Читать книгу: «Дочь Императора»

Шрифт:

Пролог

Поцелуй был таким, будто он очень долго сдерживался. Вероятно, так и было.

Отступив на шаг, она прильнула спиной к закрытой двери. Где-то за стенами комнаты ещё не спала резиденция: караул сменялся, слуги изредка проходили в коридорах, а из открытого окна доносились далёкие голоса со стороны лазарета.

Здесь было тихо. Свет догорающих свечей дрожал в высоком зеркале напротив двери.

Она слышала его дыхание и своё, слишком частое.

От него едва заметно пахло табаком и деревом.

Он осторожно развязал пояс её халата и снял его с плеч. Его пальцы коснулись шнуровки корсета и остановились.

— Мы можем остановиться, — сказал он.

Она почти рассмеялась.

«Сейчас. После всего, что уже произошло».

— Можем, — прошептала она.

Не верилось, что он действительно убрал руку.

— Я не просила тебя останавливаться.

— Ты сказала, что можем.

— Можем — не значит должны.

На этот раз она сама притянула его к себе, и поцелуй оказался жадным, почти злым. Не раз она представляла себе этот момент раньше. Но в её воображении он никогда не пытался остановиться именно тогда, когда остановиться уже было невозможно.

«Нет, так нельзя».

Нужно было помнить, кто он и что связывает его с её семьёй. Но об этом стоило подумать куда раньше, чем сейчас, когда всё уже происходило.

Пальцы неуверенно расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки. Затем вторую.

Он перехватил её руку.

— Ты уверена?

Возникло острое желание сказать что-нибудь насмешливое или колкое. Возможно, так снова получилось бы спрятаться за словами. Именно так они и провели последние несколько недель, делая вид, что способны держать друг друга на расстоянии.

Но вместо этого она прошептала:

— Нет.

Он нахмурился, словно не сразу понял, что именно она имеет в виду.

Высвободив руку, она добавила:

— Я никогда этого не делала. Откуда мне знать, уверена я или нет?

Она сама сделала оставшийся шаг.

— Но я хочу остаться.

Его губы коснулись её виска, щеки, снова нашли её губы. Она запустила пальцы в его длинные волосы и сжала пряди на затылке.

Он тихо выдохнул.

Она снова взялась за его рубашку. Третья пуговица поддалась не сразу, четвёртая — легче. На этот раз он не стал ей мешать, даже не попытавшись помочь. Просто наблюдал, и от этого она вдруг сбилась, хотя ещё минуту назад была уверена, что знает, что делает.

— Не смотри на меня так, — произнесла она.

— Как? — почти с издёвкой спросил он.

— Ты прекрасно знаешь, как.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда зачем мне останавливаться?

Она не нашлась с ответом и вместо этого потянула рубашку в стороны. Ладони легли на его грудь.

До этого она касалась его десятки раз. Хватала за руку, поправляла мундир. Однако прежде ей не приходило в голову следить за тем, как меняется его дыхание от её прикосновений.

Он медленно выдохнул. И она замерла, отчётливо осознав, что именно она заставила его так отреагировать.

Ладони скользнули выше, по плечам.

Теперь он уже не улыбался. Его руки потянулись к её корсету.

— Теперь моя очередь, — прошептал он.

— Не помню, чтобы мы устанавливали очереди.

— С тобой вообще трудно что-то установить, — признался он.

Он посмотрел на неё, и она сама повернулась к нему спиной. Он развязал шнуровку и осторожно потянул за её концы. Корсет понемногу ослабевал.

Несколько секунд ничего не происходило.

— Ты собираешься заставить меня пожалеть об этом? — спросила она.

— Я пытаюсь не сделать того, о чём ты могла бы пожалеть.

Его дыхание у её плеча. Эти руки — ещё недавно поправлявшие ей плащ, перелистывавшие страницы книг в библиотеке. Такие привычные и почти незаметные. Сейчас они осторожно касались ленты её корсета, словно он боялся причинить ей вред больше, чем боялся самого этого шага.

Он окончательно ослабил шнуровку, затем расстегнул переднюю застёжку. Корсет соскользнул на пол. Она закрыла глаза.

Расстояния между ними не осталось совсем.

Она поцеловала его первой, и с этого мгновения думать стало ещё труднее.

За дверью слышались редкие шаги, напоминающие о том, что внешний мир ещё существует где-то здесь, рядом. Мысли об этом перемешивались с теми, что твердили вернуться в свои покои, прежде чем её отсутствие заметят. Они захлёстывали её, но тут же растворялись каждый раз, когда она слышала стук его сердца.

В какой-то момент она тихо засмеялась.

Он отстранился.

— Что?

— Ничего, — ответила она.

— Тогда почему ты смеёшься?

Она покачала головой.

— Если бы мне год назад сказали, что однажды я окажусь здесь с тобой…

— Ты бы не поверила? — спросил он.

— Я бы приказала арестовать того, кто это сказал.

— Всего лишь? — удивлённо сказал он.

— Возможно, сначала залепила бы пощёчину, — ответила она.

Он снова жадно её поцеловал.

Горьковато-сладкий вкус его губ кружил голову. Хотелось забыть о времени, о правилах, о том, что за закрытой дверью остался весь остальной мир. Здесь, в полумраке комнаты, всё казалось слишком далёким.

Она сама подалась к нему навстречу и только тогда поняла, насколько сильно ждала этого.

Глава 1. Княжна

— Больно? — спросила Анна.

Светловолосый солдат посмотрел на неё снизу вверх и поморщился.

— Нет, Ваше Высочество.

Она затянула бинт немного сильнее и почувствовала, как он дёрнул рукой.

— А теперь?

— Тоже нет, — ответил солдат.

Анна подняла на него глаза и прищурилась.

Солдат был совсем молодым. Наверное, ненамного старше неё. Белёсые волосы слиплись на лбу, на щеке остался след от подушки. Он лежал в лазарете четвёртый день и всё это время уверял её, что у него абсолютно ничего не болит. Если верить ему, лежал он здесь вообще по какому-то недоразумению.

— Вы ужасно врёте, — заметила она, улыбнувшись.

— Не могу же я сказать великой княжне, что она делает мне больно.

— Можете, — возразила Анна. — Иначе я никогда не научусь.

Он задумался.

— Тогда больно.

— Вот видите.

Складки вокруг его глаз стали глубже, и он не без усилий изобразил самый кошмарный приступ боли:

— Очень.

Разобрать, действительно ли ему настолько больно или она как последняя неумеха не справилась даже с простой повязкой, было трудно.

— Настолько? — переспросила Анна.

С соседней койки послышался смех.

— Не слушайте его, Ваше Высочество. Он со вчерашнего дня всем рассказывает, что помирает.

Солдат приподнялся на подушке:

— Я не говорил, что помираю. Я сказал, что рука отвалится.

А рука вообще могла отвалиться?

— Уверяю вас, ваша рука останется на месте, — сказала Анна. — Доктор обещал.

Она закрепила повязку и отошла на шаг, разглядывая результат.

Получилось немного криво, но Анна без долгих раздумий поправила край бинта — теперь было куда лучше.

Первые две недели в лазарете ей казалось, что она никогда не привыкнет к запаху лекарств и крови. Иногда Анна меняла платье, потому что была уверена: от неё всё ещё пахнет лазаретом. Потом перестала.

С ранами было иначе. Сначала Анна уговаривала себя, что всё это похоже на театр. В Андреевском старый режиссёр императорского театра минут десять бранил актёра за то, что тот неправильно умирает. Актёр падал, вскакивал, снова падал, пока Анна не выдержала абсурдности происходящего и не рассмеялась так громко, что мать велела ей выйти. Здесь никто не вскакивал.

А вот к стонам по ночам привыкнуть так и не получилось.

Лазарет устроили в одном из корпусов летней резиденции ещё в начале войны. Потом мест перестало хватать, и в парке появились дополнительные постройки. Раньше из окон верхнего этажа был виден почти весь парк. Теперь между липами белели длинные крыши бараков, а по дорожкам с утра до вечера шныряли санитары, врачи и сёстры.

Этим летом Императрица решила, что старшая дочь достаточно взрослая, чтобы участвовать в этой работе. Война шла уже третий год, и конца ей пока не было видно, а, по убеждению матери, приятная внешность старшей дочери Императора могла хотя бы немного скрасить суровые будни раненых офицеров.

Анна не спорила. Особенно когда от неё требовалось быть приветливой и хорошо выглядеть. И то и другое давалось ей без особого труда.

Если мужчины их семьи воевали, заседали в штабах и принимали решения, то женщинам оставалось делать то немногое, что было в их силах. Перевязывать раненых, читать им письма, писать ответы под диктовку, раздавать табак, а иногда просто находиться рядом.

Последнее было сложнее всего. Особенно когда человек уже понимал, что домой не вернётся, а Анна ещё не знала, что ему говорить.

— Ваше Высочество.

Она обернулась.

У входа стояла Наталья с выражением лица, которое всякий раз означало одно и то же: «Я же говорила». Произнести это вслух она, разумеется, не могла.

— Который час? — спросила Анна.

— Тот самый, о котором я напоминала вам полчаса назад, — ответила Наталья.

Анна глянула на часы и сняла передник.

— Её Величество сердится?

— Пока нет.

— Значит, у нас есть время, — заключила Анна.

— Поэтому я пришла за вами сейчас, и, если мы поторопимся...

Анна жестом попросила её подождать за дверью.

Она ещё раз прошла вдоль коек. Слева лежали поручик Белов, штабс-капитан Розанов и корнет Волжанин.

Корнета Волжанина звали Евлампием. Анна знала это уже четвёртый день и всё ещё считала, что родители могли поступить с ним добрее.

У окна спал капитан Вяземский, поэтому его она тревожить не стала. Остальным пожелала спокойного вечера и наконец покинула лазарет.

Снаружи стояла откровенная жара. Солнце ещё было высоко, хотя день давно перевалил за середину. От лазарета к главному дворцу шла широкая дорожка, по обе стороны которой росли липы.

Навстречу им прошли два офицера. Оба остановились и поклонились.

Анна ответила привычным кивком.

«Правда — Евлампий? Хуже был бы только Порфирий».

Наталья наклонилась ближе:

— Тот, что справа, был красивый.

На всякий случай Анна оглянулась. Офицеры уже успели отойти достаточно далеко, чтобы разглядеть можно было разве что два мундира.

— Я не заметила.

— Конечно, — отозвалась Наталья.

— Правда не заметила.

— Вы никогда ничего не замечаете, когда выходите из лазарета.

Анна посмотрела на неё в упор.

— А должна?

— Вам уже не шестнадцать, — напомнила Наталья.

— Наташа.

— Я молчу.

Она действительно молчала почти целую минуту, что для Натальи можно было считать приличным достижением.

— Но красивый, — добавила она.

Анна рассмеялась.

Война изменила жизнь двора сильнее, чем хотелось замечать. Больших балов почти не устраивали. Приёмы стали редкими и скучными, многие мужчины были на фронте, а разговоры за столом всё чаще заканчивались военными сводками. Даже платья мать теперь советовала выбирать скромнее.

Анна посмотрела на своё бледно-лиловое платье. Одно из двух, что она привезла сюда.

Следующее приличное платье светило только к именинам.

Иногда ей хотелось, чтобы война наконец закончилась хотя бы поэтому.

Из всех возможных причин эта была, пожалуй, самой стыдной.

Вслух, естественно, Анна её никогда не называла.

***

К ужину Анна успела переодеться в то самое сменное платье — с более нарядными манжетами и воротником из гипюра. Его нельзя было назвать последним писком моды, но оно было куда приличнее того, что она носила днём.

Татьяна Андреевна уже сидела за столом, когда дочь вошла в малую столовую.

Поцеловав мать в щёку, Анна заняла своё место напротив.

— Ты опять была в лазарете дольше положенного? — спросила Императрица.

Анна посмотрела на Наталью.

Та абсолютно невинно опустила глаза.

— Немного, — призналась Анна.

— Анна.

— Полчаса.

— Почти час, — уточнила Наталья.

Анна метнула на фрейлину острый взгляд, означавший: «предательница».

— Я просила тебя заканчивать вовремя, — сказала мать.

— Я перевязывала руку.

— В лазарете есть кому перевязывать руки и без великой княжны, — заметила Императрица.

— Тогда зачем я туда хожу?

Татьяна Андреевна пристально посмотрела на неё.

— Я не это имела в виду, — поспешила пояснить она.

Татьяна Андреевна развернула салфетку и положила её на колени.

— Надеюсь.

Анна успела отвыкнуть от этих взглядов за те несколько недель, что провела в Весеннем без матери.

— Я исправлюсь.

— Хорошо бы. Особенно завтра, — ответила мать.

— А что будет завтра?

— Граф и графиня Воронцовы приезжают после завтрака.

Анна едва не застонала.

Воронцовы приезжали всегда вдвоём и почти всегда с каким-нибудь новым увлечением графа. Однажды этим увлечением оказались выхухоли.

Зачем графу понадобились именно они, Анна не знала, но он добрых четверть часа объяснял ей, чем одна отличается от другой.

Анне тогда было двенадцать, и различий она не нашла.

Графиня в тот же приезд трепала её за щёки и называла «милым дитя» с таким восторгом, словно Анна была первым ребёнком, которого ей позволили рассмотреть вблизи.

Собственных детей у Воронцовых не было, и обращаться с чужими они, кажется, так и не научились.

Становилось понятно, почему Императрица приехала именно вчера.

— Надолго? — спросила Анна.

— Они — до послезавтра. Я останусь ещё на несколько дней.

— А потом снова в Андреевский?

— Разумеется, — ответила мать.

Анна машинально провела пальцем по краю салфетки.

Жаль. С матерью здесь было сложнее, зато стоило Императрице появиться в лазарете, как всё почему-то начинало двигаться быстрее.

Врачи внимательнее слушали, служащие быстрее находили нужное, а её собственные просьбы переставали воспринимать как обычные девичьи прихоти.

Это немного раздражало.

И немного нравилось.

— Вы могли бы остаться до конца месяца, — предложила Анна.

Лакей налил матери вина, и она сделала небольшой глоток.

— Могла бы, — согласилась мать. — Если ты объяснишь Александре, почему ей снова придётся завтракать без меня.

— Аликс всё ещё сердится?

— Теперь уже нет. Но вчера сообщила, что я люблю раненых офицеров больше собственных детей.

— На неё похоже, — заметила Анна.

— А Иван решил, что раз отца и братьев нет во дворце, то он теперь старший мужчина в семье.

— О нет.

— Именно, — подтвердила Императрица.

Александра ещё весной требовала взять её в Весенний и была совершенно уверена, что восьми лет вполне достаточно для работы в лазарете.

Ивану было тринадцать, и примерно то же самое он думал о возрасте, необходимом для управления императорской семьёй.

Матушке, судя по всему, скучать в Андреевском тоже не приходилось.

В любом случае совсем одной её здесь никто не оставлял. Вокруг было столько фрейлин, что иногда ей казалось: мать могла спокойно уехать ещё на месяц, а количество замечаний в её жизни нисколько бы не уменьшилось.

На столе появился ужин. В резиденции даже кухня подчинялась военному времени: подавали меньше блюд, чем прежде, и Императрица однажды заметила, что было бы неприлично устраивать императорской семье пиры, пока половина страны училась обходиться без привычных вещей.

Анна тогда согласилась.

Правда, отсутствие любимых пирожных всё равно считала совершенно излишней жертвой.

— Помогать раненым похвально, — продолжила Императрица. — Но это не освобождает тебя от остальных обязанностей.

— Я знаю.

— Завтра ты должна присутствовать при встрече Воронцовых. И постарайся не смотреть на часы каждые пять минут.

Просьба была не совсем беспочвенной. В прошлый приезд Воронцовых Анна дождалась первого удобного случая, ускользнула из гостиной и была обнаружена только к обеду.

— Разве я так делаю, матушка?

Мать посмотрела на неё поверх бокала.

Анна улыбнулась.

— Постараюсь.

По большому счёту ничего против Воронцовых Анна не имела.

Графиня Воронцова неизменно говорила, как сильно Анна выросла с их последней встречи, даже если встречались они месяц назад. Граф обычно спрашивал об учёбе.

Но на этом темы для разговора исчерпывались.

Ничего ужасного. Просто два дня предстояло много сидеть, много улыбаться и время от времени подтверждать, что да, она действительно выросла.

В лазарете было интереснее.

Впрочем, подобные вещи Анна всегда считала частью своей жизни. Мать принимала людей, которых видеть не хотела, отец часами сидел на совещаниях, а братья теперь и вовсе были в ставке.

На этом фоне пережить Воронцовых казалось вполне посильной задачей.

Когда-нибудь и от неё будут ждать чего-нибудь посерьёзнее улыбок за чаем.

С детства она знала, что однажды выйдет замуж и уедет из Андреевского дворца. Возможно, даже из страны, если этого потребуют интересы семьи.

К этому Анна тоже относилась спокойно.

Муж наверняка окажется человеком приличным. Матушка проследит. Отец тем более.

Главное, чтобы не старый.

Пока всё это казалось достаточно далёким.

***

Рукава были почти прозрачными. Тонкое кружево собиралось у запястий, по лифу шёл мелкий жемчуг, а юбка ниспадала совершенно ровными складками до самого пола. На фотографии всё это выглядело так легко, словно платье ничего не весило.

Анна задержалась на странице. Потом перевернула её, посмотрела на следующее платье и вернулась обратно.

Она сидела перед зеркалом в одной сорочке, пока Наталья расчёсывала ей волосы.

Окно оставили открытым. Из ночного сада тянуло прохладой, а где-то далеко играл патефон. Музыка доносилась еле слышно и время от времени совсем пропадала.

— Вот это красиво, — заметила Анна.

Она повернула журнал к Наталье.

— Платье?

— Разумеется.

— Я думала, мужчина, — призналась Наталья.

Анна снова посмотрела на фотографию и на этот раз рассмотрела что-то, кроме наряда.

Рядом с женщиной в кружевном платье действительно стоял мужчина.

— Его я даже не заметила.

— Это начинает меня беспокоить.

Наталья провела гребнем по её волосам.

Анна снова посмотрела на платье. Теперь первым почему-то замечался мужчина. На нём был бархатный берет с таким длинным пером, что Анна несколько секунд рассматривала уже только его.

«Нелепый берет».

Она перевела взгляд обратно на платье.

— Как думаешь, когда всё закончится?

— Война? — удивлённо спросила Наталья.

— Нет, причёсывание.

— Если будете вертеться, Ваше Высочество, то — никогда.

Анна закатила глаза.

— Конечно, война.

Наталья пожала плечами.

— Скоро.

— Ты это говорила прошлым летом, — напомнила Анна.

— Потому что прошлым летом вы задали тот же вопрос.

Анна закрыла журнал.

— Я хочу домой, в Андреевский.

— Мы были там весной, — заметила Наталья.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что ничего не происходит, — объяснила Анна. — Ни балов, ни нормальных приёмов. Изо дня в день я проживаю одно и то же: подъём, завтрак, лазарет, обед...

Она осеклась и отвернулась от зеркала.

Наталья убрала гребень.

— Звучит ужасно, да? — спросила Анна.

— Немного.

Анна посмотрела в открытое окно.

— Я знаю, что людям там хуже.

— Знаю, что знаете.

— Просто иногда кажется, что настоящая жизнь всё время откладывается, — призналась Анна.

Положив гребень на стол, Наталья спросила:

— А какая она, настоящая?

Анна задумалась.

— Не знаю. Балы. Театры. Поездки. Люди.

— Кавалеры, — подсказала Наталья.

— Почему ты сегодня всё сводишь к мужчинам?

— Потому что вам уже пора.

Анна рассмеялась.

— Хорошо. Допустим, и кавалеры тоже. Но сначала ведь война должна закончиться.

— А потом? — спросила Наталья.

Анна пожала плечами.

— Потом отец и матушка найдут кого-нибудь подходящего.

Мысль о будущем муже не пугала её. Скорее вызывала любопытство. Иногда Анна пыталась представить его: непременно умного, хорошо воспитанного, достаточно красивого и, желательно, не слишком старого.

— А если он вам не понравится? — спросила Наталья.

Анна посмотрела на неё через зеркало.

Из-за её плеча выглядывало маленькое лицо Натальи: чёрные волосы, тёмные глаза и вздёрнутый нос, который делал особенно убедительными все её неодобрительные взгляды.

— Почему он должен мне не понравиться?

— Такое случается, — ответила Наталья.

— Только не в моём положении, Наташа. Её Величество не станет выбирать человека, которого я не смогу терпеть.

— А если сможете терпеть, но не полюбите? — спросила фрейлина.

Возможных женихов было не так уж много, и большинство она хотя бы видела: сыновья королей, великих герцогов и князей, приезжавшие в Андреевский с родителями или встречавшиеся на семейных праздниках.

Кто-то был красивее, кто-то скучнее, один ужасно потел во время танцев, а другой говорил почти исключительно о лошадях.

Выбирать кого-нибудь из них прямо сейчас Анне совершенно не хотелось.

Если бы выбирать разрешили совсем без правил, она предпочла бы Сергея Ланского из Императорской оперы. Он был знаменит, прекрасно пел и на фотографиях казался добрым.

Анна видела его на сцене дважды.

Этого пока вполне хватало.

— Наверное, полюблю со временем, — ответила Анна.

Фрейлина улыбнулась и снова взяла гребень.

— Я просто надеюсь, что вам повезёт.

— Мне всегда везёт.

Наталья разделила её волосы на две части и продолжила:

— Кстати, завтра ещё прибывают ваши родственники по линии отца.

Анна снова открыла журнал.

— Отца?

— Кажется, княгиня Ольга Владимировна с сыном, — уточнила Наталья.

— Каким сыном? — поинтересовалась Анна.

Наталья посмотрела на неё через зеркало.

— Полем.

Анна наконец оторвалась от страницы.

— Поль возвращается? А где же он был?

— Проходил военную службу, предполагаю, — ответила Наталья.

Перед глазами почему-то сразу возник круглолицый мальчик в слишком тесном сюртуке, которого несколько лет назад заставляли танцевать с ней на семейном празднике.

Кузен неумело держал её на расстоянии вытянутых рук и ни разу не попал в такт музыке.

Тогда он дважды наступил ей на ногу.

— Боже милостивый, — сказала Анна.

— Что? — спросила Наталья.

Анна отрицательно покачала головой.

— Давно вы не виделись? — поинтересовалась Наталья.

— Очень.

— Интересно, каким он стал.

Вернувшись к журналу, Анна продолжила:

— Наташа, это совершенно не имеет никакого значения.

Взгляд нашёл ещё одно изумительное платье рядом с тем, которое она рассматривала раньше.

На этот раз тёмно-синее, с открытыми плечами и узкой серебряной вышивкой по краю лифа. Юбка была собрана с одного бока и там же перехвачена большой атласной розой. Сзади начинался шлейф, но не такой длинный, чтобы мать сразу сказала «нет».

Анна представила себя в нём на первом же возможном балу.

К нему требовались длинные перчатки. И сапфировое ожерелье матушки, которое, по правде, ей пока ни разу не разрешали надеть.

Однозначно, это платье было лучше первого.

Глава 2. Поль

О том, что Воронцовы прибыли точно к завтраку, стало понятно по движению во дворе. Под окнами остановился экипаж, послышались голоса лакеев и, наконец, хлопнула входная дверь.

Подтверждая догадки Анны, Наталья заглянула в малый зал.

— Ваше Высочество, граф и графиня Воронцовы прибыли, — сообщила она. — Её Величество уже спустилась.

Анна отложила книгу, которую весь последний час то начинала, то откладывала. Это было старое руководство по уходу за ранеными. На открытой странице автор советовал лечить воспаление хлебным мякишем, размоченным в молоке. Анна уже минут десять пыталась понять, какую именно часть этой процедуры следовало считать медициной.

— Они не опоздали? — спросила Анна.

— Боюсь, нет.

— Какая неприятная пунктуальность.

Наталья подошла ближе, улыбнулась и поправила складку на платье Анны.

— Вы сами вчера сказали, что они безобидные.

— Безобидные люди тоже могут быть скучными, — возразила Анна.

— Только не говорите этого Её Величеству.

Анна сделала вид, что не услышала последних слов.

Через несколько минут она уже была в малой гостиной. Воронцовы успели устроиться за столом и теперь рассказывали матери о дороге. Судя по всему, Анна пропустила не так уж много.

При её появлении граф поднялся и поклонился, графиня последовала его примеру, присев в коротком реверансе.

Анна машинально осмотрела гостиную.

Ни клеток, ни корзин, ни подозрительных свёртков.

Даже немного странно.

Она присмотрелась к графу внимательнее, но и при нём ничего необычного не обнаружилось.

— Ваше Императорское Высочество.

Анна наконец оставила поиски, ответила лёгким наклоном головы и заняла своё место рядом с матерью.

— Как ваше здоровье? — поинтересовалась графиня, когда все снова уселись. — Говорят, вы проводите в лазарете почти каждый день.

Лакей положил перед Анной нечто, напоминавшее густую склизкую кашу, и Анна поморщилась.

— Не каждый. Но стараюсь бывать часто, — ответила она.

Присмотрев на столе булочку и масло, она потянулась к ножу.

— Удивительно, — произнесла графиня. — Я бы, признаться, не смогла.

Анна замерла и задумалась.

Ещё весной она рассуждала так же. В первый день резкий запах карболки преследовал её даже за ужином, а ночью она долго не могла уснуть. Теперь Анна уже сама снимала пропитанные кровью повязки и накладывала свежие.

Рассказывать об этом за завтраком, пожалуй, не стоило.

Особенно графине Воронцовой.

Ей нравилось, когда об этом спрашивали. В лазарете она действительно была нужна, и это приятно отличалось от множества других обязанностей старшей дочери Императора.

Лакей убрал тарелку с кашей, и Анна одарила графиню понимающей улыбкой.

— Первое время действительно непросто.

Графиня сочувственно кивнула.

Кажется, именно такого ответа от неё и ждали.

Граф Воронцов обратился к Императрице:

— Если Ваше Величество позволит, я хотел бы сегодня посетить лагерь. Там находится мой двоюродный племянник. Он был ранен две недели назад.

— Разумеется, граф, — ответила Татьяна Андреевна. — Анна сможет вас проводить.

Лицо графа заметно оживилось.

— Прекрасно! Ваше Высочество, тогда я наконец покажу вам новую складную походную печь. Я привёз её с собой. Совершенно замечательное устройство — расходует почти вдвое меньше дров.

Анна повернулась к матери.

Та едва заметно улыбнулась.

«Вот и ещё одно применение старшей дочери».

— Там особая система тяги, — продолжал граф.

Анна кивнула.

Печь становилась всё интереснее с каждой минутой.

На столе успели сменить чай, когда в гостиную вошёл камер-лакей. Он остановился у дверей и поклонился.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Прибыла княгиня Ольга Владимировна.

Анна перевела взгляд с вошедшего на мать и обратно.

— Сейчас? — спросила Императрица.

— Так точно, Ваше Величество.

Татьяна Андреевна посмотрела на часы.

— Мы ожидали княгиню вечером.

— Кучер княгини сообщил, что Её Светлость распорядились ехать без остановки после последней станции, — пояснил камер-лакей.

Графиня Воронцова поставила чашку на блюдце.

— Надеюсь, ничего не произошло?

— Думаю, Ольга Владимировна просто изменила планы, — спокойно ответила Императрица.

Анна вспомнила вчерашний разговор с Натальей.

«Поль».

На несколько секунд вернулась светлая гостиная Андреевского дворца. Музыка, уроки танцев, взрослые вдоль стен. Поль тоже был там — один из детей, с которыми её время от времени ставили в пару.

Дальше воспоминания путались. Родственники приезжали и уезжали постоянно, и запоминать каждого из них ей тогда не приходило в голову. Зато от неё требовали другого: помнить даты рождения, степени родства и все те подробности, благодаря которым великая княжна должна была без запинки ответить, кем ей приходится человек, даже если её разбудят среди ночи.

«Поль — троюродный брат, именины пятого марта по новому стилю, пятнадцатый в очереди на престол».

Анна засмотрелась в окно.

Интересно, изменился ли он вообще? Представлялся всё тот же полненький мальчик, только выросший и в военной форме.

Она поймала взгляд матери, который прекрасно знала. Именно так Татьяна Андреевна смотрела, когда просьба уже была решением.

— Анна, ты не могла бы встретить Ольгу Владимировну?

Вот и представится возможность проверить.

Из двух зол, очевидно, нужно было выбирать меньшее.

— Разумеется, мама.

— Благодарю, — ответила Императрица.

Анна поднялась.

Граф Воронцов, кажется, был искренне раздосадован тем, что лишился такого благодарного зрителя. Анна даже почувствовала лёгкий укол совести. Всё-таки человек привёз целую печь.

Его супруга проводила Анну любезной улыбкой.

— Прошу меня извинить.

За дверью её уже ждала Наталья.

— Ни слова, — предупредила Анна.

— Я ничего не сказала, — сказала фрейлина.

— Но собиралась.

— Я всего лишь хотела напомнить, что приезд княгини совершенно не имеет никакого значения, — ответила Наталья.

Анна бросила на неё взгляд.

— Именно так. И именно поэтому эту повинность отбываю я. Но знаешь, сегодня это даже хорошо.

Фрейлина сдержала улыбку и потянулась к выбившейся у виска пряди.

— Стойте.

Наталья поправила Анне волосы, затем сняла с подола приставшую нитку.

Анна посмотрела в зеркало между окнами.

Последние недели волосы ей укладывали проще, чем обычно. Такая причёска меньше мешала в лазарете, хотя к середине дня несколько светлых прядей всё равно выбивались у висков. Сегодня к ним добавились бледное лицо и едва заметные тени под глазами.

Рядом с Натальей, свежей и явно прекрасно выспавшейся, они были особенно заметны.

«Несправедливо».

— Теперь я достаточно похожа на великую княжну? — спросила Анна.

Наталья окинула её взглядом.

— Теперь да.

— Какая удача.

Анна отошла от зеркала, и они направились в сторону малой приёмной.

Ольгу Владимировну должны были проводить именно туда. Там уже приготовили чай.

Но княгиня до приёмной не дошла.

По дороге Анну перехватил управляющий, и выяснилось, что Ольга Владимировна, едва переодевшись после дороги, пожелала осмотреть лазарет. Ей напомнили о предстоящей встрече с великой княжной, однако та заверила, что успеет вернуться.

Анна посмотрела на часы, отметив, что до назначенного времени оставалось ещё больше получаса.

Это было даже удобно. По крайней мере, скучнейшее утро за столом отменялось само собой.

— В таком случае не будем ей мешать. Когда княгиня вернётся, доложите мне.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Анна повернулась к Наталье.

— Кажется, повинность откладывается.

— Вы расстроены? — спросила фрейлина.

Анна снова посмотрела в зеркало — теперь уже на губах появилась улыбка.

— Ужасно.

***

— Значит, мы всё-таки увидим княгиню там, — заметила Наталья.

Ближе к полудню Анна переоделась и, как обычно, отправилась в лазарет. Ольга Владимировна к этому времени во дворец так и не вернулась, но теперь это уже было заботой управляющего, а не Анны.

После ночного дождя земля ещё не просохла. Анне приходилось придерживать юбку, обходя лужи, а между деревьями уже виднелись крыши лагерных построек.

— Если она ещё не осмотрела весь лагерь, — ответила Анна.

— И её сына, — добавила Наталья.

Анна посмотрела на Наталью.

— Так вот в чём дело.

— В чём? — невинно спросила та.

— Вчера Поль совершенно не имел значения для меня. Я почему-то решила, что и для тебя тоже.

— Я этого не говорила.

Анна рассмеялась.

— Тогда, ради тебя, надеюсь, разлука с родиной пошла ему на пользу.

Наталья слегка покраснела и отвернулась.

Это было уже интереснее.

Теперь на Поля стоило посмотреть хотя бы затем, чтобы потом вынести окончательный приговор для Натальи.

До лагеря от дворца было не больше четверти часа пешком. Анна давно привыкла к этой дороге: сначала аллея, потом поворот у старой липы, и почти сразу между деревьями показывался лазарет.

Он состоял из двух длинных деревянных корпусов. За ними располагались кухня, склад и остальные лагерные постройки, а между всем этим тянулся широкий двор, по которому целыми днями ездили повозки, ходили санитары и носили раненых.

После дождя именно двор страдал больше всего. Колёса разбивали землю, вода собиралась в глубоких колеях, а от кухни к грязи добавлялись зола, щепки и всё, что успевали растащить сапогами за день.

Кто-то из офицеров однажды назвал этот двор «сранью». Анна тогда сделала вид, что не расслышала. Но, естественно, ещё как расслышала.

Первый корпус стоял ближе всего к дороге из дворца, и нужные Анне палаты находились именно в нём. С этой стороны у корпуса была боковая дверь, которой она обычно и пользовалась. Главный вход находился с противоположной стороны — со двора. Чтобы попасть туда, пришлось бы обойти корпус и пройти через ту самую срань. Поэтому Анна всегда выбирала боковую дверь.

Сегодня прямо перед ней стояли две повозки. Санитары разгружали ящики, кто-то громко требовал освободить дорогу, а мимо Анны уже пронесли первые носилки.

Она дождалась, пока санитары пройдут, и направилась к двери.

— Прошу прощения, Ваше Высочество.

Анна остановилась.

Перед ней стоял молодой офицер. Высокий, худой, с чёрными волосами почти до плеч. Он оказался ровно там, куда Анна собиралась пройти: между повозкой и стеной корпуса, в нескольких шагах от боковой двери.

Офицер поклонился и быстро произнёс:

— Боюсь, сейчас здесь пройти нельзя.

Анна посмотрела на дверь за его спиной.

Она ведь была совсем рядом.

Потом глянула на повозку. Та перегораживала почти весь проход. С одной стороны стена, с другой — лошади и ящики. Оставалось либо ждать, пока всё это уберут, либо возвращаться назад, обходить корпус и идти к главному входу через лагерный двор. Точнее, через ту самую срань.

Анна снова посмотрела на офицера.

— Почему?

— Только что привезли раненых. Проход освободят через несколько минут, — объяснил он.

— Я вижу.

Она сделала шаг вперед, и обычно одного этого хватало. Люди замечали её намерение пройти гораздо раньше и освобождали дорогу сами.

Но этот — нет.

— Мне нужно в лазарет, — сказала Анна.

— Если позволите, Ваше Высочество, сейчас лучше воспользоваться главным входом. Он с другой стороны корпуса.

Он произнёс это спокойно и почтительно, но с дороги так и не отошёл.

Напоминание о расположении входов, которое Анна за последние недели успела выучить лучше любого новичка, окончательно убедило её, что отступать рано.

— Я хожу здесь почти каждый день, — настойчиво продолжила она.

— Что лишний раз подтверждает: вы наверняка знаете, где находится главный вход.

Рядом Наталья кашлянула.

Анна глянула на фрейлину, а затем снова медленно посмотрела на офицера. Ещё минуту назад он был просто незнакомым человеком, загородившим ей дорогу. Теперь ей захотелось как следует его рассмотреть. Ничего особенно приятного в лице она не нашла: слишком худое и серьёзное, а взгляд — чересчур прямой.

— Я лишь хотел сказать…

— Я поняла, что вы хотели сказать, — перебила Анна.

За его спиной распахнулась дверь. Офицер тут же отступил к стене и жестом остановил Анну. Из дверного проёма показались двое санитаров с носилками. В узком проходе они заняли почти всю ширину — Анне самой пришлось прижаться ближе к повозке, чтобы пропустить их.

Следом появились вторые. На белой простыне проступало тёмное пятно.

Спор вдруг стал выглядеть довольно глупо.

Анна отошла к краю дорожки.

Офицер посмотрел на неё так, словно успел решить, что дочери Императора непременно требуется пройти именно там, где ей только что сказали не ходить.

«Прекрасно. Пусть теперь решает обратно».

Через несколько минут проход действительно освободили, и новичок подался в сторону.

— Прошу, Ваше Высочество.

Анна прошла мимо с гордо поднятой головой, не удостоив его ни ответом, ни взглядом.

Только оказавшись внутри, она поняла, что всё ещё думает о его реплике: «Тогда вы знаете, где находится главный вход».

«Невыносимый человек».

Анна сняла перчатки и уже собиралась пройти в палату, когда из дальнего конца коридора донёсся женский голос:

— Нет-нет, непременно запишите. Именно шерстяные, и никакие другие.

Ольга Владимировна шла по коридору вместе со своей престарелой компаньонкой и старшей сестрой милосердия, на лице которой застыло выражение, похожее одновременно на усталость и обречённость.

— Здесь по вечерам ужасно холодно, — продолжала княгиня на весь коридор.

Маленькая, худенькая, в светлом дорожном платье, княгиня держала на руках крохотную белую собачку. Её спутницу невозможно было сразу определить: по наряду она могла быть и компаньонкой, и камеристкой. Слишком скромное платье для первой, слишком аккуратное для второй.

Сухонькая седая женщина в тёмном платье и старомодном чепце семенила рядом, прижимая к груди небольшой блокнот и торопясь записывать всё, что княгиня успевала придумать на ходу.

Анна вдруг задумалась: существовал ли вообще возраст, когда камеристке разрешалось наконец перестать бегать за хозяйкой с блокнотом.

Судя по всему, даже восемьдесят лет не были достаточной причиной.

— И ещё одеяла, — продолжала княгиня. — Хорошие. Не те, что присылали в прошлый раз. Они совершенно ужасны на ощупь.

Взгляд невольно скользнул к одному из таких на ближайшей койке. До этой минуты ей ни разу не приходило в голову проверить его на ощупь. Совершенно некстати захотелось пощупать его рукой.

Увидев Анну, Ольга Владимировна остановилась.

— Ваше Высочество!

Княгиня присела в приветствии, настолько низко, насколько позволяла собачка на руках.

— Княгиня, — ответила Анна. — Полагаю, осмотр лазарета оказался обстоятельнее, чем вы рассчитывали.

— Ах, Анна, прошу простить меня. Я была совершенно уверена, что успею вернуться. Но здесь столько всего оказалось необходимо посмотреть.

Анна подозревала, что большая часть необходимого уже была записана старшей сестрой задолго до приезда княгини, но говорить этого не стала.

— Ничего страшного. Её Величество просила передать, что присоединится к нам позже.

— Конечно. Я сама виновата. Нужно было предупредить Татьяну Андреевну, — согласилась княгиня.

Собачка потянулась к Анне.

— Осторожно, она сегодня совершенно невыносима.

Анна протянула руку, и маленький влажный нос ткнулся ей в пальцы.

— Как её зовут?

Ольга Владимировна назвала имя, но в этот момент неподалёку что-то с грохотом упало. Собачка разразилась звонким лаем, на который обернулись все поблизости. Одна из сестёр милосердия даже заметно поморщилась.

Княгиня прижала её к себе.

— Ну что ты, маленькая? Никто тебя не тронет.

Анна поймала себя на улыбке. Ольга Владимировна почти не изменилась с их последней встречи.

— Мы привезли бельё, бинты и ещё несколько ящиков, — продолжила княгиня. — Я, правда, не помню, что именно в последних. Поль занимался списками.

«Поль».

— Кузен приехал с вами? — уточнила Анна.

— Конечно. Я бы одна не добралась. То есть добралась бы, разумеется, но Виктор настоял.

Позади послышались шаги.

Анна обернулась.

По коридору шёл тот самый офицер с чёрными волосами почти до плеч, который утром преградил ей дорогу к боковой двери.

«Прекрасно. Значит, одной встречи на сегодня оказалось недостаточно».

Офицер как ни в чём не бывало остановился рядом с ними и поклонился сначала Анне, затем княгине.

Ольга Владимировна улыбнулась.

— А вот и он. Поль, дорогой, ты ведь помнишь Её Высочество?

Анна посмотрела на офицера.

Потом на Ольгу Владимировну.

И снова на него.

— Поль? — переспросила она.

Теперь она попыталась найти в его лице хоть что-нибудь знакомое. Тот мальчик был круглолицым, нескладным и казался ещё полнее в тесном сюртуке. Перед ней стоял высокий худой мужчина с длинными волосами.

Утром она представляла выросшего Поля совсем иначе.

Впрочем, длинные волосы она точно не предусмотрела.

— Павел, Ваше Высочество, — поправил он.

В тёмных глазах мелькнула улыбка.

Ольга Владимировна вздохнула.

— Он теперь всегда меня поправляет. За границей его все звали Павлом, а с тех пор, как он вернулся, Поль ему почему-то разонравился.

— Мне уже не десять лет, мама.

— Я знаю, дорогой.

Анна продолжала его рассматривать.

Сходства она так и не находила. Разве что глаза. Возможно, глаза были те же. Хотя она совершенно не была уверена, что вообще помнит глаза десятилетнего Поля.

— Я вас не узнала, — призналась Анна.

— Я понял.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— А вы меня, очевидно, узнали.

— Сразу, — ответил Павел.

Вот это уже было любопытно.

— Откуда?

Только спросив, Анна поняла, что вопрос получился довольно глупым. Она всё-таки была дочерью Императора.

Павел чуть приподнял брови.

— Вы не слишком изменились, Ваше Высочество.

Анна не сразу решила, был ли это комплимент. И почему-то не стала спрашивать.

Ольга Владимировна уже снова повернулась к сестре милосердия:

— Так сколько вам всё-таки нужно одеял?

Анна непроизвольно провела пальцами по краю ближайшего одеяла. Шерсть и правда оказалась грубой. Она ещё раз потёрла ткань между пальцами и посмотрела на Ольгу Владимировну, которая уже требовала показать ей остальные палаты.

По дороге княгиня успевала расспрашивать обо всём, что видела, и то и дело обращалась к своей старушке, чтобы та добавила что-нибудь в список. Приехала Ольга Владимировна тоже не с пустыми руками: кроме белья и перевязочных материалов, она привезла лекарства, несколько ящиков продуктов и вещи для выздоравливающих.

Так они и переходили из палаты в палату почти час.

Сомневаться в желании княгини помочь не приходилось. Правда, представления Ольги Владимировны о необходимом иногда оказывались неожиданными.

— А цветы? — спросила она возле одной из палат. — Здесь совсем нет цветов.

Старшая сестра милосердия растерялась.

— Цветов, Ваша Светлость?

— Конечно. В комнате сразу становится приятнее.

Анна посмотрела на Павла.

Ей стало интересно, что он скажет. Почему-то она уже была уверена, что промолчать он не сможет.

— Мама, — произнёс он, — думаю, им сейчас нужнее то, что записано в начале списка.

Так и есть.

— Да, конечно. Я просто подумала…

— Цветы тоже можно прислать, княгиня, — сказала Анна.

Ольга Владимировна сразу оживилась.

— Вот видишь, Поль.

Павел посмотрел на Анну, и на этот раз в его взгляде совершенно точно было осуждение.

Через несколько минут княгиня вместе со старшей сестрой милосердия перешла в помещение для офицеров.

Анна задержалась у выхода.

Павел остался рядом.

Теперь, когда она знала, кто он, молчать рядом с ним оказалось почему-то странно.

— Значит, вы всё это время были за границей? — спросила она.

— Почти всё.

— Долго вы там были?

— Несколько лет, — ответил Павел.

Когда-то ей наверняка рассказывали, почему он уехал. Теперь Анна не могла вспомнить даже самого разговора.

В детстве подобные вещи мало её занимали.

Языки, музыка, пение, танцы. Летом — прогулки и верховая езда. Зимой — каток и спектакли. Родственники, дети знакомых родителей, иностранные гости появлялись во дворце постоянно. Одни уезжали, другие приезжали. Поль как раз был одним из многих.

И только сейчас Анне пришло в голову, что для него её семья, возможно, выглядела совсем иначе.

— Вы действительно меня помните? — спросила она.

— Да.

— Хорошо?

— Достаточно, — ответил Павел.

— И что именно вы помните? — спросила Анна.

На этот раз он впервые за весь день улыбнулся.

— Вы отказались танцевать со мной второй раз.

— Я? — удивилась Анна.

Анна постаралась придать голосу настоящее удивление, хотя память уже услужливо подсовывала ей пухлые мальчишеские ладони и круглые розовые щёки.

— Вы.

Она отогнала картинку.

— Почему? — с самым невинным видом спросила Анна.

— Потому что в первый раз я дважды наступил вам на ногу.

Вот теперь воспоминание стало совсем отчётливым. Анна выдержала короткую паузу. Гувернантка, годами учившая её сохранять лицо при любых обстоятельствах, могла бы ею гордиться.

— Так это были вы!

— Рад, что хоть что-то сохранилось, — заметил Павел.

— У нас было очень много родственников, — заметила она.

— У меня тоже.

Анна почему-то никогда не думала об этом с такой стороны.

Павел спокойно встретил её взгляд.

— Вы всегда были таким? — спросила Анна.

— Каким?

— Не в меру серьёзным.

Он ненадолго задумался.

— Не помню.

— А я, кажется, помню.

— Несколько минут назад вы не помнили меня вообще, — напомнил Павел.

Не меняя выражения лица, Анна чуть прищурилась, словно действительно пыталась добраться до какого-то давнего воспоминания.

— Теперь начинаю.

Он едва улыбнулся.

На этот раз улыбка задержалась чуть дольше. Анна неожиданно заметила, что она ему идёт.

Из соседнего помещения донёсся голос Ольги Владимировны:

— Поль!

Павел на мгновение прикрыл глаза.

Анна всё-таки рассмеялась.

— Кажется, вас зовут.

Он поклонился и отошёл к матери.

— Ваше Высочество, — голос Натальи прозвучал совсем рядом.

Анна обернулась:

— Что?

— Это Поль? — спросила Наталья.

Анна посмотрела ему вслед.

Вчера за этим именем ещё стоял смутный образ мальчика, которого она едва помнила. Теперь с ним почему-то совсем не вязался.

— Нет, — сказала Анна.

Наталья удивлённо моргнула.

Анна поправила перчатку и равнодушно произнесла:

— Его зовут Павел.

Глава 3. Дезертир

Анна несколько секунд рассматривала свою работу и только затем затянула последний узел.

Повязка лежала ровно: края не собирались, бинт нигде не перекручивался, и, к великому удивлению, даже сестра милосердия, стоявшая по другую сторону койки, ничего не поправила.

Это можно было считать успехом. Но, вероятно, матушка считала бы иначе. Перед отъездом в Андреевский дворец она ещё раз напомнила, что Анна находится здесь вовсе не для того, чтобы заменить сестёр. Она повторила как мантру установленные правила, гласившие, что великая княжна должна быть замечена только за духовно-нравственными занятиями: разговаривать с ранеными, помогать им отвечать на письма и иногда присутствовать при перевязках — словом, делать всё то, что Императрица называла поддержкой.

Самостоятельно обрабатывать и промывать раны в этот список точно не входило.

Анна взглянула на свои руки. На правой перчатке осталось небольшое тёмное пятно.

«И это она тоже заметила бы».

Впрочем, матушка уехала три дня назад, и выяснилось, что её отсутствие неожиданно расширяло границы дозволенного. Конечно, если не считать старшей сестры милосердия, двух фрейлин, управляющего резиденцией, врачей, караула, камердинеров, горничных и ещё нескольких десятков людей, каждый из которых при необходимости мог сообщить Императрице, чем именно занималась её старшая дочь.

Полноценной свободой это назвать было трудно. Но всё же сейчас никто не стоял у неё за спиной.

— Готово, — сказала Анна.

Раненый молодой офицер неуверенно пошевелил рукой, не отрывая взгляда от Анны.

— Лучше прежнего, Ваше Высочество.

— Вы даже не посмотрели.

— Мне и так нравится.

Анна усмехнулась.

За последние недели она успела понять, что раненые делились на две категории. Первые были убеждены, что великая княжна не способна сделать ничего неправильно, и поэтому не совсем обоснованно доверялись ей всецело. Другие, напротив, следили за каждым движением её рук с таким выражением, словно заранее прощались с жизнью и заказывали поминальный молебен.

Вторые ей нравились куда больше. По крайней мере, с ними было понятно, когда она действительно делала больно.

Она сняла перчатки и бросила их в таз у стены.

Из коридора донёсся шум.

Анна не обратила на него внимания. В лазарете редко бывало по-настоящему тихо. Каждые несколько минут где-то переставляли кровати, хлопали двери, звенели металлические инструменты. После прибытия нового транспорта всё это становилось в несколько раз громче и на некоторое время превращалось в неразличимый гул.

Но сегодня среди привычных голосов слышался ещё один — резкий, командный.

Сестра рядом с Анной тоже обернулась.

— Опять привезли?

Та кивнула и направилась к двери.

Анна подошла следом.

У входа стояли носилки, на которых лежал молодой солдат в грязной гимнастёрке. Один сапог отсутствовал, штанина ниже колена потемнела от крови. Его худощавое лицо было серым от усталости, а глаза закрыты.

Рядовых обычно отправляли в полевой госпиталь дальше от резиденции. Здесь, в двух корпусах рядом с дворцом, размещали главным образом офицеров. Но после последних боёв мест снова не хватало, и нескольких тяжелораненых уже привезли сюда, не разбирая чинов. Очевидно, с этим произошло то же самое.

На вид он был ненамного старше того светловолосого, которого Анна перевязывала только что.

Рядом с носилками находились двое военных. Один помогал санитарам, второй держал кожаную папку и, судя по хмурому выражению лица, был гораздо больше озабочен ею, чем человеком перед собой.

— Сюда, — распорядилась старшая сестра. — Быстрее.

Носилки подняли, и Анне пришлось отступить к стене, пропуская их внутрь.

Солдат открыл глаза всего на секунду. Взгляд проскользил по потолку, по людям вокруг и остановился на ней. Кажется, он узнал её — или только понял по платью и окружению, кто перед ним. Губы шевельнулись, но звука Анна не услышала.

Его унесли в палату.

Военный с папкой остался в коридоре.

— Фамилия совпадает? — спросил он у второго.

— Совпадает.

— Часть?

Ответ Анна не разобрала. Да это и не имело значения — каждый день сюда поступали новые, а со временем она сама знакомилась с ними, в очередной раз исполняя свои обязанности у кроватей раненых.

Она уже собиралась вернуться к своим обычным делам, когда услышала:

— Значит, тот самый. Отметьте, что доставлен живым. Когда врачи разрешат — передадим.

Анна задержалась.

Раненых, как водилось, никуда не передавали. Их лечили, а потом либо оставляли до восстановления, либо отправляли дальше. Некоторые возвращались в строй. Других отпускали домой. Но с этим, по всей видимости, всё обстояло иначе.

Анна посмотрела вслед военному, который уже закрывал папку.

Спрашивать его самого не имело смысла. Ответить дочери Императора он, конечно, ответил бы. Только вряд ли сказал бы что-нибудь кроме того, что ей положено знать.

Вместо этого она вернулась в палату. Нового раненого успели переложить на свободную койку. Врач разрезал штанину, сестра готовила инструменты.

Анна подошла ближе.

— Что с ним?

Врач двумя пальцами осторожно надавил на кожу возле раны, наблюдая за реакцией солдата, и лишь после этого ответил:

— Пуля прошла навылет, Ваше Высочество. Если воспаления не будет, ничего страшного.

Прозвучало обнадёживающе.

Анна посмотрела на солдата. Он уже пришёл в себя и теперь молча следил за руками врача.

— А почему его потом должны передать?

Сестра на мгновение перестала раскладывать на металлическом подносе ножницы, щипцы и зажимы.

— Кого?

Анна сдержанно кивнула в сторону койки.

Сестра взглянула сначала на солдата, потом на княжну.

— Так он дезертир, Ваше Высочество.

Она взяла ножницы, проверила их и положила ближе к врачу.

Анна подождала.

Показалось, что за этой фразой должно последовать что-нибудь ещё. Хотя бы короткое объяснение того, как он здесь оказался или что успел сделать.

Но не последовало.

— Дезертир?

— Так в бумагах написано.

— И что теперь?

Сестра пожала плечами, развернула чистую салфетку и накрыла ею край подноса.

— Сначала лечить.

Ответ был настолько простым, что Анна не сразу нашлась.

— А потом?

— Это уже не наше дело.

Сестра взяла с металлического подноса длинные щипцы и протянула их врачу. Рядом лежали ножницы, несколько зажимов и ещё два инструмента, названия которых Анна пока не знала. На одном из них блеснула кровь.

Она невольно задержала на нём взгляд и отошла от койки.

«Дезертир».

До сих пор она слышала это слово только в разговорах взрослых, газетных сообщениях и редких сводках, которые зачитывали при отце. Там оно всегда существовало вместе с другими такими же — дисциплина, трусость, предательство.

Самого человека за ним Анна никогда не представляла. Скорее что-то смутное и неприятное: бегущую с поля боя фигуру, которая одновременно вызывала жалость и почти неизбежное осуждение.

Теперь у этой фигуры появилось конкретное молодое, бледное, покрытое дорожной пылью лицо.

Понадобилось усилие воли, чтобы снова заставить себя вернуться к работе.

В соседней палате нужно было помочь написать письмо. Потом принесли чистое бельё, и она вместе с сестрой разбирала его почти четверть часа. Ещё один раненый попросил прочесть вслух письмо от жены.

Анна читала аккуратно, не пропуская ни одной строки.

«Корова опять устроила бедлам, — писала жена. — Вчера утром нашла дыру в ограде и решила, что ей непременно нужно проверить, что происходит у соседей. Пришлось посылать работников ловить её по всему двору. Она бегала между сараем и садом, а дети стояли у окна и смеялись так, что едва не падали с подоконника. В конце концов её заманили обратно яблоками».

Анна опустила взгляд на письмо и едва сдержала улыбку.

Дальше жена писала о старшем сыне, который наконец научился плавать, о соседях и о том, что дома всё хорошо и ему совершенно не о чем беспокоиться. В самом конце она снова просила его вернуться.

Взгляд задержался на этих словах.

Ей снова вспомнился солдат в соседней палате. Он ведь вернулся. Или попытался. Ждал ли его кто-нибудь дома? Или вернуться заставило совсем другое?

Она попробовала заняться следующей просьбой, потом ещё одной, но мысль возвращалась к нему с раздражающим постоянством. В конце концов Анна поймала себя на том, что уже ищет вполне приличный повод ещё раз пройти через соседнюю палату.

К обеду она всё-таки его нашла.

Повод оказался довольно слабым: проверить, не требуется ли кому-нибудь вода. Обычно этим занимались без неё, но никто бы не заметил ничего предосудительного в том, что она озаботилась этим вопросом.

Солдат не спал.

Ногу уже перевязали, грязную изорванную гимнастёрку убрали. Без неё он казался ещё моложе. На нём осталась тонюсенькая нижняя рубаха с распахнутым воротом. Светлые волосы после сна торчали на висках, будто он даже не заметил, что выглядит небрежно. На подбородке темнела едва заметная неровная щетина. Его щёки запали от усталости, а на чересчур худой шее отчётливо проступали ключицы. Она вдруг подумала, что перед ней не солдат из донесений и не имя в списке раненых, а просто мальчишка, которого ещё совсем недавно могли ругать дома за разбитое окно или поздний приход к ужину.

Если бы Анна встретила его где-нибудь в деревне возле резиденции, то, пожалуй, приняла бы за одного из тех юношей, которых совсем недавно забрали из родительского дома.

На тумбочке рядом стояла нетронутая кружка.

Анна остановилась.

Он сразу попытался приподняться.

— Лежите.

Солдат замер.

Несколько секунд Анна смотрела на него, пытаясь понять, как вообще задают подобные вопросы.

Оказалось, никак.

— Мне сказали, что вы оставили часть.

Солдат едва заметно напрягся. Губы сжались, а взгляд, до этого направленный на Анну, опустился к краю одеяла.

— Так точно, Ваше Высочество.

Анна ожидала объяснения, но и в этот раз оно не последовало.

— Почему? — спросила она.

Теперь он молчал дольше.

— Испугался.

Признание прозвучало слишком обыденно.

Странно было признать, что ей почему-то хотелось услышать другую причину: ошибку или недоразумение, или наконец приказ, который неправильно поняли. Что угодно, что сразу превратило бы всё произошедшее в очевидную несправедливость.

— Просто испугались? — не смогла сдержаться Анна.

Он посмотрел на неё.

— Там многие испугались, — признался солдат.

— Но ушли вы.

Анна почувствовала себя неловко.

Её вопросы вдруг начали походить на допрос, хотя именно этого она не хотела.

Она перевела взгляд на его перевязанную ногу.

— А потом? — спросила она уже мягче.

— Что потом?

— Вы вернулись? — в надежде уточнила Анна.

Солдат помолчал.

— Я хотел.

— Почему?

На этот раз он чуть усмехнулся, но улыбка тут же исчезла.

— Домой хотелось вернуться не так.

Анна ничего не сказала.

Он снова посмотрел в сторону окна.

Через несколько секунд добавил:

— До своих не дошёл, потому что началась стрельба. Потом уже здесь очнулся.

Он действительно ушёл. Никто не обвинял его по ошибке, не перепутал фамилию, словом, не произошло ничего, что можно было бы исправить одним письмом или объяснением. Но одновременно с этим он и вернулся, или, во всяком случае, собирался.

Анна провела взглядом по его рукам. Пальцы были в мелких царапинах, под ногтями ещё оставалась въевшаяся грязь.

— Что с вами будет?

— Не знаю. Разберутся.

Последнее слово Анне не понравилось больше всего. В её жизни оно почти всегда означало, что взрослые знают, что делать: отец разберётся, матушка разберётся, управляющий разберётся.

— Вас будут судить?

Солдат посмотрел на неё.

— Наверное.

В коридоре позвали сестру. Анна обернулась на голос, а когда снова посмотрела на него, его глаза уже были закрыты. Сначала ей показалось, что он просто не хочет продолжать разговор, но дыхание быстро стало ровнее. Он уснул.

***

После обеда в лазарете разносили чай. Санитары прошли между койками с большими жестяными чайниками, и в палатах запахло крепкой заваркой. Кто-то попросил сахару, из дальнего угла послышался спор о вчерашней газете. Анна помогла раздать кружки и ловила себя на том, что уже не в первый раз смотрит в сторону койки нового раненого.

Солдат лежал, отвернувшись к стене.

Вокруг всё шло своим чередом, а сестра, у которой она попыталась осторожно узнать подробности, только повторила, что раненый поступил с бумагами и до выздоровления останется в лазарете.

— А если в бумагах не всё? — попыталась уточнить Анна.

— В каком смысле, Ваше Высочество?

Анна и сама не знала, в каком.

— Он вернулся, — сказала она.

— Значит, военные это учтут.

Это было не особенно полезно.

Зато для самой сестры вопрос, очевидно, оказался исчерпан. Она уже смотрела поверх плеча Анны на следующую койку, где кто-то звал её второй раз.

Анна отпустила её. Наверное, она действительно мешала.

Здесь каждый отвечал за своё. Врач должен был сделать так, чтобы солдат не умер от раны. Сестра — следить за перевязкой и температурой. Санитар — менять бельё и выполнять распоряжения врача. Никто из них не должен был решать, что произойдёт с человеком после того, как он снова сможет ходить. Это казалось разумным, но одновременно совершенно не помогало.

До конца дня Анна больше ни о чём не спрашивала. Она помогала сестрам, несколько раз заходила в соседние палаты и даже почти убедила себя, что оставила эту историю там, где ей и следовало оставаться.

Но по дороге во дворец снова вспомнила короткое: «Наверное».

В малой гостиной её уже ждала Наталья. На столе лежали несколько листов бумаги, чернильница и список фамилий.

Анна остановилась у двери.

Она совершенно забыла.

— В пятницу, — напомнила Наталья.

— Я помню.

Наталья кивнула и устроилась напротив с вышиванием.

В конце недели из лазарета должны были выписать сразу несколько человек. Часть возвращалась в свои подразделения, двоих отправляли домой. От Анны ожидали нескольких слов перед отъездом.

Она знала, что должна сказать что-то правильное, но каждый раз, когда она смотрела на этих людей, вспоминались совсем забавные вещи: кто-то просил не убирать со стола яблоки, кто-то рассказывал о своей деревне, а кто-то всё время спрашивал, пришло ли письмо от семьи. Теперь нужно было с ними прощаться.

Анна посмотрела на написанное и зачеркнула.

Попробовала ещё раз.

«Ваше мужество…»

Перо остановилось.

Перед глазами снова возникла та самая палата.

«Испугался».

Анна отложила перо.

— Наташа.

— Мм?

— Что бывает с дезертирами?

Наталья подняла глаза от вышивания.

— С кем?

— С дезертирами, — уточнила Анна.

— Не знаю, — ответила Наталья.

— Совсем? Иногда ты знаешь совершенно бесполезные вещи.

Наталья нахмурилась и отложила пяльцы.

— Зачем вам это?

Анна некоторое время водила кончиком пера по краю чернильницы.

— Сегодня привезли одного, — призналась Анна.

— В лазарет?

Анна кивнула.

— Он ушёл из части, а потом решил вернуться. Его ранили раньше, чем он добрался до своих.

Наталья ждала продолжения.

— И? Я не понимаю, о чём вы спрашиваете, Ваше Высочество.

Анна откинулась на спинку стула.

— Его будут судить.

— Если он дезертировал, да, — подтвердила догадки Наталья.

Анна нахмурилась.

— Но он вернулся.

— Вы сами сказали, что не успел, — ответила фрейлина.

— Потому что его ранили.

Наталья некоторое время смотрела на неё.

— Вы уверены, что всё было именно так?

Анна открыла рот и закрыла.

«Нет».

— Я не говорю, что он непременно врёт, — осторожно продолжила Наталья. — Но вы знаете о нём только то, что он сам вам рассказал. Может быть, всё было именно так. А может быть, нет. И потом... даже если он действительно передумал и возвращался, я всё равно не понимаю, что именно вы хотите сделать.

Анна посмотрела на исписанный лист и задумалась.

В лазарете находились люди, которым было гораздо хуже. У одного офицера вчера поднялась температура, и врач почти весь день не отходил от его койки. В дальней палате лежал человек, которому несколько дней назад ампутировали ногу. Ещё один всё утро ждал письма, которое не приходило уже третий месяц. По сравнению со всем этим судьба солдата, собственными ногами ушедшего из части, вообще не должна была занимать её особенно сильно. Но занимала.

Возможно, потому что рану можно было перевязать. Высокую температуру — попытаться сбить.

Даже человеку без ноги можно было принести книгу, написать за него письмо или просто посидеть рядом.

Но тут Анна впервые не понимала, что именно ей делать.

— Не знаю, — призналась она.

Наталья снова взяла пяльцы.

— Может быть, пока оставим его военным? А вы закончите хотя бы несколько строк к пятнице. Утром вы сами просили меня напомнить.

Посмотрев на неё, Анна улыбнулась и снова взяла перо.

«Ваше мужество…»

Она зачеркнула и эти слова.

***

— Боюсь, здесь я вам не помощник, Ваше Императорское Высочество.

Врач даже не поднял головы. Он стоял у окна и просматривал утренние записи о состоянии больных, время от времени делая пометки карандашом.

— Но вы хотя бы знаете, что происходит после выздоровления?

— С ним? Передам заключение, что он может покинуть лазарет. На этом моя часть заканчивается.

— А дальше?

Врач наконец посмотрел на неё.

— Дальше им займутся военные.

К следующему утру, как выяснилось, ничего не изменилось.

В палатах уже открыли окна, и сквозняк шевелил занавески. Из кухни тянуло запахом горячей каши с едва уловимой горелой ноткой — повар опять торопился. По коридору носили тазы с горячей водой, кто-то просил добавить хлеба, кто-то искал свою кружку.

Анна с самого завтрака продолжала задавать один и тот же вопрос разным людям и получать почти одинаковые ответы.

Управляющий резиденцией оказался ещё бесполезнее в её деле. Он выслушал Анну внимательно, дважды уточнил номер полка солдата и в конце предложил обратиться к коменданту лагеря.

Это был хотя бы ответ, но Анна сразу вообразила дальнейший разговор. Ей придётся объяснять, почему она вдруг заинтересовалась делом рядового, обвинённого в дезертирстве. Затем комендант наверняка доложит кому-нибудь выше. Оттуда вопрос вполне мог добраться до отца или матери. И всё это прежде, чем сама Анна поймёт, есть ли вообще о чём просить.

Идея спрашивать раненых офицеров казалась ещё хуже. Разговоры о том, что один из солдат бросил часть, едва ли были тем, с чем великой княжне следовало обходить палаты.

Анна сидела за письменным столом и перебирала людей, к которым могла обратиться.

Список оказался неожиданно коротким.

Матушка.

«Нет».

Она почти слышала, что ей скажут: этим занимаются военные, у них есть свои порядки, а Анне лучше не вмешиваться. Причём скажут спокойно и без раздражения, но таким образом, что возразить будет нечего.

Отец был при Ставке. Писать ему из-за солдата, чью фамилию она узнала только вчера, было бы ещё страннее.

Братья тоже были далеко.

Анна положила подбородок на ладонь. На столе остывал чай. Рядом лежала вчерашняя речь, исполосованная зачёркиваниями, а у чернильницы скопились три скомканных листа. Она машинально развернула один из них, прочла начало, снова смяла и попыталась попасть им в корзину у стены: ничего не вышло.

Анна глянула на упавший лист, но поднимать не стала.

Оставался комендант.

И ещё один человек.

Эту мысль она отвергла сразу.

Через минуту вернулась к ней.

«Павел».

Анна выпрямилась.

«Нет».

Совершенно необязательно, потому что она наверняка найдёт кого-нибудь ещё.

Прошло ещё несколько минут, но никого другого не появилось.

Анна раздражённо отложила перо.

В конце концов, Павел несколько лет провёл среди военных. На днях он без труда объяснял собственной матери, какие припасы нужны лазарету в первую очередь.

Можно было хотя бы узнать у него, к кому обращаться.

Анна поднялась.

***

Комнаты Ольги Владимировны и Павла находились в восточном крыле летней резиденции, где обычно размещали родственников императорской семьи. Анна поднялась по парадной лестнице на второй этаж и свернула в длинную галерею.

Она знала, какую комнату отвели Павлу. Узнать это оказалось нетрудно: достаточно было спросить дежурного лакея. Труднее оказалось решить, действительно ли ей следует идти прямо туда.

Анна дошла почти до нужной двери и остановилась.

«Нет».

Являться без предупреждения в комнату молодого мужчины было совершенно невозможно. Даже если этот мужчина приходился ей родственником. Особенно если Анна не хотела к вечеру получить письмо от матери с вопросом, что именно она себе позволяет.

Пришлось отправить лакея узнать, может ли князь её принять, а самой ждать в небольшой гостиной в конце галереи.

Это раздражало ещё больше.

Через несколько минут лакей вернулся.

— Его Светлость ожидает вас, Ваше Императорское Высочество.

Анна прошла следом.

Дверь в комнату Павла уже была открыта.

Он стоял у стола, заваленного бумагами. Мундир был расстёгнут у горла, длинные чёрные волосы убраны назад. Услышав шаги, он поднял голову.

На мгновение в его лице появилось удивление.

Почти сразу исчезло.

Павел выпрямился и поклонился.

— Ваше Высочество.

Анна вдруг подумала, что теперь придётся объяснять, зачем она пришла.

Всю дорогу сюда это казалось самой простой частью.

Лакей остался у открытой двери. Анна мельком посмотрела на него и только теперь вспомнила, что закрыть дверь за собой она, разумеется, не могла.

Это почему-то сделало предстоящий разговор ещё менее удобным.

Она снова посмотрела на Павла.

— Мне нужна ваша помощь.

Глава 4. Бумаги

— Мне нужна ваша помощь.

Анна прошла дальше в комнату. Дверь предусмотрительно оставалась открытой, лакей замер в коридоре на положенном расстоянии. Даже сейчас, когда половина привычных правил нарушалась хотя бы из-за тесноты, некоторые вещи оставались невозможными.

Отложив бумаги, которыми Павел, по всей видимости, занимался до её появления, он спросил:

— Чем именно я могу помочь?

Анна заранее вознамерилась не рассказывать ему о солдате. Пока ей хотелось понять, можно ли вообще что-нибудь сделать. А если нельзя, посвящать в эту историю ещё одного человека было незачем.

Она остановилась у окна. Отсюда был виден залитый солнцем край госпитального двора. После вчерашнего дождя жара вернулась, и от земли поднимался влажный, тяжёлый запах.

— Предположим, солдат самовольно оставил свою часть, — начала она. — Но потом решил вернуться.

Павел задумался.

Анна ждала.

— Он вернулся? — уточнил он.

— Не совсем. Его ранили по дороге.

После короткой паузы он спросил, сколько времени тот отсутствовал, где именно был ранен и мог ли кто-нибудь подтвердить, что он действительно возвращался.

Анна знала ответ только на один вопрос, да и то не полностью.

— Разве это имеет значение? — спросила она.

— Всё имеет значение, — сказал Павел.

Прозвучало обнадёживающе.

Павел начал объяснять, что самовольное оставление части никуда не исчезает только потому, что человек передумал. Но если солдат действительно возвращался по собственной воле, обстоятельства будут выяснять. Одно дело — если его поймали, но совершенно другое — если он сам шёл обратно и не дошёл лишь потому, что был ранен.

— Значит, его могут не наказать? — спросила Анна.

Павел посмотрел на неё.

— Я сказал не так.

Анна едва заметно нахмурилась. Кузен мог бы хотя бы ненадолго оставить ей приятное заблуждение.

— Но вы сказали, что его возвращение имеет значение, — настояла она.

— Имеет. Как и всё остальное.

В его голосе не было раздражающей снисходительности, с которой взрослые иногда объясняли Анне вещи, в которых она, по их мнению, ничего не понимала. Правда, от этого его ответы не становились приятнее.

Павел взял со стола один из листов.

— Если в донесении написано только, что солдат оставил часть, это ещё не значит, что в нём изложено всё, что произошло. Возможно, он действительно возвращался, а возможно, и нет. Если возвращался, то нужно искать того, кто сможет это подтвердить.

Анна посмотрела на лист в его руке.

— Но решение всё равно будут принимать по бумагам.

— В большинстве случаев именно так, — подтвердил Павел.

— Значит, важно, что именно в них написано, — сказала она.

— Разумеется.

Этого было достаточно.

Она ещё немного расспросила его о порядке разбирательства. После очередного вопроса Павел задержал на ней взгляд чуть дольше обычного. Потом ещё раз.

Анна сделала вид, что не замечает. В конце концов, прямо она не соврала ни разу.

— Это всё? — спросил он, когда вопросы закончились.

Анна задержалась. Взгляд упал на бумаги на столе. На одной из них Павел успел что-то записать до её появления. Почерк у него оказался аккуратным.

Зачем она вообще это заметила?

Она уже хотела отойти от стола, но передумала. Вместо этого одарила Павла той самой улыбкой, которую няня когда-то называла «правильной». Её долго учили улыбаться так, чтобы это выглядело приветливо, но не слишком фамильярно, мило, но непременно с достоинством. Совершенно бесполезный навык, как считала Анна лет в двенадцать, пока однажды с его помощью не уговорила дворцового кондитера выдать ей эклеры за час до обеда. После этого к урокам няни она стала относиться с большим уважением.

— А если бы решение принимали вы? — не удержалась она.

— О чём?

— О таком солдате.

— О солдате, о котором я ничего не знаю? — переспросил Павел.

— Вы всё усложняете.

Она продолжила улыбаться, ожидая результата. Павел, однако, ничем не выдал, подействовал ли на него её проверенный приём. Это слегка задевало. С кондитером было проще.

Павел подытожил:

— Мне кажется, это вы очень хотите всё упростить.

Ей уже хотелось признаться, что этот человек лежит совсем рядом, в нескольких десятках шагов отсюда. Но тогда пришлось бы объяснять всё с самого начала, а она пока сама не знала, зачем пришла дальше первоначального вопроса.

— Я просто спросила.

Павел пожал плечами.

— Тогда я бы сначала выяснил, что произошло на самом деле. И только потом решал.

Другого ответа от человека, которого ещё два дня назад она совершенно справедливо назвала не в меру серьёзным, ожидать не приходилось.

Анна поблагодарила его и направилась к двери.

— Ваше Высочество, — сказал он.

Она обернулась.

— Если солдат, которого вы описывали, действительно существует, ему лучше ничего не обещать.

Анна остановилась.

Можно было признаться. Или продолжить делать вид, что весь разговор был вызван исключительно её внезапным интересом к военным порядкам.

— А если не существует?

Наконец Павел улыбнулся, и Анна тут же засчитала это в список своих маленьких побед. Значит, «правильная» улыбка всё-таки сработала как нужно. Просто действовала с опозданием.

— Тогда я только что потратил четверть часа на довольно странную беседу.

— В таком случае мне особенно неловко, — сказала Анна.

Он ей не поверил. Но и задерживать не стал.

***

Солдат не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и повернул голову, когда Анна подошла к койке. Сегодня он выглядел лучше. К лицу вернулся цвет, хотя усталость всё ещё была заметна.

Анна сразу вспомнила предупреждение Павла.

Ничего не обещать.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась она.

— Хорошо, Ваше Высочество.

Она посмотрела на забинтованную ногу.

В госпитале по какой-то странной причине слишком часто говорили «хорошо» о вещах, которые хорошими не были.

Анна придвинула табурет и села.

После разговора с Павлом ей хотелось узнать то, о чём вчера она даже не подумала спросить: сколько времени солдат отсутствовал, где был, видел ли его кто-нибудь по дороге назад.

Сначала он отвечал настороженно, словно пытался понять причину нового допроса, потом немного успокоился. Оказалось, что по дороге он останавливался у какого-то хутора и просил воды. Женщина, которая дала ему напиться, могла его запомнить.

Анна ухватилась за это сразу. Появилась хрупкая надежда, что существовал хотя бы один человек, который видел его не бегущим от части, а возвращающимся.

В бумагах этого наверняка не было.

— Кажется, всё не так безнадёжно, как вам кажется.

Солдат посмотрел на неё.

— Правда?

Анна прикусила язык.

— Я лишь сказала «кажется».

Но поправка уже ничего не изменила. Солдат улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе.

Анна отвела взгляд. Теперь бросить эту историю было бы почти то же самое, что обмануть его.

— Ваше Высочество.

У прохода между койками стояла Наталья.

— Что? — спросила Анна.

— Обед.

Анна посмотрела на часы в дальнем конце палаты.

— Уже?

— Уже давно.

Наталья дождалась, пока она попрощается с солдатом, и пошла рядом к выходу.

На улице было ещё хуже, чем утром. Воздух почти не двигался, а мокрая после дождя земля так и не успевала до конца просохнуть после гроз и только добавляла духоты.

— В столовой невозможно находиться, — сказала Наталья. — Поэтому накроют на веранде.

Анна была не против. Там хотя бы иногда появлялся ветер.

— Ольга Владимировна тоже будет обедать с нами. Вместе с князем Павлом.

Анна покосилась на неё и вспомнила, как накануне Наталья чрезмерно подробно расспрашивала о Павле, но тогда это ещё можно было списать на простое любопытство. Превращение толстого мальчика Поля в высокого молодого офицера и правда заслуживало некоторого внимания. Однако сегодня Наталья произнесла его имя чуть иначе.

— Он тебе понравился? — спросила Анна.

— Почему вы спрашиваете? — уточнила Наталья.

— Потому что ты второй день о нём говоришь.

— Неправда, — отрезала фрейлина.

Анна улыбнулась.

— Хорошо. Понравился, — всё-таки призналась подруга.

— Вот как? — с улыбкой переспросила Анна.

Щёки фрейлины порозовели, и румянец не исчез даже тогда, когда они уже подошли к дворцу.

Удивляться было нечему: Наталья была хороша собой, умна, происходила из прекрасной семьи. Павел тоже выглядел вполне подходящим. По крайней мере, теперь, когда окончательно вылупился из той гусеницы по прозвищу Поль.

Смущал лишь его характер. Но Наталье, возможно, как раз нравились не в меру серьёзные мужчины.

— Только не смотрите на меня за обедом с таким лицом, — попросила она.

Анна невинно захлопала ресницами.

— С каким?

— Вы прекрасно знаете, Ваше Высочество. Или думаете, я забыла прошлое лето? Вы целый месяц пытались устроить личную жизнь Софьи Михайловны.

Анна рассмеялась. Одна из матушкиных фрейлин Софья Михайловна имела несчастье однажды признаться Анне, что молодой секретарь Императора очень красив. Этого оказалось достаточно. Следующие несколько недель Анна с завидным постоянством обнаруживала, что Софье Михайловне непременно нужно отнести книгу именно в библиотеку, когда там работал секретарь, прогуляться именно по той части сада, где он обычно бывал после обеда, или передать ему записку, которую с тем же успехом мог отнести лакей. Ничем это не закончилось, кроме одного танца и чрезвычайно довольной собой Анны.

— Между прочим, они танцевали, — напомнила она.

— Один раз, — возразила Наталья.

— С чего-то нужно начинать.

Наталья покачала головой.

— Вот видите. Вам самой всё это совершенно неинтересно, зато чужими сердечными делами вы готовы заниматься от скуки. Поэтому предупреждаю сразу: надо мной упражняться не позволю.

Анне пришлось пообещать ничего не устраивать. Во всяком случае, специально.

***

На веранде было прохладнее.

Стол накрыли у самого края, под полосатым навесом. За перилами начинался сад. Листья на деревьях почти не двигались.

Ольга Владимировна уже восседала за столом и обмахивалась сложенным листком бумаги. Её маленькая белая собака устроилась под стулом в тени.

— Ужасная погода, — объявила княгиня. — Бедолажка Мими с самого утра не находит себе места.

Анна посмотрела под стол, где спала Мими.

Павел проследил за её взглядом и тоже заглянул под стол, но благоразумно промолчал.

Вероятно, за годы жизни с матерью он научился не спорить по вопросам самочувствия собачонки.

За обедом Ольга Владимировна говорила больше остальных. Начала с жары, потом перешла к тому, что в такую погоду совершенно невозможно носить приличные перчатки, а закончила цветами, которые следовало посадить у одного из госпитальных корпусов.

Анна слушала вполуха. Её больше занимала Наталья.

Как правило, та без труда поддерживала любой разговор, но сегодня стала непривычно сдержанной. Зато стоило Павлу что-нибудь сказать, как она сразу поднимала глаза.

Когда Наталья наконец поймала её взгляд, Анна поспешно занялась обедом.

Она ведь обещала не смотреть.

— Павел, дорогой, а вам непременно нужно возвращаться сегодня в госпиталь? — спросила Ольга Владимировна.

— Непременно — нет. Нужно — да.

— Вот видите, — неожиданно вмешалась Наталья. — Даже князь Павел признаёт, что это разные вещи.

Павел посмотрел на неё и улыбнулся.

— Иногда.

Наталья тоже улыбнулась.

Анна опустила глаза в тарелку.

После еды Ольга Владимировна поднялась из-за стола. Жара стала, по её словам, совершенно невыносимой, и поэтому княгиня решила пройтись по саду.

Анна не стала искать в этом противоречия.

Мими выбралась из-под стула. Наталья наклонилась и погладила её.

«Ох и напрасно».

Собака завиляла хвостом, а Ольга Владимировна просияла.

— Ах, Наталья, душа моя, она вас полюбила! Вы ведь пройдётесь с нами? Мими будет так рада.

Наталья выпрямилась и посмотрела на Анну.

Анна постаралась ей посочувствовать, но совсем не получилось.

За три дня она сама успела нагуляться с Ольгой Владимировной на несколько недель вперёд. Они уже не раз обошли сад, обсудили каждую клумбу, дважды переставили скамью у восточной дорожки и выдали садовникам столько противоречащих друг другу поручений, что те теперь предпочитали при виде княгини заранее вооружаться блокнотами.

Одними прогулками дело не ограничивалось. Ольга Владимировна обладала удивительным даром перескакивать с одной темы на другую без всякого перехода. Вчера, например, разговор о потерянном напёрстке камеристки закончился рассуждением о том, почему один из фельдмаршалов совершенно неправильно понимает положение на фронте. Как именно фельдмаршал оказался связан с напёрстком, Анна так и не уловила до конца.

Теперь Наталье предстояло познакомиться с этим даром поближе.

Через минуту Ольга Владимировна уже спускалась по ступеням в сад и рассказывала Наталье, как тяжело они все переносят жару и как она не ожидала её в августе.

Мими, несмотря на все стенания хозяйки, вполне себе бодро бежала впереди.

Анна всё-таки улыбнулась.

— Вы довольны собой?

Она обернулась.

Павел остался у стола.

— Не понимаю, о чём вы.

— Конечно.

Рядом с его тарелкой лежал небольшой сложенный вчетверо лист, который Анна прежде не заметила. Павел взял его и убрал во внутренний карман мундира.

Бумага невольно напомнила Анне об их утреннем разговоре.

— Я подумала над тем, что вы сказали.

Павел поднял глаза.

— Уже боюсь спрашивать, — усмехнулся он.

— Напрасно. Вы мне действительно помогли.

Анна положила ладонь на спинку освободившегося стула.

Утром она не знала, за что вообще можно зацепиться. Теперь знала, что если обстоятельства имели значение, значит, о них должны узнать до того, как решат судьбу солдата.

— Я поговорила с ним ещё раз. По дороге назад его видели. Возможно, даже найдётся свидетель.

Рука Павла, уже потянувшаяся застегнуть мундир, остановилась.

— С кем?

— С солдатом, — медленно произнесла она.

Он опустил руку. Взгляд стал серьёзнее, хотя Анна до этого не думала, что такое вообще возможно.

— Значит, он всё-таки существует, — заметил Павел.

— Разумеется.

— Утром вы почему-то об этом умолчали, — сказал он.

— Я спрашивала в общих чертах, — ответила Анна.

Павел посмотрел на неё, но спорить не стал.

Пришлось рассказать остальное. К счастью, история была недолгой, а большую часть подробностей Павел и без того уже вытянул из неё утром своими вопросами.

— Тогда об этом нужно сообщить тем, кто будет разбирать его дело.

Это она и сама уже понимала, но проблема была в другом.

— А если до этого они увидят бумагу, с которой его привезли?

— Они её увидят, — кивнул Павел.

— Не обязательно.

Павел нахмурился.

— Что значит «не обязательно»?

Анна провела пальцами по спинке стула.

До сих пор план казался вполне разумным. Произнесённый вслух — уже не настолько.

— Она может потеряться.

Несколько мгновений он молчал.

— Вы собираетесь уничтожить военный документ?

Формулировка ей совершенно не понравилась.

— Я ещё ничего не собираюсь, — сказала она.

— Но именно это сейчас предложили, — уточнил Павел.

— Я сказала, что бумага может потеряться.

— С вашей помощью? — не отступал он.

Анна отпустила спинку стула.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Теперь — да.

Он отошёл от стола и посмотрел в сад.

Анна ожидала, что он станет возражать или скажет, что так нельзя, потому что существуют правила, инструкции и ещё десяток вещей, к которым Павел наверняка относился с необъяснимым почтением.

— Утром вы сами сказали, что важно, что будет написано в бумагах.

Он повернулся.

— Я сказал, что важны обстоятельства.

— И что решение принимают в том числе по документам, — напомнила Анна.

— Поэтому в них вносят новые сведения, а не уничтожают старые.

— Даже если старые не рассказывают всей правды? — продолжила она.

— Даже тогда.

Анна скрестила руки на груди и спросила:

— Для вас правила всегда важнее человека?

— Нет. Поэтому я и пытаюсь вас остановить, — четно ответил Павел.

— Потому что вам жалко бумагу? — Голос Анны прозвучал громче, чем прежде.

— Потому что отвечать за неё будете не вы, — серьёзно сказал он.

Анна нахмурилась.

— Почему не я?

— А вы знаете, кто отвечает за документы в госпитале?

Она не знала.

До этого момента ей вообще не приходило в голову спросить.

Отвечать не потребовалось.

Если документ исчезнет, объяснил он, искать начнут не у неё. Спросят с того, кто принял бумаги, кто их хранил, кто последним держал в руках. С писаря, дежурного, служащего — человека, имени которого Анна, скорее всего, даже не знает.

— Я могу сказать, что взяла его, — неуверенно предложила Анна.

— Когда же?

— Сразу, — ответила она уже твёрже.

— И что тогда?

— Буду отвечать я.

Павел чуть прищурился. Анне сразу захотелось доказать, что именно так всё и будет, хотя ещё минуту назад она вообще не думала о том, кому придётся отвечать за пропавший документ.

— Вы правда считаете, что с вас спросят так же, как с писаря?

— А почему нет?

Он ничего не сказал.

И самое неприятное — Анна уже понимала почему.

— Не разговаривайте со мной как с ребёнком, — вспылила она.

— Я не разговариваю с вами как с ребёнком, — сказал Павел.

— Именно так и разговариваете.

Анна подошла ближе. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, что тоже раздражало.

— Тогда хотите как со взрослой? — спросил Павел.

— Хочу.

На этот раз он не отвёл взгляда.

— Хорошо. Если бумагу возьмёте вы и об этом станет известно, вас не отправят под суд. Не разжалуют. Вы не потеряете место и жалованье. На вас рассердятся. Возможно, очень сильно. А потом всё закончится.

Анна почувствовала, что краснеет.

— А человек, который отвечает за документы, может потерять место, получить взыскание или оказаться ещё неизвестно где. И вы об этом не подумали.

— Я пытаюсь спасти человека.

— Тогда не делайте для этого виноватым другого.

Анна отвернулась.

В саду по дорожке медленно шли Ольга Владимировна и Наталья. Княгиня что-то рассказывала, размахивая веером. Собачка носилась между клумбами и, кажется, переносила жару превосходно.

— Утром вы говорили совсем другое, — буркнула она.

— Нет. Я говорил ровно то же самое. Просто утром вы услышали то, что хотели услышать.

Анна резко повернулась к нему.

— Вы невыносимы.

Павел промолчал, а лучше бы поспорил. Тогда она могла бы продолжать сердиться на него, а не вспоминать, что имени человека, отвечавшего за документы, она действительно не знала.

Она спустилась с веранды.

Наталья встретилась ей на дорожке. Ольга Владимировна осталась дальше в саду: Мими обнаружила что-то чрезвычайно важное под кустом.

— Ваше Высочество, что-то случилось?

— Ничего.

Анна прошла ещё несколько шагов, потом всё-таки сказала:

— Не понимаю, что ты в нём нашла.

— В ком?

— В Павле, естественно.

Наталья оглянулась на веранду.

— А что он сделал?

Анна едва не начала рассказывать. Но тогда пришлось бы начать с солдата, закончить бумагой и, вероятно, снова услышать то же самое.

— Ничего. Он просто невыносим.

Наталья немного помолчала.

— Может быть, он просто сказал вам что-то неприятное?

Анна посмотрела на неё.

— Ты уже его защищаешь?

— Я его почти не знаю.

Наталья улыбнулась.

— Мне кажется, он говорит то, что думает. Это не самое плохое качество.

Анна пошла к главному входу, но остановилась у дверей:

— Прекрасно. Значит, вас двое, — сказала она.

Павел был прав в одном: если бумага исчезнет, под подозрением окажется кто-то другой.

Но солдат всё ещё лежал в госпитале, а его дело никуда не исчезло.

Значит, отказываться от задуманного было рано. Нужно было только придумать, как сделать так, чтобы за него отвечала она сама.

Глава 5. Первый выбор

Анна переписывала речь трижды, и наконец к пятнице она была готова. Первый вариант оказался слишком торжественным, второй — настолько коротким, что Наталья спросила, не проще ли Её Высочеству пожелать всем счастливого пути и на этом закончить. Третий занял чуть больше половины страницы и наконец устроил обеих.

Теперь этот лист лежал у Анны в руках, а перед крыльцом госпиталя ждали те, кого сегодня отпускали.

Их было чуть больше десятка. Несколько человек стояли сами, двое опирались на трости. Анна узнала среди них корнета Оболенского. Он заметно похудел с начала лета, зато выглядел совершенно довольным и уже не держал больную руку так осторожно, как раньше.

«Евлампий».

За несколько недель Анна так и не привыкла к тому, что кто-то действительно откликается на это имя.

Рядом с ней стояла Ольга Владимировна в светлой шляпе с широкими полями. Собачку на этот раз оставили во дворце, чему Анна была даже немного удивлена. Наталья держалась на полшага позади.

Со вчерашнего дня между ними всё вернулось в обычное русло. Вечером Анна сама заговорила о случившемся и сообщила, что понятия не имеет, отчего вдруг вспылила. После недолгих размышлений она предположила солнечный удар.

Наталья выслушала объяснение с безупречно серьёзным лицом.

— Конечно, Ваше Высочество. Вчера действительно было очень жарко.

— Вот видишь.

— Несомненно. Наверное, именно поэтому вы назвали князя невыносимым.

Анна тогда подозрительно посмотрела на неё, но Наталья уже занялась платьем и больше к разговору не возвращалась. На этом происшествие решили считать исчерпанным.

Анна расправила лист и начала читать. Первые две строки пришлось подсмотреть, а дальше оказалось проще. Она говорила о возвращении домой, о семьях, которые ждут, о благодарности тем, кто после выздоровления снова отправится на фронт. Слово «мужество» из окончательного варианта Наталья благоразумно вычеркнула ещё вчера, и Анна не стала спорить.

Когда речь закончилась, кто-то первым захлопал. Остальные поддержали.

Ольга Владимировна тут же промокнула платком уголок глаза.

— Прекрасно, душа моя. Особенно про матерей.

Про матерей в речи было одно предложение, но Анна решила не уточнять.

Она спустилась с крыльца, и Оболенский одним из первых подошёл к ней и поклонился.

— Ваше Императорское Высочество.

Анна посмотрела на его руку.

— Надеюсь, теперь она всё-таки останется на месте.

Корнет сначала растерялся, потом вспомнил их первый разговор и рассмеялся.

— Кажется, доктор оказался прав.

Анна протянула ему руку, и Оболенский осторожно коснулся её губами.

Следующие несколько минут она разговаривала с остальными. Один офицер собирался к жене в Нижегородскую губернию, другой — к родителям, третий после короткого отпуска должен был вернуться в часть. Они прощались с врачами, забирали вещи, кто-то уже торопил извозчика.

Анна смотрела, как они расходятся, и только тогда заметила человека у окна второго этажа.

Тот самый солдат стоял немного в стороне от остальных больных и смотрел вниз. Сегодня он никуда не уезжал.

Ещё вчера Анна почти убедила себя, что Павел прав и нужно просто дождаться разбирательства. Теперь эта мысль снова показалась слишком удобной. Выписанные знали, куда отправятся вечером. У него впереди были сначала военные, потом решение людей, которые никогда его не видели.

И бумага, в которой уже всё было решено гораздо раньше них.

— Ваше Высочество? — позвала Наталья.

Анна сложила речь пополам.

— Я ненадолго в госпиталь, — сказала она.

Наталья проследила за её взглядом и ничего не спросила.

***

Анна нашла солдата сидящим поверх одеяла. Он пытался самостоятельно поправить повязку на ноге и сразу убрал руки, заметив её.

— Не трогайте, — сказала Анна.

— Я только поправить хотел, Ваше Высочество.

Она придвинула табурет, но не села.

За последние дни Анна успела узнать, сколько времени он отсутствовал, где был ранен, через какой хутор проходил и даже сколько воды ему дала незнакомая женщина. При этом одна совершенно очевидная вещь почему-то ни разу не пришла ей в голову.

— Как вас зовут?

Солдат удивился вопросу.

— Иван.

— Иван как?

— Иванов, Ваше Высочество.

Анна подождала продолжения. Его не последовало.

— Иван Иванов?

— Так точно.

Несколько секунд она смотрела на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но по его лицу было видно, что нет.

— Родители не слишком долго размышляли.

Иван смутился.

— Отца тоже Иваном звали.

— Тогда многое объясняется.

Он улыбнулся, а Анна наконец села.

Теперь предстояло вернуться к более важному.

— Иван, расскажите ещё раз про женщину на хуторе. Вы помните её имя?

— Марфа Ивановна.

— А фамилию?

Он задумался.

— Белова вроде.

Анна подняла брови.

Иван поспешно кивнул:

— Точно. Белова.

Уверенности это не добавило, но она продолжила расспрашивать. Выяснилось, что Марфа Ивановна дала ему воды и показала дорогу на Климовский тракт. Главное обнаружилось чуть позже: Иван сказал ей, что идёт обратно к своим. Женщина даже отговаривала его идти через лес после дождей и советовала держаться большой дороги.

Это уже было совсем не то же самое, что просто случайный человек, увидевший солдата на хуторе.

— Значит, она знала, куда вы идёте? — переспросила Анна.

— Да.

— И вы прямо сказали, что возвращаетесь в часть?

Иван кивнул.

— Сказал.

Анна посмотрела на его забинтованную ногу.

Если Марфа Ивановна существовала, и Иван ничего не перепутал, один человек действительно мог подтвердить его рассказ. Проблема заключалась только в том, что этого человека здесь не было.

— Ваше Высочество, — осторожно проговорил Иван. — Это поможет?

— Не знаю, — ответила она.

Надежда на лице солдата немного погасла, и ей сразу захотелось добавить что-нибудь ободряющее. Анна удержалась.

— Но это лучше, чем ничего, — всё-таки сказала она.

В коридоре кто-то позвал врача. Анна поднялась.

У самой двери она ещё раз оглянулась на Ивана.

Тот уже лёг и смотрел в потолок.

По дороге к выходу Анна думала о Марфе Ивановне Беловой. Необходимо было только каким-то образом заставить её рассказ появиться там, где его прочитают.

К тому времени, когда Анна вышла из госпиталя, решение уже начало складываться.

***

После обеда она попросила не беспокоить её и устроилась в маленькой гостиной на втором этаже.

На столе лежал чистый лист, на который она долго смотрела.

Вчера Анна собиралась убрать одну бумагу. Павел объяснил, почему этого делать нельзя: пропажу заметят, а отвечать за неё заставят человека, который никакого отношения к поступку Анны не имел.

Она услышала. Поэтому твёрдо решила, что сегодня ничего исчезать не будет.

Анна обмакнула перо в чернила.

«Я, Марфа Ивановна Белова...»

Первые слова выглядели довольно убедительно, но на этом всё заканчивалось. Она попыталась написать так, как, по её представлению, могла бы писать женщина с хутора, и почти сразу обнаружила, что совершенно не представляет, как пишет женщина с хутора. Первый лист пришлось смять.

На втором она решила не изображать чужую манеру и просто изложить факты: такого-то числа через хутор проходил рядовой Иван Иванов, попросил воды, сказал, что возвращается в расположение своей части, спрашивал дорогу на Климовский тракт.

Анна перечитала. Ничего лишнего. Она не придумала ни ранения, ни разговора, которого не было. Все эти слова Иван слышал или произносил сам.

На третьем листе получилось ещё аккуратнее.

Анна дошла до подписи и остановилась.

Вот здесь всё стало сложнее.

Написать чужое имя в начале текста оказалось легко. Поставить его внизу вместо другого человека — совсем иначе. Перо зависло над бумагой.

Вчера Павел спросил её, считает ли она, что с великой княжны спросят так же, как с писаря. Тогда Анна разозлилась, потому что уже знала ответ.

Это было её решение, значит, и отвечать должна она.

Такая логика нравилась ей значительно больше вчерашней.

Анна снова опустила перо, но остановилась, услышав шаги в коридоре.

Она машинально накрыла лист промокательной бумагой.

Шаги остановились.

— Войдите.

На пороге появился Павел. И, признаться честно, из всех людей, которых Анна могла увидеть сейчас, он был последним в списке желательных.

— Мне сказали, вы здесь, — произнёс он.

Анна сразу поняла, кто именно сказал.

— Наталья?

— Она.

Павел вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь, оставив её, как требовали приличия, неплотно закрытой.

Анна посмотрела на него с подозрением.

— Зачем вы меня искали?

— Хотел узнать, чем закончилась вчерашняя история.

Ответ прозвучал слишком спокойно.

Анна опустила взгляд на стол.

— Ничем.

— Вижу.

Он посмотрел на промокательную бумагу, под которой явно угадывался лист.

Анна тоже посмотрела. Прятать что-либо следовало либо лучше, либо вообще не начинать.

— Что вы пишете? — спросил Павел.

— Ничего интересного.

— Поэтому спрятали?

— Я не прятала.

Это прозвучало настолько неубедительно, что Анна сама пожалела о сказанном.

Павел не стал спорить. Просто остался стоять напротив.

Его молчание раздражало сильнее вопросов, и она первой не выдержала.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите.

— На вас?

— На бумагу.

— Теперь уже да.

Анна убрала промокательный лист.

— Пожалуйста.

Павел взял написанное.

Пока он читал, Анна следила за его лицом. Первые строки не вызвали никакой реакции. Ближе к середине он нахмурился, а дочитав, вернулся к началу. Это ей не понравилось.

— Кто такая Марфа Ивановна Белова?

— Женщина с хутора.

— Та самая?

Павел снова посмотрел на текст.

— Когда вы успели получить от неё показания?

— Я их не получала, — ответила она.

Он медленно положил лист на стол.

— Тогда откуда это?

— Иван рассказал мне, что произошло. Марфа Ивановна действительно его видела и слышала, что он возвращается в часть. Я только записала то, что она сама могла бы рассказать, если бы была здесь.

Павел несколько секунд молча смотрел на неё.

— То есть вы никогда не видели эту женщину, не разговаривали с ней и знаете всё исключительно со слов человека, которого пытаетесь спасти?

Если сформулировать именно так, всё действительно выглядело хуже.

Анна нахмурилась.

— Иван не врёт. Я разговаривала с ним и верю ему.

— Верить ему — ваше право. Писать показания за другого человека — нет.

Она посмотрела на пустое место внизу, понимая, что Павел тоже его заметил.

— Я даже не знаю, какой у неё почерк, и не собираюсь его копировать.

— Как предусмотрительно.

Павел снова взял лист, и теперь его серьёзность уже начинала действовать ей на нервы. Вчера он заставил её отказаться от одной идеи. Сегодня, судя по всему, собирался проделать то же самое со второй.

— Тогда в чём проблема? — спросила Анна.

— В том, что это подделка. Вы написали показания от имени человека, которого никогда не видели, со слов человека, которому эти показания должны помочь.

Она ожидала чего угодно, только не настолько неприятного слова.

Несколько секунд Анна молчала.

От его формулировки Марфа Ивановна не переставала существовать. Не исчезал хутор. Не исчезал разговор с Иваном. Но бумага на столе внезапно стала выглядеть совсем иначе.

— Значит, по-вашему, нужно просто ничего не делать?

— Я этого не сказал. Но вчера вы хотели уничтожить настоящий документ, а сегодня решили создать ненастоящий. Боюсь представить, что вы придумаете завтра.

Анна едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сердится.

— Завтра, возможно, вам повезёт, и я вообще не стану спрашивать вашего мнения.

— Сегодня вы тоже не спрашивали.

С этим спорить было трудно.

Анна забрала у него лист, снова села и потянулась за пером.

Павел явно не ожидал этого.

— Вы всё равно собираетесь его закончить?

— Вы назвали это подделкой. Я не согласилась.

— Анна, это не вопрос мнения. Если вы поставите здесь имя Марфы Беловой, вы подпишете за неё показания, которых она не давала.

Впервые он произнёс её имя без титула.

Анна заметила это сразу, хотя совершенно не собиралась замечать подобные вещи в разгар ссоры. Павел, кажется, сам не обратил внимания.

Она посмотрела на оставленное внизу место.

Вот об этом Анна до сих пор предпочитала не думать. Пока подписи не было, можно было считать бумагу просто записанным рассказом Ивана. После неё это объяснение становилось гораздо слабее.

Правильное решение было очевидным. И совершенно бесполезным.

— Вчера вы сказали, что из-за меня может пострадать человек, который ни в чём не виноват, — произнесла Анна. — Я вас услышала. Сегодня никто другой ничего не потеряет и ничего не будет делать за меня. Если выяснится, откуда появилась эта бумага, я сама скажу правду.

— Тогда она перестанет иметь какую-либо ценность.

— Только если выяснится.

Павел хотел что-то ответить, но Анна уже обмакнула перо в чернила.

Первые буквы получились чуть крупнее, чем ей хотелось. Она продолжила, стараясь не менять нажим.

Марфа Белова.

Чужое имя выглядело на бумаге удивительно обыкновенно.

Анна отложила перо. Только теперь она почувствовала неприятный холод где-то под рёбрами. До этой секунды всё ещё можно было остановить и выбросить. Теперь перед ней лежал документ, который должен был заставить незнакомых людей поверить, будто его написала другая женщина.

Павел тоже смотрел на подпись.

— Теперь это действительно подделка, — сказал он наконец. — И если вы всё ещё намерены положить её к документам Иванова, я, видимо, зря рассчитывал, что вчерашний разговор хоть чему-нибудь вас научил.

Анна сложила лист пополам.

— Научил. Именно поэтому я сделаю это сама и никого больше не стану просить о помощи.

На этот раз Павел не стал спорить.

Несколько секунд Анна действительно размышляла, не разорвать ли бумагу. Можно было вернуться к Наталье, выпить чай, вечером выслушать Ольгу Владимировну, а завтра снова прийти в госпиталь. Дальше Иваном займутся люди, которые для этого существуют. И если его накажут, Анна всегда сможет сказать себе, что ничего сделать не могла. Но теперь это уже было неправдой, потому что она могла.

Анна убрала бумагу в карман.

— Я всё равно это сделаю.

Павел смотрел на неё уже без раздражения. Скорее так, будто пытался понять, каким образом его вчерашнее объяснение привело именно к этому результату.

— Вы действительно всё решили.

— Да.

Теперь оставалось самое сложное: понять, где находятся бумаги Ивана и как добраться до них, не привлекая никого постороннего. Вчера она, вероятно, первым делом спросила бы лакея или сестру. Сегодня этот путь уже не казался безобидным. Любой человек, который поможет ей, окажется частью истории, даже если сам об этом не знает.

Павел словно угадал её мысли.

— Вы хотя бы знаете, где его документы?

— В госпитале.

— Это довольно широкое понятие, — заметил он. — И даже если найдёте нужную комнату, вам наверняка понадобится ключ.

Анна посмотрела на него.

— Я разберусь. И, прежде чем вы снова начнёте, я не прошу вас помогать.

— Я заметил.

В его голосе было что-то такое, отчего Анне снова захотелось спорить. Но она удержалась.

— Тогда прошу считать, что наш разговор закончен.

Анна направилась к двери.

На этот раз Павел её не остановил.

***

К вечеру госпиталь становился беспокойнее.

Начинался обход, из кухни несли ужин, сестры меняли воду и бельё. По коридорам постоянно кто-нибудь проходил, поэтому Анна решила, что сейчас её присутствие привлечёт меньше внимания.

Оказалось, наоборот.

За первые десять минут ей поклонились семь раз. Один молодой санитар едва не уронил таз.

Анна начала подозревать, что план требует доработки.

Зато нужную комнату она нашла сама. На двери рядом с кабинетом старшего врача висела небольшая табличка. За ней, как Анна выяснила ещё днём, держали бумаги тех, кого готовили к передаче военным.

Оставалась одна проблема — дверь была заперта.

Анна подёргала ручку ещё раз, словно второй раз мог дать другой результат. Но не дал.

Она отошла на шаг.

Просить ключ означало объяснять, зачем он ей нужен. Приказать открыть дверь было ещё хуже: после этого человек прекрасно запомнит и её, и время.

Анна стояла перед дверью и впервые подумала, что Павел, возможно, рассчитывал именно на это. Она отогнала эту мысль.

В конце коридора находилось окно. Рядом стоял небольшой стол, на котором днём сестра заполняла журналы. Сейчас там никого не было, и Анна подошла ближе.

На столе лежали карандаши, несколько листов и связка ключей.

Она остановилась. Всё складывалось почти оскорбительно просто.

Анна оглянулась — коридор пустовал. До сих пор всё происходившее можно было хотя бы объяснить хорошими намерениями. Взять чужие ключи, открыть запертую комнату и подложить поддельную бумагу в военное дело было уже значительно труднее представить случайностью.

Анна протянула руку.

— Даже не думайте.

Она замерла и медленно обернулась.

Павел стоял в нескольких шагах от неё.

— Вы следите за мной? Я же просила этого не делать.

— Вы много чего просили.

Он подошёл ближе и посмотрел на связку ключей.

Анна убрала руку.

— Вы специально ждали?

— Нет. Решил проверить, насколько далеко вы зайдёте.

Анне это совершенно не понравилось.

— И?

— Достаточно далеко.

Она почувствовала, что снова начинает сердиться, но теперь к раздражению примешивалось другое чувство. Ей действительно хотелось доказать ему, что она способна довести дело до конца без его надзора.

Анна взяла ключи, и в этот раз он не остановил её.

— Не будете отбирать?

— Зачем? Вы всё равно возьмёте другие, — сказал он.

Анна посмотрела на связку. Ключей было шесть.

— Какой? — спросила она.

— Не знаю.

Она не поверила. По её лицу это, видимо, стало понятно.

— Хорошо, — признался Павел. — Знаю. Но не скажу.

— Тогда зачем пришли?

На этот вопрос он ответил не сразу.

— Сам ещё не понял.

Анна отвернулась и попробовала первый ключ — не подошёл. Второй тоже. Третий вошёл в замок, но не повернулся.

Павел стоял рядом и молчал.

На четвёртом Анна начала подозревать, что он получает от происходящего удовольствие.

— Если знаете, могли бы хотя бы не смотреть, — замета она.

— Боюсь оставить вас без присмотра, — ответил Павел.

Анна попробовала пятый ключ, и раздался щелчок.

Она победно посмотрела на Павла.

— Видите?

— Вижу.

Радости он почему-то не разделял.

Комната оказалась совсем маленькой. У стены стояли два шкафа, посередине — стол, заваленный папками. Анна ожидала чего-то более внушительного.

Она вошла, но оглянулась на оставшегося в коридоре Павла.

— Вы не идёте?

— Нет.

— Прекрасно.

Анна сама не поняла, почему его отказ немного задел.

Она подошла к столу с папками и посмотрела на корешки: Белов. Кравцов. Мельников. Иванов.

«Конечно».

Из всех фамилий ему досталась именно та, которых здесь могло оказаться десяток.

Анна раскрыла первую папку Иванова — не тот. Вторую — тоже. Третья оказалась нужной. Она узнала дату поступления и описание ранения.

Внутри лежало несколько листов.

Тот самый тоже был здесь.

«Самовольно оставил расположение части...»

Несколько строк — ни Марфы Ивановны, ни дороги обратно, ни ранения.

Она достала свой лист. Теперь оставалось только положить его внутрь.

Анна уже раздвинула бумаги, когда Павел появился в дверях.

— Стойте.

Она обернулась.

— Что теперь?

Он вошёл в комнату и взял у неё лист.

Анна даже не успела возразить.

Павел быстро прочитал текст ещё раз. Взгляд на мгновение задержался внизу, на чужом имени, написанном рукой Анны.

— Вы всё-таки подписали.

— Вы это уже видели.

— Я надеялся, что передумаете.

— Напрасно.

Он не стал отвечать и посмотрел на раскрытую папку.

Несколько секунд ничего не происходило.

Анна ждала очередного объяснения, почему всё, что она делает, неправильно. Павел, вероятно, мог продолжать до утра.

Но он спросил совсем другое:

— Куда вы собирались его положить?

— Сюда.

— Куда именно?

Анна показала на середину папки.

Павел покачал головой.

— Тогда заметят, что он появился позже остальных.

Анна посмотрела на него.

— Вы мне содействуете?

— Нет. Я указал на ошибку, — сказал он.

— В моей подделке, — заметила она.

Павел закрыл глаза на секунду.

— Не называйте её так с таким удовольствием.

Анна едва сдержала улыбку.

Ещё несколько секунд Павел мог просто положить лист на стол и уйти.

Анна была уверена, что именно так он и поступит, но вместо этого он взял папку.

— Если это обнаружат, я никогда не признаюсь, что участвовал добровольно.

Анна уже улыбалась.

— Разумеется.

Он нашёл нужное место среди бумаг. Анна наблюдала, как его тонкие пальцы остановились на краю листа.

— Последний раз спрашиваю. Вы уверены?

Вчера она бы ответила сразу. Сегодня Анна посмотрела на первоначальное донесение, потом на подпись Марфы Беловой, которую несколько часов назад вывела собственной рукой.

Теперь она прекрасно понимала, что делает.

— Да.

Павел вложил бумагу и одним движением закрыл папку.

Несколько мгновений оба молчали.

Ничего особенного не произошло. Не прозвучал сигнал тревоги, никто не распахнул дверь. На столе по-прежнему лежали папки, за окном шумели деревья, из коридора доносились шаги.

Но теперь внутри одной из папок находилась поддельная бумага, которую написала Анна, а Павел спрятал.

И об этом знали только они двое.

— Всё? — тихо спросила Анна.

— Всё.

Она забрала ключи и вышла первой.

Павел запер дверь и вернул связку на стол точно туда, где она лежала. Он делал всё неторопливо, хотя несколько минут назад сам помог ей подложить в чужое дело бумагу, которой там быть не должно.

Он проверил, до конца ли повернулся ключ, поправил связку, чтобы она лежала так же, как прежде, и только после этого убрал руку.

Анна почему-то продолжала смотреть.

Пальцы у него были длинные, с выступающими костяшками. На правой руке, возле большого пальца, белел тонкий старый шрам, которого она раньше не замечала. Павел провёл ладонью по краю стола, словно проверяя, не сдвинул ли чего-нибудь ещё, и Анна поймала себя на том, что следит за этим совершенно ненужным движением.

Он дышал удивительно ровно для человека, который только что сознательно сделал именно то, от чего весь день пытался её удержать.

Анна прислушалась к собственному дыханию и обнаружила, что у неё с этим дела обстояли несколько хуже. Наверное, потому что она всё ещё боялась услышать шаги за дверью.

Они пошли по коридору рядом. Теперь каждый встречный казался подозрительно внимательным, хотя никто не обращал на них особого внимания. Дважды им поклонились, из дальней палаты вышла сестра с пустым подносом, а у лестницы мимо пробежал санитар.

Никто их не остановил.

Только спустившись на несколько ступеней, Анна почувствовала, что начинает улыбаться.

«Всё получилось».

Пока ещё ничего не было решено. Иван оставался в госпитале, бумага могла ничего не изменить, а если её обнаружат, последствия Анна представляла довольно смутно. Но несколько минут назад всё это было только её затеей. Теперь Павел тоже знал, что лежит в папке Иванова. Более того, сам положил туда поддельное свидетельство и закрыл папку.

Анна покосилась на него. Ещё вчера он объяснял ей, почему нельзя вмешиваться в чужие документы, а сегодня запирал за ними дверь.

У самой лестницы Павел остановился.

— Никому, — тихо сказал он.

Анна посмотрела на него.

— Особенно вашей матери.

На этот раз он всё-таки улыбнулся.

И Анна тоже.

Бесплатный фрагмент закончился.

Текст, доступен аудиоформат
5,0
8 оценок
159 ₽
Возрастное ограничение:
18+
Дата выхода на Литрес:
16 ноября 2026
Дата написания:
2026
Объем:
320 стр. 1 иллюстрация
Правообладатель:
Автор
Формат скачивания: