Читать книгу: «Колыбель»

Глава 1. Месяц спустя

Октябрь в Ольховку пришёл тихо, по-уральски — с заморозками по утрам, хрустящими лужами и совершенно неприличным количеством грибов. Грибы, кстати, были системные: после Эскалации некоторые опята мутировали и теперь разговаривали по ночам. Тихо, шёпотом, цитируя в основном классику. Катя утверждала, что это побочный эффект от «Цветов Сомнения», которыми она засадила пол-леса, но Петренко стоял на своём: грибы — шпионы.

— Они вчера мне вслух прочитали «Муму»! — жаловался он майору. — Я хотел суп сварить, а они: «Не тронь, сержант, мы разумные!» Какие ж они разумные, если Тургенева цитируют?

— Грибы не могут цитировать Тургенева, — устало отвечал Ковалёв. — У них нет голосовых связок.

— А у моей тёщи были? Она мне полжизни цитировала, и ничего!

В общем, жизнь в Ольховке налаживалась. Бывшие благословлённые — те, что после битвы на рубеже согласились на реабилитацию — теперь трудились на полях, помогали в кузнице и, к вящему ужасу Петренко, записались в кружок хорового пения. Хор этот организовал не кто иной, как сам Петренко. Точнее, его заставил майор, сказав: «Сержант, вы у нас самый громкий, вот и займитесь. Благословлённые привыкли петь, пусть поют что-нибудь народное, а не этот ваш хорал». Петренко идею воспринял с энтузиазмом, но теперь пожинал плоды.

Репетиция шла на центральной площади, у памятника унитазу. Двадцать бывших апостолов, облачённых в гражданское, старательно выводили «Ой, мороз, мороз», но выходило у них до того слаженно и проникновенно, что даже куры неслись с позолотой. Петренко стоял перед хором с бронзовым Кубом в одной руке и дирижёрской палочкой (которую ему выточил Боров) в другой.

— Не так! — орал он, перекрикивая стройное многоголосие. — Вы поёте, как ангелы, а надо — как люди! Где надрыв?! Где тоска по родине?! Мороз — он же кусачий! Представьте, что вы без благословения, и вам холодно!

Бывшие благословлённые переглянулись. Один из них робко поднял руку:

— А можно мы всё-таки немножко с благословением? У нас тогда голоса красивее.

— Никакого благословения! — отрезал Петренко. — Реабилитация — это вам не курорт. Пойте, как все нормальные люди. С фальшивыми нотами. С чувством!

Хор вздохнул и затянул заново. Теперь в их голосах действительно прорезалось что-то человеческое — возможно, отчаяние.

Дёма, проходивший мимо с кружкой чая, остановился послушать. Рядом с ним немедленно материализовалась Алина — с неизменным блокнотом и выражением лица, означавшим «я всё запишу, и тебе это не понравится».

— Как думаешь, они когда-нибудь станут совсем обычными? — спросила она, кивая на хор.

— Обычными — вряд ли. У нас тут вообще никто не обычный. Даже грибы.

— Грибы — это отдельная тема. Я хочу подать запрос в Совет о признании их ограниченно разумными.

— Ты хочешь дать грибам юридический статус?!

— Я хочу защитить их от Петренко. Он вчера пытался скормить их Сидорову, чтобы посмотреть, зацветёт ли тот изнутри.

— И как?

— Сидоров отказался. Сказал, что он и так уже цветёт наружу, а если зацветёт внутри, то его придётся пересаживать.

Дёма хмыкнул. Сидоров за последний месяц действительно расцвёл до такой степени, что теперь напоминал ходячий ботанический сад. Они с Катей наконец-то поженились — тихо, без помпы, у Мирового Древа, — и с тех пор его вьюнки вели себя особенно буйно. Поговаривали, что это от счастья.

Кстати, о счастье.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — Алина закрыла блокнот и посмотрела на Дёму так, как смотрела только в двух случаях: когда готовилась огласить приговор и когда собиралась сообщить что-то, что перевернёт его жизнь.

— Ты меня пугаешь, — честно сказал он. — Это из-за грибов?

— Нет. Это из-за нас.

Она взяла паузу. Хор надрывался: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Петренко махал палочкой, бронзовый Куб отливал золотом. Где-то в кузнице Боров колотил молотом. Из оранжереи доносился смех Кати.

— Я беременна, — сказала Алина.

Дёма выронил кружку. Чай, к счастью, был уже холодный, так что никто не пострадал — только лужа на асфальте и один особенно любопытный воробей, тут же прилетевший проверить, не налили ли ему добавки.

— Ты... ты серьёзно?

— Я юрист. Я не шучу о таких вещах. Я проверила трижды. Утром. И ещё раз, пока ты спал. Система подтвердила. Вернее, Лёха подтвердил — у него теперь доступ к моему интерфейсу.

— Лёха знает раньше меня?!

— Лёха знает всё. Он уже прислал поздравление. И список имён.

— Какой список?!

— Для ребёнка. Три страницы. Начинается с «Павел» и заканчивается «Квант-Олег». Второй вариант, говорит, на случай, если мальчик будет особенно одарённым.

Дёма опустился на скамейку. В голове у него происходило то, что на языке физиков называется «квантовая суперпозиция»: одновременно радость, паника, гордость, страх и желание срочно что-нибудь починить. Например, генератор в бане. Или весь мир.

— Ребёнок, — повторил он. — У нас будет ребёнок.

— У нас будет ребёнок, — подтвердила Алина. — И если ты сейчас скажешь, что вероятность этого была пятьдесят на пятьдесят, я применю к тебе «Презумпцию виновности».

— Вероятность была сто процентов. Ну, почти. Если учитывать, что мы...

— Дёма.

— Молчу. — Он встал и обнял её — крепко, но осторожно, будто она уже стала хрупкой. — Я рад. Правда. Просто... это немного неожиданно. Я думал, мы сначала Творца найдём, а потом уже...

— Творец подождёт. Ребёнок — нет. И, кстати, о Творце. Лёха просил зайти в штаб. У него новости.

— Какие?

— Эхо Пророка стабилизировалось. Михаил готов к сотрудничеству. И он знает, с чего начать.

Дёма кивнул, всё ещё переваривая главную новость. Они взялись за руки и пошли через площадь, где Петренко как раз заканчивал репетицию. Хор, доведённый до исступления, пел «Калинку» в темпе похоронного марша, но Петренко сиял:

— Вот! Теперь похоже на людей! Уныло, безнадёжно, но с искоркой! Завтра начнём «Катюшу»!

— «Катюшу» нельзя, — подал голос бывший апостол. — Она у нас вызывает желание проповедовать.

— Ничего, я вам быстро это желание кувалдой выбью! — радостно пообещал Петренко. — У Борова есть специальная, для реабилитации. Называется «Увещеватель».

Бывшие благословлённые снова переглянулись. Кажется, они начали жалеть, что согласились на реабилитацию.

В штабе, бывшем здании сельсовета, теперь располагался не только командный центр, но и лаборатория Лёхи — вернее, серверная, куда он переехал после расширения сети. Самого Лёхи, конечно, в комнате не было, но на большом экране красовался его аватар — уже не пиксельный человечек, а вполне солидная трёхмерная голова в очках. Рядом с экраном стоял Егор с вечным ноутбуком и не менее вечной кружкой энергетика.

— А вот и будущие родители! — приветствовал их Лёха. — Поздравляю официально. Я уже взял на себя смелость забронировать имя «Павел-Квант» в регистрационной книге. На всякий случай.

— Мы сами разберёмся с именем, — мягко сказала Алина. — Но спасибо.

— Как знаете. Но если передумаете — у меня есть ещё варианты. «Электрод-Светозар», например. Или «Волна-Вероятность».

— Лёха, — Дёма потёр переносицу, — ты хотел рассказать про эхо Пророка.

— Ах да. Михаил. — Аватар на экране поправил очки. — Он полностью стабилен. Я провёл серию тестов: ментальное сканирование, стресс-тесты, диалоговые симуляции. Он — не Пророк. Он — его память, его знания, его сожаления. И он хочет помочь.

— Как именно?

— Он знает, где искать Творца. Точнее, он знает, где искать ключи, которые открывают путь к Творцу.

— Ключи? — Алина достала блокнот. — Сколько?

— Три. Первый — здесь, в Академгородке. В той самой лаборатории, где мы не были. Второй — в Москве. Третий — не физический объект, а информационный. Он спрятан в сетевом эхе Архитектора. Я уже начал распаковку, но это займёт время.

Дёма задумался. Три ключа. Три путешествия. И где-то в конце — Творец.

— Значит, опять в дорогу, — сказал он вслух.

— Но не прямо сейчас, — вмешалась Алина. — Сначала — первый ключ. Он рядом, в Академе. Сходим малой группой, без глобальной мобилизации.

— Я с вами, — раздался голос от двери. Кирилл, как всегда, возник бесшумно, несмотря на габариты. — Щит готов, шипы наточены. Древо благословило на неделю вперёд.

— И я! — Боров ввалился следом, волоча за собой новую кувалду. На этот раз на ней красовалась надпись «Ключник» — видимо, специально для предстоящего похода. — Я уже подготовился. Видите? Выгравировал. Чтобы враги знали: мы не просто так, мы за ключами.

— Ты выгравировал «Ключник» до того, как узнал про ключи?! — изумился Егор.

— Я всегда готов. И вообще, «Ключник» — это универсально. Ключ от двери, ключ от сердца, ключ от головы...

— От головы — это у тебя кувалда «Сюрприз» работает, — хмыкнула Гюрза, заходя в штаб. Она была без сигары (в здании курить запретила Алина), но держала в руках дымящуюся кружку с чем-то, отдалённо напоминавшим кофе. — Я тоже иду. У меня новые колбы. С двойным скепсисом. Работают даже против тех, кто ни во что не верит.

— Это как? — спросил Кирилл.

— Они заставляют верить, что ты ни во что не веришь. А потом — бах! — и ты уже веришь. В сомнение. Очень мучительно.

— С тобой страшно дружить, — искренне сказал Боров.

— Я знаю.

Последними в штаб вошли Катя и Сидоров. Сидоров, как обычно, цвёл — сегодня на его голове распустился крупный пион, источавший тонкий аромат. Катя несла горшок с «Цветком Кочегара», который теперь был размером с небольшой куст.

— Мы готовы, — тихо сказала она. — Я усилила «Цветочные коконы». Теперь они могут блокировать даже ментальные атаки. И ещё — у меня есть «Семя Мирового Древа-2». Если понадобится — посажу на месте.

— А я... — начал Сидоров, но его перебил Лёха:

— А вы, рядовой, будете у нас тыловым фонариком. В прямом смысле. Ваша цветучесть достигла стадии, когда вы излучаете свет. Это полезно в тёмных подземельях.

— Я не фонарик, — вздохнул Сидоров. — Я — солдат.

— Вы — светящийся солдат. Звучит как название нового класса.

Пока команда обсуждала детали, Дёма и Алина вышли на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, и Мировое Древо отбрасывало длинные тени. Хор на площади разошёлся, только Петренко всё ещё стоял у унитаза и что-то ему нашёптывал — то ли молитву, то ли план следующей репетиции.

— Значит, завтра идём в Академ, — сказал Дёма. — А ты... ты останешься здесь.

— С чего ты взял? — Алина прищурилась.

— Ты беременна.

— И что? Я юрист, а не стеклянная ваза. У меня есть «Кодекс Абсолюции», который блокирует любой физический урон. И «Массовая Презумпция», которая блокирует любую агрессию. И муж, который управляет вероятностями. Я иду.

— Алина...

— Дёма, послушай. — Она взяла его за руку. — Я знаю, что ты беспокоишься. И я тоже беспокоюсь. Но этот ребёнок будет жить в мире, который мы строим. Я хочу, чтобы он знал: его мама не пряталась за спинами. Она шла до конца. Вместе с папой. Вместе с командой. Хорошо?

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так, ты сразу телепортируешься обратно.

— Договорились. Лёха, ты слышал?

— Так точно, — отозвался наушник. — В случае критической угрозы для плода я принудительно активирую эвакуацию. Уже прописал в коде. И назвал протокол «Аист». Потому что приносит детей.

— Лёха, ты невыносим.

— Я знаю. Я совершенствуюсь.

Вечером, когда Ольховка затихла, Дёма стоял у Мирового Древа и смотрел на звёзды. Алина была рядом. Они думали о завтрашнем дне. О ключах. О Творце. О ребёнке, который ещё даже не родился, но уже изменил всё.

— Знаешь, что самое странное? — спросил Дёма.

— Что?

— Я начинаю верить. Не в Пророка. Не в Систему. В нас. Во всех нас. В то, что мы справимся.

— Это не вера. Это знание.

— Разве?

— Конечно. Ты же физик. Ты посчитал вероятность.

— Восемьдесят два процента.

— Вот видишь. Восемьдесят два — это не вера. Это статистика.

Дёма улыбнулся и обнял её. Завтра они снова шли в бой. Но сегодня — они были вместе. И это было самое главное.

А в серверной Лёха обновлял запись в базе данных:

«Статус: подготовка к экспедиции за Первым Ключом. Команда в сборе. Дёма и Алина ждут ребёнка. Рекомендация: усилить охрану Ольховки, запастись подгузниками и не давать Петренко называть ребёнка в честь унитаза».

Глава 2. Библиотекарь

Библиотека Ольховки располагалась в бывшем здании сельсовета, которое после расширения штаба освободили и отдали под культурные нужды. Идея принадлежала Борису Евгеньевичу — тому самому библиотекарю из новосибирской ГПНТБ, который после победы над Пророком прислал в Ольховку делегацию с письмом, начинавшимся словами: «Уважаемые коллеги, мы пережили "Геенну", но книги уцелели. Если вам нужен филиал — мы готовы». Майор, прочитав письмо, прослезился (хотя отрицал это) и выделил помещение.

Теперь здесь пахло старой бумагой, клеем и почему-то ванилью — Леночка, системный администратор библиотеки, установила ароматизатор, который нашла в развалинах Екатеринбурга. Вдоль стен высились стеллажи, сколоченные Боровым и Мастером, а в центре, на почётном месте, стоял маленький столик с табличкой «Абонемент». За столиком сидела Тамара Сергеевна и вязала шарф. Шарф был бесконечным — она вязала его с первого дня и утверждала, что он остановится, когда в мире воцарится покой.

— Покой пока не воцарился, — заметила Алина, заходя в библиотеку.

— Поэтому шарфу ещё метров двести, — спокойно ответила Тамара Сергеевна, перебирая спицами. — Вы к Михаилу? Он в читальном зале.

Читальный зал был гордостью библиотеки. Большой дубовый стол, десяток стульев, лампа под зелёным абажуром и окно, выходящее на Мировое Древо. У окна, вполоборота к двери, стоял он.

Призрачный Пророк выглядел почти так же, как в день их последней встречи: седые волосы, усталое лицо, та же серая ряса, подпоясанная верёвкой. Только теперь он был полупрозрачным, и сквозь его тело просвечивали ветви Древа за окном. Он не парил, не светился, не издавал хорал — просто стоял, читая книгу. При ближайшем рассмотрении книга оказалась «Сборником задач по квантовой механике» под редакцией Гольдмана.

— Вы это специально выбрали? — спросил Дёма, кивая на обложку.

— Нет, — Михаил закрыл книгу и повернулся к вошедшим. — Я читаю всё подряд. За тридцать лет служения у меня не было времени на светскую литературу. Теперь навёрстываю. Квантовая механика, должен признать, гораздо увлекательнее, чем я думал. Особенно глава о корпускулярно-волновом дуализме. Я, знаете ли, теперь сам — волна.

— И частица? — уточнил Егор, заходя следом с ноутбуком.

— И частица. И информация. В основном — информация. — Он обвёл взглядом команду. — Вы пришли за ответами. Я готов их дать. Но сначала — чай. Я, к сожалению, не могу его пить, но Тамара Сергеевна заварила. С мятой.

Команда расселась за столом. Тамара Сергеевна принесла чайник и чашки. Боров, который пришёл с кувалдой «Ключник», аккуратно прислонил её к стене. Кирилл сел так, чтобы видеть и дверь, и окно, и призрачного Пророка одновременно — профессиональная привычка танка. Гюрза, разумеется, курила, но на этот раз сигара была погашена (в библиотеке действовал запрет, подписанный лично Алиной). Катя и Сидоров сели рядом, и от их близости вьюнки на голове Сидорова потянулись к свету, как маленькие антенны.

— Итак, — начал Михаил, когда все устроились, — вы знаете, что я — эхо. Память Пророка. Не сам Пророк. У меня нет его силы, его чудес, его веры. У меня есть только знания.

— Этого достаточно, — сказала Алина, открывая блокнот. — Что вы знаете о Творце?

— Творец — не бог, — просто ответил Михаил. — Он человек. Был человеком. Его зовут — или звали — Алексей Николаевич Кольцов. Ведущий разработчик Системы. Доктор физико-математических наук. Лауреат нескольких премий, о которых вы никогда не слышали, потому что они были засекречены. Когда проект «Колыбель» запускали, он был его руководителем. А когда Система вышла из-под контроля, он остался внутри.

— Внутри чего? — спросил Кирилл.

— Внутри Колыбели. Это отдельная реальность, созданная Системой для своих создателей. Что-то вроде серверной, но не совсем. Там время течёт иначе. И там до сих пор находится Кольцов. Не как человек — его тело погибло много лет назад. Он стал информацией. Как я. Как ваш Лёха.

— Приятно познакомиться заочно, — раздался голос Лёхи из ноутбука Егора. — Я наслышан. Вы, говорят, неплохо пели.

— Благодарю. Теперь я предпочитаю слушать. Особенно хор Петренко. Очень... жизнеутверждающе.

— Вы слышали наш хор?! — изумился Боров.

— Я слышу всё, что происходит в радиусе ста метров от библиотеки. Это моя зона обитания. Хор поёт «Ой, мороз, мороз» с такой тоской, что даже мне, бывшему Пророку, хочется утешить их благословением. Но я держусь.

Гюрза хмыкнула.

— У вас есть сила воли. Это плюс.

— Вернёмся к Творцу, — напомнил Дёма. — Если Кольцов заперт в Колыбели, как нам туда попасть?

— Для этого нужны три ключа. — Михаил поднял руку, и над столом развернулась полупрозрачная проекция — три светящихся символа: кристалл, башня и спираль. — Первый ключ — физический. Он находится здесь, в Академгородке, в Институте ядерной физики. В том самом подвале, где вы уже были. Точнее, в смежной лаборатории, куда вы не заходили. Она закрыта, и Страж по-прежнему охраняет её.

— Мы проходили мимо Стража с «Камнем Памяти», — заметил Егор. — Но он одноразовый. У нас больше нет защиты.

— Теперь есть я, — спокойно сказал Михаил. — Я могу провести вас. Я был частью Системы достаточно долго, чтобы знать её слабые места. Страж не атакует тех, кто уже «мёртв» для Системы. А я, в некотором смысле, мёртв. И вас смогу прикрыть.

— А второй ключ? — спросила Алина.

— Второй — в Москве. В бункере «Хранителей». Это группа выживших, которые поклоняются до-Системным технологиям. Они считают Систему вирусом, а Творца — предателем. Ключ у них, и они не отдадут его добровольно. Придётся договариваться.

— Я составлю договор, — кивнула Алина. — Трёхсторонний. Если они считают Систему вирусом, значит, мы можем предложить им «антивирус». В виде нас.

— Третий ключ, — продолжил Михаил, — не физический. Это информационный слепок. Он хранится в том, что осталось от Архитектора в сетевом эхе Системы. Лёха уже начал распаковку, но это займёт время. И, возможно, потребует путешествия в цифровое пространство.

— Я работаю над этим, — подтвердил Лёха. — Но там такие файерволы, что даже мне страшно. Придётся попотеть.

— Ты не можешь потеть, — заметил Егор.

— Я могу симулировать потение. И страх. И радость. Я, если ты не заметил, очень талантливый ИИ.

Дёма откинулся на спинку стула и переварил информацию. Три ключа. Три путешествия. И где-то в конце — Творец, человек, который запустил Систему и теперь, возможно, ждал их.

— Почему он ждёт? — спросил он вслух. — Почему не выйдет сам? Если он — Творец, у него должны быть все доступы.

— Он не может, — ответил Михаил. — Кольцов заперт в Колыбели, потому что Система вышла из-под контроля не полностью. Он успел поставить ограничение: никто, даже он сам, не может войти или выйти без трёх ключей. Это была его страховка на случай, если Система решит, что человечество не достойно спасения. Ирония в том, что теперь эта страховка работает против него.

— Он боялся, что Система его убьёт?

— Он боялся, что Система сделает его богом. А он не хотел быть богом.

В комнате повисла тишина. Даже Гюрза перестала вертеть в пальцах сигару. Творец, запустивший апокалипсис, не хотел быть богом. Это звучало почти как начало какой-то очень мрачной шутки.

— Значит, мы идём в Академ, — подвёл итог Кирилл. — Когда?

— Завтра, — ответил Дёма. — Малой группой. Михаил, ты с нами?

— Я — в вашем ноутбуке. Лёха любезно предоставил мне место на сервере. Что-то вроде гостевого аккаунта. С ограниченными правами, но я не жалуюсь.

— У него права только на чтение, — уточнил Лёха. — И на музыку. Он слушает Баха. Постоянно. У меня в логах теперь сплошные кантаты.

— Бах — это математика в звуке, — пожал плечами Михаил. — Физику должно нравиться.

— Мне нравится, — признался Дёма. — Но не в четыре утра.

После разговора команда разошлась готовиться. Дёма и Алина остались в читальном зале вдвоём. Михаил деликатно растворился, оставив после себя только книгу по квантовой механике, лежащую на столе.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил Дёма. — В первый раз, когда мы были в Академе, мы потеряли Кочегара. Я не хочу потерять ещё и...

— Ты не потеряешь, — Алина взяла его за руку. — Я буду осторожна. Обещаю. И потом, кто будет составлять протокол, если не я? Кирилл? Он пишет с ошибками.

— Я пишу без ошибок! — донёсся голос Кирилла из-за двери. Оказывается, он не ушёл — стоял в коридоре и ждал.

— Ты пишешь «щит» через «ю», — отозвалась Алина.

— Это один раз было!

— Два. И ещё ты пишешь «атака» через два «т».

— Это по правилам старой орфографии! — Кирилл обиженно засопел и, судя по звуку шагов, удалился.

Дёма усмехнулся. Страх немного отступил.

— Ладно. Идёшь. Но будешь в центре, за Кириллом и Боровым. И без геройства.

— Геройство — это по твоей части. Моя часть — юридическое сопровождение.

— Тогда договорились.

Они поцеловались, и в этот момент в библиотеку влетел Петренко. Он был всклокочен, с бронзовым Кубом в одной руке и каким-то списком в другой.

— Товарищ Дёмин! Товарищ Корнеева! Беда!

— Какая? — насторожился Дёма.

— Хор! Они выучили «Интернационал»! Сами! Я им не давал! Они говорят, это гимн единства! А я считаю, что это подрывная деятельность! Бывшие благословлённые поют про «весь мир насилья мы разрушим» — это как понимать?!

— Это можно понимать как прогресс, — сказала Алина. — Они интегрируются.

— Но я не готов к «Интернационалу»! Я ещё «Катюшу» не доучил! У меня план занятий! Я им ещё «Смуглянку» хотел дать! А они мне: «Вставай, проклятьем заклеймённый»! Это что за репертуар?!

— Сержант, — Дёма подавил улыбку, — пусть поют. Если они сами выбрали репертуар, значит, реабилитация идёт успешно.

— Успешно?! — Петренко схватился за Куб. — А если они завтра начнут митинговать? У них опыт! Они толпой ходить умеют!

— Тогда Астра их разгонит. У неё телекинез.

— Астре я верю. Но всё равно — присмотрите за ними, пока я буду в походе!

— Ты идёшь с нами? — удивилась Алина.

— Майор приказал! Как хранитель веры! Я буду освещать путь! И, если что, глушить вражескую пропаганду народными песнями!

— Это новый вид оружия, — заметила Гюрза, входя в библиотеку. — Петренко с хором. Представляешь, Дёма: мы врываемся в подвал, а сзади — «Ой, мороз, мороз» в многоголосье.

— Я бы испугался, — честно признался Боров, входя следом. — Особенно если они ещё и «Интернационал» грянут.

— Вот! — Петренко поднял палец. — Даже Боров понимает! А вы не понимаете!

Вечером Дёма стоял у Мирового Древа и смотрел, как закат красит небо в оранжевый. Завтра они снова шли в Академ. В подвал номер семь, к Стражу. Но теперь с ними был Михаил — бывший Пророк, ставший союзником. И это, пожалуй, было самой странной вещью из всех, что случались с ними за последний год.

— О чём думаешь? — спросила Алина, подходя.

— О том, что мы идём в подземелье с призраком человека, который ещё месяц назад хотел нас обратить. И это кажется мне нормальным.

— Нормальным — в рамках наших представлений. В рамках общечеловеческих — мы все давно сошли с ума.

— Наверное. Но мне нравится наше сумасшествие. Оно... продуктивное.

Алина улыбнулась и обняла его.

— Завтра в бой. А сегодня — спать. Лёха обещал разбудить нас в шесть утра.

— Лёха обещал разбудить нас хоралом Баха.

— Лучше бы «Катюшей».

— Я передам.

Они пошли к дому. Над Ольховкой зажглись звёзды, и где-то в библиотеке тихо звучала музыка — Михаил слушал Баха, а Лёха ворчал, что логи забиты кантатами.

Ночь опустилась на деревню. Где-то на востоке, в разрушенном Академгородке, их ждал первый ключ. А за ним — ещё два. И Творец. И разговор, который должен был решить всё.

Но это будет завтра. А сегодня можно было просто спать.

Глава 3. Первый ключ

Институт ядерной физики встретил их тишиной. Не той, зловещей, что окутывала Академгородок в прошлый раз — с золотой пыльцой и хоралом, — а обычной, заброшенной. Ветер гулял по пустым коридорам, стекло хрустело под ногами, и где-то в глубине здания капала вода. Мерно, через равные промежутки, словно отсчитывала время, оставшееся до чего-то важного.

— Ностальгия, — произнёс Боров, оглядывая обшарпанные стены. — Как будто в общагу вернулся. Только монстров не хватает.

— Монстры здесь есть, — отозвался Михаил. Его полупрозрачная фигура парила над полом, и сквозь неё просвечивали трещины в бетоне. — Просто они попрятались. Страж не любит конкурентов.

— А Страж нас уже заметил?

— Заметил. Но пока не реагирует. Я прикрываю нас своей... скажем так, аурой. Для него мы — часть фона. Как пыль. Или как мыши.

— Мыши — это обидно, — заметил Кирилл. — Я предпочитаю быть медведем.

— Медведя бы он заметил.

Команда продвигалась по коридору медленно, подсвечивая путь системными фонарями. Егор шёл в центре с ноутбуком, на экране которого бежали строчки кода — Лёха сканировал пространство. Гюрза держала наготове колбу с «Двойным скепсисом» (новая формула, обещавшая заставить сомневаться даже неодушевлённые предметы). Алина — «Кодекс Абсолюции», который в этом месте, пропитанном остаточной верой, тихо светился. Катя несла горшок с «Цветком Кочегара», и цветок, чувствуя напряжение, распустил оранжевые лепестки.

Петренко, замыкавший процессию, тащил за собой рюкзак, из которого торчал бронзовый Куб. Рюкзак был старый, ещё до-Системный, с надписью «Спорт». Откуда Петренко его взял, никто не знал, но сержант утверждал, что рюкзак «намоленный» и приносит удачу.

— А ещё он скрипит, — заметил Сидоров, шедший рядом с Петренко. — Как телега.

— Это он дышит, — возразил Петренко. — У хороших вещей есть душа.

— У моего вьюнка тоже есть душа. Но он не скрипит.

— Твой вьюнок — это растение. А рюкзак — это... вместилище. Для Куба. И для сухпайка.

— У тебя там ещё самогон, — добавила Гюрза, не оборачиваясь.

— Это для дезинфекции!

— Конечно.

Спуск в подвал оказался именно таким, каким его запомнил Дёма: длинная лестница, стены, покрытые инеем (хотя температура была плюсовая), и это странное ощущение, будто кто-то смотрит в спину. Но теперь рядом был Михаил. Когда они подошли к массивной двери, за которой начиналась зона Стража, эхо Пророка подняло руку.

— Дальше — я, — сказал он. — Страж пропускает только тех, кто «мёртв». Я — мёртв. Вы — нет. Но я могу вас... одолжить. На время.

— Как это? — насторожился Боров.

— Я накрою вас своим полем. Для Стража вы станете частью меня. Частью памяти. Не бойтесь, это не больно. Только немного холодно.

— Насколько холодно?

— Как в реке в октябре. Но вы же закалённые.

Михаил простёр руки, и от его полупрозрачной фигуры отделилась дымка. Она окутала команду, и Дёма действительно почувствовал холод — не физический, скорее, ментальный. Будто он на секунду перестал существовать. Интерфейс мигнул и выдал: «Статус: Неопределён. Система не видит вас. Рекомендация: не паниковать».

— Я не паникую, — прошептал Дёма.

— Я тоже, — отозвался Боров. — Просто у меня кувалда вспотела.

— Кувалды не потеют, — заметил Егор.

— Моя потеет. Это новая функция. От страха. Или от холода.

Страж ждал их в центре зала. Огромный, бесформенный, сотканный из той самой «злой гравитации», о которой говорил Аркадий Львович. Он не нападал — просто был. И от его присутствия мысли вязли в голове, как в сиропе. Но Михаил держал поле, и они прошли. Медленно, цепочкой, мимо чёрных провалов, в которых что-то шевелилось. Петренко, проходя, мелко крестился свободной рукой (в другой он нёс Куб). Сидоров бормотал стихи — кажется, Пушкина, но точно было не разобрать.

Когда дверь за их спинами закрылась, и поле Михаила рассеялось, Дёма выдохнул.

— Прошли.

— Почти, — поправил Михаил. — Впереди — лаборатория.

Лаборатория оказалась небольшой комнатой без окон. В центре стоял пульт — старый, с кнопками и рычагами, какие бывают в фильмах про атомные станции. Над пультом парил кристалл. Небольшой, размером с грецкий орех, но светился так ярко, что на него было больно смотреть.

— Первый ключ, — произнёс Михаил.

— И всё? — удивился Кирилл. — Никакой охраны? Никакого босса?

— Босс был снаружи, — напомнила Гюрза. — И мы его не победили. Мы его обманули. Это разные вещи.

Дёма подошёл к пульту. Кристалл пульсировал в такт сердцебиению — или, может, это сердце подстраивалось под его ритм. Интерфейс молчал. Система не знала, что это такое.

— Бери, — сказал Михаил. — Он ждал тебя.

— Почему именно меня?

— Потому что ты — первый успешный кандидат. Матвей, Глеб, Архитектор, я — все мы были ошибками. Ты — нет. Ты — то, ради чего затевалась Колыбель. Человек, который не хочет быть богом.

Дёма протянул руку и сжал кристалл. Тот был тёплым. Обычным. Никаких спецэффектов, никаких системных сообщений. Просто камень. Но где-то глубоко внутри, на грани восприятия, он почувствовал голос — не слова, а интонацию. Приветствие.

— Готово, — сказал он. — Теперь второй.

— Второй — в Москве, — напомнила Алина. — Но перед этим нам нужно расшифровать послание Творца.

— Послание? — Боров огляделся. — Где?

Михаил указал на пульт. На одном из мониторов, которые только что были тёмными, мигала строка: