что тебя интересует? Мода или интриги? О первом я готова рассказать тебе все вплоть до мелочей. Только мой рассказ займет не меньше дня, притом что надо будет позвать дюжину портних! А о втором спроси Уилфрида. Он осведомлен в этом гораздо больше меня. Да, кстати, о Лондоне, – и леди Сэсиль бросила на Марианну лукавый взгляд. – Что ты сотворила с Роджером Лончемом? Твое имя не сходит с его уст! Между прочим, он вместе с нами приехал по каким-то делам принца Джона.

– Меня это не трогает, – холодно ответила Марианна, – к тому же я слышала, что он просил руки какой-то девушки из рода Плантагенетов.

– Кто бы ему отдал такую руку! – рассмеялась леди Сэсиль. – Да и он не смог излечиться от прежней привязанности, как сам и обмолвился о том. Ну не сердись! История его страсти к тебе только приумножила твою славу.

– О да! Только большую часть этой истории и сэр Роджер, и я предпочитаем хранить в тайне, – с заметным раздражением ответила Марианна.

– Тайна? – глаза леди Сэсиль расширились, и она с любопытством посмотрела на Марианну. – Подобными словами ты бросаешь тень на себя и интригуешь меня. Леди Клод! – она увидела дочь шерифа, которая вышла в залу об руку с супругом Брайаном де Бэллоном. – Марианна, ты извинишь меня, если я оставлю тебя сейчас, чтобы поздравить новобрачных? Мы ведь с тобой еще поболтаем?

– Непременно! – вздохнула Марианна, провожая усталым взглядом леди Сэсиль.

Она подошла к высокому стрельчатому окну и, полускрытая тенью, некоторое время наблюдала за многочисленными гостями. На ее лице сохранялась любезная улыбка, но, выдержав ее положенное время, Марианна украдкой отвернулась и, порывисто водя пальцами по витрине цветного витража, украшавшего окно, поймала себя на мысли о том, что тягостное ожидание окончания празднества пронизывает ее дрожью нетерпения. Она на миг прикрыла глаза, а когда отняла от них ладонь, увидела как наяву густой лес и черные в ночном мраке глаза лорда Шервуда.

Вот уже неделю, как только Фледстан отходил ко сну, Марианна бежала вниз по лестнице потайного хода. В тишине и мраке полуразрушенного капища, обращенного в часовню, ее подхватывали сильные руки Робина. Лесные тропинки приводили влюбленных в тенистые чащи, на берега ручьев, заводей и реки, на раскинувшиеся у подножия холмов луга, которые весной волнуются многоцветьем трав, а в середине лета зеленеют после покосов отавой. В прозрачных дубравах их голоса пугали чутких оленей. И в середине ночи их заставали врасплох теплые весенние дожди. Тогда они находили укрытие под ветвями старых ив или в шатрах высоких кустарников, где Марианна иной раз засыпала, прильнув щекой к плечу Робина, убаюканная мерным шорохом капель и густым запахом влажной листвы. Ночные прогулки лорда Шервуда, судя по всему, стали привычными для вольных стрелков, дозоры которых окликали Робина и Марианну по нескольку раз за ночь. Невидимые в темноте стражи Шервудского леса мгновенно узнавали по голосу своего лорда и, обмениваясь с ним шутками, ненавязчиво, но настойчиво пытались узнать имя его подруги.

– Кажется, они сговорились ходить за мной по пятам, лишь бы разглядеть тебя! – сердито говорил Робин, огрызаясь на слишком смелые шутки стрелков.

Марианна, лицо которой по приказу Робина всегда оставалось скрытым низко опущенным капюшоном, лишь тихо смеялась в ответ, прячась за спиной лорда Шервуда, пока он разговаривал со своими дозорными.

А потом на розовеющем рассветном небе вновь загорались зубцы башен Фледстана, шепот и поцелуи прощания, снова винтовая лестница, оглушительная тишина и лавандовый покой комнат. И сердце еще задыхается от стремительного бега, и грусть разлуки, пусть и недолгой, сжимает грудь, и нежная боль в припухших целованных губах.

– Я не увижу тебя целых пять дней? Может быть, тебе удастся вернуться раньше? Как бы то ни было, я буду ждать тебя здесь каждый вечер! – и прикосновение его сухих губ к ее горячему виску.

– Приветствую тебя, принцесса!

Негромкий, как всегда сдержанный голос, раздавшийся за спиной, заставил Марианну очнуться. Она обернулась – перед ней стоял Гай. Он поднес ее руку к губам и на мгновение дольше, чем полагалось бы при обычном приветствии, задержал поцелуй.

– Я так давно не видел тебя! – тихо сказал он, жадно вглядываясь в лицо Марианны. – Знаешь, а ты еще больше похорошела! Кажется, уже некуда, но ты так расцвела – просто бесстыдно! Почему ты перестала покидать Фледстан? Сэр Гилберт обмолвился, что он с трудом уговорил тебя приехать на свадьбу леди Клод. Что за затворничество, Марианна?

Она смотрела на него, но ему показалось, что в ее взгляде была неприсущая Марианне до сих пор отрешенность. Так, словно она не узнает его, а смотрит сквозь него в какую-то неведомую даль. Этот взгляд ему что-то тревожно напомнил, но глаза Марианны прояснились, и Гай не успел поймать ускользнувшее тенью воспоминание.

– Добрый день, Гай! Не могла прийти в себя после той истории с похищением. Мне стало боязно, что я встречу еще какого-нибудь поклонника, который начнет добиваться меня с большим упорством, чем сэр Роджер.

Гай досадливо поморщился.

– При всем своем могуществе сэр Роджер слишком много берет на себя! Марианна, поверь, тебя не увезли бы дальше берега моря. Мои люди уже поджидали ратников Лончема в порту, чтобы отбить тебя.

– Благодарю, Гай, – сдержанно ответила Марианна.

– Не за что! Я все равно не успел ничем помочь тебе. Ты оказалась настолько ловкой, что сумела справиться без посторонней помощи! Или, наоборот, не смогла обойтись без нее?

Марианна заметила, как сузились глаза Гая, неотрывно следившие за ней, и решила не отмалчиваться. Гай славился тем, что в Ноттингемшире ничего не происходило, оставшись незамеченным для его глаз.

– Да, мне помогли, – только и сказала она.

Он ждал продолжения, но Марианна молчала, и тогда Гай, вздохнув, сжал ее руку обеими ладонями.

– Я догадываюсь, кто тебе помог. Мне потом в монастыре весьма красноречиво описали твоего защитника. Отменный воин! За пару мгновений один уложил полдесятка ратников! Первое время я, правда, сомневался в своей догадке. Но каково было мое удивление, когда я узнал, что твой вороной вдруг переменил хозяина!

В ответ на его колючий выжидательный взгляд Марианна лишь равнодушно пожала плечами.

– Мне следовало отблагодарить того, кто так самоотверженно защищал меня, когда я оказалась совершенно одна и уже не надеялась на помощь.

– Слишком щедрая благодарность! – недобро улыбнувшись, заметил Гай. – Тебе надо было всего лишь немного подождать, а не принимать помощь от кого попало!

Марианна немного отстранилась и, надменно изогнув тонкую бровь, смерила его ледяным взглядом.

– Ты, кажется, надумал меня в чем-то упрекать? Должно быть, мне надо было отказаться от предложенной помощи и сказать: «Ах, что вы! Стоило ли так утруждаться? Я лучше еще чуток побуду взаперти и подожду сэра Гая, который должен вот-вот подоспеть! Вы случайно не разминулись с ним по дороге?» Не жми так мою руку, Гай!

Гай молча смотрел на Марианну, до боли стиснув ее пальцы. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, ноздри трепетали от едва сдерживаемой ярости. Марианна спокойно смотрела ему в лицо и тоже молчала. Со стороны могло показаться, что они мирно беседуют. На самом же деле между ними происходила безмолвная напряженная борьба, и Гай, не выдержав пристального взгляда Марианны, первым опустил глаза и, сделав над собой усилие, покладисто сказал:

– Прости! Я не вправе упрекать тебя. Конечно, ты была одна, в неизвестности и растерянности. Но я прошу тебя: будь осмотрительнее в выборе друзей. Тебе известно, что лорд Шервуда и я – смертельные враги. Упаси тебя Бог однажды оказаться между нами! Ты щедро вознаградила его и больше ничем ему не обязана. Твой вороной стоит дороже, чем все шервудское отребье, которое величает себя вольными стрелками!

– Какая скука! – с досадой вздохнула Марианна и, высвободив руку, отвернулась.

Гай растерянно смотрел на светлые завитки на ее затылке и отчаянно пытался найти слова, которые вернули бы ему расположение Марианны.

– Принцесса, не сердись! – попросил он, дотрагиваясь ладонью до ее плеча. – Прости мою неразумность. Ты девица, и, конечно, тебе нет и не должно быть дела до мужских игр. Мне не следовало вообще заводить с тобой этот разговор. Но я обязан предупредить тебя: лорд Шервуда очень опасен! О, мне хорошо известна сила его обаяния! – Гай зло рассмеялся. – Но если поддаться его очарованию и позволить Шервудскому Волку приблизиться, он спалит тебя, как огонь любопытного мотылька.

Марианна слушала его и не слышала. Сквозь голос Гая в ее памяти оживали слова Робина, тоже сказанные в качестве предупреждения, рассказ о заговоре против вольного селения Локсли, слова ее отца о какой-то особенно мучительной казни, продуманной для лорда Шервуда, вспышка звериной ярости Гая на турнире, когда эта ярость впервые обратилась на нее саму. И сейчас она не умом, как прежде, а всем сердцем почувствовала исходившую от Гая опасность и подумала, что если не увести разговор от лорда Шервуда, то жестокость Гая может проявиться самым неожиданным образом. А Марианна хотела вести себя как можно осторожнее, чтобы ничто не могло помешать их тайным свиданиям с Робином. Как ни противно было лицемерие ее натуре, она заставила себя обернуться к Гаю и улыбнулась ему.

– Да будет тебе! Лучше расскажи о чем-нибудь. Я и впрямь так долго не покидала Фледстан, что давно не слышала никаких новостей.

Ее улыбка и лучистый взгляд бездонных глаз подействовали на Гая волшебным образом. Его лицо оттаяло, глаза заулыбались, он снова поднес руку Марианны к губам.

– Ты ангел, принцесса! Ты уже видела сэра Роджера? Он сейчас здесь, среди гостей.

– Святая Дева! Что с тобой сегодня, Гай?! – возмущенно воскликнула Марианна. – Ты установил собственные правила приятной беседы: говорить только о противных мне вещах?!

Он от души расхохотался и прижал ее вырывающуюся руку к своей груди.

– Нет, Марианна. Я лишь хотел предупредить тебя, чтобы ты не нашла оснований упрекнуть меня в том, что я негодный друг тебе, – отсмеявшись, сказал он и, став совершенно серьезным, понизил голос. – У него опять планы относительно тебя, и они остались прежними.

Марианна побледнела и взглянула на Гая затосковавшими глазами.

– Не беспокойся так! – поспешил утешить ее Гай. – Сам он был не слишком откровенен со мной. Но у меня есть свои люди и в Лондоне, и в челяди Лончема. Первые сообщили, а вторые подтвердили то, что сэр Роджер обращался к принцу Джону с просьбой решить вопрос о браке с тобой.

– О нет! – воскликнула Марианна, прижав к губам похолодевшую ладонь. – Что же ответил ему принц?

– Принц выслушал его благосклонно и обещал содействие, но при условии, что Лончем сначала окажет ему услугу. Какую услугу, тебе знать не обязательно. Сегодня он приехал в Ноттингем, не имея приказа принца относительно тебя, но все равно его переполняет торжество. Поручение, которое он должен исполнить, займет некоторое время, но оно выполнимо для сэра Роджера. Поэтому, я уверен, принц не замедлит подписать приказ, как только сэр Роджер исполнит его волю. Как ты понимаешь, твой отец будет обязан подчиниться.

Взгляд Марианны исполнился чувством, близким к отчаянию, и вся она походила на загнанную охотниками лань. Глядя на нее с искренним сочувствием, Гай в то же время намеренно молчал, предоставив Марианне возможность до конца осознать всю безвыходность ее положения. Когда он решил, что она достаточно удручена, то сказал:

– Я не затем рассказал тебе о Роджере Лончеме, чтобы, огорчив тебя, оставить с ним один на один. Пока приказ принца не объявлен, пока этого приказа вообще нет, ты с легкостью можешь избежать замужества с Лончемом и при этом не навлечь на себя гнев принца Джона.

– Каким образом?! – быстро спросила Марианна.

Гай вздохнул и склонил голову.

– Обвенчавшись со мной.

Взгляд Марианны, вспыхнувший было надеждой, погас. Она опустила глаза и невесело улыбнулась.

– Я думала, что ты действительно нашел какой-то выход! – упрекнула она.

– Принцесса, я предлагаю тебе руку и сердце со всей серьезностью! – с небывалым для него жаром воскликнул Гай. – Ты все равно должна будешь выйти замуж, твое сердце никем не занято, так почему бы тебе не рискнуть, отдав его мне? Я знаю, ты считаешь, что наш брак окажется неудачным, но Марианна! Ты не можешь не знать, что я окружу тебя заботой, что со мной ты будешь в безопасности до конца своих дней. Никто не посмеет даже просто недобрый взгляд бросить в сторону моей супруги, не то что помыслить причинить ей обиду!

– Никто, зная тебя, твою силу и власть, – согласилась Марианна и внимательно посмотрела на него. – Никто, кроме тебя, Гай.

Он даже растерялся от ее прямых слов и такого же прямого взгляда.

– Что ты говоришь?! – с упреком воскликнул Гай. – Я благословляю каждый твой вздох, каждый взгляд, обращенный ко мне! И во мне ты видишь угрозу для себя? Объяснись, Марианна!

Самым простым и правильным ответом было честно признаться, что она любит другого, и так прекратить разговор, в котором она для себя не видела смысла, а для Гая – успеха. Но если она даст такой ответ, он захочет узнать имя, которое она не может назвать. У нее хватит твердости отмолчаться на его расспросы, но тогда, прекрасно понимала Марианна, Гай, как охотничья собака, начнет искать след.

– Прошу тебя, оставим этот разговор! – вздохнула Марианна. – Ради дружбы, в которой ты столько раз меня уверял…

– Дружбы? – перебил ее Гай и с горечью рассмеялся. – Да, я старался быть тебе другом, но с единственной целью: чтобы ты позволила мне находиться рядом с тобой. После того как ты отказала мне, у меня не оставалось иного выхода. Продолжай я настаивать на своих чувствах, которые тогда и сам не очень-то понимал, ты бы стала избегать меня. Иной раз мне самому казалось, что быть твоим другом, помогать тебе, оберегать вполне достаточно для меня. Но я давно уже понял, что люблю тебя. Если ты согласишься, то я верю, что постепенно твое сердце тоже ответит мне взаимностью, оно не сможет устоять перед силой тех чувств, которые я испытываю к тебе!

– А как быть с душой? – грустно усмехнулась Марианна.

Лучше бы она не упоминала про дружбу! Теперь, когда Гай с такой решимостью признался в любви, объясняться придется до конца.

– Именно твою душу я люблю в тебе больше всего на свете, – тихо ответил он.

Она увидела грусть и ожидание в его темных глазах, и душный комок заполнил ей горло, мешая дышать.

– Гай, ты возненавидишь меня вскоре же после венчания! – со слезами в голосе воскликнула она, страдая, что вынуждена причинять ему боль. – Ты же сам прекрасно понимаешь, что восхищаешься тем, что тебе абсолютно чуждо! Как ты сможешь жить со мной, позволяя мне то, что для тебя неприемлемо? Рассуди здраво!

– Дай мне возможность доказать тебе обратное! – взмолился Гай. – Моя душа отдыхает подле тебя. Ты мой ангел! Я готов на все ради тебя, ради твоего счастья! Что заставляет тебя не верить мне?

Она действительно была его ангелом! Эта мысль промелькнула в голове Марианны, оставив в душе острое сожаление. Он был незаурядным человеком с сильной волей и острым умом. Его сердце было способно на порывы великодушия, и она могла бы полюбить его, если бы не знала, что сердечное умение Гая испытывать сильные чувства было жестко подчинено холодному, расчетливому разуму. И только с Марианной этот разум отступал. Но эти отступления не были поражением. Марианна понимала, что, уступи она и согласись на брак с Гаем, очень скоро он перестанет принимать те стороны ее души, которыми любуется сейчас. И Гай понимал это так же хорошо, но сейчас отмахивался от доводов собственного разума, упорно добиваясь поставленной перед собой цели.

Марианна замечала обращенные на них взгляды, особенно незамужних девиц. Они завистливо поглядывали в их сторону, наблюдая за тем, как Гай Гисборн в чем-то горячо убеждает Марианну, крепко прижав ее руку к своей груди. Знатные девушки, которых привозили на праздники как на ярмарку невест, постоянно провожали его зазывающими и тоскливыми взглядами, когда он проходил мимо, глядя поверх их голов. Он был очень хорош собой, богат, молод и при этом обладал в Ноттингемшире почти неограниченной властью и имел влияние при дворе принца Джона. Любая девица была бы счастлива оказаться сейчас на месте Марианны, если бы знала, что Гай Гисборн предлагает ей руку. Но Марианна чувствовала себя глубоко несчастной. Она любила его заклятого врага. И не просто врага, а того единственного, кто ограничивал власть Гая. И в то же время в ее сердце теплилось сочувствие к нему. Глядя сейчас в его растерянные, утратившие обычную уверенность и жесткость глаза, она испытывала мучительную боль, слушая его уговоры.

Гай принял ее долгое молчание за колебания и счел, что они, возможно, благоприятны для него.

– Повремени с ответом, – торопливо сказал он, – подумай прежде! Давай пока выпьем вина и послушаем, о чем так увлекательно рассказывает аббат из Ярроу, что все внимают ему, затаив дыхание.

Предложив Марианне руку и одновременно подзывая кравчего, он прошел вместе с ней к гостям, окружившим аббата. Это была молодежь – юноши не старше пятнадцати лет, а девушки и того моложе. Разноцветными яркими нарядами они походили на стайку птиц, слетевшихся на ветви старого дерева.

– Посвященные Воины, хранители нашего острова… Бесстрашные, твердые духом и кристально чистые сердцем! Да, меня тоже в юности волновала эта древняя легенда, и я не раз представлял себя в мечтах одним из них. Потом мечты рассеялись, – аббат с улыбкой развел руками, – и юношеские помыслы остались далеко в прошлом.

– Вы убедились в иллюзорности этих преданий? – живо спросил один из юношей.

– Нет, сын мой! – аббат печально вздохнул. – Просто я чувствовал, что путь Посвященных Воинов мне не осилить. Кто из нас лишен маленьких слабостей? Увы, не я!

– Что же, они все сплошь были аскетами? Ходили в рубище, спали на голой земле и питались черствым хлебом?

– Нет, конечно! Тот, кто возглавлял Посвященных Воинов Средних земель, не чуждался ни богатства, ни знатности. Его резиденции поражали изысканной роскошью, а женщины всегда обращали на него благосклонные взгляды, и он отнюдь не оскорблялся их вниманием. Но все то, что я перечислил, не составляет для Посвященных Воинов смысла жизни. Так, приятные удобства, и не более. Если потребует долг, Посвященный Воин поступится укладом своей жизни ради других и, не испытывая сожалений, перенесет утрату. Кто из вас ощущает в себе подобную твердость духа?

Юноши оживленно запротестовали в знак того, что твердости духа им не занимать, а девушки смотрели на аббата восхищенными мечтательными глазами, требуя продолжить рассказ. Было видно, что и тех и других очень занимает легенда о Посвященных Воинах.

Гай слушал аббата с вежливой улыбкой, как если бы ему рассказывали затейливую небылицу, а Марианна с необыкновенной серьезностью. Она знала эту легенду, но до сих пор та хранилась глубоко в ее памяти. И сейчас, опережая повествование аббата, Марианна вспоминала все в мельчайших подробностях. Ее мать и бабка в детстве рассказывали ей о Посвященных Воинах как о том, что существует на самом деле, а не как легенду.

– В чем смысл их долга?

– Ваш вопрос – великолепный пример того, чем вы отличаетесь от них. Идете прямо к цели, не обращая внимания на сопутствующие подробности. Для Посвященного Воина же цель и путь к ней имеют равное значение. Пожалуй, я бы назвал путь более тяжелым бременем. Посвященный Воин не имеет права отступать от долга и принципов, в основе которых лежат благородство и милосердие к тем, кто слабее и нуждается в защите.

– А что составляет цель?

– Справедливость, мой юный лорд, в ее высшем проявлении.

Ответ, который все ждали, затаив дыхание, привел слушателей в замешательство и даже вызвал веселый смех.

– Что вы, святой отец! Наш мир настолько несовершенен, что эта цель просто недостижима!

– Это так, – согласился аббат, – но именно стремление к ней определяет путь Посвященного Воина.

Поскучневшие лица юношей и девушек подсказали аббату, что интерес к его рассказу вот-вот иссякнет, но он был умелым рассказчиком и, любя внимание, мастерски сохранил его, перейдя от высоких материй к романтичным.

– В легенде о Посвященных Воинах еще присутствует некая Светлая Дева, – продолжил он таинственным голосом, и слушатели снова затаили дыхание. – В некоторых преданиях ее называют хранительницей острова.

– Кто она? Языческая богиня? – и все поспешили благопристойно осенить себя крестным знамением.

– Нет, она не богиня. Скорее это образ светлого женского начала. Хранительница острова – та, которой служат Посвященные Воины. Но Светлыми Девами называют и земных женщин, если они воплощают в себе совершенство облика и духа. Каждому Посвященному Воину предназначена своя Светлая Дева – единственно достойная подруга для него. Их жизненные пути обязательно однажды пересекаются. Если им выпадает счастье заключить брачный союз, силы воина увеличиваются стократно.

– Но как же они при встрече узнают друг друга?

– Узнают! – уверенно ответил аббат. – Светлая Дева обладает зорким сердцем, которое не подарит никому, кроме Посвященного Воина. Но если встреча не произойдет вовремя, женой Посвященного может стать обычная женщина, которая просто способствует продолжению рода.

– А Светлая Дева?

– Вот с ней не так просто. Она все равно будет любить того, кому была предназначена еще до рождения, который так или иначе должен быть рядом с ней, пусть уже в качестве друга, а не мужа. Смерть Посвященного Воина, любимого Светлой Девой, влечет для нее гибель. Так что простая женщина может быть счастлива в браке с Посвященным. Но тот, кто ошибочно связал свою жизнь с Избранной, не будучи избран сам, вовек не узнает счастья.

Аббат замолчал и с удовольствием обвел взглядом притихших слушателей, которых заворожило его повествование.

– Скажите, святой отец, древние божества, что призывали Воинов и Дев к такому трудному служению, даровали им частицу своих волшебных сил?

Аббат хотел было ответить, но, увидев кого-то, тут же закрыл рот.

– Стыдно вам, служителю матери-церкви, морочить юные головы непотребными рассказами о языческих идолах и прислуживающих им колдунах и ведьмах! – прогремел над ухом Марианны голос епископа Гесберта.

Он подошел незаметно и некоторое время безмолвно стоял рядом с Марианной, слушал аббата с негодованием, которое росло по мере продолжения рассказа. Как только речь дошла до волшебства, возмущение епископа достигло предела.

– А вы?! – упрекнул он Гая. – Как вы могли спокойно стоять и слушать эти бредни, которыми старый дурень тешит неокрепшие умы?

– Вы придаете слишком много значения детским сказкам, – невозмутимо ответил Гай и, посмотрев на сникшего аббата и слушателей, которые не на шутку испугались гнева епископа, сделал легкое движение бровью.

Правильно истолковав его знак, юноши и девушки, а вместе с ними и аббат поспешили исчезнуть с глаз епископа, пока тот отвлекся на Гая, и смешались с остальными гостями.

– Детские сказки?! – с прежним возмущением воскликнул епископ. – И сколько из тех, кто сейчас слушал эту сказку, не попытается втайне воззвать к языческому божеству, упрашивая впустить его в круг посвященных?

– Ну, если бы в этот круг впускали единственно по желанию просителя! – усмехнулся Гай, и епископ только и смог покачать головой в ответ.

Посмотрев на Марианну, он спросил ее уже иным, ласковым и вкрадчивым голосом:

– Так какими же силами древние божества наделяют своих Воинов и Дев?

– Как леди Марианна может ответить вам, лорд епископ, если вы именно на этом месте оборвали рассказ? – быстро вмешался Гай, заметив, что Марианна медлит с ответом.

Поклонившись епископу, он решительно взял Марианну под руку и увел ее прочь.

– Научись хоть немного лгать, принцесса! – посоветовал Гай с легким раздражением. – Он же понимает, что твоя валлийская родня рассказала тебе в детстве множество легенд, подобных этой, вот и ловит тебя, как птицу в силки!

– Зачем? – спросила Марианна.

– Затем, что он не любит тебя за твой резкий язык. Затем, что судьба твоего брата неизвестна. Случись что с твоим отцом, и епископ мигом запрет тебя в монастырь под предлогом спасения твоей души, взяв под опеку все владения Невиллов. Он припомнит тебе и все споры с ним, и твои занятия травами. Будь его воля, он бы сразу отправил тебя на костер, если твой отец умрет, брат не вернется, а ты дашь ему малейший повод обвинить тебя в колдовстве.

Гай подвел Марианну к дальнему окну, где никого не было рядом, и повернулся к ней лицом.

– Давай вернемся к нашему разговору, – потребовал он, и она еле слышно вздохнула, чувствуя, как на сердце легла тяжесть.

– Ты спрашиваешь, что заставляет меня не верить тебе? – спросила Марианна и, когда Гай кивнул, уточнила: – После твоего наставления о пользе лжи я могу говорить со всей откровенностью?

– Только так. Лгать мне не учись и даже не пытайся. Если твои слова будут мне неприятны, обещаю, что выслушаю их без неудовольствия.

Марианна бесстрашно посмотрела ему в лицо.

– Гай, я немало наслышана о твоих делах. Должна признать, что со мной ты никогда не проявлял коварства или жестокости, о которых так много говорят. Но что ты собираешься делать? И дальше беречь меня от себя самого? А если я попробую хотя бы однажды воспротивиться твоей воле…

– Почему ты думаешь, что тебе придется идти мне наперекор?! – с отчаянием воскликнул он, поняв, что она по-прежнему стоит на своем. – Что изменится в твоей жизни, когда ты станешь моей женой? Пожалуйста, управляй моими владениями так, как считаешь нужным. Я же знаю, что ты великолепно ведешь дела Невиллов, а ваши земли куда обширнее моих! Тебе по сердцу заниматься врачеванием? Ради всего святого! Что я стану запрещать тебе? Одинокие прогулки, которые ты так любишь? Но ведь и твой отец против них. Да, я не позволил бы тебе запереться в охваченном мором селении, как ты это сделала в Руффорде. Потому что я не хочу, чтобы ты погибла, заразившись от больных. Ты говоришь, что наслышана о моих делах. Каких? Да, наш шериф стареет, его воля уже не та, и он обращается ко мне за помощью и советом. Это естественно, ведь я его воспитанник. Что тебе претит в том, что я от его имени поддерживаю в графстве порядок?

Он замолчал, не найдя больше слов для убеждения. Марианна глубоко вздохнула и с сомнением посмотрела в темные глаза Гая, блестевшие лихорадочным блеском. На этот раз он правильно понял ее сомнения.

– Говори прямо, как и условились! – жестко потребовал он, впившись взглядом в ее лицо, и Марианна решилась.

– Гай, ты очень любишь власть вообще, и над каждым человеком в частности. В сущности, это единственное, что ты любишь. Не сэр Рейнолд отдал тебе бразды правления – ты сам отобрал их у него, а он это поздно заметил.

– Что плохого во власти и в том, что она в сильных, а не в немощных руках?

– В том, что ради власти ты готов поступиться всем, что есть светлого в твоей душе, и тогда в ней открывается бездна мрака, в которую ты рискуешь упасть безвозвратно.

По тому, как он вздрогнул, а в его глазах появилось ужасное выражение, Марианна приготовилась к вспышке гнева. Но Гай неожиданно спокойно сказал:

– Почему ты так замерла? Я ведь дал тебе слово, что неудовольствия не будет. Так вот, принцесса, ты совершенно права, – поймав ее недоверчивый взгляд, он усмехнулся. – Удивлена? Напрасно! Я все о себе знаю, Марианна, и сам не хочу свалиться во мрак. Помоги мне! Удержи меня, отведи от этого края. Рядом с тобой я был другим не потому, что хотел произвести на тебя приятное впечатление, а потому, что одно твое присутствие пробуждает во мне все лучшее, что есть в моей сути.

Он говорил с такой верой в свои слова, что его убежденность невольно заразила и Марианну. Она с испугом поняла, что если бы любовь не ограждала ее надежным щитом, то могла бы сейчас ответить согласием. Даже взывая к холодному разуму, который ясно видел, что любое влияние на Гая сойдет на нет после венчания, почти невозможно было противостоять такому натиску, подкрепленному мольбой о помощи.

– Нет, – Марианна с сожалением покачала головой. – Никому не по силам изменить человека, кроме него самого. Тебе не нужна я, чтобы мрак отступил от тебя. Ты должен сам быть к себе требовательным, должен воздерживаться от поступков, которые ведут тебя к цели быстрым, но неблагородным путем.

– Вижу, тебя так впечатлил рассказ аббата, что ты говоришь его же словами! – презрительно пожал плечами Гай. – Может быть, ты сумеешь припомнить какой-нибудь из моих неблаговидных поступков?

Марианна молчала, испытывая страшные сомнения в том, что надо давать ответ на его вопрос. Но Гай ждал, не спуская с нее требовательного взгляда. Она понимала, что без ответа ее слова превратятся в безосновательные обвинения, которых он, по ее мнению, не заслуживал. Он имел право на защиту, но должен был знать, в чем ему надлежит оправдать себя. И, поступившись осторожностью ради честности, она сказала:

– Скажи, как назвать подлог, с помощью которого вольное селение обвинили в многолетней недоимке? Как назвать уничтожение этого селения в огне? Неужели в этом и заключается поддержание порядка, когда, используя силу и ложь, сводят счеты, не заботясь притом, сколько людей останется без крова?

Гай отшатнулся от нее так, словно она ударила его по лицу. Марианна замерла, встретившись с бесконечной жестокостью его взгляда.

– Ах вот оно что! – зло рассмеялся он. – Вот от кого ты наслушалась о моих делах!

– Как ты объяснишь мне все, о чем я упомянула? – требовательно спросила Марианна.

Гай на миг закрыл глаза и усмехнулся.

– Я не обязан перед тобой оправдываться в том, что к тебе не имеет ни малейшего отношения, – отрезал он.

– Нет? – и Марианна пожала плечами. – Тогда о чем мы говорим? Ты не пустил бы меня в Руффорд не потому, что боялся бы за мою жизнь. Главная причина в том, что тебе нет дела до людских бед, и сейчас ты меня в этом окончательно убедил. Ты сам, Гай, а не кто-то другой!

Смерив Марианну с головы до ног ледяным взглядом, он ответил, с трудом сдерживая гнев:

– Мы говорим о тебе. В каком мире ты существуешь, принцесса? Рассуждаешь о моих пороках, а сама прячешься от жизни, построив вокруг себя заоблачный замок грез? Если все дело в том, что тебе не нравится, как устроен мир, лучше ступай в монастырь! Только и там монахини интригуют и ссорятся за место поближе к настоятельнице. Я-то живу в невыдуманном мире, где испокон веков заведено так, что мужчины сражаются, проливая кровь, а женщины рожают, и тоже в крови. А где кровь, там и жестокость. Ты слишком хороша не для меня, а для этой жизни! Но и тебе однажды придется подчиниться ее канонам. Только я предлагаю тебе сделать это добровольно, всевозможно облегчив неизбежное подчинение, а сэр Роджер сделает это с грубой силой, даже не вспомнив о твоих высоких устремлениях. Но ты, как слепой щенок, отталкиваешь мою руку – руку друга – и ничего не сможешь противопоставить его воле – воле врага. Ты сама не кажешься себе смешной и нелепой?

Они бы еще долго мерялись взглядами, если бы к ним не подошел муж леди Сэсиль сэр Уилфрид об руку с незнакомым Марианне рыцарем.

– Благородная леди Марианна позволит поцеловать ей руку в знак приветствия после долгой разлуки? Вы и раньше являли собой совершенство, но сейчас ваша красота расцвела просто неописуемо!

– Будет тебе, Уилфрид, – улыбнулась Марианна, лицо которой приняло приветливое выражение, и подала руку. – Когда вы с Сэсиль навестите нас во Фледстане?

– Ближе к июлю, прекрасная Марианна, и заранее прошу оказать гостеприимство и моему другу сэру Ричарду Ли, – сэр Уилфрид кивнул на своего спутника. – Он приехал вместе с нами из Лондона и остановился в Ноттингеме по пути в свое имение. Он столь наслышан о вашей красоте, что всю дорогу изводил меня просьбами представить его вам.

– Ты, кажется, сегодня решил заставить меня краснеть от смущения! – рассмеялась Марианна.

– Право, сэр Уилфрид! – протестующе воскликнул сэр Ричард. – Я рассчитывал на вашу скромность!

– Моей скромности не удалось одолеть мою правдивость, – смеясь, ответил сэр Уилфрид. – Что же касается вас, моя леди… Хотел бы я увидеть того, кто заставит вас постоянно краснеть от смущения! Впрочем, из-за вас, Марианна, столько лордов и рыцарей забыли покой, что не грех и вас смутить хотя бы однажды!

Сэр Ричард почтительно склонился над рукой Марианны.

– Моя леди! Право же, молва не смогла передать всей силы вашего очарования!

Он окинул ее взглядом, полным искреннего восхищения, и широко улыбнулся. Заметив стоявшего за спиной Марианны Гая Гисборна, который, скрестив руки на груди, мрачно мерил взглядом непрошеных собеседников, сэр Ричард сдержанно поклонился ему.

– Сэр Гай!

– Приветствую вас, сэр Ричард, – холодно отозвался Гай.

Марианна же, напротив, радовалась, что напряженный и принимавший опасный оборот разговор прервался с появлением сэра Уилфрида и его друга. У Ричарда Ли были приятные черты лица, высокий рост, крепкое телосложение, открытый взгляд прямодушного человека, который не привык лукавить. Под его взглядом, откровенно любующимся Марианной, ей опять стало легко.

– Сэр Ричард, конечно, я не вправе решать за отца, но, полагаю, что он, так же как и я, будет рад увидеть вас во Фледстане. Уилфрид, расскажи, о чем вы так оживленно разговаривали с сэром Рейнолдом и моим отцом?

Сэр Уилфрид пожал плечами.

– Да, право, я так и не сообразил, о чем они вели речь. Я слишком поздно присоединился к беседе и понял лишь то, что сэр Рейнолд приготовил гостям какой-то сюрприз и намерен устроить его во время обеда. Ваш-то отец, видно, знает, в чем этот сюрприз заключается, и он ему не по нраву. Когда я подошел, он как раз отговаривал сэра Рейнолда, приводя такой довод, что подобный сюрприз отнюдь не годится для свадебного торжества. Но тот остался при своем мнении. Вы знаете, о чем идет речь, сэр Гай?

– Не имею ни малейшего понятия, – сказал Гай, с трудом подавляя раздражение против непрошеного вмешательства в неоконченный разговор с Марианной. – Сэр Рейнолд подчас любит напустить на себя таинственность, которая идет ему не больше, чем женское платье.

Догадавшись, что Гай Гисборн не в духе, сэр Уилфрид бросил внимательный взгляд на Марианну и понял, что она расстроена, хотя и скрывает свое настроение под вежливой улыбкой. Придумав шутку, которая могла бы ее развеселить и оживить увядшую беседу, сэр Уилфрид обернулся к Марианне, но в это время к их обществу присоединился еще один гость.

– Моя дражайшая леди Марианна! Я безмерно счастлив найти вас в добром здравии!

Сделав над собой усилие, Марианна с прохладной вежливостью подала руку Роджеру Лончему, который подчеркнуто учтиво поднес ее к губам.

– Надеюсь, что вы еще не забыли меня, моя леди!

– Что вы, милорд! – холодно улыбнулась Марианна. – Ведь вы сделали все, чтобы ваш образ надолго сохранился в моей памяти.

– Как приятно это услышать! – улыбнулся Лончем и окинул Марианну быстрым взглядом, в котором светилось явное торжество, заставившее ее вспомнить предостережения Гая. – Я тоже не мог забыть вас! Особенно наш с вами последний вечер, когда отсутствие вашего отца подарило мне столько волнующих мгновений в вашем любезном обществе!

Марианна надменно вскинула голову и резко выдернула руку из руки Лончема, который, впрочем, не попытался удержать ее. Сэр Уилфрид удивленно вскинул бровь. Гай продолжал мрачно смотреть прямо перед собой так, словно не услышал оскорбительного намека в словах Лончема. Сэр Ричард, нахмурившись, решительно заслонил собой Марианну.

– Вам придется объясниться, сэр Роджер! – заявил он. – Сдается, что вы хотите бросить тень на доброе имя леди Марианны!

– Спаси меня господь! – с притворным испугом воскликнул Лончем. – Неужели я чем-то невольно обидел леди Марианну? Уверяю вас, что ее добродетель не может быть подвергнута ни малейшему сомнению! А вы уже рветесь в поединок на защиту ее чести, мой лорд? Вы всегда были излишне вспыльчивы! Оглянитесь! У леди Марианны достаточно защитников. Вот сэр Гай, например. Он предупреждал, что если я хотя бы вздохом обижу благородную леди Марианну, то он без промедления проткнет меня клинком. Но раз он молчит, значит, не усмотрел в моих словах ничего оскорбительного для леди Марианны. Или вы уже не так решительно настроены, мой друг?

Гай перевел взгляд на Лончема и мрачно усмехнулся в ответ.

– Моя решимость никуда не делась, сэр Роджер, – сказал он и подал Марианне руку. – Вы позволите мне проводить вас к столу, моя леди?

Сэр Ричард смущенно кашлянул.

– Сэр Гай, вы уже не раз имели честь сопровождать леди Марианну. Уступите возможность и мне попросить такого же позволения у прекрасной леди!

Гай окинул его ледяным взглядом, но ничего не успел сказать, потому что к ним подлетела стайка совсем юных девушек. У одной из них в руках была лютня, которую незамедлительно протянули Марианне.

– Леди Марианна, спойте, пока сэр Рейнолд не подал знак к началу обеда!

– И правда, спойте! – присоединилась к общей просьбе новобрачная. – Вы так чудесно поете!

Марианна не заставила себя упрашивать. Она была рада предупредить готовые начаться препирательства между Гаем и Ричардом Ли, которые грозили вылиться в ссору. Присев на низкую скамеечку, она немедленно оказалась в окружении гостей – они весело перешептывались, ожидая ее песен. Настроив лютню, Марианна на миг задумалась, какую песню ей спеть, но тут леди Клод, держа под руку Брайана де Бэллона, попросила:

– Милая леди Марианна, спойте что-нибудь в честь нашей свадьбы! Какую-нибудь песню о любви.

Она сопроводила просьбу влюбленным взглядом, обращенным к молодому супругу. Марианна улыбнулась и согласно кивнула. Струны ответили переборам ее пальцев нежной мелодией, и Марианна запела песню, долетевшую до английских берегов из Аквитании:

Полна я любви молодой,

Радостна и молода я,

И счастлив мой друг дорогой,

Сердцу его дорога я —

Я, никакая другая!

Мне тоже не нужен другой,

И мне этой страсти живой

Хватит, покуда жива я.

Да что пред ним рыцарь любой?

Лучшему в мире люба я.

Кто свел нас, то тем, Господь мой,

Даруй все радости мая!

Речь ли чернит меня злая,

Друг, верьте лишь доброй, не злой,

Изведав любви моей зной,

Сердце правдивое зная.

Слушатели смолкли, очарованные напевом и неожиданно страстным голосом Марианны, который, казалось, проникал в каждое сердце.

Чтоб леди⁶ о чести радеть,

Нужно о друге раденье.

Не к трусу попала я в сеть —

Выбрала славную сень я!

Друг мой превыше презренья,

Так кто ж меня смеет презреть?

Всем любо на нас поглядеть,

Я не боюсь погляденья.

Привык он отвагой гореть —

Жаркого сердца горенье

В других заставляет истлеть

Все, что достойно истленья.

Доблести вашей горенье

Зовет меня страстью гореть.

С вами душой ночь и день я —

Куда же еще себя деть!⁷

«Святая Дева! – подумал Гай, не сводя тревожного взгляда с лица Марианны. Ее глаза, затененные длинными ресницами, приобрели какой-то особенно теплый оттенок, и нежная мечтательность затаилась в устремленном вдаль взгляде. – Да ведь она влюблена! Она никогда раньше так не пела, а сейчас поет, словно рассказывает о собственных чувствах. Вот в чем настоящая причина ее такого упорного сопротивления!»

Чувствуя подступивший к горлу комок горечи, он, не сводя с Марианны глаз, напряженно раздумывал, кто же сумел растопить лед в сердце его принцессы. И вдруг Гай вспомнил отрешенный взгляд Марианны, которым она посмотрела на него, когда он сегодня подошел поприветствовать ее. Необычный для нее взгляд, что-то напоминающий… Но что? Ледяная рука озарения неожиданно и беспощадно сжала его сердце. Таким же взглядом однажды смотрел на него лорд Шервуда: невидящим, устремленным в какую-то даль, ведомую Робину, но закрытую для него, Гая Гисборна. Как задел его тогда этот отрешенный, проникающий сквозь препятствия взгляд! Он чувствовал себя тогда таким незначительным, почти досадной помехой перед глазами лорда Шервуда. Впрочем, в тот день его враг еще не помышлял однажды встать во главе шервудских разбойников.

Сузив глаза, Гай пристально и задумчиво смотрел на Марианну. Вспомнив ее вопросы о Локсли, он раздумывал над тем, что его враг не только вырвал ее из рук людей Лончема, но и нашел время для разговоров с ней. И говорил о нем, Гае Гисборне. Счел необходимым предостеречь Марианну от него так же, как сам он остерегал ее от лорда Шервуда. Выходит, ему не нравится то, что Марианна выделяет его врага среди прочих. Интересно, какое вообще лорду Шервуда дело до Марианны и тем более до ее привязанностей к кому-либо?

– Упаси тебя Бог, принцесса! – едва шевельнул похолодевшими губами Гай, по-прежнему сводя взгляда с Марианны, и едва заметно покачал головой. – Только не он! Не он!

Чтобы сохранить мир между Гаем и сэром Ли, Марианна пообещала, что сядет за стол между ними. Лончем сидел далеко от нее, но она все равно не могла избавиться от смутного ощущения беспокойства. Несколько раз она ловила на себе его взгляд, но он тут же отводил его, едва встречался с ней глазами. Гай мрачно молчал весь обед, изредка бросая короткие реплики, когда к нему кто-либо обращался. Быстро сообразив, что он не может или не хочет поддерживать беседу, Марианна сосредоточила все внимание на Ричарде Ли.

Тот оказался незаурядным рассказчиком, радуясь возможности занять Марианну забавными историями о нравах двора принца Джона. Иной раз ей казалось, что отдельные истории он попросту выдумал, лишь бы Марианна продолжала смеяться и слушать его.

Вдруг сэр Рейнолд поднялся, и по его знаку музыканты прекратили играть. Невилл попытался что-то сказать, но шериф лишь отмахнулся от него. Гости оживленно зашептались, ожидая слов хозяина торжества.

– Благородные рыцари и прекрасные дамы! – громко возвестил сэр Рейнолд. – Я хочу предложить вам своеобразную забаву. Не изволите ли полюбоваться на одного из разбойников, которые именуют себя вольными стрелками? Это редкие гости в Ноттингеме, но моей страже удалось сегодня схватить одного из них!

За столами поднялся шум, в котором слышались и удивленные возгласы, и любопытный шепот. Отвлекшись от ломтя копченого окорока, Гай бросил хмурый взгляд на шерифа и раздраженно передернул плечами.

– Твой отец, принцесса, был прав. Глупейшая затея, весьма достойная нашего шерифа, вот только чересчур опасная. Надеюсь, что никто не пострадает.

– Откуда такие опасения? – удивился сэр Ричард. – Согласен, разбойник не самый желанный гость на свадебных торжествах, но чтобы пленник был опасен? Ведь он наверняка обезоружен.

– Да, конечно! – слишком быстро согласился Гай и, омыв лоснившиеся пальцы в чаше с водой, которую ему в этот момент подал слуга, откинулся на спинку кресла и стал неотрывно смотреть на двери.

– Отец, может быть, вы не договариваете, чтобы удивить нас еще больше? – оживленно прощебетала леди Клод. – Я подозреваю, что сейчас сюда приведут самого лорда Шервуда! Вот мы припомним его дерзость на зимнем турнире!

При этих словах у Марианны от лица отлила кровь и закружилась голова. Ища опору, она незаметно вцепилась в сиденье кресла.

– Увы, дочь! – вздохнул сэр Рейнолд. – Хотел бы я разделить твое предвкушение, но ты ошиблась.

Двери распахнулись, и вошли четыре стражника, между которыми в ограде из копий шел стрелок вольного Шервуда в окровавленной зеленой куртке, со связанными за спиной руками. Не дойдя нескольких шагов до столов, стрелок остановился, и стражники были вынуждены сделать то же самое. Пленник гордо выпрямился и высоко поднял голову. Его спокойные глаза смотрели поверх головы шерифа, словно стрелок Шервуда не желал видеть ни сэра Рейнолда, ни его гостей.

– Выглядит так, будто связанного льва привели, – тихо шепнул Марианне на ухо сэр Ричард. – И еще непонятно, кто кого вел!

– Развяжите ему руки! – благодушно приказал шериф, усаживаясь за стол. – Куда он отсюда денется?

Над столами пролетел смех. Один из стражников вынул из-за пояса нож и разрезал веревки, которыми были скручены запястья стрелка. По-прежнему сохраняя молчание, пленник медленно растер онемевшие кисти рук.

– В присутствии этих благородных господ, разбойник, я выношу тебе смертный приговор! – с важностью провозгласил сэр Рейнолд, разваливаясь в кресле и принимая от кравчего наполненный вином кубок. – Пусть твоя смерть послужит уроком для остальных – тех, кто сейчас в Шервудском лесу, и тех, кто туда собирается!

Стрелок усмехнулся в ответ, вытирая ладонью кровь, засохшую в уголке рта, и наконец соизволил посмотреть на шерифа. Ни тени страха не отразилось ни в невозмутимом взгляде ясных голубых глаз, ни на мужественном загорелом лице.

– А я был уверен, что ты меня отпустишь, сэр шериф, – раздался его спокойный голос, в котором явственно слышалась насмешка. – Единственное, может, дашь мне напутствие: твоих сборщиков не трогать, трусливую стражу щадить. И мои друзья в Шервуде тоже уверены в твоем милосердии. Мы ведь возносим за вас молитвы каждое утро, сэр Рейнолд!

– Ты напрасно дерзишь, Мартин, – негромко заметил Гай, барабаня пальцами по столу.

Стрелок мгновенно обернулся на голос и отыскал глазами Гая. В его взгляде неожиданно сверкнула такая непримиримая ненависть, что стражники поторопились перехватить копья.

– Сэр Гай!.. – насмешливо протянул стрелок, не сводя с него язвительных глаз. – Вы устыдили меня. Я и впрямь недостойно дерзко веду себя в столь знатном обществе! Попробую иначе. Милостивый Гай Гисборн, чья благородная и добрая душа известна всему Ноттингемширу, я молю вас о снисхождении! Обещаю вам, что если вы заступитесь за меня перед нашим справедливейшим шерифом, я в свою очередь замолвлю за вас слово, когда вы будете стоять перед лордом Робином так, как сегодня стою перед вами я.

– Вот что, Мартин, – тихо и зловеще ответил Гай. – Запомни мои слова! Придет время, и я отправлю на эшафот твоего лорда со всем вашим сбродом. Но стоять так перед ним я не буду никогда.

– Запоминать твои слова? В них смысла столько же, сколько в этом! – усмехнувшись, стрелок звучно прищелкнул пальцами.

С его лица исчезло насмешливое выражение, и оно стало спокойным и жестким, словно вырубленным из камня.

– Меня вы повесите, но к лорду Шервуда все равно не приблизитесь даже на дюйм. Плохи ваши дела, если вы радуетесь такой скромной добыче, как я.

– Не преуменьшай своей значимости, Мартин, – небрежным тоном заметил Гай, против воли втягиваясь в словесный поединок с пленником. – Мне доподлинно известно, что ты один из самых преданных слуг Шервудского Волка. Даже один из его друзей, которые ревностно исполняют его приказы.

– Приказы лорда Шервуда исполняются всеми, кто носит знак вольного леса, – отчеканил в ответ Мартин, – и я ничем не отличаюсь от прочих стрелков. Я не Скарлет, не Статли, не Маленький Джон. Захвати вы любого из них, и тогда Шервуд понес бы ощутимую потерю. Но вам это не по силам, сэр Гай, вот вы и радуетесь, как свора псов, которым удалось стянуть корку с господского стола.

– Дойдет черед и до тех, о ком ты упомянул, – пообещал Гай, – а там, глядишь, и вашему лорду придет время держать ответ за все ваши бесчинства.

Мартин смерил его презрительным взглядом и вдруг расхохотался. Марианна не сводила с него глаз, поражаясь силе духа стрелка и его выдержке, притом что он был обречен на скорую казнь. Виновники торжества – новобрачные – были давно забыты гостями, которые во все глаза смотрели на пленного стрелка вольного Шервуда. И на лицах многих Марианна видела нескрываемое восхищение мужеством пленника.

– Ты неравный противник для нашего лорда, – отсмеявшись, сказал Мартин и обозначил поклон в сторону сэра Рейнолда, – а шериф и тем более! Поэтому не сотрясай понапрасну воздух угрозами, сэр Гай! Робин ушел сегодня от доблестной стражи шерифа, уйдет и завтра. Ваши ратники, лорд шериф, настолько отважны, что не побоялись сразиться со мной одним вшестером! Но перед Робином они бы дрогнули, даже будь их вдвое больше. Так что зря вы решили хвалиться перед своими гостями. Нечем, если говорить откровенно.

– Ну, тебе-то твой лорд не поможет, хоть ты и расхваливаешь его на все лады, – поджав губы, заметил шериф. Он был уже не рад своей затее: пленник оказался слишком дерзким и на одно слово не задумываясь отвечал десятком. – Так что придется тебе повисеть в петле и покормить собой воронье.

– Это вы так считаете, – странно усмехнулся Мартин, и в его глазах вспыхнул почти озорной огонек. – А я попробую оказать моему лорду последнюю услугу!

Он неожиданно упал на одно колено и, не успели стражники опомниться, выхватил из голенища нож.

– Лови, Гисборн!

Нож молнией вспыхнул в его руке. Среди гостей раздались крики, кто-то вскочил с кресла, с грохотом опрокинув его на каменный пол. Два стражника одновременно пронзили стрелка копьями. Он стиснул от боли зубы и, запрокинув голову, схватился за проткнувшие его древки, но через мгновение обмяк и повис на копьях.

Слуги бросились к Гаю, который повалился на стол, зажимая окровавленное плечо.

– Безумец! – сквозь зубы пробормотал он, и было непонятно, кого он имел в виду – стрелка или шерифа.

Марианна, не успевшая испугаться, когда нож пролетел мимо нее и вонзился в Гая, молча смотрела, как стражники стряхивают с копий тело стрелка. Он упал на пол в лужу собственной крови, уронив голову так, что она могла видеть его лицо. Его полузакрытые глаза, в которых, казалось, до сих пор не угасла ненависть, были по-прежнему устремлены на Гая Гисборна.

– Пойдем, Гай, я займусь твоей раной, – тихо сказала Марианна, заставив себя отвести взгляд от убитого стрелка.

Поддерживаемый Ричардом Ли, Гай нетвердым шагом вышел вслед за Марианной из трапезной, в которой окончательно воцарилось смятение. Бэллон, забыв о молодой супруге, в волнении подбежал к Гаю и, заглядывая в его побледневшее лицо, попытался подхватить его с другой стороны, но тот жестом отослал Бэллона к леди Клод.

Они дошли до покоев, отведенных Невиллам. Клэренс бросилась было к Марианне, но, увидев вошедшего следом Гая, остановилась и сложила руки на груди в знак того, что она не намерена ничем помогать. Понимая ее чувства и не обращаясь к ней, Марианна налила воды в широкую плоскую чашу, достала шкатулку с лекарственными мазями и занялась раной. Клэренс бросила на Марианну возмущенный взгляд и стремительно вышла вон.

Гай откинул голову на высокую спинку кресла и закрыл глаза. Прикосновения рук Марианны действовали на него целительнее лечебного бальзама. Он укорил себя в душе за подозрения. Если бы они оказались верны, Марианна никогда бы не стала сейчас перевязывать его!

– Спасибо тебе, принцесса! – сказал он, когда Марианна закончила перевязку, и, поцеловав ей руку, долго удерживал ее в своей руке, словно черпал силу в ощущении ее нежной кожи и биении ниточки пульса на запястье.

Сэр Ричард с досадой покусывал ус, недовольно наблюдая за Гаем и считая, что полученная рана не настолько тяжела, чтобы тот позволял себе так долго пользоваться вниманием Марианны.

За дверью раздались стремительные шаги, и в покои вошел Невилл.

– Сэр Гай! Какая досада! Я предупреждал сэра Рейнолда, что вольный стрелок – далеко не безобидная игрушка, но он стоял на своем!

– Отец, я хочу вернуться домой, – устало сказала Марианна, высвобождая руку из ладоней Гая. – Поедем сейчас же!

Невилл бросил в ее сторону внимательный взгляд и согласно кивнул. Он хотел позвать слуг и распорядиться о сборах в дорогу, но скрип открываемой двери остановил его. На пороге стоял Роджер Лончем.

– О, какое приятное общество! – насмешливо сказал он и посмотрел с сочувствием на Гая. – Надеюсь, мой друг, полученная рана оказалась не слишком тяжелой?

– Что вас привело сюда, сэр Роджер? – сухо осведомился Невилл, всем видом выражая еле сдерживаемое недовольство.

– Дело, сэр Гилберт, безотлагательное дело к вам, – невозмутимо ответил Лончем и откровенно бесцеремонным взглядом посмотрел на Марианну, настороженно замершую за спиной отца. – Я подумал, вдруг вы решите покинуть Ноттингем, и пришел проститься, а заодно предупредить ваше намерение увезти и леди Марианну.

Невилл надменно расправил плечи и холодно осведомился:

– Кто посмеет запретить мне забрать с собой дочь?

– Я, – спокойно сказал Лончем. – Я просил руки вашей дочери у принца Джона, и он изъявил мне свое высочайшее благоволение. Поэтому я намерен сегодня же объявить о нашей помолвке, а вы тем временем можете начинать приготовления к свадьбе. После венчания я отвезу леди Марианну в Лондон, чтобы представить ее принцу и королеве-матери в качестве своей супруги.

– Рукой моей дочери располагают король Ричард, я, а в случае моей смерти – мой сын граф Линкольн, – медленно проговорил Невилл с закипающей яростью. – Разве кого-то из этих людей зовут принцем Джоном?

Лончем от души рассмеялся.

– О милорд! Вы собираетесь воспротивиться воле принца? Это в высшей степени неблагоразумно! Вас объявят бунтовщиком, и вы сами же превратите свою дочь в обездоленную заложницу, вместо того чтобы помочь ей стать одной из первых дам королевства!

Невилл бессильно сжал кулаки. Заметив этот жест, Лончем торжествующе усмехнулся и шагнул в сторону Марианны, протягивая к ней руку.

– Пойдемте, дорогая! Попрощайтесь с отцом – вы с ним увидитесь на венчании. Сэр Рейнолд отведет вам покои, а девушки, которые будут вам прислуживать, уже ждут вас.

Марианна отступила, и ее тут же загородил собой сэр Ричард. Получив неожиданную поддержку, Невилл справился со смятением, вызванным брошенным ему обвинением в бунте, и решительно отвел руку Лончема.

– Вы чересчур поспешны, милорд! Моя дочь помолвлена, договор о ее обручении был подписан и оглашен в церкви. Презреть состоявшуюся помолвку – слишком большой грех даже для принца Джона.

Заявление Невилла вызвало общее удивление. Марианна впервые услышала, что она, оказывается, уже с кем-то связана словом, да еще и с соблюдением таких строгих формальностей, при которых брак стал бы законным посредством лишь его консумации. Она с тайным недоумением посмотрела из-под ресниц на отца, постаравшись при этом сохранить на лице безмятежное выражение, чтобы никто не смог догадаться, что ее помолвка – такая же новость для самой Марианны, как и для остальных.

Лончем помрачнел: если принц узнает, что Марианна обручена, он, конечно, передумает и откажет. Его губы покривились от досады, он внимательно посмотрел в высокомерно замкнутое лицо Невилла и безапелляционно заявил:

– Думаю, что вы лжете, милорд!

– Вы оскорбили меня, сэр Роджер, – холодно ответил Невилл. – Вам придется ответить за эти слова!

– Перестаньте! – небрежно отмахнулся Лончем. – Я хочу заслужить благосклонность вашей дочери, но мне едва ли удастся это сделать, если я убью вас на поединке чести! Вы утверждаете, что ваша дочь помолвлена? Тогда почему до сих пор никто не знал об этой помолвке? Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ее постоянно сопровождал, если, конечно, она не обручена с сэром Гаем. Тогда выходит, что мне лгал он.

Он обернулся к Гаю, который все это время сидел в кресле и молчал, наблюдая за происходящим.

– Теперь вы оскорбили меня, – тихо сказал Гай, упираясь в Лончема тяжелым взглядом. – На благосклонность леди Марианны никак не повлияет ваш поединок со мной, которого я сейчас потребую, если не услышу извинений. Замечу, что исход нашего поединка неоднозначен.

Не ожидавший такого ответа Лончем шумно вздохнул и раздраженно воскликнул:

– Святая Дева! Я не намерен ссориться ни с вами, сэр Гай, ни с вами, сэр Гилберт! Я только желаю узнать, с кем помолвлена леди Марианна. Думаю, что я вправе настаивать, раз вмешал в это дело принца Джона!

Невилл в сердцах хотел сказать, что Лончема никто не просил вмешивать принца, но увидел безмолвную поддержку высказанного им требования и в темных глазах Гая, и в вопросительном взгляде Ричарда Ли. Тогда он, сдержавшись, ответил:

– Когда Марианне было восемь лет, я обещал Альрику Рочестеру графу Хантингтону отдать дочь в жены его сыну. Все документы о помолвке были оформлены как должно, обручение состоялось и сохраняет силу.

Его ответ был выслушан в полном молчании. Лончем с искренним недоумением посмотрел на Невилла и пожал плечами.

– Побойтесь Бога, милорд! Альрик Рочестер уже столько лет в могиле! Его сын тоже погиб. Вы что же, так крепко держите слово, что собираетесь обвенчать дочь с покойником?

– Действительно, странная затея, – раздался голос Гая.

Услышав в нем непонятные нотки, Марианна обернулась и увидела, что Гай поражен ответом ее отца, и сейчас он смотрел на сэра Гилберта откровенно удивленными, если ли не ошеломленными глазами. Переведя взгляд на Марианну, Гай вдруг еле слышно рассмеялся.

– Я не уверен в смерти молодого Рочестера, – заявил Невилл. – Скажу больше: я в ней вовсе не уверен!

Ища поддержки, он почему-то оглянулся на Гая. С непонятной улыбкой Гай с видимым трудом поднялся, подошел к Невиллу, встал рядом, загораживая Марианну от Лончема, и скрестил руки на груди.

– Что ж, я тоже не уверен в смерти сына графа Альрика Рочестера.

После того как Гай поддержал отца Марианны, Лончем невольно почувствовал растерянность.

– Но если так, сэр Гилберт, то где же этот таинственный Рочестер? Почему о нем столько лет ничего не известно? Почему он до сих пор не потребовал руку леди Марианны? Раз вы оба так единодушно отрицаете его смерть, вам придется представить его мне, и пусть он докажет свои права на графский титул, убедит всех в том, что он не самозванец. До тех пор леди Марианна останется в Ноттингеме под моей охраной.

– У вас нет права удерживать леди Марианну, – спокойно сказал Гай.

– Приказ принца…

– Покажите его! – хладнокровно потребовал Гай, протянул руку и, когда Лончем ответил взглядом, полным бессильной ярости, усмехнулся. – У вас нет этого приказа. Его вообще еще нет, и принцу не понравится, если он узнает, что вы пытались сами взять обещанную награду, прежде чем заслужили ее.

– Тогда я удержу леди Марианну по праву силы! – вышел из себя Лончем и, открыв дверь, крикнул в коридор: – Стража!

Три меча одновременно вылетели из ножен. Гай, Невилл и Ричард Ли преградили Лончему дорогу, когда он хотел схватить Марианну за руку и увести с собой. В дверях показались стражники и замерли, онемев от того, что открылось их глазам.

– Пошли вон отсюда, – не повышая голоса, бросил Гай, и стражники мгновенно исчезли, побоявшись ослушаться властителя Ноттингемшира.

Повисла тишина. Помедлив, Лончем окинул противников взглядом, полным угрозы, и проскрежетал сквозь стиснутые зубы:

– Вы еще об этом пожалеете! – и, бросив взгляд на Гая, очень тихо добавил: – Для себя стараешься, Гай? Ну-ну!

Губы Гая покривились в презрительной улыбке. Марианна смотрела на него во все глаза. Воистину он был иногда непостижимым, когда вот так, не думая о последствиях, бросал вызов могущественному Роджеру Лончему.

– Вы же слышали: леди помолвлена, – с затаенной угрозой произнес Гай.

Разразившись в ответ бранью, Лончем ушел. Переведя дыхание, Марианна без сил упала в кресло.

– Я дам вам своих ратников, сэр Гилберт, – сказал Гай, убирая меч в ножны, и, заметив, что Невилл собирается отказаться, предупредил его намерение: – Не спорьте! Людей с моим гербом не осмелится задеть никто. От сэра Роджера можно ожидать самых… странных поступков. Он вспыльчив, в гневе не знает меры и сейчас огорчен до невозможности. Ведь ему казалось, что он уже почти достиг своей цели! Приказа принца ему не получить до тех пор, пока он не исполнит его поручение, а он еще и не приступал.

– Благодарю вас, сэр Гай, – ответил Невилл и оглянулся на Марианну: – Собирайся, дочь, мы уезжаем немедленно!

Он вышел, чтобы отдать распоряжения слугам седлать коней и собираться в дорогу. Вернулась Клэренс и вместе с двумя служанками занялась сбором вещей Марианны, которая по-прежнему безмолвно сидела в кресле. Сэр Ричард подошел к ней и ободряюще сжал ее руку.

– Не принимайте близко к сердцу, моя леди, слова Роджера Лончема! Позвольте мне проводить вас до Фледстана и оберегать в пути.

– Это излишняя предосторожность, – вздохнула в ответ Марианна, – ратники сэра Гая, действительно, лучшая защита от происков Лончема.

– В таком случае… остается ли в силе ваше приглашение? – спросил сэр Ричард, с мольбой глядя в глаза Марианны.

Она молча кивнула. Неловко потоптавшись, он поцеловал ей руку и с почтительным поклоном ушел. Клэренс вышла следом за ним, чтобы позвать слуг вынести уложенные сундуки. Марианна и Гай остались одни. Гай смотрел в окно, и на его губах опять играла непонятная улыбка. Услышав тихий вздох Марианны, он взмахом ладони стер с лица эту улыбку и опустился на одно колено возле ее ног.

– Принцесса, не печалься. Видишь, мы дали отпор Роджеру Лончему.

– Благодарю тебя, Гай! – с неподдельной признательностью сказала Марианна и слабо пожала его руку. – Если бы не ты, неизвестно, чем бы закончилось дело.

– Сегодня ты выиграла, но только отсрочку, – предупредил он. – Когда сэр Роджер получит приказ, уже никто и ничто не сможет защитить тебя от его притязаний.

Марианна снова вздохнула и грустно кивнула головой. Вспомнив слова отца о помолвке, она вопросительно посмотрела на Гая.

– Рочестеры – кто это, Гай? Кажется, в детстве я слышала о таком роде, но с тех пор – ничего.

– Да уже ничего и не услышишь, – помедлив, ответил Гай. – Во время войн короля Генриха с собственными сыновьями пострадали многие знатные фамилии. Рочестеры были в их числе. Погиб весь род, Марианна. Я солгал, желая помочь твоему отцу. Ты никогда раньше мне не рассказывала о том, что была обручена.

Он внимательно посмотрел на Марианну. Она лишь удивленно пожала плечами.

– Я сама сегодня впервые услышала о ней, так же как и ты. Отец вспомнил об этой помолвке, должно быть, с отчаяния, не в силах найти другой способ избавиться от Лончема. Скажи, Гай, ты был знаком с сыном графа Альрика?

– У графа Альрика был не один сын, и я не слишком близко был знаком с ними, – нехотя ответил Гай. – Если ты была помолвлена со старшим – лордом Уильямом, то мы с ним друг друга терпеть не могли. Очень был высокомерный и гордый! Прямо-таки принц, а не графский сын. Младший был приветливее, но тоже предпочитал держать всех на расстоянии.

Вошла Клэренс и отчужденным тоном сообщила, что конь Марианны оседлан, Невилл, ратники и прислуга уже в седлах и ждут ее. Пришедшие с ней слуги унесли сундуки. Марианна поднялась, закуталась в плащ и, опираясь на руку Гая, пошла по коридорам и лестницам Ноттингемского замка. Было слишком тихо для праздника, который должен был продолжаться еще два дня. Гости либо покинули замок, либо предпочли запереться в своих покоях. Только стражники несли караул в переходах.

Они спустились во двор, к Марианне подвели Тумана. Гай поцеловал Марианну в лоб и сказал так тихо, что его слова были слышны только ей:

– Принцесса, мое предложение остается в силе. У тебя есть время подумать над ним, но этого времени не слишком много. Когда я узнаю, что оно на исходе, то немедленно приеду во Фледстан и спрошу тебя о решении.

Марианна недовольно поморщилась, вспомнив, с каким трудом она противостояла его уговорам сегодня. Он невесело усмехнулся, заметив ее гримасу неудовольствия, и, поддержав стремя, помог сесть в седло. Запрокинув голову, он долго смотрел на нее, потом произнес непонятные ей слова:

– Будь осмотрительна, не натвори глупостей!

Удивленная и странным предупреждением, и взволнованным тоном, Марианна опустила глаза на Гая, хотела попросить объясниться, но он уже отвернулся от нее и отдавал приказы ратникам, которых отправлял сопровождать отряд Невилла.

– Если с головы леди Марианны или сэра Гилберта упадет хотя бы один волос, вы можете сразу заказывать по себе поминальную молитву.

Ратники молча выслушали его слова, и по их лицам было видно, что они ни на минуту не усомнились в том, что их господин исполнит угрозу. Не оглядываясь больше на Марианну, Гай вернулся в замок.

Не оглядывался – не значит, что он забыл о ней. Его мысли были полны именно Марианной. Ему очень не понравились и натиск Лончема, и новый, внезапно объявившийся поклонник Марианны в лице Ричарда Ли. Но не эти соображения волновали Гая, а подозрение, которое возникло у него, когда он слушал пение Марианны. Он изменил бы своей натуре, если бы не предпринял немедленных действий, чтобы разрешить сомнения. Подозвав командира своей дружины, он приказал:

– Джеффри, с этого дня я хочу знать все о леди Марианне. Ты понял?

– Но что особенно вас интересует, милорд? – с некоторой растерянностью спросил Джеффри, удивившись приказанию Гая, чье благоволение к Марианне было известно всем и каждому и тем более его дружине и челяди.

– Все, – повторил Гай. – Куда она выезжает из замка, где она бывает, все места ее прогулок, описание людей, с кем она перебросилась хотя бы парой слов.

Отдав такой приказ, он успокоился. За Фледстаном будут неусыпно наблюдать, как и за самой Марианной, и если у него действительно есть соперник, он очень скоро узнает его имя. На самом деле Гай страстно желал, чтобы его подозрения развеялись без следа. Но даже если он угадал, Марианна предупреждена, и пока еще в ее силах проявить благоразумие.

Если бы он знал о тайном ходе, то ближайшая встреча Марианны с лордом Шервуда обернулась бы бедой для них обоих. Но Гай не был посвящен в секреты Фледстана.

Глава десятая

Отряд сэра Гилберта добрался до замка еще до наступления сумерек. Из-за того что Марианна подгоняла коня, остальные всадники тоже мчались во весь опор. Невилл не спрашивал дочь о причинах такой поспешности. Он сам был удручен скандальным происшествием на обеде шерифа, разгневан требованиями и угрозами Роджера Лончема. Поэтому он считал, что у Марианны есть все основания покинуть Ноттингем как можно скорее. Когда он заметил, что повозки с багажом и слугами безнадежно отстали от всадников, то не стал сдерживать Марианну. Невилл приказал ратникам разделиться и половину из них отправил вперед с Марианной, настрого велев не спускать с нее глаз и только лишь при намеке на опасность немедленно подать сигнал, протрубив в рог.

Едва дослушав наставление отца, Марианна нетерпеливо послала коня в галоп и вихрем помчалась по дороге, сопровождаемая Клэренс и окруженная плотной стеной ратников.

Невилл ошибался, полагая, что опасность, исходившая от Лончема, заставила Марианну так спешить с возвращением домой. Едва она оказалась в седле, все, что происходило с ней в Ноттингеме, немедленно покинуло ее мысли. Все, кроме гибели вольного стрелка. Вновь и вновь перед ее внутренним взором вставало его лицо, выражавшее презрительную насмешку над теми, кто считал себя его судьями; ясные глаза, в которых не было ни малейшего страха перед смертью – только гордость и отчаянная решимость до конца исполнить свой долг перед вольным Шервудом. Ее сердце сжималось от боли, когда она вспоминала, как мужественно он принял смерть. Сказанные им слова горели перед ней огненным пророчеством: «Робин ушел сегодня от стражи шерифа, уйдет и завтра!»

А если не уйдет? Если досадный случай – охромеет конь, сломается клинок, закончатся стрелы – отдаст его в руки ратников шерифа или Гая Гисборна?! Впервые Марианна поняла не умом, а сердцем, что опасность, о которой ей говорил Робин, опасность, постоянно угрожавшая его жизни, очень реальна. Вместе с этим пониманием пришел и страх потерять его. И она торопила коня с одной-единственной целью – увидеть Робина, почувствовать тепло его объятий, услышать стук его сердца и ласковый, слегка насмешливый голос.

Едва лошади влетели под арку ворот Фледстана, гулко грохоча подковами по мощеному булыжником двору, Марианна спрыгнула с седла и быстро прошла в свои покои. Там она торопливо переоделась в обычный для ночных прогулок по Шервуду наряд. Но только она подошла к стене, в которой была дверь потайного хода, как за спиной послышались шаги. Поморщившись от досады, Марианна обернулась и увидела Клэренс.

Не говоря ни слова, Клэренс принялась собирать сброшенную Марианной одежду. Если она и чувствовала, что пришла не вовремя, то не подала виду, продолжая заниматься одеждой с каменным выражением лица. Марианна первая не выдержала холодного молчания подруги.

– Ты сердишься на меня, Клэр.

Клэренс, не отрываясь от своего занятия, передернула плечами.

– Порой я совершенно не понимаю тебя, Мэриан, – отчужденно сказала она.

– В чем же? – спросила Марианна с едва заметным вызовом.

Отшвырнув в сторону платье, которое тщательно расправляла, Клэренс посмотрела на Марианну так, словно была судьей, а подруга – подсудимой.

– Это правда, что сегодня на обеде Гисборна ранил захваченный в плен стрелок вольного Шервуда? Правда, что ратники шерифа потом убили стрелка на глазах всех гостей?

– Да, правда, – ответила Марианна, – Гай называл его Мартином.

– Мартин! – ахнула Клэренс и прижала ладонь к задрожавшим губам. В ее глазах заблестели слезы, но Клэренс не дала им воли. – Я знаю Мартина. Знала… Он тоже жил в Локсли, пока не ушел вместе с Робином в Шервуд. У него остались жена и дети – две девочки. Старшей шесть лет, а младшей четыре года. Он очень любил их. Его семья живет не в Шервуде, и он старался навестить их при любой возможности. Теперь его дочери никогда не увидят отца! А ведь он мог бы купить помилование ценой жизни Робина – Мартин был не слишком к нему привязан. Их отношения еще до Шервуда стали прохладными: жена Мартина была влюблена в Робина. Но Мартин предпочел погибнуть, а не покупать жизнь предательством. И он умер. Умер с именем Робина на устах и с верой в него в сердце. А что сделала ты, Мэриан?! Как ты могла после того, что видела, перевязывать Гисборна?!

И она посмотрела на Марианну негодующим взглядом. Марианна села в кресло. Опустив глаза, она долго разглядывала свои руки, потом заговорила, и ее голос был ровным и твердым.

– Постарайся понять меня, Клэр. Я обучена медицине. И первое, чему меня учили мои наставники, это закон, согласно которому я не имею права пройти мимо человека, если тому нужна помощь целителя. У меня было несколько учителей. В отдельных тонкостях – способах распознавания или лечения того или иного недуга – они иной раз оспаривали утверждения друг друга, но в непререкаемости этого закона они все сходились в безоговорочном согласии. Это не просто безликое сострадание, в котором ты меня упрекаешь. Это мой долг.

Она подняла глаза и посмотрела на Клэренс взглядом, исполненным уверенности и достоинства. И Клэренс, не сумев долго противостоять пристальному взгляду ясных глаз Марианны, нехотя ответила:

– Не знаю. Возможно, ты права. Но вся моя душа бунтует против твоего поступка! А если бы на месте Мартина оказался Робин? Ты и тогда так же прошла бы мимо него, убедившись, что он мертв и уже не нуждается в твоей помощи, и стала бы перевязывать сэра Гая?

Марианна стиснула руки так, что ее пальцы побелели, впились ногтями в ладони.

– Если бы там оказался Робин… Я бы бросилась к нему, чтобы уберечь его от смерти или принять удар копий вместо него, – сказала она, – но мой долг целителя остался бы неизменным.

Клэренс вздохнула, подошла к Марианне и примирительно обняла за плечи.

– Я все равно не могу полностью принять твое понимание долга, Мэриан… Ладно! Не ко времени я затеяла этот разговор: ты торопишься, а я задерживаю тебя.

– Тороплюсь? Тебе показалось! – и Марианна постаралась улыбнуться как можно беспечнее. – Мне некуда торопиться. Скоро приедут те, кто отстал, и отец. Займемся ужином, а спать ляжем пораньше.

Клэренс укоризненно покачала головой и решительно сказала:

– Нет, Мэриан, ужином займусь я. Если сэр Гилберт спросит о тебе, скажу, что ты прилегла и уснула от усталости, – сжав ладонями плечи Марианны и почувствовав, как подругу пронизывает дрожь еле сдерживаемого нетерпения, Клэренс шепнула: – А тебе пора. Робин уже, конечно, ждет тебя.

Марианна окаменела в объятиях Клэренс. Запрокинув голову, она заглянула в нежные, светившиеся пониманием глаза подруги и тут же отвела взгляд.

– Что за глупости пришли тебе в голову? Почему тебе вздумалось, что я встречаюсь с твоим братом, да еще по ночам?

Клэренс тихо рассмеялась в ответ и, оставив Марианну, медленно прошла по комнате. В сгустившихся сумерках были слышны ее смех и шелест платья.

– Почему? – прозвенел любящей усмешкой ее голос. – Потому что последние дни и у тебя, и у него под глазами одинаковые черные тени – следы бессонных ночей. Потому что ты постоянно поешь, не замечая того, а он все время улыбается, и глаза у него такие же мечтательные, как у тебя. Потому что весь Шервуд знает, что Робин влюблен и по вечерам спешит на свидания со своей таинственной подругой, чье имя никому из стрелков неизвестно, а лица никто не видел – оно всегда скрыто под опущенным капюшоном. Потому что в тот день, когда я открыла тебе правду о чувствах Робина, я заглянула к тебе через час после того, как ты объявила, что ложишься спать. Ни в кровати, ни в спальне, ни во всех твоих комнатах – нигде тебя не было! И с той ночи я дежурю в твоей спальне, Мэриан, чтобы никто из служанок неосторожно не обнаружил твое отсутствие. Прихожу, когда ты уходишь, и ухожу, когда слышу скрип потайной двери.

Клэренс остановилась перед Марианной и, ласково улыбаясь, рассматривала порозовевшее от смущения лицо подруги.

– Ты по-прежнему намерена отпираться? – весело осведомилась она.

– Нет! – чистосердечно ответила Марианна, прижав руки к груди в жесте раскаяния. – Сознаюсь во всем! Я люблю твоего брата! Мы встречаемся с ним каждую ночь, а иногда и днем. И сейчас он ждет меня.

Обе девушки рассмеялись, и Марианна, уже не скрывая нетерпения, вскочила с кресла.

– Беги! – сказала Клэренс, помогая ей справиться с дверью потайного хода. – Молю Бога, чтобы он дождался тебя! Он, наверное, придумал какой-то план спасения Мартина. Но теперь, когда Мартин погиб, Робину и его друзьям незачем рисковать понапрасну. Скажи ему, чтобы он был осторожнее! – взмолилась Клэренс, сжав руку Марианны горячими пальцами.

Ободряюще пожав ей руку в ответ, Марианна скрылась внутри потайного хода. Бесчисленные ступени лестницы, бесконечно длинный коридор. Она повернула вбитое в стену кольцо для факела, и каменная плита, которой заканчивался коридор, беззвучно отошла в сторону. Сильные руки немедленно подхватили ее, и Марианна, рассмеявшись от нахлынувшего счастья, прижалась щекой к груди Робина, вдыхая бесконечно родной запах его куртки – запах листвы и травы, нагретых солнцем дорог, дыма костра.

– Наконец-то! – выдохнул Робин, жадно целуя ее в улыбающиеся губы.

– Робин! – прошептала Марианна, отвечая на поцелуй. – Все дни и ночи в Ноттингеме я только и думала, как поскорее увидеть тебя!

– Милая, – быстро сказал он, потершись лбом о ее волосы, – мне сейчас же надо вернуться в Шервуд. Ты уж прости меня! Случилось несчастье – ратники шерифа, будь он неладен, схватили одного из моих друзей.

Марианна вздохнула, и ее руки соскользнули с плеч Робина.

– Можешь не спешить – твоего друга убили днем.

Марианна рассказала Робину о том, что произошло на обеде шерифа, а Робин молча слушал, и только его глаза блестели в темноте и сливались с ней. Когда рассказ Марианны подошел к концу, Робин с невольной силой стиснул ее плечи, и она увидела, каким беспощадным и неумолимым стал его обычно спокойный взгляд.

– Едем! – решительно сказал Робин и, обняв Марианну, увлек ее за собой из часовни.

Снаружи Марианна увидела Воина, которого Робин прежде никогда не брал на свидания с ней. Робин сел в седло, посадил Марианну перед собой и направил коня в глубь леса. Воин помчался своим обычным стремительным галопом и вскоре вынес всадников на поляну, посреди которой рос огромный раскидистый дуб. Осадив вороного, Робин негромко свистнул. Тотчас от дуба отделилась тень другого всадника, который поспешил навстречу Робину.

– Джон, – вполголоса сказал Робин, когда тот подъехал к ним вплотную, – надо отменять сбор, мы опоздали.

Лунный свет посеребрил очень высокую и могучую фигуру всадника, и Марианна поняла, что видит перед собой знаменитого Малютку Джона, легенды о котором ходили наравне с легендами о самом лорде Шервуда. Его лица она не видела – Джон держался в тени, впрочем, как и Робин. Два черных всадника, между которыми пролегла серебряная дорожка лунного света.

– Опоздали? – переспросил Джон и хмыкнул, обдумывая слова Робина. – Как же мы могли опоздать, если в Ноттингеме еще даже не объявлено, когда состоится казнь?

Робин коснулся руки Марианны.

– Родная, – попросил он, – будь добра, расскажи Джону все, о чем рассказала мне.

Марианна прижалась щекой к плечу Робина, словно черпая от него поддержку, которая была нужна ей, чтобы в подробностях повторить скорбный рассказ. Робин и Джон молча слушали ее. Когда она смолкла, Джон тяжело вздохнул – так, словно пронесся порыв ветра, и покачал головой.

– Да… Мартин знал, что делать! Жаль, что он промахнулся, – Джон немного помолчал, отдавая дань уважения памяти погибшего друга. – Что ж, тогда я возвращаюсь.

– Подожди меня здесь, – приказал Робин, – я отвезу девушку домой, и вернемся вместе.

– Не стоит, – буркнул Джон, и в его голосе неожиданно послышалась улыбка. – Ты и так нас всех извел своим раздражением за те три дня, пока твоя подруга была в отъезде. Никто не упрекнет тебя, если ты вернешься на рассвете в добром расположении духа. Мартин не обиделся бы – он слишком любил жизнь, чтобы радоваться нашим угрюмым лицам этой ночью. А леди Марианна уже расстроена тем, что ваша встреча сегодня грозит стать совсем короткой. Она ведь тоже скучала по тебе, Робин!

Услышав собственное имя, Марианна от неожиданности покачнулась и свалилась бы с лошади, если бы не рука Робина, удерживавшая ее в седле.

– Какая леди Марианна?! – с изумлением перепросил Робин, и Марианна поклялась бы в том, что в его голосе не было и намека на притворство.

Однако Джон слишком хорошо изучил своего друга и лорда и не поддался на уловку. Усмехнувшись, он принялся загибать пальцы, перечисляя:

– Ты отдал всему Шервуду приказ оберегать леди Марианну после мора в Руффорде. Из самых благородных и бескорыстных побуждений, конечно, – мы все тогда восхищались ее отвагой и мужеством. Но потом ты один пошел в монастырь вызволять ее из-под замка, хотя Статли умолял тебя взять обитель штурмом. Но ты не захотел привлекать излишнее внимание к вольному Шервуду – не время. Допустим. Но то, что ты две недели провел во Фледстане с пустяшной раной, с которой в Шервуде прыгаешь в седло самое большее дня через три, навело на размышления о действительной природе твоей заботы о леди Марианне. Потом ты вернулся, и день за днем впадал то в мечтательность, то в глубокую грусть. И вдруг все переменилось самым чудесным образом! Ты стал пропадать каждую ночь, гуляя с подругой, лицо которой старательно прячешь от всех. Зачем, Робин? Кто из стрелков посмеет бросить ласковый взгляд той, которую выбрал ты? Но все твои предосторожности объяснимы, если твоя подруга была на свадьбе дочери шерифа и сидела за праздничным столом. Значит, она девушка не простого, а очень знатного происхождения и занимает высокое положение в обществе, раз ты так беспокоишься о безупречности ее репутации. Что еще? Да! Она не просто сидела за праздничным столом, а рядом с Гаем Гисборном! То, что сэр Гай сходит с ума от любви к леди Марианне Невилл, известно каждому не только в Шервуде, но во всем графстве! Робин, я похож на болвана? – неожиданно закончил свою речь Джон.

Марианна вспомнила похожие интонации в голосе Клэренс, которая совсем недавно объясняла ей, что заставило ее догадаться о встречах Марианны с Робином, и звонко рассмеялась.

– Нет, не очень, – неохотно ответил Робин на вопрос Джона.

– Совсем не похож! – живо возразил Джон и отвесил Марианне неожиданно ловкий для его огромной фигуры поклон. – Приветствую вас, прекрасная леди, и смею заверить вас, что наш друг и лорд любит вас, как не любил никого и никогда! И любит давно, как меня только что осенило!

– Помолчи! – поторопился оборвать его Робин. – Еще немного, и я могу отправляться по твоим делам – так хорошо ты признаешься моей девушке в моих же чувствах!

Джон довольно расхохотался, а Робин, напротив, стал очень серьезным.

– Лучше скажи, кто еще в Шервуде не похож на болвана и так же пристально изучает меня, как ты?

– Я один, – торжественно ответил Джон и, словно клянясь в том, ударил себя рукой в грудь. – Имя твоей возлюбленной по-прежнему тайна для всех. Я сам только сейчас, выслушав ее рассказ, свел, наконец, все воедино и сумел догадаться. Не тревожься, Робин, теперь я заступлю на стражу вашей тайны и при малейшей опасности разоблачения запутаю всех так, что скорее заподозрят королеву-мать в ночных встречах с тобой, но не леди Марианну!

Марианна прыснула смехом – королеве-матери шел восьмой десяток. Видно, Джон решил всерьез взяться за дело, чтобы отвести от имени Марианны малейшие подозрения.

– Ладно, – Робин тоже невольно улыбнулся и пришпорил коня. – До утра, Джон!

Робин привез Марианну на широкий, залитый лунным светом луг у речного берега. Спешившись и сняв с седла Марианну, он шлепком по крупу развернул Воина обратно в лес. Марианна вложила руку в ладонь Робина, и они долго шли вдоль реки в полном молчании.

– Скажи, если кто-нибудь из стрелков попадает в руки шерифа, его можно спасти? – спросила Марианна, глядя на посуровевшее лицо Робина.

– Почти невозможно, – помедлив, ответил он.

– Как же вы собирались выручить Мартина?

Робин, оставаясь таким же хмурым, задумчиво покачал головой.

– Мы придумали план, который Джон назвал совершенно безумным. И все же при удачном стечении обстоятельств могло получиться.

– А при неудачном?

Робин остановился и, приподняв ее подбородок, посмотрел Марианне в глаза.

– Мы не бросаем друзей на произвол судьбы, Мэриан. До тех пор пока остается надежда на спасение, мы обязаны сделать все, что можем, и даже то, что выше наших сил.

Марианна вспомнила, как Мартин насмехался над шерифом, говоря, что лорда Шервуда схватить не удалось. Значит, у Робина сегодня тоже была встреча с ратниками шерифа. Чуткие пальцы Марианны пробежали по лицу Робина и нащупали шероховатость – ссадину на левой щеке. Робин перехватил руку Марианны и прижал ладонью к своим губам.

– Вернись ко мне, – попросила Марианна.

– Сейчас, – сказал он, не удивившись ее просьбе. – Я ждал тебя. Не обижайся!

Он обнял ее, и Марианна затихла в его объятиях. Но внезапно Робин насторожился и бросил внимательный взгляд в сторону противоположного берега реки. Через пару мгновений и Марианна услышала голоса и стук копыт.

– Твои стрелки?

Головные всадники выехали из леса и оказались в широкой полосе лунного света. Марианна не смогла различить гербы на доспехах, но Робин, пристально вглядевшись, вдруг упал на траву, увлекая за собой Марианну. Не выпуская ее из объятий, он скатился по склону берега и, подхватив Марианну на руки, бесшумно зашел в воду и нашел укрытие в шатре прибрежной ивы. Осторожно, так, чтобы не раздалось ни единого всплеска, Робин поставил Марианну на ноги и переложил в руку охотничий нож. Вода доходила почти до груди. Подземные ключи, бившие на дне реки, делали воду ледяной. Чувствуя, как все тело занемело от холода, Марианна тесно прильнула к Робину и шепнула ему на ухо одними губами:

– А Воин?

Робин обхватил ее рукой за плечи и так же одними губами произнес:

– Он не выйдет из леса к чужим и ни звуком не выдаст себя.

Топот копыт и голоса приближались, звучали громче, и вскоре послышались почти в шаге от ивы, укрывшей Робина и Марианну. Внезапно Марианне показалось, что среди голосов она узнала голос Гая, и она вопросительно подняла глаза на Робина. Скорее почувствовав, чем заметив ее взгляд, Робин едва заметно кивнул, отвечая на безмолвный вопрос Марианны. Голоса удалялись, стук копыт и звяканье сбруи – затихал, и, наконец, стало совсем тихо. Выждав еще немного времени, Робин подхватил Марианну на руки и вышел на берег. Мокрое платье облепило Марианну от груди до колен, и зубы девушки выстукивали еле слышную дробь.

– Ты можешь насмерть простудиться! – с тревогой сказал Робин. – Потерпи немного.

Он негромко прищелкнул пальцами, и за его спиной как по волшебству возник Воин. Сев с Марианной в седло, Робин направил коня прочь от дороги обратно в лес, легко разбираясь в путанице лесных тропок. Марианна только сейчас почувствовала страх, и ее залихорадило при мысли, что ратники Гая могли их обнаружить.

– Совсем холодно? – теплое дыхание Робина коснулось ее уха.

– Тебя бы убили! – прошептала Марианна похолодевшими губами, вцепившись в руку Робина.

Он невесело рассмеялся.

– Тебе бы тоже не поздоровилось! Не питай иллюзий относительно привязанностей Гая. Он люто ненавидит все, что хоть в малости связано со мной. А ты!.. И я еще спрашивал Джона, кто у нас похож на болвана! – выбранил он себя. – А сам увел тебя из безопасных мест почти до главной дороги!

Деревья расступились, открыв небольшую поляну, на краю которой стоял добротный дом. Робин спрыгнул с коня и постучал в дверь. Привязанная у крыльца оседланная лошадь потянулась к Воину, которого сдерживала Марианна, уже не чувствуя ни рук ни ног от пронизывающего ее холода. На стук Робина дверь открылась, и вышла молодая женщина. Несмотря на то, что время близилось к полуночи, она была полностью одета, а в ее голосе не было ни намека на сон.

– Робин?! – удивленно прозвучал ее грудной голос. – Вы уже вернулись? Все в порядке?

– Эллен, не держи нас на пороге! Разведи огонь и переодень во что-нибудь мою девушку, пока просушится ее одежда.

– Заходите, – ответила Эллен и скрылась в доме, оставив дверь открытой.

Робин взял Марианну за руку и вошел вместе с ней внутрь. В доме было темно и пахло травами. Было слышно, как хозяйка возится в темноте, складывая поленья в очаг.

– Робин, – раздался ее неожиданно веселый голос, – а ведь я сейчас первая в Шервуде увижу твою подругу!

– Я очень надеюсь на твою деликатность, – ответил Робин.

В руках Эллен заплясал огонек, и вскоре в очаге ярко вспыхнуло пламя, осветив стол, полускрытую пологом кровать в нише стены, застланный оленьими шкурами пол. Под потолком были развешены пучки сухих трав. Эллен проворно сновала по дому. Она была невысокой – ниже Марианны на полголовы, старше нее – наверное, ровесница Робина, полная в груди и в бедрах и тонкая в стане, с роскошной светлой косой, короной обвивавшей голову. Марианне показалось, что она уже видела миловидные черты этого лица, но не смогла вспомнить, когда и где. Эллен тем временем достала из сундука стопку одежды и положила ее на кровать.

– Вот сорочка для твоей подруги, а вот тебе штаны и рубашка. Где вы искупались в такое неурочное время? – Эллен наконец обернулась к Марианне и, окинув ее цепким взглядом, охнула. – Вот оно что! Потребовать что ли с тебя выкуп за молчание?

Она обменялась с Робином многозначительным взглядом.

– Я не стану просить отца Тука, чтобы он заставлял тебя поститься до Пасхи! – немедленно отозвался Робин. – Такой выкуп тебя устроит?

Эллен обернулась к нему так, что ее подол вихрем закрутился вокруг лодыжек, уперлась руками в бока и смерила Робина взглядом, в котором смешались и возмущение, и одобрение.

– Ох синеглазый дьявол! – раздельно сказала она.

Робин лишь рассмеялся в ответ и вышел расседлать Воина.

– Переодевайся скорее, – сказала Эллен, протягивая Марианне сорочку. – Ты уже даже не дрожишь от холода – так озябла!

Она без смущения рассматривала Марианну, пока та снимала одежду и полные воды сапожки, и одобрительно прищелкнула языком.

– Да! Ты хороша так, что и впрямь глаз не оторвать! Недаром он выбрал тебя! – сказала она, забирая у Марианны промокшую одежду и развешивая ее возле очага, пока Марианна облачалась в сорочку Эллен.

Распустив мокрые волосы, Марианна тряхнула головой так, что локоны окутали ее до колен, как плащом. Остановившись напротив Марианны, Эллен посмотрела на нее внимательным взглядом, в котором отразилось некое знание, неведомое Марианне.

– Смотри, девушка, будь настороже! – предупредила Эллен, и в ответ на непонимание в глазах Марианны по ее чувственным пухлым губам пробежала быстрая улыбка. – Робин весьма опасный человек, особенно для женских и девичьих сердец!

Марианна уже собралась попросить Эллен пояснить сказанное, как в дом вернулся Робин. Эллен, открывшая было рот, посмотрела на него и не стала говорить то, что собиралась.

– Да, – только и вымолвила она.

– Да, – ответил ей с усмешкой Робин, и они обменялись взглядами, значение которых прекрасно поняли оба. – Ты стала похожа на сороку, Нелли. Не рано ли?

– Ты ничего не сказал, как все прошло в Ноттингеме. Все живы, все вернулись, и Мартин с вами? – Эллен внимательно посмотрела на Робина и, заметив, как помрачнело его лицо, положила ладонь ему на руку. – Вы съездили неудачно?

– Мы вообще никуда не ездили, – глухо ответил Робин и отвернулся, – Мартин погиб днем.

Эллен горестно ахнула и прижала ладонь к губам, глядя в спину лорда Шервуда.

– Ступай за полог, переоденься, – только и сказала она.

Пока Робин переодевался, Эллен достала из сундука три кубка и наполнила их вином.

– Послушай меня, леди Мэриан, – одними губами сказала она, не глядя на Марианну. – Ему сейчас плохо, хоть он и постарается скрыть от тебя свои переживания. Не обманывайся его улыбкой. Помоги ему, исцели его боль теплом и пониманием, – и опять бросила на Марианну предупреждающий взгляд. – Только соблюдай меру в утешении и себя побереги!

Когда Робин вышел из-за полога, Эллен и Марианна забрали у него мокрую одежду и развесили ее рядом с одеждой Марианны, сушившейся у огня. Он тем временем подошел к столу, на котором стояли кубки с вином. Когда хозяйка дома и Марианна присоединились к нему, он подал каждой из них по кубку, оставив последний для себя.

– За Мартина! – сказала Эллен, поднося кубок к губам.

Они молча выпили вино в память погибшего стрелка. Робин опустился на пол возле очага и устало привалился спиной к стене. Эллен набросила на плечи плащ и окинула дом и гостей взглядом хозяйки: не упустила ли она чего-нибудь?

– Я поехала, Робин? – сказала она так, словно спрашивала разрешения.

– Доброго пути! – не глядя на нее, отозвался Робин. – Передавай привет отцу Туку, но прошу тебя не рассказывать ему, что приютила нас с Марианной, если не хочешь его рассердить.

– Отец Тук?! – только и смогла сказать Марианна, удивленная открывшейся тайной духовного отца.

– А что ж тут такого? – фыркнула Эллен. – Когда отец Тук снимает церковное облачение, под ним такое же тело, как у остальных мужчин!

Она вышла из дома. За дверью раздался ее голос – Эллен успокаивала заволновавшуюся лошадь. Стук копыт по траве, и все стихло. Марианна опустилась на застланный шкурами пол рядом с Робином и протянула к огню озябшие руки.

– Я вижу, по ночам в Шервуде вместо сна и покоя прямо-таки бурлит жизнь! – пошутила Марианна, искоса посмотрев на Робина.

В ответ смуглая рука Робина ласково скользнула по волосам Марианны, но сам он, полузакрыв глаза, смотрел вглубь пламени. Иногда оно выстреливало угольком, который Робин ловил, не боясь обжечься, и бросал обратно в огонь. Его лицо было непроницаемо спокойным, только очень усталым, и Марианна вспомнила совет Эллен не обманываться этим спокойствием.

– Ты сильно расстроен гибелью Мартина? – тихо спросила она.

Робин медленно повернул к ней голову и посмотрел на Марианну глазами, которые утратили непроницаемость и почернели от боли.

– Расстроен? – переспросил он. – Мэриан, погиб один из моих самых близких друзей, и ты спрашиваешь, расстроен ли я?!

– Прости! – и Марианна в знак извинения поспешила положить ладонь на его руку. – Клэр сказала, что ваши отношения не были теплыми из-за…

– А! – холодно рассмеялся Робин, догадавшись, что недоговорила Марианна. Прижавшись затылком к стене, он закрыл глаза и довольно жестко сказал: – Клэр чересчур категорична. То ли в силу характера, то ли юных лет она делит мир на черное и белое и не видит иных оттенков. Она еще не понимает мужчин и ничего не смыслит в мужской дружбе. Невзирая ни на что, мы с Мартином все годы оставались друзьями и никогда не поступались нашей дружбой из-за глупой ветрености его жены.

Уперев локти в колени, Робин склонил голову на сомкнутые кисти рук.

– Если бы я был с ним рядом, если бы он послушал Джона и не уехал один, не дождавшись меня, ничего бы не случилось, и Мартин был бы сейчас дома в Шервуде, живой!

– Ты так уверен в том, что вдвоем вы бы отбились?

– Мы бы вообще не попали в засаду, – глухо ответил Робин, – а если бы и встретили ратников шерифа, то, конечно, отбились бы. Меня с детства воспитывали воином, Мэриан. А Мартин жил в Локсли обычной мирной жизнью, занимался своей мельницей и научился сражаться ровно настолько, насколько Вилл и я успели его научить. Немалому, но недостаточно, чтобы справиться одному при таком численном перевесе противников. Ему не хватило ратного умения и нужной реакции.

– Он смеялся, Робин. Смеялся так, словно не понимал, как близок к смерти!

– Прекрасно понимал, Мэриан! Потому и смеялся…

Марианна молча обвила руками плечи Робина и прильнула лбом к его лбу. Он потихоньку начал оттаивать в ее объятиях, расслабился и, наконец, ответно обнял ее.

– Прости, – теперь уже он попросил ее.

– За что? – удивилась Марианна.

– За то, что я позволил печали так захватить меня и тем самым опечалил тебя, – ответил Робин.

Марианна сжала ладонями его скулы и заставила Робина посмотреть ей в глаза.

– Тебе не за что просить прощения, – твердо сказала она, – у нас с тобой одни печали и радости на двоих.

Он улыбнулся и крепко прижал ее к своей груди, благодарно целуя в макушку.

– Сердце мое! – услышала она его шепот.

Вспомнив разговор с Клэренс и упреки подруги, Марианна захотела узнать, сможет ли понять ее Робин или осудит, как и его сестра, и она решилась рассказать ему, о чем они спорили. Она лишь умолчала о вопросе Клэренс, что сделала бы Марианна, будь на месте Мартина Робин, и о своем ответе на этот вопрос.

Выслушав ее, Робин недолго молчал, потом спросил:

– Мартин умер сразу?

– Да, почти мгновенно.

Глубоко вздохнув, Робин усадил Марианну к себе на колени так, чтобы видеть ее лицо.

– Это к лучшему и для него – меньше мучений, и для тебя, – внимательно глядя на нее, сказал он без малейшего сомнения, – ведь иначе ты бы бросилась к нему на помощь.

– Да, – ответила Марианна, согласно склонив голову, и вновь посмотрела Робину в лицо.

– Хочешь узнать, понимаю ли я, что тебя заставило заняться раной Гая? – усмехнулся Робин, встретив ее выжидательный взгляд. – Понимаю. Долг целителя свят и нерушим. Ты не могла поступить иначе. Лишь одно заставило бы тебя забыть о долге – если бы на месте Мартина был очень близкий тебе человек. Тогда чувство долга целителя вытеснило бы желание возмездия.

Марианну омыло волной успокоения и благодарности, и Робин, читавший все мысли в ясных глазах любимой, улыбнулся.

– На Клэренс не обижайся. Вспомни, что я тебе говорил о ее понимании мира. Она повзрослеет и когда-нибудь сумеет понять тебя. Есть еще одно обстоятельство: Клэренс боится самого слова «долг», тем более – обязанностей, которые он налагает.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что знаю, – спокойно ответил Робин. – В жизни Клэренс было одно событие, когда она столкнулась с собственным долгом и, не выдержав его тягот, попросту сбросила с себя, убежала, как с поля боя. Потом она раскаялась, но было поздно.

Марианна с удивлением посмотрела на Робина. Зная о горячей любви Клэренс к старшему брату, она ни на минуту не сомневалась, что Робин платит сестре такой же любовью. Но сегодня он уже второй раз говорил о сестре так строго, словно был ей не братом, а командиром, чьих надежд Клэренс не оправдала.

– Я люблю сестру всем сердцем, – сказал Робин, правильно истолковав удивление Марианны. – То, что я сказал тебе сейчас, звучит не слишком лицеприятно, но все равно не умаляет моей любви к ней. Тем более что эта любовь далась мне нелегко.

Заметив, что сейчас последует следующий вопрос, Робин ласково, но решительно положил ладонь на приоткрывшиеся губы Марианны.

– В другой раз, Мэриан. Не хочу сейчас рассказывать тебе о том, что добавит еще больше печали в нашу встречу. Со временем ты узнаешь обо мне все, что пожелаешь. Лишь не желай узнать все и сразу – я не слишком склонен к длительным откровениям о себе.

В знак согласия Марианна легла щекой ему на плечо, Робин обнял ее и крепко прижал к себе.

– Как же я боюсь за тебя! – услышала она его неожиданное признание. – Твой рассказ о сегодняшнем происшествии лишь подтверждает мои опасения. Ты слишком хороша для этого грешного мира! Если бы не твое высокое положение, то твоя красота, знания и доброе сердце быстро проложили бы тебе дорогу на костер!

Марианна невольно вздрогнула – Робин сказал то же самое, что и Гай днем, и почти такими же словами. Не желая усугублять его опасения, она решила не обременять его рассказом о происках Лончема и предложении Гая. Это решение было ошибкой – тот, кто защищал ее, должен был знать все о возможных опасностях, но Марианна не приняла это во внимание. Поэтому она лишь улыбнулась словам Робина и, запрокинув голову, заглянула ему в глаза, полные сейчас нежности и любви.

– Но ведь ты спас бы меня?

– Спас или погиб вместе с тобой, – ответил Робин и припал к ее губам долгим поцелуем.

Они целовались, пока их губы не заныли от сладкой боли. Наконец, разомкнув объятия, Робин подбросил полено в огонь очага, а Марианна, вытянув в сторону руку, сделала пальцами древний знак, которому ее научила мать: приказ всем тревогам отступить прочь.

– Это что сейчас было? – удивленно выгнул бровь Робин и внимательно посмотрел на Марианну.

– Примерно то же, что сделал ты в библиотеке, помнишь? Когда я устала разбирать арабский текст, – рассмеялась Марианна и положила ладонь на плечо Робина.

Он почувствовал, как из ее ладони в него вливается теплая волна ее собственной силы, и поторопился перехватить руку Марианны.

– Стой! Это сейчас и не нужно, и небезопасно для тебя самой! Сколько сил отдаешь, столько же и теряешь.

– Значит, я угадала, – сказала Марианна. – Ты Посвященный Воин! Как зовут верховное божество, оказывающее тебе покровительство? Вотан?

– Нет, его имя – Один.

Марианна удивленно вскинула брови.

– Но ведь это земли саксов, а Один…

– Бог скандинавов – это тебя удивило? Вспомни, сколько потомков выходцев с Севера живет на восточном побережье, да и всей Англией столько лет правила династия датских конунгов, пока ее вновь не сменила саксонская. Поэтому Один, милая, но мы чтим всех древних богов, будь они скандинавскими, кельтскими или саксонскими, как почитаем и бога христианской церкви и всех ее святых.

– Почему-то мне кажется, что отец Тук, исповедуя тебя, не разделил бы подобную веротерпимость! – фыркнула Марианна.

– Да, она не пришлась ему по нраву, и мы с ним стараемся избегать богословских споров, чтобы не поссориться, – улыбнулся Робин и в его глазах, устремленных на Марианну, заиграли лукавые искорки. – А я думал, что ты если и успела что-либо узнать о Посвященных Воинах, то с годами забыла о них.

– Почти забыла, ведь мне об этом рассказывала матушка, пока была жива, и ее мать – моя бабка леди Маред, когда я гостила у нее и деда Йореда в Уэльсе. После смерти матушки леди Маред только однажды навестила меня, когда я воспитывалась в монастыре. Но почти сразу после ее приезда в обитель приехал отец, которого призвала настоятельница. Она боялась леди Маред так, словно заподозрила в ней могущественную колдунью. Не знаю, о чем отец говорил с бабкой, но больше я не видела леди Маред. А слова, сказанные тобой не так давно, пробудили мою память, и постепенно я вспомнила все. Прощаясь со мной во Фледстане, ты назвал меня Светлой Девой. Почему ты меня так назвал?

Робин внимательно посмотрел на Марианну.

– Потому что, наблюдая за тобой, я уверился в том, что ты Светлая Дева.

– И знаешь, кто?

– Не уверен. Сначала решил, что ты Исцеляющая Дева. Но, узнав тебя лучше, понял, что твой нрав не настолько спокоен, а ум не склонен исключительно к созерцанию. Думаю, что ты все-таки Дева-Воительница, может быть, даже Вестница. В чем я точно уверен: ты не Хранительница.

– Да, – согласилась Марианна, – Дара Хранительницы у меня нет, но вряд ли ты мог быть в этом так уверен, если бы не знал саму Хранительницу.

– К большому несчастью, в нашем поколении нет и не будет Хранительницы.

Хранительницами называли девушек, наделенных особенно сильными способностями. Они могли насылать наваждения и даже взглядом перемещать предметы. Особенностью их Дара были знания. Хранительницы знали все о прошлом, к ним приходили знания о будущем. Но именно этот Дар делал их совершенно беззащитными перед злым умыслом, а их магия вызывала страх у простых людей. В каждом поколении рождалась только одна Хранительница, и вот Робин сказал, что они лишены ее.

– Значит, мы слепые? – не могла поверить Марианна: лишиться Хранительницы было все равно что идти в темноте на ощупь, не предвидя опасностей, неся потери, пребывая в постоянном напряжении и боевой готовности, что отнимало много сил.

Но так оно и было – Робин мрачно кивнул.

– Она погибла? Вы не смогли уберечь ее?

– Погибла для нас, Мэриан, – глубоко вздохнул Робин. – Когда к ней пришел Дар, она испугалась за себя и отказалась от Дара.

– Клэренс! – догадалась Марианна. – Вот что ты имел в виду, когда говорил, что она убежала с поля боя.

– Да, – подтвердил Робин, – позже, когда она вернулась с тобой из монастыря, а я уже был в Шервуд, она очень хотела вернуть Дар знаний, чтобы помогать мне. Но закон не сделал для нее исключений: если Хранительница отвергла Дар, знания становились закрытыми для нее навсегда.

– Скажи, кто сейчас возглавляет Посвященных Воинов Средних земель? – осторожно спросила Марианна, почти уверенная в ответе, и по тому, как Робин улыбнулся, поняла, что угадала. – Ты! Вот почему ты заботишься обо всех Средних землях так, словно ты их правитель! Ты он и есть!

– Хочешь еще что-нибудь узнать? – спросил Робин, и Марианна услышала в его голосе едва различимую нотку волнения.

И она решила, что пора узнать главное, что имело для нее значение, а судя по волнению Робина, и для него.

– Ты, наверное, знаешь о том, что для каждого из Воинов рождается своя Дева, и они изначально предназначены друг для друга. Это предназначение велит их сердцам отыскивать дорогу, которая соединит Воина и Деву.

– Как же они друг друга узнают? – самым незначащим тоном спросил Робин.

– Как правило, их семьи предугадывают, кто кому предназначен, – ответила Марианна, погрузившись в давние объяснения матери и бабки. – Но существует и самая простая проверка: когда рождается Воин, мужское божество называет ему тайное имя Девы, а женское божество шепчет на ухо родившейся Деве имя Воина, который ей предназначен. По этим именам они могут узнать друг друга, если у них есть сомнения.

– Ты в это веришь?

– Когда мне об этом рассказывала леди Маред, верила всем сердцем. А когда отец потом объяснял, что ее рассказы греховны и исходят от язычества, я решила, что это были сказки, как про эльфов. Но сейчас я верю, как в детстве.

Она посмотрела в глаза Робина и улыбнулась. Но Робин смотрел на нее без тени улыбки, оставаясь совершенно серьезным.

– Моруэнн! – вдруг сказал он на валлийском языке. – Моя береговая ласточка Моруэнн, которую даровал мне Один!

– Рандвульф! – закрыв глаза, также по-валлийски прошептала в ответ Марианна. – Воин и мой супруг Рандвульф, которого мне предназначили боги!

Робин положил ладони ей на плечи и поцеловал в лоб.

– Вот мы и встретились, моя светлая подруга!

Марианна раскрыла глаза и неожиданно сердито посмотрела на Робина, заколотив ладонями по его груди, а он поймал ее в объятия и только смеялся в ответ на все попытки вырваться.

– Как же ты мог?! Ты все знал! О том, что мы предназначены друг другу! О том, что я без тебя не смогу жить! И ты прислал мне то письмо?! Пытался отказаться от меня!

– Прости меня! – шептал он, осыпая ее поцелуями. – Прости! Не всегда то, о чем говорят легенды, сбывается, и тому есть примеры. Я виноват перед тобой, решив за тебя, что богатство и знатность оберегут тебя больше, чем любовь. Прости!

Марианна замерла, глядя в его глаза, и обвила руками его шею.

– Смею ли я сердиться на тебя, предназначенный мне Воин? Ведь я не хочу разгневать древних богов за то, что неласково обошлась с тобой!

За окнами стояла глухая ночь, шелестел листвой лес, доносились всплески ручья, протекавшего вдоль опушки, и казалось, что весь мир исчез. Остались только неровный круг света, который отбрасывало пламя очага, аромат сухих трав и тепло объятий двух сильных рук и двух тонких и нежных.

– Если бы время могло остановиться! – прошептала Марианна, склонив голову Робину на плечо. – Но снова придет утро, и ты опять будешь торопиться в свой Шервуд, как торопишься с каждым рассветом, прощаясь со мной! Иной раз я ревную тебя к этому лесу. Как я хочу, чтобы однажды ты взял меня туда с собой днем! И чтобы мне не надо было закрывать лицо, чтобы я могла познакомиться с твоими друзьями, узнать твою настоящую жизнь!

– Не желай того, о чем не знаешь, ласточка! – глухо ответил Робин – Шервуд не так романтичен, каким может представляться. Этот лес и суров, и требователен. А днем в Шервуде ты можешь не узнать и меня. Там я бываю далеко не таким, каким ты привыкла видеть меня. Представь, как я вернусь в лагерь – в одежде, испачканной кровью, с лицом, искаженным от ярости недавнего сражения. И что ты станешь делать?

Марианна выскользнула из его объятий и встала на колени так, что ее лицо оказалось напротив лица Робина.

– Я сниму с тебя оружие, помогу умыться, принесу тебе чистую одежду, согрею вина. Я сяду рядом с тобой и возьму тебя за руку, чтобы мое прикосновение прогнало ненависть, умерило ярость, принесло тебе успокоение. А когда ты уснешь, буду беречь твой сон, чтобы усталость покинула тебя и ты проснулся полным свежих сил, – говорила она, глядя ему в глаза. – Может быть, я не все знаю о тебе, Робин. Но тебя настоящего я знаю сердцем и никогда не испытаю разочарования, каким бы тебя не увидела!

Робин медленно провел ладонью по ее щеке и, не отрывая взгляда от светлых глаз Марианны, тихо спросил:

– Ты уверена в том, что сказала сейчас?

– Уверена ли я, что хочу свою жизнь прожить с тобой? – и Марианна рассмеялась нежным серебристым смехом. – Да, я уверена!

Робин долго смотрел на нее, потом привлек Марианну к себе и нежно коснулся губами ее губ. Он что-то сказал, но так тихо, что слова смешались с его дыханием, и Марианна их не расслышала. Он закрыл поцелуями ее глаза. Марианна осторожно дотронулась ладонью до его губ, и он тут же поймал ее руку и стал медленно целовать пальцы, ладонь, запястье. Его пальцы скользнули по ее локонам. Робин наклонился и, поцеловав короткую прядку, свернувшуюся колечком за ухом Марианны, прошептал:

– Волосы твои, как светлый мед, и пахнут травами. И сама ты вся словно соткана из света, мой дивный ангел!

Она подняла руку и нежно погладила его волосы. На миг, вскинув голову, Робин прижался затылком к ее ладони и привлек Марианну к своей груди. Его губы коснулись ее уха, шепнули ее имя, проложили дорожку из поцелуев вдоль шеи и остановились, прижавшись к нежной ямке между ключицами.

Его шепот, медлительно-нежные поцелуи опьянили Марианну. Она почувствовала, что слабеет в его объятиях. Но как сладостно было довериться его бережным и властным рукам, его словам, губам, его сердцу! Откинув голову так, что светлый водопад ее волос обрушился и потоками заструился по полу, Марианна закрыла глаза и забылась в неведомых прежде волшебных ощущениях, которые рождались в ней от прикосновения его губ.

Робин провел ладонью по ее плечам, и бретели сорочки соскользнули вниз вдоль обнаженных рук Марианны. Положив ладонь ей на спину так, что она невольно прогнулась, подчинившись безмолвному приказу, Робин провел кончиками пальцев по груди Марианны, а потом стал медленно целовать, лаская губами и дыханием ее нежную кожу.

Когда его осторожные поцелуи стали смелей и жарче, собственный тихий стон заставил Марианну очнуться. Она открыла затуманенные глаза, но, прежде чем пришла в себя, Робин рывком снял с себя рубашку, прижал Марианну к груди, и соприкосновение с его телом рассеяло остатки ее благоразумия.

Она обвила руками стан Робина, и он прильнул к ее шее долгим поцелуем. Его ладонь забралась под край ее сорочки и стала медленно скользить вверх по ноге. Сквозь пелену любовного дурмана Марианна поняла, что еще немного, и сорочка – единственное, что было на ней надето, – превратится в весьма условный покров. Как со стороны она увидела Робина и себя: два полуобнаженных тела, прильнувших друг к другу в тесных и слишком интимных объятиях. Смутившись, она хотела высвободиться и поправить сорочку, но заглянула в лицо Робина и забыла обо всем: так заворожило Марианну не виданное ею прежде выражение чувственной отрешенности, преобразившей сейчас любимые черты.

Его глаза были полузакрыты, губы подрагивали в улыбке, а когда ресницы взметнулись, Марианна утонула в его потемневших глазах. Привстав на коленях, она прижала ладони к его скулам и стала так же, как делал он, томительно неторопливыми поцелуями осыпать его лицо, шею, грудь. Зарывшись пальцами в его волосы, она дотронулась губами до мочки его уха и услышала, как изменилось дыхание Робина, сделавшись частым и неровным. Он с силой сжал ее в объятиях, прильнул горячей щекой к ее виску и прерывисто вздохнул.

Обхватив ладонью ее подбородок, он заглянул ей в глаза и прошептал:

– Сердце мое, я желаю тебя. Ты вправе отказать – ведь мы еще не обвенчаны. Но если нет, скажи это сейчас, пока я окончательно не утратил власть над собой.

Не отрывая от Марианны пристального взгляда, Робин провел кончиками пальцев по ее щеке, ожидая ответа. Его глаза, потемневшие, как небо перед грозой, затягивали неумолимым омутом. Впервые за время их встреч Марианна так ясно увидела в глазах Робина темное пламя желания. Этот глубинный огонь и прежде вспыхивал в его глазах, но мельком. Едва она ловила подобный взгляд, как глаза Робина мгновенно становились ясными, в них возвращалась синь вечернего неба. Сейчас же пламя, подспудно таившееся внутри него, вырвалось и опалило ее мощными языками. А он не стремился потушить это пламя усилием воли, как прежде, и только молча смотрел на Марианну.

Она почувствовала себя беззащитной против притягательной силы его взгляда. Валлийская кровь, воспитание матери и бабки толкали ее навстречу ему, смывая горячим потоком память об уроках настоятельницы, твердившей ей в монастыре о греховности плотской любви и о строгости, которую должна проявлять девушка в обществе мужчины. Взяв руку Робина, Марианна поднесла ее к губам и, не отводя взгляда от его лица, благоговейно поцеловала его ладонь.

– Я твоя! Вся твоя – не только душой и сердцем, но и телом!

Услышав ответ, который он уже прочитал в ее широко распахнутых глазах, Робин улыбнулся и дотронулся губами до лба Марианны.

– Не бойся меня! – шепнул он и, легко поднявшись, потянул за собой Марианну.

Она встала, удерживая на груди соскальзывающую сорочку. Ласково усмехнувшись, Робин разжал ее пальцы, и единственный покров Марианны с еле слышным шелестом осел к ее ногам. Пламя очага осветило изящную и тонкую фигуру Марианны – прямые плечи, высокую грудь и тонкий стан, длинные стройные ноги – и разметавшиеся по плечам и спине волны светлых волос.

– Как ты прекрасна! – тихо воскликнул Робин, окинув Марианну медленным, пристальным взглядом с головы до ног. – Ты еще краше, чем я себе представлял!

При мысли о том, что он представлял ее обнаженной – такой, как видел сейчас, она залилась багровым румянцем. Робин еле слышно рассмеялся и, не позволив Марианне смутиться еще больше, легко вскинул ее на руки и понес к алькову. Откинув полог, закрывающий кровать, он сбросил на пол застилавшее ее покрывало и бережно уложил Марианну.

Она закрыла глаза, чувствуя, как обрывается в груди ее дыхание, и слыша шелест снимаемой им одежды. А когда попыталась вздохнуть, то соприкоснулась с его обнаженным телом и снова замерла.

Робин привлек Марианну к себе и, целуя ее в висок, шепнул:

– Открой глаза, любовь моя!

Она послушно открыла глаза и встретила его взгляд, полный любви и нежности. Он молча смотрел на нее, ласково гладя по разметавшимся локонам, и она постепенно расслабилась. Он смотрел на нее так, словно знал все ее смятенные в эти минуты мысли и чувства, и его спокойствие передалось Марианне.

– Ты знаешь, как это происходит? – спросил Робин. – Должна знать, раз тебя обучали медицине.

Марианна положила ладонь поверх его запястья и, помедлив, призналась:

– Видишь ли, мне казалось, что знаю. Но сейчас я совершенно не понимаю, что мне следует делать!

– Ничего, – ответил Робин, – просто доверься мне.

Она кивнула, но он прочитал в ее глазах немой вопрос.

– Хочешь узнать что-нибудь еще? – ласково спросил он, не сводя с нее глаз.

– Мне будет больно?

Робин вздохнул и обвел кончиками пальцев ее лицо.

– Так всегда бывает у девушек в первый раз, но я обещаю быть сдержанным.

Дав обещание, он знал, как непросто будет исполнить его: ведь он страстно желал ее со дня первой встречи с ней. После того, как они увиделись в церкви отца Тука, он вел самый воздержанный образ жизни, забыв и думать о других женщинах.

Не ведая, каких сил будет стоить ему терпение, Марианна потянулась к Робину, обняла его за шею, и он приник к ее губам. Кровь бурлила в нем, но сухие горячие губы Робина неспешно и нежно ласкали губы Марианны, а его пальцы – сильные пальцы воина – были необыкновенно ласковыми и чуткими. Обведя контур ее лица, они неторопливо скользнули вдоль ее шеи, с той же томительной неторопливостью стали гладить грудь, потом заскользили дальше, не ведая запретов и не встречая сопротивления. От его прикосновений Марианне казалось, что она падает в бездонную пропасть, из которой не будет спасения.

Лаская ее, он вместе с тем внимательно наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц. Лишь напряженные мускулы и темные всполохи, мелькавшие в его глазах, свидетельствовали о стальной воле, усилием которой он сдерживал себя и медлил.

Она почувствовала, как напряженное ожидание того, что неминуемо должно было произойти между ними, начинает оставлять ее, и она размягчается и плавится в руках Робина, как свечной воск в огне. Ее тело, оказывается, прекрасно понимало безмолвный язык его тела, легко приноравливаясь ко всем его изгибам, и уже само стремилось прильнуть к Робину как можно теснее. Его ласки становились все более и более смелыми, но она не замечала этого, наслаждаясь каждым его прикосновением, рассылавшим по ее телу волны тепла, и его шепотом.

– Любимая, нежная, единственная моя!

Повинуясь непреодолимому желанию ответить на его нежность, она заскользила ладонями по его плечам, обхватила лицо Робина и притянула к своим горячим губам. Она целовала его глаза, закрывшиеся под ее губами, скулы, подбородок, уголки сухих губ.

– Страстная, доверчивая, восхитительная! – задыхаясь от ее ласки, шептал он.

– Я люблю тебя! – пробормотала она.

– Родная моя! – выдохнул он, на миг прижавшись лбом к виску Марианны, но тут же вскинул голову и посмотрел ей в глаза.

В его синих глазах отразились с трудом сдерживаемое желание и безмолвный вопрос, отвечая на который, ее серебристые глаза прикрылись в знак согласия и готовности. И только тогда он уступил огнем сжигавшему его желанию.

Таинство первой близости оказалось испытанием для обоих. От резкой боли Марианна, выгнувшись, вскрикнула и широко распахнула глаза. Он тут же замер и еле слышно простонал сквозь зубы.

– Прости! – разобрала она.

В его глазах смешались смятение, блаженство и мука, словно для него было одинаково невозможно и отпустить ее, и не отпускать. Она почувствовала, что он сейчас отстранится, если поймет, что причиняет ей страдания. Она поняла, что пришел ее черед проявить терпение, притянула его к себе и извечно женским движением вскинула бедра ему навстречу.

– Боль уже прошла. Не сдерживай себя больше, – прошептала она, закрывая глаза, и положила голову на сгиб его локтя.

Он немедленно откликнулся на ее зов, но его глаза по-прежнему наблюдали за ней сквозь пелену застилавшей их страсти. Конечно, она обманывала: ее лицо недолго хранило безмятежное выражение. Через мгновение она попросту уткнулась лбом ему в плечо, только чтобы скрыть гримасу боли. Но он уже был не в силах остановиться.

Вздрагивая от его быстрых, глубоких движений, Марианна прижалась щекой к шее Робина. Боль оставалась, но ее вытесняли другие чувства. Это было так, словно он каждый раз дотрагивался до ее сердца. Сама того не заметив, Марианна стала ответно льнуть к Робину, испытывая странную, огромную и неутолимую тоску по нему, боясь от него оторваться, несмотря на то что сейчас он был близок с ней как нельзя больше. Ему мгновенно передалась произошедшая в ней перемена, и он порывистым движением запрокинул ее голову и припал губами к ее виску.

– Сладкая моя! – задохнувшись, прошептал Робин, сжимая Марианну в объятиях. – Какая же ты сладкая!

По его рукам пробежала внезапная дрожь, из горла вырвался приглушенный стон, и он с силой прижал ее бедра к своим, так чтобы она приняла его целиком. Потом его руки ослабли, он утомленно закрыл глаза и уронил голову в россыпь ее волос. Замерев в его объятиях, она со смутной радостью внимала последним содроганиям его тела, когда его дыхание оборвалось, словно перетянутое золотой нитью.

****

Зарывшись щекой в ее рассыпанные локоны, он молча смотрел на нее из-под ресниц, ослабевшей рукой гладил ее лицо, едва прикасаясь к нему пальцами. Марианна лежала неподвижно, уронив ладонь ему на запястье. Ее длинные ресницы встрепенулись, и, встретившись с Робином взглядом, она с тревогой спросила:

– Скажи, только честно, ты не разочарован?

Она вспомнила, как, утратив подобающее подруге Воина мужество, едва не оттолкнула его. А ведь он проявил столько нежности и терпения! Неудивительно, если он выкажет разочарование, – он будет в своем праве.

Улыбка солнечным лучом коснулась его глаз. Робин положил голову Марианне на грудь, одной рукой обняв любимую, а другой перебирая светлые локоны, ручьями стекавшие с постели на пол. Его тело было горячим, тяжелым и расслабленным, как у льва, отдыхавшего после охоты.

– Милая! – с ласковой усмешкой прошептал он, проводя губами по ее груди. – Ты еще не понимаешь всей полноты своей власти надо мной!

По ее молчанию Робин догадался, что Марианну лучше всего успокоить прямым ответом, и, приподнявшись, посмотрел ей в глаза.

– Я не разочарован, – сказал он с такой нежностью, что в ее глазах сразу пропало тревожное сомнение. – С тобой я сегодня познал то, что прежде никогда не испытывал.

– Робин! – не удержалась от смеха Марианна. – Ты хочешь уверить меня, что до этой ночи ни разу не делил постель с женщиной?

– Делил, разумеется, и не с одной, – просто ответил Робин, – но с любимой – впервые.

– И есть разница?

Услышав такой вопрос, он бросил на Марианну быстрый взгляд, уверенный в том, что ее слова продиктованы ревностью. Но нет – ее глаза были ясными и полными любопытства, такого искреннего и откровенного, что Робин расхохотался.

– Чудо мое! Воистину, другой такой, как ты, нет на всем белом свете. Не просто разница, Мэриан. Это невозможно сравнить.

– О какой власти ты говорил? Мне не нужна власть над тобой! – шепнула Марианна, ласково вороша волосы Робина, и поцеловала его в уголок рта. – Я люблю тебя, и мне ничего не надо, лишь бы ты любил меня!

– Я и говорю, что ты еще не понимаешь, – ответил Робин и, став очень серьезным, попросил: – Но когда поймешь, милая, прошу тебя об одном: не пользуйся своей властью мне во вред. Любовь тоже оружие, которое можно приставить к горлу острием клинка, чтобы принудить к чему-либо.

Изогнув изящную бровь, Марианна с легкой усмешкой посмотрела на Робина.

– Разве тебя можно принудить сделать то, что ты считаешь для себя неприемлемым?

Он вернул ей усмешку и очень спокойно ответил:

– Нет.

– И я это знаю. Смотри, Робин! – она протянула к нему ладони. – Я перед тобой безоружна – сейчас и всегда.

Он улыбнулся и поочередно поцеловал ее ладони. Оставив Марианну, Робин легко поднялся с постели, и свет от пламени в очаге заиграл переливами на его смуглой коже. Его высокий стройный силуэт, черный на фоне огня, напомнил Марианне леопарда. Полный природной грации, совершенный во всех линиях, раскованный и собранный одновременно – Марианна не могла отвести взгляда, завороженная его красотой.

– Не смотри на меня так, любимая, – вдруг негромко сказал Робин, хотя и не мог видеть ее лица, и она услышала улыбку в его голосе. – Это опасно для тебя.

– Почему? – удивилась Марианна.

Не ответив, Робин вернулся с льняным полотенцем и, присев на край постели, стер с бедер Марианны следы их близости. Она замерла от смущения перед его руками, которые так уверенно прикасались к ее телу. Угадав ее замешательство, Робин внимательно посмотрел на Марианну и сказал:

– Мэри, ни в чем, что происходит между мужчиной и женщиной, нет ничего дурного или постыдного, – и, ласково усмехнувшись ее серьезному взгляду, легонько щелкнул ее по носу.

– Если так, мне, наверное, должно позаботиться о тебе, – сказала она и с готовностью протянула руку к полотенцу.

– Не стоит! – поспешно ответил Робин и, прочитав в глазах Марианны непонимание, рассмеялся: – Впрочем, можешь, если хочешь, подвергнуть меня пытке.

– Тебе неприятны мои прикосновения? – продолжая не понимать его, спросила Марианна.

– Бог с тобой, ласточка! Они мне слишком приятны. Но я вновь захочу тебя! – ответил он с откровенностью, вогнавшей ее в краску.

– О! Я готова сделать все, что ты пожелаешь, – уверила Марианна и обняла Робина.

– Да, только я не хочу снова причинять тебе боль, – шепнул Робин, прижимая ее к груди. – Любовь должна приносить радость, а не страдания.

Не выпуская ее из объятий, он уложил ее и лег рядом, бережно укрыв и ее и себя покрывалом. Марианна уютно устроилась в его объятиях, мгновенно приспособившись к изгибам его тела, словно эта ночь была далеко не первой. Ею овладела сладкая истома, рождаемая теплом, исходившим от тела Робина. Марианна положила голову ему на плечо и сладко улыбнулась: ей казалось, что она всю жизнь провела бы так – в объятиях Робина.

– Мы с тобой и вправду созданы друг для друга, – нежно сказал Робин, читая ее мысли, и поцеловал Марианну в макушку.

Она погладила его по груди и не удержалась, чтобы не проследить ладонью темную полоску волос, уходившую вниз вдоль его живота. Теперь уже Робин перехватил ее руку, прежде чем она забралась слишком далеко.

– Не озорничай, милая! – сказал он, и Марианна по его голосу поняла, что Робин улыбается. – Ты у меня мужественная девочка, но сегодня тебя не хватит на второй раз.

– Видишь, неопытность имеет свои отрицательные стороны, – шаловливо отозвалась Марианна.

Робин в ответ крепко прижал ее к себе.

– Пройдет совсем немного времени, и твоя неопытность сменится пылкостью и страстностью! – жарко прошептал он, ныряя лицом в ее волосы. – И тогда я не дам уснуть тебе до рассвета. При этом мне вовсе не понадобится, чтобы под боком непременно оказалась кровать. Пока же наши ночи еще впереди.

Его голос и признание выдали ей не вполне утоленную страсть, а упоминание о том, что для любовных утех не обязательно наличие добропорядочной кровати, вернуло ее в те минуты, когда они сидели у очага на мягких оленьих шкурах. Это воспоминание вызвало не смущение, а необъяснимую сладость. Марианна легла на бок и спрятала лицо на груди Робина.

– Знаешь, когда ты целовал меня, прежде чем отнести на кровать… – она слегка замялась, выбирая слова.

Робин только улыбнулся, забавляясь ее смущением, и промолчал, ожидая, что она скажет дальше.

– Я вспомнила один сон, – продолжала Марианна. – Я никогда не признавалась тебе, но ты мне часто снился. И вот однажды – у меня тогда был сильный жар – мне приснилось, что ты был рядом. И так же, как сегодня у очага, ты обнимал и целовал меня. И мне это ужасно нравилось!

– Это было в Руффорде? – спросил Робин.

Марианна запрокинула голову и внимательно посмотрела на Робина.

– Да-а-а, – протянула она, – откуда ты знаешь?

В его глазах мелькнула улыбка, и Робин, помедлив, ответил:

– Это был не сон, Мэриан.

– Не сон?! – с возраставшим удивлением переспросила Марианна. – Значит, ты приходил в Руффорд? – Она замолчала, по ее лицу пробежало облачко, и Марианна воскликнула: – Вот почему мне знакомо лицо хозяйки этого дома! Она была возле меня, пока жар не спал, а потом исчезла так внезапно, что я даже не успела поблагодарить ее! Значит, это ты присылал ее лечить меня? И сам приезжал в Руффорд и был рядом со мной? Робин! А я до нашей встречи в монастыре была уверена, что ты не хочешь видеть меня!

– Я знаю, – с грустью улыбнулся Робин и, заметив требовательный взгляд Марианны, ласково поцеловал светлый завиток за ее ухом. – Однажды расскажу тебе о Руффорде – у нас с тобой впереди целая жизнь. А сейчас усни, родная, ты устала.

Едва он сказал эти слова, как Марианна действительно почувствовала себя очень усталой. Она тесно прильнула к груди Робина и, уже засыпая, поняла тайный смысл предупреждения Эллен.

– Поздно! – прошептала она про себя и улыбнулась: предупреждения все равно оказались бы напрасными. Слыша под щекой ровное биение сердца Робина, она уснула глубоким, безмятежным сном…

Сон был недолгим и оборвался неожиданно, словно кто-то толкнул ее. Марианна потянулась обнять Робина, но его рядом не было. Охваченная тревогой, она открыла глаза. Робин – уже одетый, только без куртки – сидел возле очага, подбрасывая сухие веточки в постреливавшие язычками огня угли. Марианна смотрела на него и чувствовала глубокое умиротворение, воцарившееся в ее душе от одного лишь присутствия Робина. Почувствовав ее взгляд, он обернулся, подошел к ней и сел рядом.

– Я согрел тебе молока, – сказал он и подал ей глиняную кружку, теплую от огня и его рук.

Марианна поднесла кружку к губам и сделала глоток. Молоко было горячим и сладким – Робин добавил в него мед – и сразу придало ей сил. Робин молча смотрел, как она медленными глотками пьет молоко, грея о кружку озябшие пальцы. Она отдала ему пустую кружку, он поставил ее на пол и, просунув руку под покрывало, провел ладонью по телу Марианны. Встретившись с ним взглядом, Марианна увидела тайную тревогу в глазах Робина.

– Наверное, утром все кажется иным? – тихо спросил он, не сводя с нее взгляда.

Угадав, что он тревожится о том, не раскаивается ли она в своем поступке, Марианна улыбнулась и, обняв Робина, поцеловала его.

– Я так испугалась, когда проснулась и не нашла тебя рядом! Испугалась, что все было опять только сном! – прошептала она, уткнувшись лицом ему в шею.

Тревога покинула его взгляд, Робин улыбнулся и привлек Марианну к себе.

– Как ты себя чувствуешь? – шепотом спросил он, потершись щекой о ее растрепавшиеся после сна и любовных ласк волосы.

Марианна еле заметно улыбнулась.

– Наверное, принято отвечать, что хорошо?

– А на самом деле?

Она подняла голову и, заглянув ему в глаза жаркими, неземными глазами, полными любви, провела кончиками пальцев по его губам. Ей было так радостно, так легко с ним! Он не вынуждал ее стесняться самой себя. Поэтому она рассмеялась и ответила начистоту:

– Как дорога, по которой проехала тяжелая повозка!

Робин рассмеялся в ответ, не сводя с нее сияющих глаз, полных такой нежности, что у нее закружилась голова. Бросив взгляд в окно, он поцеловал ее и сказал:

– Рассветает. Просыпайся, родная. Скоро вернется Эллен, надо бы все убрать до ее приезда.

Откинув покрывало, Марианна увидела пятна крови на простыне и покраснела, украдкой посмотрев на Робина, который не сводил с нее взгляда, полного доброй усмешки. Он поднял ее с постели за руку и, прижав к себе, долго целовал. Его глаза смеялись над ее смущением и ликовали. Сняв с кровати простыню, он затолкал ее глубоко в сундук и постелил другую.

– Она же найдет ее! – испуганно прошептала Марианна.

– Она и так уехала в полной уверенности в том, что утром обязательно ее найдет! – беспечно ответил Робин, и в его глазах играли золотые смешинки.

Пока они собирались, наводили порядок, тушили огонь в очаге, Марианна все время чувствовала неотступно обращенный к ней взгляд Робина, словно он чего-то ждал от нее, но она не могла понять, что именно должна сделать. Обернувшись к нему, она прямо посмотрела в его глаза, но Робин ничего не сказал, лишь опустил ресницы и погрустнел.

– Я успею вернуться домой до рассвета? – спросила Марианна только затем, чтобы сказать хоть что-то и сгладить словами возникшую между ними неловкость.

Робин очень внимательно посмотрел на нее, словно опять чего-то ждал, но, так и не дождавшись, глубоко вздохнул и согласно склонил голову.

– Да, конечно, – ответил он ровным голосом, – но следует поторопиться.

Они вышли из дома. Трава была покрыта седой росой. Робин быстро оседлал Воина и, подхватив Марианну, посадил ее на коня перед собой. Закрыв глаза, Марианна слушала ровный перестук копыт Воина и все время пыталась теснее прижаться к груди Робина, дрожа то ли от печали предстоящего расставания, то ли от предрассветной прохлады.

Этим утром Робин не простился с Марианной, как обычно, в часовне. Взяв ее на руки, он пронес ее по коридору тайного хода, поднялся с ней по винтовой лестнице и неохотно отпустил, когда они оказались в ее покоях. Замок скоро должен был проснуться, а они медлили и медлили прощаться. Робин поднял ладонями низко склоненную голову Марианны, которая погрустнела, едва они переступили порог двери, закрывавшей тайный ход, и заглянул в ее глаза, дрожавшие светлым расплавленным серебром.

– У меня теперь ничего и никого нет, кроме тебя, – одними губами сказала Марианна, прижав к щеке его ладонь.

– У меня теперь есть ты, – ответил он, нежно целуя ее усталые глаза. – Ни о чем не тревожься, родная. Я сделаю все, чтобы ты не стала несчастной из-за меня.

Она верила его словам, не могла не верить, но ей страстно хотелось услышать иное. Ночью он упомянул о венчании так, словно оно было само собой разумеющимся: надо всего лишь дойти до церкви. Сейчас же не говорил об этом ни слова, как если бы передумал или перестал придавать значение. Сделав над собой усилие, Марианна тихо спросила, пряча глаза и продолжая удерживать руку Робина:

– Ты женишься на мне?

Ее вопрос волной смыл с его души разочарование, когда она, ночью пожелавшая уйти с ним в Шервуд, утром засобиралась во Фледстан. Отличенная высоким положением, она вовсе не была лишена чувств обычной девушки, которая усомнилась бы в будущем после того, как отдала возлюбленному единственный возможный дар – свою невинность. Угадывая ее смятение, Робин счастливо улыбнулся. Как легко она отмахнулась от понимания того, что он объявлен вне закона и заочно приговорен к смерти, а ее могла ждать блестящая жизнь при королевском дворе, если бы не любовь, толкнувшая их в объятия друг друга! И он был благодарен ей за это неприятие обыденных условностей, о котором так красноречиво свидетельствовал сам ее вопрос. Робин крепко обнял Марианну и порывисто прижался губами к ее макушке.

– Да! – жарко выдохнул он и, когда она подняла на него сияющие счастьем глаза, осыпал горячими поцелуями ее лицо. – Да, милая, я женюсь на тебе, если ты согласна пойти со мной под венец!

Губы Марианны задрожали от смеха. Сама же она почувствовала себя бесконечно счастливой.

– Ты, кажется, сомневаешься в моем согласии?

Робин ответил безмолвным любящим взглядом и кончиками пальцев очертил нежный овал ее лица. Он еще в самой малости не забыл ночь, проведенную с ней, он простил ей возвращение во Фледстан, он с пониманием отнесся к неосознанной ею самой нерешительности, он готов был сделать все, лишь бы она была счастлива и оставалась с ним. Их губы слились в долгом и жарком поцелуе, который Робин с трудом заставил себя оборвать.

– До встречи, сердце мое! Сегодня тебе нужен отдых, а завтра вечером я буду ждать тебя как всегда.

И, нехотя выпустив ее из объятий, он сделал шаг назад. Она с трудом разжала пальцы, отпуская его руку. Робин улыбнулся на прощанье, вошел в темный провал потайного хода, и стена беззвучно закрылась за ним.

– Не уходи! – вдруг шепотом закричала Марианна и рванулась следом за ним.

Сомкнувшаяся стена остановила ее, и, припав к ней всем телом, Марианна прижалась пылающей щекой к прохладной каменной кладке, гладя шершавый песчаник дрожащими пальцами.

…Я буду ждать тебя вечером… Вечером!.. Сейчас еще только рассвело! И даже не этим вечером, а завтрашним! Как же далеко, мучительно далеко до завтра!..

Не сводя глаз с потайной двери, за которой скрылся Робин, Марианна долго сидела на кровати, не в силах подняться и приступить к обычным заботам. Ее грудь внезапно сдавила тоска – такой тяжестью и мукой, что каждый вздох наполнял легкие огнем, а не прохладным воздухом весеннего утра. Она вспоминала минувшую ночь, и ее тоска непомерно возрастала.

Ощущение испытанной боли уже стерлось из памяти. А воспоминания о том, как она лежала в объятиях Робина, заново рождали чувство полного слияния с ним – душой и телом. Слияния, оборвавшегося теперь, когда он ушел. И сердце мучилось, оплакивая разлуку с любимым, и тут же замирало, вспоминая все, что было минувшей ночью. Марианна прижала ладони к груди, и ей показалось, что она снова почувствовала запах тела Робина – такой родной теперь и еще больше любимый ею!

Скрипнула другая дверь. Клэренс, улыбаясь, с блестящими глазами, румяная после недавнего пробуждения, принесла Марианне теплую воду для умывания.

– Вы сегодня заспались, моя леди! – весело сказала она. – Мне пришлось сказать Хьюго, чтобы он сам занимался утренними хлопотами по замку. В трапезной уже накрывают столы к завтраку, и сэр Гилберт осведомлялся, здоровы ли вы!

Не услышав от Марианны ответа, Клэренс обернулась к подруге. Увидев, что та по-прежнему неподвижно сидит на кровати, Клэренс встревожилась и поспешила подойти к Марианне.

– Что с тобой, Мэриан?! – спросила она, склонившись над Марианной и заглядывая ей в лицо. – Неужели что-то случилось с Робином?!

Услышав имя Робина, Марианна подняла на Клэренс влажные глаза и улыбнулась. Улыбка сиянием озарила ее осунувшееся лицо, в глазах отразился нежный восторг. Марианна успокаивающе погладила руку подруги, и Клэренс поразилась внутреннему жару, которым были пронизаны тонкие пальцы Марианны.

– Нет, не тревожься, – ответила Марианна и зябко повела плечами. – Пожалуйста, растопи камин, Клэр!

– Хорошо, – удивившись ее просьбе, ответила Клэренс. – Ты продрогла? Ночью было так холодно?

Сдерживаемый смех заплясал в уголках губ Марианны.

– Нет, – с нежностью прошептала она и, прикрыв глаза ладонью, прилегла на кровать.

Поразившись внезапной догадке, Клэренс с недоверчивым изумлением и растущим в душе страхом смотрела на Марианну, на ее улыбающиеся из-под руки губы.

– Мэриан! – прошептала она, села рядом и взяла в свои ладони руку Марианны. – Мэриан, дорогая, неужели вы стали любовниками?!

Марианна ничего не ответила, но ее молчание было для Клэренс красноречивее любых слов.

– Святая Дева! – воскликнула Клэренс, глядя на Марианну расширившимися от ужаса глазами. – Робин! Он не должен был этого делать! О чем вы оба думали? Это же гибель для тебя!

Марианна молча усмехнулась и высвободила руку из ослабевших пальцев Клэренс. Потянув на себя шерстяное покрывало, она свернулась под ним клубком, отвернув лицо от подруги. Клэренс соскользнула на пол и, стоя на коленях, бессильно прижалась лбом к плечу Марианны.

– Прости меня! – услышала Марианна ее сбивчивый шепот, в котором звенели слезы. – Это я во всем виновата! Если бы я не сказала тебе о любви Робина, ничего бы не случилось!

Приподняв голову, Марианна посмотрела долгим взглядом на Клэренс, лицо которой выражало горе и раскаяние. Она погладила подругу по белокурым косам и тихо спросила:

– Почему ты оплакиваешь меня? Мы с ним все равно нашли бы друг друга! Он мое сердце. Сердце моего сердца! Ведь я и не жила до встречи с ним.

– Да?! А теперь представь, что твой отец сам выберет тебе супруга! Как же ты выйдешь замуж?! – с отчаянием спросила Клэренс, вскинув голову и вглядываясь в лицо Марианны блестевшими от слез глазами.

Рука Марианны отдернулась от ее головы, словно обжегшись, и Марианна посмотрела на Клэренс глазами, полными гнева и изумления.

– Клэр, а действительно, зачем ты открыла мне чувства Робина? Неужели ты думала, что я от скуки стану забавляться сердцем твоего брата? Если так, то почему ты молчала, догадавшись о наших встречах с ним? Разве ты так низко ценишь его и так плохо думаешь обо мне? – не дождавшись ответа, она вновь нежно улыбнулась, и ее взгляд стал отрешенным от всех мирских забот. – Я не буду принадлежать ни одному мужчине, кроме Робина, и только за него я выйду замуж. Ах, Клэр, если бы ты знала, какая тоска сейчас меня терзает! Я не знаю, как дожить до встречи с ним, когда я снова увижу его, услышу его голос, приду в его объятия! Его любовь не гибель, Клэр! Это сама жизнь, это счастье.

– Ты грезишь, Мэриан! – горько усмехнулась Клэренс, глядя на ее светлое мечтательное лицо. – Открой глаза, приди в себя!

– Я пришла к себе, Клэр, – тихо возразила Марианна. – Почему ты веришь в то, что безумны мы с Робином, а не все остальные?

Она опять легла и с головой укрылась покрывалом, словно старалась дольше сохранить в себе тепло Робина, которым все еще горело ее тело. Клэренс подошла к камину, принялась укладывать дрова и разжигать огонь. Присев возле каминной решетки, она подсовывала под дрова тонкие щепки, а перед ее глазами были глаза Марианны, полные непонятного ей упоения и потаенного света.

Лицо Марианны, освещенное изнутри, опаленные губы, словно подруга глотнула огня… Значит, вот что это такое! Неужели та любовь, приход которой она лелеяла с трепетным нетерпением, выльется в такое же мощное, всепоглощающее пламя, в котором она, Клэренс, сгорит дотла? В ее сердце шевельнулся страх, на смену которому пришло затаенное любопытство. Что же заключено в мужской любви, что заставляет светиться внезапно истончившиеся черты Марианны жарким внутренним огнем, словно тающая свеча? Клэренс тихо вздохнула: слова Марианны остались для нее пустыми звуками, не наполнившимися смыслом.

Разведя огонь, она отряхнула руки и поднялась. Посмотрев печальным взглядом на свернувшуюся в клубок под покрывалом Марианну, Клэренс обреченно спросила:

– Что же теперь будет?

Марианна долго не отвечала, и Клэренс решила, что она спит. Но только она собралась уйти, как Марианна внезапно пошевелилась.

– Не знаю, Клэр. Пожалуйста, скажи отцу, что я устала после дороги и к завтраку не выйду, – голос Марианны дрогнул, – иначе я выдам себя.

А Робин тем временем отправился обратно в дом Эллен. Поскольку утром вышло все не так, как он ожидал ночью, и Марианна вернулась во Фледстан, он решил уничтожить следы того, что между ними произошло. Зная Эллен не один год и полностью доверяя ей, он тем не менее хотел сохранить все в тайне, чтобы любимая оставалась в безопасности, пока они окончательно не будут вместе. Но, едва переступив порог, Робин понял, что опоздал.

Эллен уже вернулась домой, и не только вернулась, но и успела заняться стиркой. Ее руки проворно мелькали в мыльной воде, сундук, куда Робин спрятал простыню со следами крови Марианны, был открыт. Подняв голову, Эллен встретилась глазами с Робином и едва заметно, но выразительно покачала головой.

– Зацеловал, заворожил, одурманил словами, и девушка сама не заметила, как перестала ею быть, – негромко сказала она и шумно вздохнула. – А я ведь пыталась предостеречь ее!

Ничего не ответив, Робин сел рядом на скамью, прижался затылком к стене и закрыл глаза. Его губы подрагивали в улыбке – почти мальчишеской, откровенно счастливой, и Эллен, глядя на него, невольно улыбнулась сама. Но облачко тревоги, набежавшее на ее лицо, погасило улыбку.

– Ну и как вы оба мыслите о себе дальше? – спросила она, не сводя взгляда с Робина.

Он открыл глаза, в которых играли синие всполохи, и, глядя поверх головы Эллен, ответил с бесконечной нежностью:

– Она согласилась выйти за меня замуж, я же ничего не хочу так сильно, как взять ее в жены. Все будет хорошо, Нелли! Не смотри на меня с таким беспокойством.

– Я бы не беспокоилась за вас обоих, Робин, будь она сейчас рядом с тобой! – ответила Эллен. – Но раз ты приехал обратно один, значит, она вернулась во Фледстан. Если вы обвенчаетесь, как долго вам удастся сохранить свой брак в тайне от всех? От ее отца? От Гая Гисборна? От всего Ноттингемшира?

Робин опустил на нее глаза и сказал с абсолютной верой в свои слова:

– И не понадобится, Нелли. Я заберу ее из Фледстана в Шервуд. Это вопрос нескольких дней. – Заметив в глазах Эллен сомнение, он улыбнулся, успокаивая ее тревогу. – Она уже выказала такое желание! Просто в душе еще не полностью готова сделать решительный шаг, и я дам ей время. Но она останется со мной, вот увидишь! А пока я прошу тебя поберечь нашу тайну.

– Мог бы и не просить! – усмехнулась Эллен, внимательно глядя на Робина. – Как же ты счастлив! У тебя даже лицо светится! Я тебя никогда в жизни таким не видела.

Он рассмеялся и сильно потер скулы ладонями.

– Ты права, Нелли! Пара минут, и я приду в себя. Никто не поймет, если я вернусь домой, сияя улыбкой, когда все этой ночью молча пили вино в память о Мартине!

Эллен улыбнулась в ответ ласково и печально.

– Все поймут, Робин! Если кто и заслужил любовь и счастье, так это ты. Не сомневайся в друзьях – они думают так же, как я.

Он безмолвно поблагодарил ее теплой улыбкой, поднялся и, простившись, вышел из дома к поджидавшему его на поляне Воину.

Глава одиннадцатая

Был ясный апрельский день, и солнечные лучи щедро вливались в распахнутое настежь окно. Ветер приносил запах молодой листвы. Покои Марианны были наполнены кружащими голову ароматами весны.

Сама же она сидела на ковре и раскладывала перед собой таблички с руническими знаками. Ее руки следовали правилам расклада, а глаза скользили по рунам, не различая их и не вникая в значение. Марианна думала о Робине и о себе, а еще о размолвке, которая случилась между ними на днях.

Это была их первая размолвка. Она не вылилась в ссору, не закончилась разрывом, но и полного примирения тоже не произошло. Они словно отступили на шаг друг от друга и замерли в ожидании. На сердце Марианны было тяжело: впервые в жизни она стояла перед необходимостью сделать выбор. Ей надлежало принять решение, от которого зависела не только ее дальнейшая судьба, но и судьбы самых близких для нее людей – отца и возлюбленного.

После ночи, проведенной с Робином, Марианна с изнуряющим нетерпением ждала новой встречи с ним. Но когда подземный коридор остался за спиной и Марианна оказалась перед потайной дверью в часовню, ее охватило смятение. Для того чтобы открыть дверь и предстать перед Робином, Марианне пришлось сделать над собой усилие. Ее смущение было так велико, что она почти боялась оказаться лицом к лицу с Робином.

Впрочем, всем ее колебаниям пришел конец, когда он молча схватил Марианну в объятия и стал целовать ее – жарко и страстно. Прошептав несколько нежных бессвязных слов, Робин подхватил Марианну на руки и вынес из часовни. Он опять приехал верхом, и Марианна подумала, что его снова ждут дела Шервуда. Но прежде чем она успела в полной мере испытать огорчение, Робин, не выпуская ее из рук, вскочил в седло и усадил Марианну перед собой.

– Тебя так долго не было! – услышала она его шепот. – Я уже собрался сам идти во Фледстан и узнать, не случилось ли чего-нибудь с тобой!

Он снова привез ее в дом Эллен. На этот раз хозяйки вовсе не оказалось дома, но Робина это обстоятельство не смутило ни в малейшей степени. Расседлав вороного, он взял Марианну за руку и увлек ее внутрь.

– Хочешь первой в этом году земляники? – спросил он, разводя в очаге огонь.

Когда пламя осветило скромное убранство дома, Марианна увидела на столе большое блюдо с сочными красными ягодами, кувшин и два кубка. Робин усадил ее за стол, разлил по кубкам вино и сел напротив Марианны. Не зная, о чем заговорить, Марианна ела землянику, чувствуя на себе неотрывный взгляд Робина. Она подняла голову и встретилась с ним глазами. Он отставил едва пригубленный кубок и взял руку Марианны в свою. Не сводя с нее глаз, Робин перебирал ее пальцы и молчал, но молчал так красноречиво!

Высвободив руку, Марианна поднялась из-за стола и подошла к алькову. Она медленно сняла с кровати покрывало, аккуратно сложила его и поднесла руку к шнуровке платья. В следующее мгновение ее сковали руки Робина, и она оказалась накрепко прижатой спиной к его груди.

– Радость моя! – прошептал Робин, дотрагиваясь поцелуями до ее щеки, светлого завитка волос за ухом, а его руки властно и нежно заскользили вдоль тела Марианны.

Он повернул ее лицом к себе, прильнул к губам, и, захваченная поцелуем, Марианна не заметила, как он раздел ее и уложил на постель. Твердо решив быть на этот раз мужественной и смелой, она приготовилась перенести боль так, чтобы он ничего не заметил. Но никакой боли она не почувствовала, о чем и шепнула Робину. Он улыбнулся и ничего не сказал в ответ, лишь нежно поцеловал Марианну. Но после ее признания он дал себе волю, не проявляя больше такой сдержанности, как в первый раз. Он наслаждался ею, как путник, проделавший долгий путь по пустыне, наслаждался бы свежестью родниковой воды, как иззябший от стужи – теплом солнечных лучей: с неутолимой жаждой, без силы оторваться от источника жизни и благодатного тепла. А Марианна, покорно уступая ему, испытывала прежде неведомое ей счастье просто служить для любимого источником наслаждения. Ее до глубины души волновали приглушенные стоны, вырывавшиеся из его груди. С замиранием сердца она льнула к нему, скользила ладонями по его телу, обвивала руками плечи и не могла поверить, что этот единственный для нее и желанный мужчина отныне и навсегда связан с ней, принадлежит ей так же, как она принадлежит ему.

– Не могу перестать удивляться! – прошептала она, гладя кончиками пальцев его лицо, когда он лежал, придавив ее собой, отдыхая после близости.

– Чему? – не открывая глаз, прошептал он в ответ, ловя ее пальцы губами.

– Как тебе удалось бродить со мной по лесу столько ночей и просто держать меня за руку?

Он тихо рассмеялся, приоткрыл глаза и посмотрел на нее бесконечно любящим взглядом.

– Я постоянно твердил в уме: терпение – добродетель. Только тем и спасался.

Не размыкая объятий, они целовались, разговаривали, смеялись, потом опять начинали целоваться, и он вновь привлекал ее к себе. В этом блаженном слиянии душ и тел прошла их вторая совместная ночь.

– Сердце мое! – шептал он, когда они все-таки не смогли больше противиться усталости и сну. – Если бы ты знала, как я счастлив обнимать тебя, зная, что это действительно ты, а не очередной обман воображения!

Их разбудило негромкое деликатное покашливание. Открыв глаза, Марианна увидела Эллен, которая стояла возле кровати и смотрела на них. Залившись румянцем, она попыталась подняться, но не сумела высвободиться из объятий Робина, руки которого тут же налились стальной силой и сковали ее. Он тоже проснулся – по его ресницам пробежал трепет, открыв сонную синь глаз.

– Извини, что мы вновь вторглись без приглашения, – хрипловатым от сна голосом сказал Робин, одновременно успокаивая Марианну ласковым поглаживанием по плечу, – я самонадеянно решил, что ты не рассердишься.

– Я бы рассердилась, если бы ты подумал иначе, – вздохнула Эллен, сопроводив ответ неожиданно грустной улыбкой, и предупредила, бросив взгляд в окно: – Скоро рассвет.

– Значит, мне пора возвращаться! – окончательно проснувшись, сказала Марианна, не заметив, как при этих словах обнимавшая ее рука Робина вздрогнула.

Эллен удивленно приподняла брови и многозначительно посмотрела на Робина. Он ответил ей мимолетным раздраженным движением брови и, поцеловав Марианну в лоб, стал одеваться, не смущаясь присутствием Эллен.

– Вилл искал тебя, – заметила Эллен, уйдя на другую половину дома и гремя посудой. – Он сетовал, что ты слишком увлекся в ущерб собственным обязанностям. Кажется, у него к тебе какое-то срочное дело, и…

– Хорошо! – не дослушал ее Робин и насмешливо фыркнул: – Остальное можешь не передавать – он сам мне все выскажет. Ты готова?

Его последний вопрос был обращен к Марианне, которая в ответ молча склонила голову. Она вдруг почувствовала ревность, едва Эллен заговорила о делах лорда Шервуда. Эта часть жизни Робина оставалась для Марианны неведомой в отличие от Эллен, которая, как уже поняла Марианна, давно знала Робина и, конечно, была хорошо осведомлена об укладе жизни Шервуда.

Когда они возвращались во Фледстан, Марианна вспомнила, что отец собирался сегодня уехать по делам на два дня. С замиранием сердца она рассказала Робину о предстоящем отъезде отца и пригласила провести эти дни вместе с ней во Фледстане. Марианна смертельно боялась услышать отказ, опасаясь, что ее предложение заденет гордость Робина. Но он неожиданно легко согласился.

Вернувшись в замок, она проводила отца и занялась приготовлениями к приему лорда Шервуда. Единственным человеком, посвященным в ее тайну, была Клэренс. Та, хоть и по-прежнему всем видом выказывала неодобрение отношений Робина и Марианны, обрадовалась внезапной возможности повидаться с братом.

Уже смеркалось, когда он появился в открывшейся двери потайного хода. Сложив с себя оружие, Робин прежде всего подошел к сестре и, поцеловав ее в лоб, попросил позаботиться об ужине для нее, Марианны и себя. Клэренс, в душе мучившаяся сомнениями в том, не станет ли она лишней для брата, который пришел во Фледстан не ради нее, радостно зарделась и побежала на кухню выбирать блюда для ужина.

Оставшись с Марианной наедине, Робин привлек ее к себе и долго целовал, пока губы Марианны не заныли сладкой болью.

– Вели приготовить ванну, – попросил он, пробежав быстрыми поцелуями по ее выбившимся из косы локонам.

Марианна улыбнулась про себя: она заранее угадала его господские привычки. Взяв Робина за руку, она привела его в купальню, примыкавшую к ее покоям. Та была совсем недавно устроена по подобию арабских купален, описание которых она прочла в одном из писем Реджинальда.

На низкой скамье были разложена одежда, позаимствованная Марианной из гардероба брата, и большое полотенце. Возле огромной ванны, утопленной в каменный пол, Марианна положила кусок мыла, приготовленного ее руками и источавшего запах лаванды.

Она деликатно собиралась оставить Робина одного, помня неловкость, которая возникла между ними во время его пребывания во Фледстане, когда он резко, почти оскорбительно отказался от ее помощи. Но в этот раз Робина лишь позабавила ее деликатность, которую он тут же пресек, ловко поймав Марианну за руку и притянув к краю ванны.

– Куда ты собралась? А как же обычаи гостеприимства? Изволь помочь мне вымыться! – посмеиваясь, потребовал он.

Ее помощь началась с того, что Робин затащил Марианну в ванну, едва она опустилась возле нее на колени и взяла в руки мыло. С возмущенным визгом она с головой окунулась в воду, а он немедленно выхватил ее, вынул заколки из кос и несколькими ловкими движениями освободил Марианну от промокшего и облепившего ее платья.

– Подожди! – воскликнула Марианна, пытаясь увернуться от его рук. – А как же правила?

– Какие? – спросил Робин, пресекая все ее попытки увильнуть к противоположному краю ванны.

– Те, согласно которым муж должен посещать жену в спальне в полной темноте, а жене полагается принимать мужа с приличествующей неподвижностью и безучастием, пока он не получит то, за чем пришел? Разве не таким образом церковь предписывает исполнять супружеские обязанности?

Робин выслушал ее так, словно вопрос Марианны явился для него полным откровением, а потом долго хохотал.

– Выброси из головы эту чушь! – отсмеявшись, потребовал он и, обхватив ладонями ее стан, приподнял над собой. – Те, кто рассказывал тебе о подобном исполнении супружеских обязанностей, – глубоко несчастные люди.

Блестящие капельки воды скатывались по ее смуглому телу. Смеясь в ответ, она пыталась ухватиться за его мокрые гладкие плечи, опасаясь, что он уронит ее или она сама случайно выскользнет из его рук. И вновь она увидела, как улыбка еще дрожала в уголках его рта, а в его глазах уже сгущалась темная пелена желания. Подобный взгляд всегда проводил между ними резкую грань, и за этой гранью в Робине оставался только мужчина, а в Марианне – женщина, которую он желал.

– Я буду любить тебя так, как хочу, и мне все равно, что церковь меня не одобрила бы. Она и так от меня не в восторге, – хрипло пробормотал он, собирая губами на ее животе и груди капельки воды и медленно опуская ее на себя. – Ты, кажется, собиралась помочь мне вымыться? Почему же медлишь?

– Мыть тебя, в то время как ты… – она не сдержала прерывистого вздоха.

– А ты попытайся! Просто не обращай внимания! – шепнул он.

Она терла намыленной губкой его плечи и грудь и всеми силами старалась не отвлекаться, но губка почти выпадала из ее пальцев, стоило ей взглянуть на отрешенное лицо Робина. Он же следил за Марианной из-под ресниц и испытывал непередаваемое словами удовольствие наблюдать борьбу между чинностью, которую Марианна пыталась соблюсти, и чувственностью, которую он в ней настойчиво пробуждал.

Пребывая в этой борьбе, Марианна смыла с плеч Робина душистую мыльную пену и пыталась сообразить, как ей добраться до его спины. Так и не придумав другого способа, она обескураженно попросила Робина отпустить ее и повернуться спиной. В ответ по его губам пробежала улыбка, и он, не открывая глаз, обнял Марианну, прижал грудью к своей груди и положил ее руки себе на плечи. Угадав его безмолвную подсказку, Марианна ответно обняла Робина и принялась тереть губкой его спину. Это было не так просто – держать губку, оставаясь в объятиях Робина, слыша его учащающееся дыхание. Губка все же выскользнула из ее ослабевшей руки, когда над ухом Марианны раздался тихий возглас Робина, и его руки с силой сдавили ее стан, а лоб прижался к ее плечу.

– Девочка моя! – прошептал он, вскинув слипшиеся от воды ресницы, и посмотрел на Марианну взглядом, в котором были и благодарность, и понимание собственной власти над возлюбленной.

– Помнишь, я предложила тебе помочь в купании, а ты выставил меня вон? – спросила Марианна, когда они уже выбрались из ванны и одевались.

Услышав ее вопрос, Робин весело хмыкнул и посмотрел на Марианну, ожидая продолжения. Она потупила глаза, старательно разглаживая на себе платье, за которым ей пришлось сбегать в гардеробную.

– Ты, наверное, думал о том, что я могла бы помогать тебе так, как сегодня?

– Именно! – рассмеялся Робин и заключил Марианну в объятия. – Я боялся, что если ты не уйдешь, мне не удастся предотвратить такую помощь, поскольку не был уверен ни в своих силах, ни в твоем сопротивлении!

Они вышли к ужину, когда Клэренс устала их ждать и, пригорюнившись, сидела за столом, на котором стояли блюда с остывшей едой и кубки с вином, утратившим прохладу. Но они пришли такие счастливые, не сводящие друг с друга влюбленных глаз, что она тут же позабыла об упреках.

Они долго втроем сидели за столом. За ужином разговор вели Робин и Клэренс, а Марианна молчала, незаметно разглядывая Робина из-под ресниц так, чтобы не тревожить его пристальным взглядом.

Пусть о нем говорят все что угодно! Пусть он сам не спешил рассказать о себе, но от взгляда Марианны не ускользнули его естественность и непринужденность среди богатого убранства ее комнат. Эта гордая посадка головы, манера держаться очень прямо, не сутуля плечи подобно простолюдинам… И белоснежные кружева рубашки изящно оттеняли его красивые смуглые руки – руки воина, а не землепашца.

Впрочем, Марианну перестала волновать мысль о его, возможно, очень высоком происхождении. Она давно поняла: он хотел, чтобы она принимала его таким, каким он был сейчас, не придумывая для него высоких титулов, не увенчивая его призрачными коронами. И она любила его именно так. Он обещал, что со временем все ей расскажет, потому она больше не задавала ему вопросов, не расспрашивала о нем Клэренс, не подступалась с расспросами к отцу.

Не прерывая разговора с сестрой, Робин то и дело бросал из-под ресниц быстрые взгляды в сторону Марианны, обволакивая этими взглядами всю ее, от макушки до пальцев ног. От горячей чувственности, таившейся в его глазах, в ее крови разливался жар, и сердце стремительно ускоряло биение. Встречаясь с ней глазами, он отвечал мгновенной улыбкой и тут же вновь становился серьезным, обращаясь к сестре. О, слишком хорошо он понимал, какую бурю чувств вызывает своими взглядами в груди возлюбленной! Наконец, потеряв терпение, он пожелал Клэренс спокойной ночи, и она – преданная брату и подруге – беспрекословно ушла, оставив их вдвоем.

Едва за Клэренс закрылась дверь, Робин подхватил Марианну на руки и, осыпая страстными поцелуями, отнес на кровать. Он занимался с ней любовью всю ночь, не в силах насладиться ее теплым, гибким, тонким телом так, чтобы достичь, наконец, полного пресыщения. Не размыкая объятий, они проваливались в сон, потом снова просыпались, сливаясь друг с другом.

Не обладая любовным опытом, Марианна интуитивно понимала, до какой степени он нежен и тактичен с ней. Если он чувствовал, что она стесняется какой-нибудь ласки, то не настаивал и отступал. Но несколько мгновений – и она обнаруживала, что он делал с ней то, что собирался, а она вместо стыдливости испытывала упоение. Это было так чудесно – дарить ему себя, без робости и сомнения, чутко отвечать на его желания и растворяться в его щедрых ласках! Едва он оставлял ее, как Марианну охватывала тоска по сладостной тяжести его тела, жару его крепких объятий. И дрожь пронзала ее вновь и вновь, когда она вспоминала только что услышанный ею стон и то, как он замирал, а потом – горячий шепот его ласковых слов и нежные поцелуи, которыми Робин благодарил ее.

– Мне все время мало тебя! Стоит лишь вдохнуть запах твоих волос, и сна как ни бывало! – признался он перед рассветом.

– Хотела бы я понять, что ты испытываешь! – шепотом сказала Марианна, пытаясь представить его ощущения.

За окном еще была ночь, но в ее сумраке уже угадывались первые признаки приближавшегося утра. Марианна лежала в объятиях Робина, и ее тело таяло от сладкой усталости. Прижавшись щекой к плечу Робина, Марианна украдкой вдыхала запах его тела, который нравился ей больше всех самых изысканных ароматов. Она вспоминала деликатные намеки Сэсиль на то, что исполнение супружеского долга не самая легкая из обязанностей жены, и теперь, когда полюбила и познала мужчину, не могла понять, в чем заключается тяжесть этого долга. Ей самой нравилось все, но она была уверена, что ее собственные ощущения не идут ни в какое сравнение с тем, что получал от их близости Робин. Он дремал, и Марианна не надеялась, что он ответит на ее вопрос. Но то ли приобретенная в Шервуде привычка, то ли он всегда обладал чутким сном – Робин услышал ее. По его губам проскользнула ленивая улыбка, он крепко обнял Марианну и шутливо поцеловал в кончик носа.

– Дай мне немного времени, сердце мое, и скоро ты испытаешь то же, что сейчас испытываю я, – пообещал он.

Поймав недоверчивый взгляд Марианны, Робин рассмеялся.

– Верь мне, ласточка! Пусть ты уже не невинна, но по своей сути пока еще осталась девственной. Ты уступаешь моим желаниям из любви, а не из страсти. Но твое тело уже начинает отзываться, и скоро ты будешь желать меня так же, как я желаю тебя. И тогда я услышу, как ты застонешь в моих объятиях. Ты по природе пылкая, но пока твоя пылкость дремлет.

Слушая его, Марианна против воли вспомнила монастырские наставления, и обещания Робина смутили ее.

– Женщина не должна испытывать телесное удовольствие, – возразила она, вызвав у Робина ласковую усмешку. – Правда же, Робин! Благонравная и добропорядочная женщина должна уступать мужчине, не обнаруживая при этом свойств, присущих…

Она помялась, пытаясь найти слово попристойнее.

– Девкам, – помог ей Робин, чем окончательно вогнал Марианну в краску. Снова рассмеявшись, он прижал ее голову к своему плечу и глубоко вздохнул. – То правило, о котором ты говоришь, всего лишь оправдание мужскому эгоизму. Меньше всего я желал бы заключать в объятия ледяную статую. Я хочу, чтобы ты любила меня, и знаю, что твоя любовь возрастет, если я научу тебя разделять со мной наслаждение нашей близостью.

Тесно прильнув к Робину, Марианна сладко зевнула, как котенок.

– То, чего ты хочешь, является обратной стороной того же эгоизма, – сказала она и услышала в ответ жаркий шепот, когда Робин прижался губами к ее виску:

– Ты права, мое сердце! Я намерен привязать тебя к себе так крепко, как только могу!

Наступивший день был наполнен радостью и весельем. Втроем с Клэренс они читали книги, Марианна играла на лютне и пела, но вечером, когда закончился ужин и Клэренс ушла, все вдруг изменилось.

После ухода сестры Робин не спешил увлечь Марианну в постель. Никуда не торопясь, он сидел возле камина, пил вино, и по его отрешенному взгляду Марианна поняла, что он ушел глубоко в себя.

– Что не так, милый? – спросила она, не выдержав тягостной тишины.

Робин поднял глаза на нее, долго смотрел, потом отставил кубок и сказал:

– Я хочу поговорить с тобой, Мэриан.

Она хотела устроиться возле камина рядом с ним, но он остановил ее, вскинув руку в запрещающем жесте, и указал на кресло возле стола.

– Сядь туда. Разговор серьезный, и мне нужна ясная голова.

Марианна послушно села там, где он велел, и обратила на Робина вопрошающий взгляд.

– На рассвете я вернусь в Шервуд, – сказал Робин, пристально глядя на Марианну.

– Да, – эхом слетело с ее губ, и глаза Марианны подернулись грустью.

То, что он сказал дальше, заставило ее забыть и о грусти, и о любых романтических настроениях.

– И я хочу, чтобы ты ушла вместе со мной.

Она выпрямилась и внимательно посмотрела на него, ответившего ей таким же очень внимательным, неотступным взглядом.

– Почему ты ничего не сказала мне о том, что у Роджера Лончема вот-вот окажется в руках приказ принца, который обяжет твоего отца отдать ему тебя в жены?

– Я не хотела волновать тебя, – ответила Марианна.

Робин жестко усмехнулся.

– Ты не хотела волновать меня? Ты понимаешь, что это угроза, о которой я обязан знать? – спросил он, не сводя с нее глаз. – О чем еще ты умолчала ради моего спокойствия?

Марианна вспомнила о настойчивых уговорах Гая Гисборна, но прежде чем она успела хотя бы слово промолвить о них, Робин недобро рассмеялся и посмотрел куда-то мимо Марианны.

– Гай! Как же я мог забыть о нем! – его глаза синими молниями вновь устремились к лицу Марианны. – Милая, в каком мире ты живешь? Тебя добивается один из самых могущественных лордов королевства, другой – коварнейший из людей Англии – зовет тебя под венец так, чтобы ты не увидела иных врат к спасению, а ты тем временем беспечно отдаешься мне, но при этом умалчиваешь обо всех угрозах, которые к тебе подступили?

– Как ты узнал обо всем? – только и спросила Марианна, глядя на Робина растерянными глазами.

– Узнал, – ответил он, не сводя с Марианны прежнего пристального взгляда. – Послушай меня и поверь: ты считаешь, что можешь сама справиться с ними обоими, но это не так. Никто, даже сэр Гилберт, не сможет защитить тебя от них. Никто, кроме меня, но для этого надо, чтобы ты была со мной. В Шервуде, Марианна.

Она молчала, глядя на пламя в камине, и Робин, не выдержав собственного условия, протянул к ней руку. Ее пальцы легли в его ладонь, и, повинуясь движению его руки, Марианна соскользнула с кресла и оказалась возле Робина на ковре, расстеленном рядом с камином.

– Я боюсь за тебя, – услышала она негромкий, но твердый голос. Робин поднес кубок к губам, сделал глоток и сказал, положив руку на плечо Марианны: – Мы с тобой зашли слишком далеко. Даже эти дни и ночи в твоем собственном замке небезопасны для тебя. Рано или поздно правда о нас с тобой станет известна. Огласки не избежать, как бы мы ни таились. И как только все обнаружится, именно ты, родная, окажешься в опасности. Подумай вот еще о чем: даже трех ночей, что мы с тобой провели, вполне достаточно, чтобы ты понесла от меня.

Его предположение о самых естественных последствиях их свиданий вызвало густой румянец на скулах Марианны. Она украдкой положила ладонь себе на живот: что если это уже произошло и в ней затеплилась искорка новой жизни – ребенок Робина и ее?

– И как ты к этому отнесешься, если так и окажется?

Робин рассмеялся и поцеловал ее в макушку.

– Не отвлекайся, Мэриан, и не отвлекай меня! Сейчас мне надо услышать твой ответ – ты уходишь со мной?

– Почему ты сегодня заговорил об этом? – тихо спросила Марианна.

– Больше нельзя было откладывать этот разговор, Мэриан. Говоря начистоту, я был уверен, что ты сразу уйдешь со мной, после нашей первой ночи. Но утром ты стала собираться во Фледстан. И потом ты снова заторопилась вернуться. Я сумел понять тебя, ласточка, но когда узнал о планах Роджера Лончема, мне стало ясно, что ни у тебя ни у меня больше нет времени. Когда он вернется в Ноттингемшир с приказом принца, с ним немедленно сцепится Гай Гисборн. Кто бы из них ни победил, пострадаешь ты, если останешься во Фледстане, и мне будет очень непросто выручить тебя!

Робин устремил на Марианну требовательный взгляд.

– Нельзя медлить, пришло время решать, и решение за тобой, Мэриан! Ты ведь хотела стать моей женой. Твое намерение не изменилось?

– Конечно же, нет! – ответила она и похолодела от внезапной мысли о том, что он мог передумать.

– Не сомневайся во мне, милая! – улыбнулся Робин, прочитав по лицу Марианны то, что пронеслось у нее в голове, но его лицо и глаза вновь стали неулыбчивыми. – Я готов вести тебя под венец, но только не при условии тайного брака.

Теперь она хорошо понимала значение выжидательных взглядов Робина, которые ловила на себе по утрам. Он смотрел на нее так, словно ждал от Марианны единственно правильного поступка, но в ответ встречал непонимание и вопрос в ее глазах, и тогда ожидание покидало его взгляд, уступая место бесконечному терпению. Несомненно, он был прав в своем требовании уйти с ним, если бы не одно обстоятельство.

Она вскинула на него растерянные глаза, и он, неправильно истолковав ее взгляд, пожал плечами.

– Я понимаю, куда зову тебя. Понимаю, что Шервуд не самый роскошный приют, но только его я могу тебе предложить.

Она обвела глазами спальню, где все до последней безделушки свидетельствовало об изысканной роскоши, которой заботливо окружал ее отец. Роскошь не имела для нее никакого значения, но отец – вот та боль, и Марианна никак не могла придумать, как умерить ее или исцелить. Если она уйдет в Шервуд, какой удар придется ему испытать! Дочь тайком бежала с лордом Шервуда, объявленным вне закона! Сердце отца будет разбито. Он никогда не простит ее, не допустит к себе!

Лицо Марианны исказилось от боли и горя. Она совсем забыла о том, с какой легкостью Робин умеет читать все ее мысли.

– Вот оно что! – тихо воскликнул он, не сводя с нее глаз. Со всей мягкостью, на которую был способен, Робин сказал, лаская руку Марианны, лежавшую в его руке: – Мэриан, дети имеют обыкновение становиться взрослыми и покидать родителей, какая бы любовь их ни связывала. Это непреложный закон природы, нравится он родителям или нет.

– Думаю, что отец понимает это, – подавленно ответила Марианна, – но он будет огорчен не тем, что я оставила его, а…

– О да, конечно! – с резкой холодностью оборвал ее Робин, и его глаза высветлились льдом, как обычно происходило, когда он утрачивал доброе расположение духа. – Тебе не кажется, что ты должна была подумать об этом раньше?

Он выжидательно посмотрел на нее, но она молчала, пребывая в растерянности.

– Постарайся понять меня, – с прежним холодом сказал Робин, медленно выпуская руку Марианны. – Ничего бы не произошло, не скажи ты сама, что хочешь прожить со мной жизнь, чтобы я взял тебя с собой в Шервуд. Если бы я не поверил тебе, то сумел бы справиться со своими желаниями. Да, я виноват в том, что воспользовался твоим доверием, хотя мои намерения были честными и такими остались по сей день. А вот в тебе я уже не уверен. В любом случае, я обещал тебе сделать все, что в моих силах, лишь бы ты не стала несчастной из-за меня. Данное слово я всегда держу. Поэтому, если твое счастье заключается все же в привычной для тебя жизни, тебе стоит сейчас сказать мне об этом. Я немедленно уйду, не дожидаясь рассвета, и никогда больше не стану докучать тебе. Если окажется, что ты носишь моего ребенка, извести меня. Я найду тебя, и мы вместе решим, как поступить, чтобы ты не пострадала.

По мере того как он говорил, да еще таким безжалостным тоном, устремленные на его лицо глаза Марианны раскрывались все шире, и в них росли ужас и неверие в то, что он исполнит сказанное.

– Нет, Робин! – воскликнула она, вскочив на колени перед ним, и умоляюще сжала его руку.

– Да, Марианна! Я сделаю так, как сказал, – спокойно подтвердил Робин, собираясь высвободить руку, но она не позволила.

– Ты говорил мне, что любовь, как клинок, можно приставить к горлу. Предупреждал меня, чтобы я не пыталась так поступать. А что делаешь сейчас ты? – упрекнула Марианна, вглядываясь в лицо Робина лихорадочно блестевшими глазами.

– Ты так восприняла мои слова? Значит, я потребовал от тебя невозможного? – с горечью спросил Робин, не сводя с Марианны потемневших глаз, и вновь хотел отнять руку, но вместо этого вдруг порывисто стиснул ее запястье, и в его голос прорвалась горячность: – Пойми же меня, наконец! Правильно пойми! Я хочу, чтобы ты была моей женой, подругой, а не любовницей. Я слишком сильно люблю тебя для этого. И я не хочу, чтобы моя любовь к тебе, которой я дорожу больше всего на свете, превратилась в морок и дурман. Пойми, что мой долг – защищать тебя! А как мне его исполнить, если ты будешь во Фледстане, а я в Шервуде? Что мне остается, кроме как уйти одному, Мэриан, если ты не желаешь идти со мной?

Она недоверчиво покачала головой, но ответный взгляд Робина не оставил никакого сомнения в том, что он вот-вот примет решение, которое исполнит безоговорочно. И тогда из ее глаз брызнули слезы. Марианна упала Робину на грудь, вцепилась руками в его плечи, удерживая возле себя, словно он уже покидал ее.

– Нет!!! – закричала она, захлебнувшись слезами. – Если ты снова оставишь меня, я умру! Я сделаю все, как ты хочешь, все, что ты скажешь, только не покидай меня! Я сейчас же начну собираться и утром уйду вместе с тобой!

Она почувствовала, как его руки гладят ее с прежней лаской, обнимая и убаюкивая, успокаивая отчаянные рыдания.

– Не плачь, ласточка! Не плачь, прошу тебя! – охрипшим голосом попросил Робин, прижав Марианну к груди, и глубоко вздохнул. – Я не хочу связывать тебя обещанием, вырванным угрозами и силой. Давай сделаем так: мы увидимся с тобой снова через три дня.

– Три дня! – перестав плакать, воскликнула Марианна так, словно Робин говорил о трех столетиях.

– У меня есть дела, родная, – сказал Робин, целуя ее затылок. – Я велю Клэренс послезавтра отправляться в Маласэт и ждать меня там. На самом деле она будет ждать, как мы с тобой решим. Ничего не говори ей. Если ты уйдешь ко мне в Шервуд, проще будет забрать ее от нашего наставника, чем из Фледстана. Если ты предпочтешь остаться во Фледстане, сестра вернется к тебе. А ты пока подумаешь над своим решением. Через три дня я вернусь, и ты мне скажешь, что решила. Если… Если ты скажешь, что не можешь оставить отца, мы подумаем, как нам быть дальше. Но даже если твое решение будет таким, я не брошу тебя.

Три дня для решения теперь показались Марианне тремя часами. Но Робин, видно, так не считал. Уткнувшись лбом в макушку Марианны, он печально вздохнул.

– И кто же из нас в результате оказался при оружии? Признай, что не я, раз снова пошел у тебя на поводу! – проворчал он. – Вместо того чтобы поступить так, как должно разбойнику.

– Как же? – вытирая рукавом заплаканное лицо, спросила Марианна.

– Заткнуть тебе рот, связать по рукам и ногам и увезти без всяких просьб и вопросов, – невозмутимо ответил Робин, улыбаясь одними глазами.