Читать книгу: «Чаша Перуна»
Я лежал в снегу, лицом вниз, уткнувшись в промёрзшую землю, что пахла смертью и забытой жизнью. Кровь из бедра сочилась теплом, пропитывала штаны, а потом стыла коркой – война вот так и убивает, не сразу, а по чуть‑чуть, по капле высасывая душу. Сталинград ревет где‑то за Донским фронтом, рота ушла вперёд, а меня накрыло осколком от мины – как шутка судьбы: шаг влево, шаг вправо, и уже другой лежал бы тут вместо меня. Двадцать четыре года – и помирать в сорок втором, не увидев, как Маша вырастет… Мамкины письма дрожат в памяти: «Иванушка, держись, вернись». Держусь, Мам, держусь зубами, но внутри пусто, как в разбитой церкви.
Взрыв был короткий, дурацкий, без красивого киношного огня. Просто – хлопок, вспышка, запах пороха и грязи. Меня швырнуло в сторону, ударился плечом о мерзлую стенку окопа, в ухо заполз звон, как будто мир решил поговорить со мной тонким писком. Сначала я даже не понял, что ранен. Попытался подняться – и осел обратно, нога подломилась, в бедре что‑то горячо пульсировало. Потрогал – рука стала липкой. «Ну всё, Коваль, допрыгался», – мелькнуло. Вокруг суета, крики, мат, кто‑то орёт командам, кто‑то уже не орёт никогда. А потом накатила темнота, густая, как мазут.
Очухался уже в лесу. Не помню, как выбрался из окопа – память разорвана, как шинель после атаки. Снег, чёрные стволы деревьев, дыхание паром, винтовка в руках, бедро ноет, но не так, чтобы сразу умирать. Я брёл, почти не разбирая, куда, – лишь бы подальше от огня, от немецких мин, от этого ада. Небо сверху было серым, тяжёлым, будто само нависло, чтобы дожать нас всех. Шёл, спотыкался, падал, снова вставал. Иногда казалось, что слышу голоса – мамины, Машины, дедовы. Останавливался, прислушивался – тишина, только лес вздыхает.
Деда я почему‑то вспоминал чаще всего. Матёрый был мужик, с руками, как корни старого дуба, и глазами, в которых жила насмешка над самим миром. Он любил водить меня, пацана, по этим местам, когда ещё никакой войны не было и казалось, что она невозможна в принципе. Мы поднимались на тот самый холм, который потом назвали Громовым курганом, хотя, по правде, он и раньше так звался – только шёпотом.
