Читать книгу: «Тёмка»

Начало сентября 2023 года

— Ты же будешь рядом? — мальчик проговорил это, опустив голову.

— Тёма, рядом? — мужчина присел напротив, пытаясь поймать его взгляд. — Тебе только это и нужно? Чтобы кто-то был рядом?

— Да. Чтобы не пропадал, — Артём положил руки ему на плечи и отодвинулся. — Все бросают, понимаешь?

— Нет, — мужчина покачал головой. — Я их не понимаю. Может, не смогу часто быть рядом, но буду приезжать и не брошу. Договор?

— Договор, — мальчик улыбнулся и кивнул.

Стояла ранняя осень. В лесу пахло мокрой листвой и чем-то сладким — вроде рябины. Ветер провожал мужчину. Мальчик сел на лавочку и смотрел ему в спину. Достал телефон, надел наушники, откинулся — и замер.

Так мне запомнилось наше знакомство с дядей Мишей. Я — обычный мальчик из детского дома, которому трижды обещали не бросать и забрать.

Мне было двенадцать, когда он приехал. Казалось, я был в центре внимания: подарки он раздал всем, но всё время проводил со мной. В первый же приезд мы пошли гулять вдвоём в соседний лесопарк.

Когда Михаил уходил, спеша на самолёт, я, как всегда, сел на лавочку и, включив музыку, пытался собрать себя по кусочкам. Было страшно, но я привык делать вид, что уже взрослый и стойкий.

Стоило мне хоть немного поверить взрослым — поднимался страх. Я не мог понять его, но знал: он проходит только со временем и в одиночестве.

Просидев там с час, я пошёл обратно в детский дом. За эти два года мне стало всё в детском доме родным: и охрана на входе, и зал, и столовая, и воспитатели. Я всегда возвращался молча, с высоко поднятой головой и ровной спиной.

— Ну чё? — русый мальчик, мой ровесник, сразу подбежал. — Поверил?

— Ден, ты всё здесь торчал?! — я улыбнулся, глядя в его блестящие серые глаза.

— Не уйдёшь! — Денис попытался схватить меня за руку, пока я шёл в нашу комнату.

В комнате горел свет от лампы на большом столе, мягко растекаясь по крашеным стенам. Я лёг в кровать. Денис сел напротив — на свою.

— Ты опять поверил, да?

— Поверил, — я закутался в одеяло, будто прячась.

Страх стоял в голове, прорывался в мысли. Чувство, что я снова сделал глупость, накрывало и выходило слезами.

— Ты знаешь, — Денис выпрямился и посмотрел на меня, — вдруг он лучше остальных?

— Пусть обманет, — я крепче обнял подушку, — сейчас с ним хорошо.

Конец сентября 2023 года

— Проходи, — дядя Ваня кивнул на кабинет.

Он стоял в белом халате, с чёрным платком в точку в кармане. Рядом — воспитатель. Я замялся и зашёл, закрыв за собой дверь.

Подойдя к мягкой кушетке у стены с бежевым кафелем, я лёг на спину и закрыл лицо локтем. В этой комнате мне по-настоящему хорошо: я перестаю стесняться, бояться, винить себя. Ненадолго — но именно здесь. Странный запах лекарств, валерьянки и мандаринов будто обещал: рядом взрослый, который не обманет.

Возможно, дядя Ваня — психотерапевт детского дома — специально оставляет меня одного. Я всегда начинаю с того, что плачу минут пять.

Сейчас лежу и реву. Становится легче. В голове проносятся страхи: друг предаст, взрослый обманет, мама снова появится.

Тянущееся шуршание резиновой подкладки под дверью, лёгкий щелчок — он пришёл. Как всегда тихо.

— Как себя чувствуешь? — его голос, мягкий, успокаивающий, донёсся до меня.

— Хорошо, — я вытер слёзы и шмыгнул носом.

— Кхм… Слышал, она снова тебя караулила?

— Угу, — кулаки сжались сами. — Почему вы её не выгоняете?

— Тём, — доктор сел в кресло напротив кушетки, — как с чувствами?

— Отлично. Я сильный. — Голос дрожал, и это злило ещё сильнее.

Дядя Ваня всегда знает, когда я вру. Я не умею иначе: мне становится стыдно даже перед самим собой.

— Ничего… просто застыл, — я положил руки на кушетку и, открыв глаза, уставился в потолок. — За что она так?

— Не знаю, малыш. Взрослые часто делают глупости.

Дядя Ваня приглушил свет — в кабинете стало уютнее. Я расслабился и повернулся к нему.

— Значит, все взрослые обманывают?

— В какой-то мере — да. Но, знаешь, очень немногие делают это специально.

Нога дёрнулась и снова опустилась на кушетку. В голове крутилась мысль: дядя Миша тоже предаст. Обманет. Нарушит наш договор.

— Не специально дают слово и исчезают?

— А вот это уже подлость. Особенно для взрослого. Тёма, хочешь поделиться?

— Нет.

Я натянул капюшон, подтянул колени — и уснул.

Начало октября 2023 года

Мы сидели на лавочке в лесу. Дядя Миша ничего не спрашивал — и за это я был ему особенно благодарен. Мокрый снег падал крупными хлопьями. Он сидел рядом и улыбался — по-настоящему.

— Снежок на ресницах. Тебе идёт.

— Хи-хи, — я сильнее прижался к нему. — Красиво сейчас.

— Хочешь поиграть? — он замялся. — Или так посидим?

Я знал: взрослый хочет разговора. Хочет, чтобы я рассказал о себе, об увлечениях, о прошлом. Но мысль о том, что он узнает, как я плохо себя вёл, что папа бил, — пугала. По телу проходила дрожь: мне казалось, стоит ему это узнать — и он уйдёт.

Наверное, поэтому я молчал с ним уже второй месяц.

— Не могу пока говорить, — я уткнулся ему в бок.

— Эй, — он положил руку мне на затылок, голос стал твёрже, — ты ничего не должен, понял? Можно и просто посидеть. Молча.

— Ты хороший, — я выдохнул и почувствовал, как расслабились плечи.

— Ты лучше. И это нормально.

Его запах был непривычным, но почему-то от него хотелось вжаться в дядю Мишу и уснуть. Я испугался этого и резко отодвинулся.

— А расскажите про самолёты, — затараторил я. — Как там, на небе?

Он рассказывал, как устроены самолёты, какие над облаками небо и свет. Я слушал, будто заворожённый, пытаясь всё это представить.

Мимо проходили дети с родителями. Мальчик слепил снежок и кинул в женщину — она засмеялась и попыталась убежать.

Я вскочил, кинул в дядю Мишу снежным комком. Снег кружил, заполняя всё вокруг. Он засмеялся, а мне стало хорошо и тревожно — я посмотрел на дорожку, по которой только что прошёл тот мальчик.

— Ответочка! — в лицо прилетел мокрый снег.

— Хи-хи-хи, — я нагнулся, но он подскочил и поднял меня на руки.

— А вот и не успеешь!

Его запах, как одеяло, накрыл меня целиком, и я обмяк у него на руках. Я не понимал, почему веду себя так, но мне было спокойно. Безопасно.

— Я… — я уткнулся носом ему в шею, — наверное, усну.

Он покачивал меня на руках посреди дорожки в сосновом лесу. Я не услышал ответа — тело уже не хотело ничего. Я уснул.

— Сюда кладите, — сказал охранник.

Я понимал: мы уже в детском доме. По запаху знал — он рядом. Пора прощаться, и этого не хотелось больше всего. Я дождался, пока меня разденут.

Дядя Миша поцеловал меня в лоб и тихо сказал на ухо:

— До встречи, боец.

Почему в такие моменты я всегда боялся смотреть на уходящего взрослого — не знаю. Но давно понял: легче, когда не видишь.

В груди щемило. Я уткнулся лицом в спинку дивана — и снова провалился в сон.

Во сне я стоял в центре круглого зала. По краям — люди: хорошо одетые, аккуратные, с ровными стрижками. В первом ряду — родители. Рядом ещё три семьи — те, что обещали и не вернулись.

Напротив, тоже в первом ряду, сидел дядя Миша.

А я — неказистый, в рваной одежде, как илот из Спарты. Опустил голову. Рассматривал грязные руки и колени. Стоял босой и чувствовал себя голым.

Раздался стук молотка. Голос человека в чёрной мантии прозвучал ровно:

— Считаю, юношу следует наказать за плохое поведение.

— Плохое поведение? — дядя Миша встал.

— Именно, — судья указал на моих родителей. — Неуважение. Клевета. Осуждение тех, кто дал жизнь.

Я посмотрел на дядю Мишу. Он встретился взглядом с судьёй, кивнул — и сел обратно.

В ушах застучало.

«Я плохой. Я виноват».

— Он отказался прощать мать, — отец захлёбывался от возмущения. — Мать, которая дала ему право жить!

Их улыбки, равнодушие — и моё молчание. Всё совпало так, что слова не находились.

— Я на коленях просила его простить, — мать пустила слезу. — Он убегал.

— Ты, — судья указал на меня молотком, — скажешь что-нибудь?

Я хотел. Рассказать, как он бил меня. Как я боялся даже попадаться ему на глаза. Как она приходила в больницы — и снова уходила. Даже когда я просил забрать меня.

Но не смог произнести ни слова.

— Виновен. Дело закрыто, — отрезал судья и ударил молотком.

Я проснулся. Не хватало воздуха. Открыл глаза — передо мной коричневая ткань дивана. Сзади кто-то тихо посапывал, дышал мне в шею, положив руку на бок.

Рука Дениса — я сразу узнал по переводной татуировке из жвачки.

Стоило это понять — слёзы сами потекли. Я всё думал: как же это было несправедливо. Почему я промолчал? Почему не сказал правду?

Я протянул руку к ткани и водил пальцем, будто пытаясь протереть в ней дырку. В голове была каша. И вдруг стало странно: почему я вообще плачу?

В детский дом я попал в апреле 2021 года — мне только исполнилось десять. Я никому не доверял и всегда держался. Так почему теперь плачу — рядом с братиком или у психолога?

Я же всегда всех защищаю, всегда помогаю. Я не реву. Мужчинам нельзя.

А слезам было всё равно. Они текли, как вода.

Конец октября 2023 года

— Этот сон… — дядя Ваня говорил медленно, низким голосом. — Ты правда считаешь, что виноват в том, что с тобой делали?

— Ну… — я подтянул колени, отвернулся к стене. — Я довёл папу. Другие же не доводят родителей. Вот он и наказывал.

За дверью играли ребята. Смех, топот — без конца. Хотелось слушать только их. Лишь бы не быть здесь.

— Знаешь, есть одно странное взрослое правило, — дядя Ваня сделал паузу. — Если ребёнок делает что-то плохое или сильно злит, взрослый должен уметь остановиться. Словами. Или взять паузу.

Его голос звучал так, будто он делится секретом. Я перевернулся на другой бок и посмотрел на него.

— Ударить или сделать больно — это не наказание. Это значит, что взрослый не справился со своей злостью.

Он смотрел мне в глаза. В его лице не было ни жалости, ни сожаления. Поэтому хотелось слушать.

— Ответственность за то, что взрослый поднял руку, всегда лежит на взрослом. Даже если ребёнок вёл себя ужасно, — он чуть улыбнулся, спокойно, и продолжил: — Ты знал об этом?

— Нет, — я замотал головой. — А все взрослые знают?

— Каждый. Без исключения, — он подался вперёд. — Посмотри на меня. Я тебе вру?

Я знал дядю Ваню: он соврал лишь однажды — и то не специально. Я тогда сказал ему, что врать плохо. С тех пор он не врал. И сейчас — тоже.

— Дядя Ваня… — я ловил воздух, которого вдруг не хватало. — А как это — ужасно себя вести?

— По-разному, Артём, — он то ли смутился, то ли не сразу нашёл ответ.

— Ну… — я пытался вспомнить самое плохое. — Если я описался — это ужасно?

— Смотри. Представь малыша лет двух. Он описался. Плачет. Что делает взрослый, который справился со своей злостью? Вздыхает, может, ворчит: «Ну ёлки-палки, опять стирка». И несёт сухие штаны.

А что делает взрослый, который не справился? — он посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Бьёт? — я почувствовал, как глаза становятся мокрыми.

Он не ответил. Просто придвинулся и обнял меня.

В который раз взрослые пытаются сказать, что я не виноват в поведении родителей. Я и сам это понимаю — и всё равно снова и снова возвращаюсь к мысли: это я виноват.

Минут через пять крепких объятий я прохрипел куда-то ему в плечо:

— Ладно… вы меня задушите.

Я встал с кушетки и сразу повернулся.

— Я боюсь, что дядя Миша… — голова сама опустилась, тело сжалось. — Он тоже уйдёт. Бросит меня.

— Он волонтёр, — голос доктора стал твёрже. — Рано или поздно уйдёт. Не потому, что ты плохой. Ты это знаешь.

— Ну… — я вспомнил, как мы гуляли. — А вдруг?

Дядя Ваня покачал головой и отошёл к столу.

Хотелось спорить. Но я верил и ему, и себе — одновременно.

Начало ноября 2023 года

Дядя Миша подарил братику на день рождения машинку на пульте управления. Денис со слезами смотрел на меня — он понял: это я рассказал взрослому о его мечте.

Дядя Миша вышел из комнаты, сказав, что будет ждать меня внизу. Я остался с братишкой. Он уже разорвал коробку и доставал игрушку.

— Офигеть, она крутая! — Денис вертел синюю машинку. — Она же пипец дорогая!

— Хи-хи-хи… — я улыбнулся. Мне было приятно видеть его радость.

Пока он прыгал, я подошёл к шкафу и достал уличную одежду. Внутри было странно: будто поймал счастливый момент — прямо перед бедой. Я пытался отогнать это чувство и верить в хорошее.

— Сегодня я с ним поговорю, — вдруг сказал я. — По-настоящему. Я скучаю, Ден…

— Ну, если сможешь, — Денис пожал плечами, — почему нет?

— Хочу ему всё рассказать, — от одной мысли внутри становилось тревожно и радостно одновременно.

Денис не ответил — он уже играл с пультом. Я оделся и вышел из комнаты. Спускаясь вниз, подпрыгивая на каждой ступеньке, я ловил себя на мысли: сейчас всё изменится.

На первом этаже стояли взрослые — наш доктор и дядя Миша. Психотерапевт что-то объяснял, активно размахивая руками. Тот стоял, держась за подбородок, — в глубокой задумчивости.

Я остановился у входа в зал, будто боясь подслушать. Дядя Ваня заметил меня и помахал рукой.

— Чего стоишь? — спросил он.

— Не хотел мешать, — ответил я, так и не подняв головы.

— Никому ты не мешаешь, — дядя Миша поднял меня на руки. — Больше не стесняйся, хорошо?

Я кивнул и уткнулся носом ему в шею. Он пошёл к выходу. Я оглянулся: дядя Ваня смотрел вслед, напряжённо, будто чем-то недоволен.

Свежий воздух, скрип входной двери — и мы снова вместе. Внутри жила тревога: вдруг дядя Ваня рассказал ему обо мне. Вдруг теперь он считает меня плохим.

— Ты меня бросишь? — вырвалось шёпотом ему в ухо.

— Никогда, — он положил руку мне на спину, отодвинулся и посмотрел в глаза. — Мы же договорились, помнишь?

— Я правда не плохой… знаешь?

Он усмехнулся и ткнулся носом мне в грудь — щекотно.

— Конечно знаю, Тём. С чего такие вопросы?

— Боюсь, что дядя Ваня сказал про меня что-то плохое.

Мы подошли к перекрёстку и остановились на красный. Рядом шумели машины, переговаривались прохожие. Но для меня были только мы двое.

— Нет, Тём. Он просто сказал, чем тебя можно кормить, — дядя Миша чуть подбросил меня, перехватив поудобнее. — Сам знаешь, как всё непросто, да?

— Прости, пожалуйста, — я снова попытался спрятаться в воротнике, уткнувшись ему в шею.

Я слышал, как бьётся его сердце. Дядя Миша перешёл дорогу к лесу и сел на лавочку у входа.

— А ты ведь впервые со мной заговорил, — его глаза были чуть красными. Мне показалось: он переживает.

Я улыбнулся:

— Ага. Теперь могу.

— Я… — он запнулся. — Спасибо тебе. Слышишь?

Я не понял, за что он благодарит, и от этого стало не по себе. Но я решился — попробовать рассказать о себе.

Мы молча пошли к застывшему озеру.

Дорожка казалась сказочной: снег лежал на елях и соснах, тропинка была вымощена камнем. Иногда мелькали белки — перебегали по веткам, и с них тихо сыпался снег.

Морозный воздух с запахом пихты обжигал, но хотелось вдохнуть ещё. Вокруг — никого: только свист ветра, хруст наста и редкое покачивание веток.

— Ты знаешь правило взрослых?

— Их много, — он нехотя оторвался от леса. — О каком?

— Ну… — внутри поднимался стыд, но я всё же сказал: — что нельзя бить детей.

— Хм, — он присел на корточки и поставил меня на ноги. — Это не просто правило, Тём. Это закон. Знаешь разницу?

— Не-а, — я замотал головой.

— Правило можно нарушить — и иногда ничего не будет. А закон — нельзя. Особенно такой.

— Но…

— Понимаешь, — он мягко перебил, — бить детей — это преступление. Так нельзя никогда.

— Понятно… Значит, мой папа нарушал закон?

— Да. Значит, так.

Внутри вдруг всё задрожало — как будто сейчас прорвётся. Страх, волнение, какая-то нервная дрожь — не разобрать. Я не удержал ни слёз, ни крика. Меня трясло. В голове билась одна мысль: почему папа так со мной поступил?

Дядя Миша так и стоял на корточках, с мокрыми глазами, шмыгал носом. Я видел, как дрожат его руки: поднимаются — и снова опускаются.

Через мгновение он всё-таки притянул меня к себе и, падая на спину, увлёк за собой.

Холод успокаивал. Ещё с минуту я всхлипывал, и вдруг внутри стало по-особенному легко.

— Ты дрожишь, — я почувствовал, как его тело вздрагивает. — Пойдём?

— А погнали!

Мы шли обратно, и я рассказывал ему про папу. Про то, что всё равно его люблю, хоть он и нарушил этот «закон».

Уже в тёплом углу кафе дядя Миша перестал только слушать.

— И ты боялся, что я такой же? — его голос был тихий, чуть грустный.

— Я боялся, что я плохой, — я сглотнул и отвернулся. — Мне казалось: я провинился, вот он и наказывал.

— Тём, ты не плохой. Ты просто ребёнок.

— Я ещё хочу… — я протянул ему пустой стакан из-под горячего шоколада. — Можно?

Мы гуляли до самого вечера. Я рассказывал, как пытаюсь писать стихи, как плохо у меня получается рисовать, как мне нравится писать перьевой ручкой.

Где-то по дороге обратно я понял: он стал для меня другим взрослым. Не таким, как воспитатели или дядя Ваня. Каким — я не мог объяснить. И это пугало.

Мы уже подошли к детскому дому, как вдруг дядя Миша остановился и, присев напротив, сказал:

— Можно тебя кое о чём попросить?

— А? — я удивлённо посмотрел ему в глаза.

— Я не хочу, чтобы ты снова убегал, — он поджал губы; в глазах читалось беспокойство.

— Я не убегал! — я топнул ногой, сжал кулаки — внутри вспыхнула обида.

— Гулять ночью опасно. Особенно одному, без взрослых. Понимаешь?

В конце октября я действительно вышел ночью: прокрался мимо спящего воспитателя и охранника и пошёл в лес. Хотел посмотреть на звёзды — не убегать. Внутри стыд боролся с упрямым чувством, что я имею право выйти сам.

— Тёма, — он слегка встряхнул меня за плечи, возвращая из мыслей, — я очень переживаю. Понимаешь?

— Да… прости, — я опустил голову.

Дядя Миша крепко обнял меня — и снова стало обидно прощаться. Я вдыхал его запах, будто пытался запомнить на месяц вперёд. Он отстранил меня, вытер слёзы и мягко подтолкнул к дверям.

Конец ноября 2023 года

В этот раз всё было иначе. На столе лежали стопки тетрадей — помятые, местами рваные, исписанные до краёв. Я остановился у двери и замер, глядя на них. Не понимал, как они здесь оказались.

— Ой… — дядя Ваня зашёл, как всегда тихо, и наткнулся на меня. — Чего стоишь?

— Почему? — я показал на тетради.

— А ты против? — он обошёл меня и сел в кресло. — Это важно. Чтобы понимать тебя.

— Вы читали?

— Да. Это моя работа, — он положил руку на маленькую стопку рядом с большой. — И у тебя есть талант.

— Талант… — я повторил, будто пробуя слово на вкус. — Писать всякую чушь?

— Сказки — это чушь? — он взял одну из тетрадей. — Знаешь, у меня даже есть любимые.

Я стоял и смотрел на него, пытаясь уловить хоть намёк на шутку. Но он читал — серьёзно, увлечённо. Останавливался, спрашивал, как я это придумал, объяснял, что такое метафоры.

— А зачем ты их выкидывал? — он положил тетрадь обратно в стопку.

— Ну… — я теребил ткань штанов. — Туда уже ничего не написать.

— Не хотелось дописать сказку, а не начинать заново?

— Хотелось. Но место заканчивалось. А когда брал новую — уже приходили другие идеи.

Дядя Ваня наклонился к столу. Скользнул ящик. Пошуршав, он выпрямился с толстой тетрадью в синей, будто кожаной, обложке.

— Хочешь такую? — он протянул её мне. — Ну, смелее.

Я взял тетрадь и, боясь уронить, держал её на двух ладонях. Ощущение было странным: в голове уже рождались миры, которые можно уместить в этой тяжёлой книге.

— Это мне? — я не мог оторвать от неё взгляда. — Дорогая, наверное?

— Тебе. Нет, мы их бесплатно получаем.

Он снова наклонился и достал ещё несколько таких же тетрадей.

— Давай договоримся? — он положил их на стол. — Испишешь одну — не выкидывай. Принеси мне, а я дам новую. Согласен?

— Будете читать? — слова вырвались сами. — И всё? Просто принести — и дадите новую?

— Дам… ну? — он протянул ладонь. — Договор?

Я кивнул, но уже просто водил ладонью по плотным листам.

Окинув взглядом стол и стопки тетрадей, я вдруг развеселился. Даже слишком — рассмеялся.

— А зачем вам это? Представляете, сколько их будет?

— Чтобы отдать тебе, когда вырастешь, — он смотрел на меня с тихой радостью, чуть щурясь.

— Зачем они мне?

— О… ты не представляешь, как это классно, — он понизил голос, почти заговорщицки. — Иметь вещи, которые напоминают детство. Которые остаются.

— Остаются? — внутри что-то дрогнуло, но я не понял что. Я пожал плечами.

Я отошёл к кушетке и лёг. Положил тетрадь на грудь, прижал руками. Дядя Ваня снова приглушил свет.

«В этот раз всё по-другому. Я не хочу плакать».

Мысль вспыхнула и пропала. Но здесь нужно говорить о том, что болит — так потом становится легче. Я это уже понял. Сложно вытаскивать плохое, когда внутри тепло.

— Зачем вы сказали дяде Мише, — вырвалось само, — что я якобы убегал?

— Он переживает за тебя. Почему бы ему не знать о твоих проделках?

— Я не убегал! — пробормотал я.

— А прокрасться незаметно, никому ничего не сказать и выйти ночью — это не убежать?

Обидно, когда взрослые правы. Но ты всё равно чувствуешь: ты не такой плохой, каким тебя видят.

— Вы же знаете… Я хотел посмотреть на ночь. Почему мне нельзя?

Дядя Ваня снова оказался напротив — с блокнотом и своей аккуратной ручкой. Эта его серьёзность всегда меня смешила. За эти два года он ни разу ей не изменил.

— Посмотреть можно, Тём. Просто ты был один. И вспомни, чем закончился твой прошлый поход, — его голос чуть дрогнул и стал тише.

Он говорил о том, как год назад папа нашёл меня на улице и забрал. Теперь вспоминать об этом было легче. Даже раздражало.

— Я сам ему сказал, где я, — вдруг признался я.

— А… вот даже как, — дядя Ваня удивился. — Расскажешь подробнее?

— Я ему позвонил из школы, — я закрыл глаза, вспоминая обрывками. — Извинялся. Говорил, что люблю его.

Мне показалось, дядя Ваня задержал дыхание. Он не записывал — просто смотрел на меня, замерев.

— Злитесь на меня?

— Было бы за что, — он чуть наклонил голову. — Так ты ему адрес дал?

— Я просто думал, что обидел его. Рассказал всё в больнице — и его наказали. А я ведь не хотел… — я на секунду посмотрел на него.

— А чего ты хотел?

— Чтобы он не бил… — слова будто сами выходили. — Чтобы просто любил. Понимаете?

— Конечно, — врач кивнул. — Это нормально. А сейчас? Простил его?

Я вспомнил, как папа посадил меня в машину. Обещал, что увезёт в другую страну и больше не будет бить. Говорил, что это всё из-за мамы, что она нас бросила и он запил.

А через час — ударил снова. Сильно. Как всегда. Я даже не понял за что.

— Нет, — я замотал головой. — Никогда не прощу. Ненавижу его.

Глаза снова намокли, в груди стало тяжело. Сколько раз мы об этом говорили — а вспоминать всё равно трудно.

— Тёма, — его голос изменился, стал серьёзнее, — ты не виноват в его смерти. Понимаешь?

— А если бы я не позвонил?

Он говорил, что отец погиб не по моей вине. Его и так разыскивали, он бы оказался в тюрьме.

— Но… — я всё пытался спорить. — Они же из-за меня узнали. Из-за меня его побили. Если бы я молчал…

— Нет, — дядя Ваня резко хлопнул ладонью по блокноту. — Ты спас себя, когда рассказал всё. Понял?

Я вдруг задумался. Меня не мучило, что папу убили в тюрьме. Я понимал: это какие-то взрослые правила. Денис говорил, что взрослые не прощают тех, кто обижает детей — может, и так.

Меня мучило другое. То, какой я.

— Я монстр… — я подумал, что сказал это про себя, но слова прозвучали вслух.

— Не понял… — дядя Ваня поднял на меня глаза.

— Мне стало хорошо, когда он умер, — я повернулся к нему, вытирая слёзы. — Разве я не монстр?

— Ты — Артём. Ты — ребёнок. И уж точно не монстр, — он придвинулся ближе и провёл рукой по моей голове. — И хорошо тебе стало не из-за его смерти. Понимаешь?

Я пытался понять. Обычно получалось. Сейчас — нет.

— Нет… — я даже перестал плакать от удивления. — Как это?

— Ты сам говорил, что боишься. Что он снова тебя заберёт. Снова побьёт. Помнишь?

— Да…

— Ты порадовался тому, что этого больше не будет, — он говорил медленно, почти по слогам. — Ты порадовался безопасности.

Внутри всё будто перевернулось. Странно. Непонятно — пугает это или, наоборот, успокаивает. Как будто кто-то сменил воду в моём аквариуме.

Я пытался прислушаться к себе — и ничего не понимал.

— Можно я пойду? — я встал с кушетки, всё так же сжимая тетрадь.

— Только после обнимашек! — он встал и раскинул руки.