Читать книгу: «Голод 3»

Глава 1

Остался один патрон.

Машина качалась. Ритмично, тяжело, с железным стоном рессор, которые не рассчитаны на то, чтобы пятнадцать мёртвых тел раскачивали кузов из стороны в сторону. Жрунов было уже штук пятнадцать, может больше, я перестал считать, когда туман выплюнул очередную тройку, и они влились в толпу вокруг «Шевроле», как ручьи в реку. Руки, если это ещё можно было назвать руками, хватались за бампер, за крылья, за дверные ручки. Кто-то бил остатками ладоней в стекло, что рождало глухие удары, от которых по кузову шла вибрация. Кто-то навалился на капот, и металл прогибался с протяжным стоном, как жесть под ногой.

Крыша под нами была скользкой. Холодный металл, намокший от тумана и от влаги, которая оседала на всём, добавляла дополнительную опасность, держаться было сложно. Я чувствовал холод через джинсы, через куртку, через всё, что было на мне. Он шёл снизу, от машины, и сверху, от воздуха, и со всех сторон, от тумана, который обволакивал и не отпускал.

Даша сидела рядом, справа, прижавшись ко мне плечом. Колени к груди, руки обхватывают ноги, раненое предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты, глаза красные от ветра и от того, что она не моргала, ведь если моргнуть — значит на секунду не видеть, а не видеть — значит не знать, что происходит и упустить возможную опасность. Она дрожала. Мелко, всем телом, ее дрожь передавалась мне через плечо, которым она прижималась.

Я сидел на крыше и думал.

Один патрон. Либо я, либо Даша, либо следующий жрун, который подберётся слишком близко, и, чтобы не решать между мной и девушкой, я просто выстрелю в него, оставив меня и её перед лицом смерти на равных. Умереть растерзанными во дворе собственного дома. Ещё и получив от судьбы второй шанс. Отличный расклад. Похоже, я — любимчик удачи. Долгая мучительная смерть или быстрая, тут как повезёт.

Я сидел и ждал, понимал — они не уйдут. Жруны не теряют интерес, не устают, не отвлекаются. Они будут стоять, пока цель на месте. Мы можем просидеть здесь час, два, пять, к вечеру их будет тридцать, к утру пятьдесят, и машина либо перевернётся, либо они залезут друг на друга, сделают живую лестницу и достанут нас с крыши. Я видел, как один уже пытался — навалился на другого, упёрся коленом в чужое плечо, и второй не сбросил его, потому что сбрасывать — это мысль и действие, а решений они не принимают. Живая лестница из мёртвых тел. Пока не получилось, первый соскользнул, но он попробует снова, и другие попробуют, и рано или поздно кто-то окажется достаточно высоко.

Нужно что-то, что уведёт их. Сдаваться так быстро я не собирался. Бусины грели мой карман, но рисковать и глотать их, насильно удерживая внутри, надеясь, что во время смерти организм не отторгнет их, и всё сработает как в прошлый раз — я не мог. Рисковать не хотелось. Значит нужно включать голову.

Звук. Жруны идут на звук. Громкий, резкий, продолжительный. Выстрел работает на секунду — хлопок и тишина. Им нужен источник, который звучит долго, который тянет, который громче нас и дальше нас. Что-то, что будет кричать за нас, пока мы молчим и бежим.

Я начал осматриваться. Двор. Парковка.

Машины. Десяток легковых, пара внедорожников, фургон. Мокрые, серые, мёртвые, как и всё в этом дворе. Стояли в ряд, каждая на своём месте, как стояли в нормальном мире, когда хозяева парковали их вечером и шли домой ужинать. Ключи в карманах, брелки на полках, стаканчики в подстаканниках.

Мысль пришла целиком, как вспышка. Я повернул голову влево. Через три машины от «Шевроле», ближе к подъезду, стояла Мазда. Ярко-красная, даже в тумане красная, как пожарная машина. Машина Ирины Витальевны, которая каждую весну устраивала скандал во дворе, потому что дети играли в мяч рядом с её парковочным местом. Она стояла у окна и кричала: «Если хоть одна царапина — я вызову полицию!» И ставила машину на сигнализацию каждый раз. Каждый божий раз, даже если уходила на пять минут в магазин за хлебом. Пик-пик, фары мигнули, замки щёлкнули. Ритуал.

Я вспомнил, как два раза за последний год слышал, как Мазда орала во дворе. Ночью, в три часа, пронзительный вой сирены, от которого просыпался весь дом. Я тогда выглядывал в окно и видел, как Ирина Витальевна выбегает к машине в халате и тапках, размахивая брелком. А на капоте сидит кошка. Обычная дворовая кошка, серая или рыжая, которая запрыгнула на тёплый после поездки капот и устроилась спать. Датчик удара улавливал прыжок, сигнализация выла, кошка убегала в кусты, а более смелые оставались сидеть на капоте, пока хозяйка собственноручно их не скидывала с него. Каждый раз Ирина Витальевна стояла на холоде в тапках и материлась, и голос у неё был такой, что сигнализация звучала тише.

Два раза. Обычные кошки. Обычный датчик удара. Обычная дешёвая сигнализация, которая орёт от прыжка кошки на капот.

Выстрел — это не кошка. Это удар, от которого сигнализация будет выть, пока не сядет аккумулятор. Минуту, две, пять, может десять. Непрерывный, пронзительный вой, который перекроет любой другой звук во дворе. Нужно рискнуть.

Жруны пойдут на вой. Все. Сирена громче моего голоса, громче Дашиного крика, громче всего, что мы можем издать. Они развернутся и пойдут к красной Мазде, будут стоять вокруг неё и бить по кузову, а сирена будет выть от каждого удара, и они будут бить снова, и цикл замкнётся, пока аккумулятор не сдохнет. А мы слезем с «Шевроле» и побежим.

Один шанс. Один патрон. Если сигнализация не сработает — я потратил последний выстрел впустую. И тогда у нас не останется ничего.

Четыре дня без подзарядки. Сигнализация жрёт меньше, чем стартер. Автономный модуль, отдельная батарея. У дешёвых — встроенный аккумулятор на неделю. У нормальных — на месяц. Ирина Витальевна любила свою машину. Она не поставила бы дешёвую. Она ставила сигнализацию как другие люди ставят сейфы — с верой, что это защитит от всего.

«Пожалуйста, Ирина Витальевна. Пусть ваша паранойя спасёт мне жизнь.»

Я посмотрел на Дашу. Она сидела рядом, колени к груди, руки обхватывают ноги, раненное предплечье чуть подрагивает. Лицо бледное, губы сжаты. Она смотрела на меня и ждала. В её глазах была паника и ожидание решения, которое она доверяла мне, потому что больше некому.

— Видишь красную Мазду? — я указал на машину.

Она повернула голову. Посмотрела через двор, мимо голов жрунов, которые качались внизу, мимо тумана, в котором красный силуэт Мазды был единственным ярким пятном. Кивнула.

— Я выстрелю в неё. Если повезёт — сигнализация заорёт и они уйдут к ней. Когда уйдут — слезаем и бежим к подъезду.

— А если не сработает?

— Тогда у нас останется только один путь.

Она посмотрела на обрез. Потом на Мазду. Потом на толпу вокруг машины. Потом на меня. Кивнула.

— Стреляй, — она прикрыла уши ладонями.

Я лёг на крышу, на живот. Металл холодный, мокрый. Рёбра упёрлись в ребро жёсткости крыши, твёрдое, острое, давило. Вытянул обрез перед собой, обеими руками. Локти на крыше, запястья на весу. Мазда стояла метрах в двенадцати — далековато для обреза. Но мне не нужно было попасть в точку. Мне нужно было попасть в машину. В борт, в дверь, в крыло — куда угодно, лишь бы удар прошёл по металлу и дошёл до датчика.

Между мной и Маздой стояли жруны, у борта «Шевроле». Головы покачивались, плечи сутулые, руки свисали. Хоть бы не помешали. Хоть бы ни один не встал между стволом и Маздой.

Я прицелился. Борт Мазды, водительская дверь. Красная, яркая. Самая большая мишень, которую я мог попросить. Задержал дыхание. Руки — на месте, локти упёрты, обрез неподвижен. Палец лёг на спусковой крючок. Металл тёплый от моих рук.

Один патрон. Одна попытка. Если промажу — ничего не изменится, кроме того, что у меня не останется даже иллюзии оружия. Если попаду и сигнализация мертва — то же самое. Если попаду и сигнализация жива — мы бежим, и останемся в живых, а не лежим растерзанные на асфальте.

Выдох. Полвыдоха. Пауза. Сейчас.

Выстрел.

Грохот ударил по ушам, по черепу, по зубам. Обрез дёрнулся, запястья прострелило болью, отдача толкнула в плечо. Облачко порохового дыма, едкое, мгновенное, сдутое ветром. Звук выстрела ушёл через двор, отразился от стен домов, вернулся, и ещё раз, и ещё, и эхо перекатывалось между панельными коробками, пока не затихло.

Тишина. Секунда.

Ничего.

Сердце ухнуло вниз, в живот, и осталось там, тяжёлое, холодное. Не сработало. Аккумулятор сдох, датчик не среагировал, сигнализация мертва, как всё остальное в этом городе. Я потратил патрон. Я убил нас. Последний шанс, единственный план, и я лежал на мокрой крыше с пустым обрезом и слушал тишину, которая была приговором.

Даша смотрела на меня. Руки опущены от ушей, глаза широкие. В них я прочитал то, что не хотел читать. Она поняла. Поняла, что не сработало. Поняла, что патронов больше нет. Поняла, что мы на крыше, и под нами пятнадцать жрунов, до подъезда пятнадцать метров, и между нами и подъездом — они.

Вторая секунда. Тишина стояла и давила сверху, как потолок, который опускается.

Третья.

Мазда завыла.

Звук пришёл с задержкой — модуль обработал сигнал, проверил датчик, выждал стандартную паузу, прогнал диагностику, убедился, что удар был реальным, и включил сирену. Три секунды. Три секунды, которые длились вечность, в которые я успел умереть и воскреснуть.

Вой ударил по двору, как кулак. Пронзительный, высокий, с переливами — вверх-вниз, вверх-вниз, — оглушительный, наглый, живой. Сирена орала так, как будто машину угоняли, резали на части и поджигали одновременно. Звук заполнил двор, отразился от стен домов, ушёл в туман и вернулся обратно, усиленный эхом и тишиной вокруг. В мёртвом мире, где неделю не было ни одного громкого звука, кроме моих выстрелов и Дашиных криков, сирена Мазды звучала как сигнал тревоги с того света.

Спасибо, Ирина Витальевна.

Жруны замерли.

Все разом. Как по команде. Руки, которые секунду назад колотили по «Шевроле», повисли в воздухе. Головы повернулись. Медленно, всем корпусом — к красной Мазде, которая выла и выла, мигая аварийками, оранжевыми вспышками в тумане. Аварийки работали — отдельная цепь, отдельный предохранитель, и теперь Мазда стояла и мигала, и выла, и в тумане это выглядело как маяк, который зовёт корабли на скалы.

Потом они пошли. Один за другим, отлепляясь от «Шевроле» и двигаясь к Мазде. Сначала ближние — те, что стояли с нашей стороны. Развернулись и зашаркали по мокрому асфальту, к красному силуэту, к звуку, который бил по их мёртвым мозгам сильнее, чем два живых тела на крыше. Потом дальние. Потом те, что стояли у капота. «Шевроле» перестал раскачиваться. Последний, который пытался строить лестницу из тел, — соскользнул с чужого плеча и пошёл за остальными, шаркая, покачиваясь, как пьяный, которого позвали в бар.

Через двадцать секунд вокруг машины не осталось никого.

Они стояли вокруг Мазды. Пятнадцать, двадцать — я не считал. Обступили её, как обступали «Шевроле», и начали бить. Ладони по капоту, по дверям, по стёклам. Сирена взвыла ещё громче — каждый удар перезапускал цикл, и она орала, и они били, и она орала. Стекло треснуло. Ещё удар — посыпалось, мелкое, со звоном, который утонул в вое. Сирена продолжала орать, и из тумана подтягивались новые фигуры, медленные, серые, идущие на звук, как мотыльки на свет.

— Сейчас, — скомандовал я. — Быстро.

Я сполз с крыши «Шевроле». Осторожно, на животе, ноги свесил с края. Ноги коснулись капота — скользкий, мокрый металл. Спрыгнул на асфальт. Колени подогнулись от удара, но я удержался. Даша спустилась за мной

Подъезд. Пятнадцать метров. Мы побежали. Тихо, насколько это возможно, когда бежишь по асфальту в ботинках, с обрезом и ледорубом. Сирена Мазды перекрывала наши шаги, голоса, перекрывала наше дыхание, перекрывала всё. Пятнадцать метров, которые днём раньше я прошёл бы за десять секунд, сейчас растянулись в бесконечность, потому что каждый шаг мог быть последним, если кто-то из жрунов обернётся и увидит, что добыча убегает.

Никто не обернулся. Сирена держала их, как магнит держит железные опилки.

Дверь подъезда. Я дёрнул ручку. Открылась. Мы влетели внутрь.

Подъезд. Темнота. Тишина после сирены, которая билась снаружи, за дверью, за стенами, приглушённая, далёкая, но живая. Лестница. Я повернулся и занялся закрытием двери, толкнув Дашу в сторону квартиры, тут она мне не нужна. Через две минуты я уже быстро поднимался вверх по ступеням, перешагивая через две, ноги болели, но несли. Даша ждала в прихожей с открытой дверью. Я зашёл, закрыл за собой.

Сирена. Через стены, через окно, через бетон и обивку — сирена Мазды доносилась сюда, приглушённая, далёкая, но живая. Она выла и выла, и жруны стояли вокруг неё и били, и она выла от ударов, и они били снова. Цикл, который я спроектировал на крыше чужой машины, работал.

Я прислонился спиной к двери. Сполз на пол. Ноги не держали. Руки тряслись, мелко, и я не мог остановить дрожь, и не пытался, потому что дрожь — это тело, которое сбрасывает адреналин, и мешать ему — хуже. Обрез лежал на коленях, тёплый, пустой, бесполезный. Ледоруб положил на пол, рядом, рукояткой к руке. Привычка.

Даша стояла у стены напротив. Смотрела на меня. Дышала тяжело, рот открыт, грудь ходила ходуном, она прижимал а руку к плечу.

— Промой руку и приложи к ней что-то чистое, — сказал я, показав в сторону ванной.

Она кивнула и пошла туда.

Сирена за окном продолжала выть. Тише, чем минуту назад. Может аккумулятор садился. Может жруны разбили динамик. Может мне казалось, и звук был тот же, просто уши привыкли, и мозг отодвинул его на задний план, как отодвигают шум холодильника, к которому привык.

Я сидел на полу, спиной к двери, и дышал. Мы были живы. Мы были дома. Припасы лежали во дворе, пустой УАЗ ждал своего часа. Кошка бегала где-то в тумане. Мазда орала.

Бусины в кармане пульсировали. Оранжевая и зелёная, рядом, в одном пакетике. Два маленьких сердца, которые стучали в ритме моего.

Сирена замолкла. Резко, на полуноте, как обрывают предложение. Аккумулятор сел или провод оборвался, или динамик разбили окончательно. Тишина вернулась в квартиру, плотная, ватная, и в ней я слышал только своё дыхание и далёкое шарканье ног по асфальту двора через приоткрытое окно. Шарканье удалялось — они расходились, медленно, бессмысленно, потому что звук кончился, и держать их было нечем.

Даша вышла из ванной, прижимая царапину маленьким полотенцем. Она села на кровать, подтянула колени. Посмотрела на меня.

— Прости меня. Что теперь делать? — спросила она.

Я закрыл глаза. За веками было темно и тихо, и мир на секунду стал маленьким и простым — темнота, дыхание, тишина.

— Завтра попробуем снова.

***

Утро пришло без звука.

Я открыл глаза и не понял как уснул. Серый свет сочился через газету на окне, тусклый, ровный, без направления — ноябрьское утро, которое не знает, где солнце, и не хочет знать. Я не мог определить время — ноябрь, туман, разницы между семью утра и десятью утра почти нет. Часы показали восемь тридцать семь.

Я сел. Спина ныла, каждый позвонок отдельно, как клавиши расстроенного пианино. Шея не поворачивалась — заклинило от того, что спал сидя, привалившись к стене, в неудобной позе, которую тело выбрало, когда усталость победила и сознание отключилось.

Даша спала на кровати, на боку, лицом к стене. Раненая рука поверх одеяла, полотенце сползло, и я видел царапину — длинную, красную, припухшую, но чистую, без гноя, без воспаления. Дыхание ровное. Она спала по-настоящему, я видел по тому, как подёргивалось веко, быстрые движения под закрытыми глазами, фаза сна, которую не подделать. Ей снилось что-то.

Я встал и прошёл на кухню. Босые ноги по холодному линолеуму, каждый шаг — укол холода от пяток вверх. Зажёг конфорку — газ пошёл с тихим шипением, пламя низкое, синее, с жёлтыми кончиками.

Поставил кастрюлю с водой, бросил горсть риса. Пока вода грелась, подошёл к окну. Отодвинул газету на сантиметр. Ровно настолько, чтобы видеть двор, и не настолько, чтобы кто-то снаружи увидел движение в окне.

Двор.

Туман стоял, но жиже, чем вчера. Видимость метров двадцать, может двадцать пять. Силуэты домов напротив проступали через молоко, как фотография, которую проявляют в ванночке. Парковка — машины на своих местах, мокрые, серые, знакомые.

Мазда Ирины Витальевны стояла с разбитым лобовым стеклом, вмятинами на капоте и оторванным зеркалом. Они потрудились над ней ночью. Красная краска содрана до металла на водительской двери, царапины глубокие, в несколько слоёв так, как скребли ногтями по металлу часами. Лобовое — паутина трещин с дырой посередине, через которую торчало что-то, может рука, может ветка. Аварийки не мигали — аккумулятор мёртв окончательно. Мазда стояла мёртвая, избитая, как боксёр после двенадцати раундов, и мне стало жаль её, глупо и не к месту, как бывает жаль вещи, которые спасли тебе жизнь и заплатили за это.

Жрунов во дворе я насчитал штук тридцать, близко стоящих к траектории моего пути — всего четыре. Неплохо. Все остальные успели разбрестись.

Один стоял у мусорных баков, покачивался. Мужчина, в рабочей куртке, сапогах. Лицом к бакам, спиной ко мне. Покачивался ровно, как маятник, и руки свисали, и голова была опущена, и он мог стоять так до вечера, до завтра, до следующей недели.

Второй стоял у лавки у подъезда. Как пенсионер, который вышел подышать утренним воздухом. Куртка, шапка, ботинки. Обычный человек у лавки, если не смотреть на лицо, на жёлтые глаза, на рот, из которого свисала нитка слюны.

Третий медленно шёл вдоль дома, вдоль стены, касаясь её плечом. Шёл и касался, как слепой, который ведёт рукой по стене, чтобы не потерять направление. Женщина, в пальто, волосы распущенные, мокрые. Шла и шла, и стена направляла её, и она дойдёт до угла, и упрётся, и повернёт, и пойдёт вдоль следующей стены, и так по кругу, по периметру дома, бесконечно.

Четвёртый — у края парковки, мог бы быть столбом, или деревом, или мусорным контейнером. Но стоял, и покачивался, и столбы не покачиваются.

Четверо, но по факту — тридцать. Вчера была толпа. Разбрелись за ночь, разошлись по дворам, подъездам, переулкам. Крик и сирена стянули их к нам, а когда звук кончился — они ушли на следующий. Жруны не запоминают место. Они идут на звук и запах, а когда источник пропадает — уходят к новому. Как вода, которая стекает к низшей точке, а когда дырку затыкают — растекается обратно.

Наши брошенные вещи лежали на асфальте нетронутыми. Мокрые, грязные, но целые. Жруны не интересуются вещами. Вещи не пахнут живым, не издают звуков, не двигаются. Для жрунов рюкзак — камень, пакет — лист, коробка — часть асфальта. Если всё не потоптано окончательно, то всё можно будет спасти. Аптечки были собраны в пластиковые контейнеры, которые должны были защитить бьющиеся лекарства.

Четыре близко стоящих жруна во дворе. Четыре — это не сорок. Четыре — это довольно неплохо в настоящих реалиях. Один человек, тихо, без крика, без выстрелов, может пройти мимо них.

Но вчера я уже выходил тихо, и кошка закричала, Даша вскрикнула, и всё полетело к чёрту. Вчера — вдвоём. Сегодня — один.Сегодня Даша не пойдёт со мной. Точно не в первую ходку. Меняю план действий.

Мысль оформилась до того, как я её обдумал. Чёткая, простая, холодная. Вчера она взяла кошку в сумку, и кошка заорала. Она вскрикнула от царапины, и жруны пошли на крик. Источником провала была она. Не по злому умыслу, не от глупости — от решений, которые она принимала сама, без меня, и которые ломали мой план. Кошка — её решение. Крик — её реакция. Две точки, в которых её воля столкнулась с моим планом, и мой план проиграл.

Если она останется в квартире, она может снова что-то решить. Выйти за мной. Открыть окно. Позвать. Сидеть и ждать — не её сильная сторона. Она действует, даже когда действовать не нужно, даже когда лучшее действие — неподвижность.

Если она будет занята — конкретной задачей, на другом этаже, вдалеке от двора, — она будет отвлекаться на процесс. Руки будут заняты — голова не лезет туда, где она не нужна.

Рис на плите тихо булькал. Я снял кастрюлю, разложил по двум тарелкам. Ложку соли в каждую, перемешал. Горячая еда. Простая, но горячая. Тепло изнутри, от которого тело просыпалось и соглашалось двигаться.

Я вернулся в комнату. Даша проснулась — сидела на кровати, ноги на полу, волосы смяты, глаза припухшие. Смотрела на меня. На тарелку с рисом в моих руках.

— Я иду один, — сразу начал я. Поставил тарелку перед ней.

— Нет, я пойду с тобой. Тебе нужна помощь. Я не буду сидеть без дела.

— Вчера мы пошли вместе и потеряли всё, чуть не погибли. Сегодня я иду один, тихо. Забираю брошенные припасы со двора и несу первую порцию в гараж. Ты страхуешь с пятого этажа.

— Страхую как?

Я сел на стул. Она ела рис, медленно, ложку за ложкой, и слушала. Я объяснил.

Квартира Даши на пятом этаже, окна выходят на двор. С пятого этажа она видит весь двор — парковку, тротуар, проезд между домами, мусорные баки, детскую площадку. Видит, где стоят жруны, куда они двигаются, и видит меня. Если жрун пойдёт ко мне, а я не замечу — она должна отвлечь его. Увести в другую сторону.

Звуком.

— Каким звуком?

— Банками.

Я встал и прошёл на кухню. Открыл шкаф. В нижнем ящике стояли пустые стеклянные банки — из-под закруток, литровые и полулитровые. Мамины, которые она копила годами, потому что «пригодятся». Пригодились. Я достал несколько штук. Поставил на стол. Стекло звякнуло о стекло, тихо.

— Берём банку. Кидаем внутрь горсть гвоздей, шурупов, монет — что угодно мелкое и металлическое. Бросаем с пятого этажа. Стекло бьётся о асфальт, железо звенит, россыпь звуков, которая идёт далеко. Жрун слышит и поворачивает к месту падения. Пока он идёт к разбитой банке, я прохожу мимо.

Даша подошла к столу. Взяла банку, повертела в руках. Полулитровая, с резьбой, чистая. Посмотрела внутрь, как смотрят в пустой стакан, и поставила обратно.

— Сколько нужно?

— Штук пять-шесть. На всякий случай. Если повезёт — пройду тихо и банки не нужны.

— А если не повезёт?

— Тогда ты кидаешь банку в противоположную сторону от меня. Жрун идёт на звон. Я прохожу.

Она кивнула.

— Звучит логично.

Мы начали готовить банки. Я высыпал на стол содержимое жестянки с монетами, пуговицами и шурупами. Жестянка из-под чая, старая, с облупившейся картинкой — я хранил в ней мелочь, которую лень было нести в банкомат, и шурупы, которые находил на полу и клал «потом закручу».

Потом не пришло. Пришло другое.

Отобрал шурупы и монеты. Разложил по банкам — в каждую горсть, грамм пятьдесят, чтобы звенело, но банка оставалась лёгкой для броска с пятого этажа. Монеты — десятки и пятёрки, тяжёлые, хорошо звенят о стекло и об асфальт. Шурупы — мелкие, три-четыре сантиметра, они дадут россыпь звуков при падении, когда банка разобьётся и содержимое разлетится по асфальту. Звон стекла плюс звон металла плюс стук шурупов — секунды три-четыре непрерывного шума, достаточно, чтобы жрун повернулся и пошёл.

Я тряхнул одну банку. Тихо, над столом, чтобы проверить звук. Звякнуло — глухо, приглушённо, монеты стукнулись о стекло. Нормально. Когда банка разобьётся об асфальт — будет в десять раз громче.

Шесть банок. Четыре полулитровые, две литровые. Литровые — тяжелее, летят дальше, бьются громче. Полулитровые — легче, проще бросить точно. Я уложил их в пакет, укутав тряпками, чтобы не стукались друг о друга по дороге на пятый этаж. Пакет Даша понесёт наверх.

— Кидай подальше от меня, — сказал я. — Если я иду к гаражам — кидай к мусорным бакам, или к детской площадке, или к дальнему углу парковки. Чем дальше от моего маршрута, тем лучше. Не кидай рядом со мной — жрун пойдёт на звон и окажется у меня за спиной.

— Я поняла.

— И не кричи мне. Не зови, не предупреждай голосом. Голос — это звук, а звук — это они. Если нужно привлечь моё внимание — помаши рукой. Я буду смотреть вверх, на твоё окно, время от времени. Если не смотрю — кидай банку так, чтобы она упала в моём поле зрения, но далеко от меня. Я услышу звон, подниму глаза, увижу тебя.

— А если их будет много? Если на тебя пойдут все, которые сейчас во дворе? Их много.

— Кидай подряд. Одну туда, вторую сюда. Разводи их в стороны, как пастух разводит стадо. Если не поможет — я вернусь в подъезд, и мы попробуем позже. Не геройствуй, не высовывайся из окна с криком. Банки, только банки.

Она слушала и запоминала. Ни вопросов про «а вдруг», ни возражений, ни «может лучше вместе». Задача, инструкция, последовательность. Она принимала это так же, как принимала правила в первый день — молча, точно, без торга. Я думаю, после вчерашнего, она точно справится без самодеятельности.

Я разложил вторую порцию припасов сумку. Тушёнка — шесть банок, по четыреста граммов каждая, два с половиной кило в сумме. Крупа — два пакета, рис и гречка, по килограмму. Макароны — пачка, пятьсот граммов. Сахар — полпачки, триста граммов. Соль — пачка, целая, килограмм. Масло — бутылка растительного, литр. Это пойдёт в машину, если я до неё доберусь, должен добраться. Плюс забрать вчерашние вещи во дворе. Один рейс — отнести своё до машины, второй — подобрать вчерашнее, дотащить. Минут двадцать, если всё будет тихо. Двадцать минут между выходом из подъезда и возвращением.

Двадцать минут, в которые я буду один во дворе с жрунами, с ледорубом и пустым обрезом, а Даша будет на пятом этаже с шестью банками и ожиданиями.

Я посмотрел на Дашу.

— Поднимаешься на пятый. Открываешь свою квартиру. Подходишь к окну. Смотришь во двор. Когда увидишь, что я вышел из подъезда — начинаешь следить за мной и за ними. Банки на подоконнике, наготове. Всё ясно?

Она кивнула. Посмотрела на меня.

— Будь осторожен, — сказала она.

— Буду.

Мы вышли из квартиры. Подъезд — полумрак, тишина, сырость и что-то старое, подъездное, что было здесь всегда и переживёт всех. На площадке второго этажа бурый след от тела дяди Виталика, который я тащил к мусоропроводу. Подсох, потемнел, превратился в корку на линолеуме. Через месяц станет пылью.

Даша пошла наверх, придерживая пакет с банками обеими руками, прижав к груди, чтобы не звякнули. Я слышал её шаги — лёгкие, тихие, у стены, на краю ступеней. Так я учил её ходить в первые дни, и она запомнила, и теперь ходила так всегда, даже когда не нужно. Третий этаж — шаги. Четвёртый — шаги тише. Пятый — звук ключа в замке, тихий щелчок, дверь открылась и закрылась. Она на месте.

Я пошёл вниз.

Первый этаж. Площадка. Почтовые ящики — ряд металлических дверец, некоторые открыты, некоторые закрыты, в одном торчит газета, мокрая, пожелтевшая. Входная дверь подъезда — металлическая, с окошком, с ручкой, с замком, который не работал без электричества. Я прижал ухо к металлу.

За дверью — тишина. Далёкий скрип качелей на детской площадке — цепь о крюк, тонкий, ритмичный, мирный звук из прошлой жизни, когда качели скрипели потому, что на них качались дети, а не потому, что ветер качал пустые сиденья. Шагов нет. Шарканья нет. Жруны стояли далеко от подъезда, я видел это из окна. Если ничего не изменилось за последние пять минут — путь свободен.

Я взялся за ручку двери. Холодный металл, знакомая шершавость. Потянул. Дверь подалась с хрустом, петля скрипнула — тихо, коротко, скрип ушёл в двор и растворился в тумане, как камень в воде.

Я открыл дверь на ширину тела и шагнул наружу.

Холод. Мокрый воздух, который тут же облепил лицо, руки, каждый открытый участок кожи. Туман — белёсый, густой, пахнущий сыростью и чем-то ещё, тем фоновым гнили, который стал постоянным, как шум дождя. Я дышал им пятый день, и каждый вдох менял что-то внутри, медленно, клетка за клеткой, и я не знал что, и не хотел знать.

Я стоял у подъезда и смотрел на двор. Мир перед глазами, серый, мокрый, тихий. Слева — парковка, машины, разбитая Мазда, красная, избитая, с дырой в лобовом. Справа — газон, мокрый, жёлтый, детская площадка, качели на цепях, которые тихо скрипели. Впереди — тротуар, проезд между домами, за ним дорога, за дорогой гаражи, там на улице стоит припаркованный УАЗ.

Я поднял глаза. Пятый этаж, третье окно слева. Дашина квартира. В окне — силуэт, тёмный, неподвижный. Даша стояла у окна и смотрела вниз, на меня. Я не видел её лица, только контур — голова, плечи, руки на подоконнике. Банки рядом, наготове.

Я сделал первый шаг.