Читать книгу: «Исчезнувшая сестра»

Name: Исчезнувшая сестра
Author: Алла Авилова
ISBN: 978-5-222-38519-7

Шрифт:

Все персонажи и события в книге являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми и событиями могут быть только случайными, а оценочные суждения персонажей необязательно выражают взгляды автора.

Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем.
Евангелие от Фомы

Часть 1
Потрясения

1

В тот обычный июньский день, перед обедом, я ждала звонка Кира, а позвонила Ольга Марковна, моя мать:

– Я должна тебе кое-что сообщить.

Здесь она сделала паузу, а я подумала: «Значит, все-таки не выдержала».

У нас с матерью не было отношений уже шестнадцать лет. Она сама их разорвала. Разорвала после того, как я нашла своего отца, которого она ненавидела. Узнав об этом, она сказала мне, что я ей больше не дочь, и потребовала, чтобы я называла ее по имени-отчеству: Ольга Марковна. Да и вообще, начала жить отдельно, раз я хочу все делать по-своему. После того, что она мне тогда наговорила, я и сама не хотела называть ее мамой. И не хотела оставаться с ней жить.

В раннем детстве я любила свою мать. Еще больше – своего отца. Но когда Ольга Марковна выгнала папу из дома, я любить ее больше не могла. А она меня, как я подозревала, вообще никогда не любила. После нашей ссоры из-за отца я в это окончательно поверила. Когда я ей в тот вечер заявила, что она меня больше не увидит, Ольга Марковна только рассмеялась. Я собрала свои вещи и ушла от нее навсегда. С тех пор я жила с убеждением, что моя мать, кроме себя, всегда любила только одного человека – свою дочь Элеонору, мою младшую сестру. Они до сих пор жили вместе.

То, что Ольге Марковне вдруг потребовалось мне «кое-что сообщить», я сочла хитростью. Если бы действительно была какая-то семейная новость, которую мне надо было знать, мне позвонила бы Эля.

Элеонору я после разрыва с матерью тоже больше не видела. Встречаться со мной Ольга Марковна ей тогда запретила, но мы переговаривались за ее спиной все эти годы по телефону. Так что я почуяла в «кое-что» Ольги Марковны сладковатый дымок трубки мира и сжалась от мысли, что мать намеревается мне ее протянуть. Так просто взять от нее трубку мира я была не готова.

– Кое-что? – переспросила я холодно, защищаясь от манипуляций, к которым Ольга Марковна всегда была склонна в отношениях со мной. Конечно же, будь это кто-то другой, я сочла бы такое начало разговора нормальным, но это была Ольга Марковна.

– Эля пропала, – сказала она.

Поскольку это прозвучало бесстрастно, смысл услышанного не сразу дошел до меня. Такой бесстрастной, да еще в подобных обстоятельствах, я свою мать не помнила. Откуда мне было знать, что это результат транквилизаторов, на которых она жила последнее время.

А между тем Ольга Марковна продолжала тем же тоном:

– Эля уехала отдыхать в Сочи и не вернулась. От нее нет никаких известий… Уж полтора месяца прошло… С ней что-то случилось… Сочи – криминальный город. Я уже ходила в полицию…

– Зачем сразу думать о криминале?! – вылетело из меня.

Откуда именно вылетают слова, если их еще не было в голове?

В следующий момент я услышала в трубке короткие гудки.

* * *

Итак, я сначала разозлилась. Конечно, это было грубо, недостойно, бесчеловечно, и, надо сказать, я сразу же раскаялась. Но что было делать? Набрать телефон матери, извиниться, расспросить о подробностях? Так я не могла. Я не чудовище, но я и правда не могла позвонить Ольге Марковне и поговорить с ней по-человечески. Наш разговор продлился пару минут, и за это время я должна была осмыслить два неожиданных события: звонок не желавшей меня знать матери и невозвращение из отпуска моей недотепы-сестры. У меня это не получалось. У меня вообще не было никаких мыслей в ту минуту, когда моя мать еще была на проводе. Были только чувства, и такая однополярность усугубилась, когда она повесила трубку.

Новость, которую я услышала от Ольги Марковны, дошла до меня полностью лишь спустя несколько минут, когда Валя, с которой я работала в одной комнате, спросила:

– Маша, что случилось? Или ты меня не слышишь?

Я и в самом деле только тут заметила, что Валя со мной говорила.

– Мать позвонила, – сказала я ей.

– Что она сказала?

Валя теряла терпение. Она знала, что я не общаюсь с матерью, но вряд ли догадывалась, как все серьезно. Одно дело – какое-то время не разговаривать друг с другом из-за очередной ссоры, другое – разрыв отношений из-за серьезного конфликта, как это было у нас с Ольгой Марковной. И тут вдруг – ее звонок спустя шестнадцать лет.

– Сказала, что Эля пропала.

О том, что у меня есть сестра Эля, Валя тоже знала. Элеонора чаще всего звонила мне на работу, и иногда в мое отсутствие что-то передавала мне через Валю.

– В каком смысле – пропала? – Валя была вся внимание.

– Вроде бы в прямом. Мать уже обращалась в полицию.

– И давно она пропала?

– Месяца полтора назад.

– Долго-то как, – тихо, почти шепотом, по-бабьи произнесла Валя и сморщилась.

Вот в этот момент у меня снова заработала голова. Сморщенное, подурневшее Валино лицо остановило поднявшийся во мне эмоциональный вихрь и запустило в ход мой рассудок. И он, мой рассудок, уловил главное: с Элей могла случиться беда. О ней, а не о матери следовало сейчас думать.

Я взяла свой мобильник, нашла номер Элеоноры и позвонила ей. Прозвучало: «Этот номер не существует».

– Как это произошло? При каких обстоятельствах? – допытывалась Валя.

Это я и сама хотела бы знать. Я вскочила со стула, взяла свою сумку и пошла к выходу.

– Ты куда? – спросила Валя.

– Обедать.

2

Я бы хотела, чтобы наша семья была дружной. Но такой она никогда не была. Наверное, это одна из причин, по которой я с детства была нелюдимой. Не главная причина, ведь Элеонора как раз всегда была общительной. Но в том, что раздоры в нашей семье повлияли на мой характер, я не сомневалась. Как и в том, что мать любила только свою дочурку Эльку. В детстве я видела прямое доказательство этого в выборе наших имен: мне она дала простое имя, а моей младшей сестре – «красивое». Позже я нашла объяснение нелюбви матери ко мне: я похожа на папу. Эля же похожа на нее. К счастью, только внешне.

Моя мать была убеждена, что ее жизнь не удалась. Не удалась как раз из-за мужа. Дети войны, родившиеся в самом ее начале, мои родители могли бы добиться многого на послевоенном малолюдье. Тем более что их юность пришлась на «оттепель», наступившую после смерти Сталина. Впрочем, в понятиях матери добиваться всего и возможного, и невозможного должен был ее муж. Она соединила с ним свою жизнь в расчете, что у него это получится. И просчиталась.

Отец не сделал сверкающую карьеру на автозаводе ЗИЛ, куда поступил после института. Правда, он там добрался в быстром темпе по служебной лестнице до начальника цеха. Но произошла серьезная авария, и папа был сброшен с этой высоты. Несправедливо сброшен, как крайний. Тут у него обнаружилась слабина, не совместимая с карьерным ростом: он не смог принять подлость вышестоящих за должное.

Человек, столь наивно верящий в справедливость, как мой отец, рано или поздно сломается. Папа сломался рано. Он запил и превратился в заурядного алкаша. Мать не могла ему этого простить. А потому не могла его поддержать. Да и думала ли она о том, что своего избранника надо уметь и поддерживать? Вряд ли. Она просто выгнала отца из дома. В тот же год, когда его сломала несправедливость, и выгнала. Мне было восемь лет, а Эле пять.

Мы с сестрой и отец стали жить в удаленных друг от друга мирах, между которыми отсутствовало сообщение. В доме даже не было его фотографий. Раз я спросила мать, где они. Она сказала, что выбросила их. Но это оказалось враньем. Потом я случайно нашла тайник Ольги Марковны. Кроме всего прочего там обнаружились наши семейные карточки, на которых мы были все четверо, и несколько писем отца, посланных ей после разрыва. На конвертах был обратный адрес. В тот же день я отправилась к отцу.

* * *

Мне уже было двадцать три года, и я давно знала, что время и жизненные обстоятельства могут сильно менять людей. Но к превращению моего отца, каким он был на фотографиях, в старика, открывшего мне дверь в свою комнатенку, я была совершенно не готова.

Ему тогда не было и шестидесяти, а выглядел он за семьдесят. Эти его огромные глаза… Тела у него убавилось, а глаз – прибавилось. Из них потекли слезы, когда он увидел меня.

Мне всегда не нравилось равнодушие моей матери к тому, что стало с отцом ее детей. Она больше не желала признавать его в этом качестве и требовала того же от всех, и прежде всего – от нас с сестрой. Это требование было абсолютным, а его игнорирование автоматически становилось предательством. Кстати, еще вопрос, сломало ли папу его увольнение или лишь надломило. Может быть, из-за увольнения он только надломился, а сломался, когда мать прогнала его и запретила показываться на глаза своим детям. Так я стала думать, когда выросла.

Я решила скрыть от матери встречу с отцом, но не смогла. Когда же она узнала, что я его разыскала, да еще обнаружилось, откуда у меня его адрес, она отказалась от меня так же безжалостно, как и от него.

А хотя что такого произошло, если посмотреть со стороны? Обнаружилась несовместимость взглядов на жизнь дочери и матери. В результате дочь ушла из дома и стала жить своей жизнью. Давно было пора. Дочь уже стала совершеннолетней. Да и с ее гонором ей было даже как-то неприлично все еще жить с мамой. Так что, по логике вещей, все было в порядке.

Но у вещей одна логика, а у чувств – другая. Звонок матери как таковой был и оставался для меня оглушительнее, чем новость о сестре, и потому по дороге к Ольге Марковне я думала о ней, а не об Элеоноре. А точнее, о моих детско-юношеских обидах, связанных с моей родительницей, которые растревожил наш с ней разговор. Исчезновение моей младшей сестры могло в тот момент означать все что угодно. Да, с Элей могла случиться беда, но ведь не обязательно. А может быть, я просто была зациклена на себе до такой степени, что оказалась не в состоянии адекватно воспринимать события, касавшиеся сестры.

Но это то, что приходит мне в голову только теперь. А тогда, перескакивая с матери на меня и обратно, мои мысли были далеки от подобного самоанализа. Для этого требовалось отстраниться от собственного «я», но такого навыка я не приобрела.

Кроме собственного «я», у меня ничего и не было. Я этим своим «я» особенно дорожила как раз из-за разорванных отношений с матерью. Оказавшись предоставленной самой себе и не получая ни от кого поддержки, я стала неплохой амазонкой. Все только сама. Выбор такого жизненного принципа наделил меня уверенностью, что у меня никогда не будет ни причины, ни желания думать, наподобие моей матери, что кто-то загубил мою жизнь. Свою жизнь я делала сама. И у меня это неплохо получалось.

Если же я вспоминала об Эле, то это были вздохи типа «ну когда же эта канарейка наконец поумнеет». Канарейка – это потому что Элеонора пела в ресторанах, такой она выбрала себе род занятий. И еще моя младшая сестра была дурехой. К ней часто клеились странные типы, и она не считала нужным быть с ними осторожной.

3

Дом на Комсомольском проспекте, который я знала лучше, чем свой теперешний, показался мне посеревшим. Двери подъездов были прежде темно-коричневые, сейчас – цвета кофе с молоком, и такая мелочь, как ни странно, вызвала у меня не пропорциональное ей чувство отчуждения.

Я не стала звонить в домофон нужного мне подъезда, а дождалась, пока из него выйдет кто-то из жильцов. Вышла юная мать с малышом, которого она держала за ручку. Я придержала для нее дверь, а потом вошла в подъезд.

Дверь квартиры на шестом этаже, от которой у меня когда-то был свой ключ, стала неузнаваемой. Черная дерматиновая обивка, два замка, кнопка звонка – все это было новое. Я позвонила. Ольга Марковна увидела меня через глазок и открыла дверь.

– Проходи, – сказала она мне и посторонилась.

Я споткнулась о порог. Я забыла о его существовании, увидев перед собой незнакомую мне женщину: Ольга Марковна была яркой, эта же – выцветшей. Если только что моя тревога за Элю лишь попискивала, то теперь, увидев нашу с ней мать, она зазвучала, как пожарная сирена. Тусклые глаза Ольги Марковны, ее бурое лицо, ее неряшливость были сигналами другого порядка, чем крики и плачи в прежних драмах.

И еще она оказалась ниже меня ростом, даже когда я сняла в прихожей свои туфли на каблуках, и это потрясло меня больше, чем ее лицо. Объективный наблюдатель соединил бы изменение роста с согнутой спиной, втянутой в плечи шеей и опущенной головой, но объективной я не была, когда следовала за своей матерью в комнату, служившую гостиной. Мы сели на диван, каждая из нас с краю, и Ольга Марковна, не дожидаясь моих расспросов, заговорила:

– Эля уехала в Сочи на месяц. Месяц уже прошел, а она не дает о себе знать. Она попала в какую-то историю…

Тут Ольга Марковна запнулась, помолчала и снова сказала:

– Сочи – очень криминальный город.

– Эля уехала туда одна?

– Нет. С каким-то другом.

– Что за друг?

– Я его не знаю.

– И не знаешь, как его зовут?

– Последнее время ей звонил какой-то Вадим. Может быть, она поехала с ним. А может, и с кем-то еще…

Отпуск в Сочи… Меня обдало кисловатым дуновением прошлого. Бывало, отправив нас с Элькой в летний лагерь, Ольга Марковна ехала в отпуск на Черное море, и чаще всего – в Сочи. И вот теперь туда двинула Элеонора. Тоже в отпуск. Я не помнила, чтобы Элеонора мне что-то когда-то говорила о своих отпусках. И о своей любви к Сочи.

Сама бы я никогда не поехала в Сочи. Да еще на месяц. Курортный город, полный слоняющихся людей, жара, гомон, потные тела – стоило мне только об этом подумать, как становилось тошно. Хотя, впрочем, почему потные тела? Сейчас начало июня, значит, Элеонора уехала в Сочи в апреле, жары там еще не должно быть.

– Почему Сочи? Что там делать целый месяц весной? – спросила я Ольгу Марковну.

– Да ничего не делать. Отдыхать. Я же сказала, она поехала в Сочи в отпуск, отдыхать.

Неужели моей сестрице-певице в этот раз не хватило заработков на что-то поинтереснее? Банальность отпуска в Сочи меня озадачивала.

Ольга Марковна на меня не смотрела и продолжала держаться со мной как с посторонней. Все выглядело так, будто она по обязанности вводила меня в курс дела, касавшегося моей сестры. И я тоже стала вести себя по-деловому: ничего личного не спрашивала, интересовалась только фактами. И выяснилось следующее.

Элеонора перед этим своим отпуском стала вдруг целыми днями где-то пропадать. Мать пыталась узнать, что с ней происходит, но сестра отказывалась давать ей объяснения. Это тоже было для нее необычно: она привыкла с детства делиться с матерью. Ольга Марковна стала думать, что у Эли кто-то появился. Это мог быть тот самый Вадим. Мать знала о нем, поскольку он раза два звонил в отсутствие Элеоноры ей домой и просил Ольгу Марковну передать дочери, чтобы она ему перезвонила.

– А почему этот Вадим звонил Эле домой? Почему не на мобильник?

– Мобильник она последнее время часто отключала.

Я от неожиданности хмыкнула – неужели моя сестренка взяла пример с меня? Я этот аппарат не жаловала, и Элеонора об этом знала. Потому и звонила мне чаще на работу в мои присутственные дни, чем на мобильник. Я попыталась вспомнить, когда это было в последний раз, и не смогла. Похоже, что это было давно, где-то месяца два назад.

– С чего это вдруг она стала часто отключать свой мобильник? – спросила я.

– Не хотела постоянно находиться под излучением, – был ответ.

Я оторопела.

– Под каким излучением?

– Как под каким? Под излучением от мобильника. Об этом и в газетах пишут, и по телевизору говорят. От мобильников исходит нехорошее излучение…

Тут мать поджала губы и посмотрела куда-то вверх, что всегда означало: как можно такого не знать? Я же почувствовала что-то нехорошее в страхе Элеоноры перед излучением от мобильника, но отмахнулась от этого чувства и стала выстраивать факты в ряд.

20 апреля сестра объявила матери, что уезжает на следующий день в Сочи. Уезжает на месяц, чтобы от всего отдохнуть. Мать стала расспрашивать, с кем она едет, где собирается остановиться и тому подобное. Эля сказала, что едет с другом и что они найдут жилье на месте. В апреле это еще не сложно. Когда Ольга Марковна поинтересовалась, что это за друг, Эля ей нагрубила, и разговор закончился ссорой. Ссора была крупногабаритной.

– Эля кричала на меня, оскорбляла. Она уехала, даже не попытавшись помириться со мной, – все с той же монотонностью продолжала рассказывать Ольга Марковна. Я не могла себе представить свою младшую сестру фурией и отнеслась к словам матери сдержанно. Она всегда преувеличивала.

Что же получалось? Элеонора матери из Сочи не звонила. Это можно было понять: они поссорились. Конечно, не звонить целый месяц – это чересчур, но на то могли быть свои причины.

Ольга Марковна не поддавалась тревоге за дочь, пока шел ее отпуск. Она, говоря ее словами, выдерживала характер и ничего не предпринимала. Но когда отпуск Элеоноры по идее должен был уже кончиться, а она не появилась, Ольге Марковне стало не по себе. Она обзвонила все больницы и морги города Сочи. Там об Эле не слышали. Потом она позвонила Элиным знакомым, чьи телефоны ей были известны. Никто не сказал ей о дочери ничего вразумительного. Правда, дозвониться до Феди Ольге Марковне не удалось до сих пор. Федя был партнером моей сестры в ее выступлениях в ресторанах.

– А его мобильного номера у тебя нет? – спросила я.

– Только домашний.

– Может быть, Эля поехала в Сочи с Федей? – предположила я.

Тут мать впервые задержала на мне взгляд. У нее в глазах читалось недоумение.

– О чем ты говоришь?! С этим сморчком? – воскликнула она раздраженно.

Эля и Федя когда-то входили в некогда популярную группу «Мы». Он был гитаристом, она певицей. Когда «Мы» перестала существовать, они стали дуэтом «Оказия».

– Сморчок не сморчок, какая разница? Она с Федей уже столько времени вместе работает, они старые друзья. Может быть, Эля поссорилась не только с тобой, но и со своим хахалем и попросила Федю поехать с ней в Сочи, потому что никого другого было не найти. Отпуск у них общий, вот они вместе и поехали в Сочи.

– Ну зачем ты так – «с хахалем»?! – воскликнула с досадой мать.

А я уже привыкла так называть мужчин своей влюбчивой сестрицы. К их поочередному появлению в ее жизни и последующему исчезновению я не могла относиться серьезно.

– Больше не буду, не злись, – пообещала я.

– Ты сама-то не злись, – уже спокойно сказала мать. – С Федей Эля тоже поссорилась. Потому она и была перед отъездом такой сверхраздражительной. Что-то там между ними произошло, и эта их «Оказия» распалась.

– Так какой же тогда это отпуск? Выходит, ей и необязательно было возвращаться ровно через месяц…

– Она сказала, что уезжает только на месяц, – сердито перебила меня Ольга Марковна.

– Что могло произойти у нее с Федей, как ты думаешь?

– Да кто их знает. Они и раньше ссорились. Федор тоже может характер показать.

– А что, если Эля нашла в Сочи какую-то халтуру и поет теперь там?

– Но почему же она тогда оттуда никому ни разу не позвонила? Даже Светику в ее день рождения.

Я не стала притворяться, что не знаю, кто такая Светик, и спросила только, когда у нее день рождения. Оказалось, что 28 мая.

Светик – крестница Элеоноры, и она очень ее любила. Спроси мою сестру, как ее дела, и она, сообщив свои новости, непременно добавит что-то о Светике. Когда та болела, Эля сидела с ней днем, в свое свободное время, чтобы ее лучшая подруга Аня, мать Светика, могла работать.

– Когда 28 мая вечером позвонила Аня и спросила, где Эля, я поняла, что случилось что-то плохое, – сказала мать.

– Почему так сразу – что-то плохое?

– А потому что она не позвонила Светику. И еще эта эсэмэска…

– Какая эсэмэска?

– Она отправила эсэмэску на номер Ани. Зачем она, спрашивается, послала эсэмэску в день рождения Светика вместо того, чтобы ей позвонить? Светик и читать еще не умеет.

– Да, это странно, – признала я.

– А в конце поздравления еще и эта странная приписка: «Мой привет вам обеим и моей маме», – добавила Ольга Марковна. – Звонить мне она не звонит, а вот привет через Аню передает. Как это понять?

– Аня попыталась связаться с Элей, когда получила эту эсэмэску?

– Попыталась, но Эля свой мобильник уже выбросила.

– Как так?

– А так. Позвонишь ей, а в ответ слышишь: «Номер не существует».

– Она, наверное, просто поменяла симку.

– И это единственное, что ты можешь сказать?

Я и правда не знала, что на это сказать. И в самом деле, почему Элька не позвонила Светику, как всегда, если у нее под рукой был мобильник?

Мать отвела от меня взгляд и сообщила мне, что думает сама об этой странной эсэмэске:

– Объяснение может быть только одно: звонить она сейчас не может, а эту эсэмэску отправила тайно. Ее где-то кто-то удерживает силой. Другого объяснения быть просто не может.

– Ну почему же не может… – начала было я, но Ольга Марковна меня слушать не захотела.

– Так что на следующий день я пошла в наше отделение полиции, чтобы подать заявление, – продолжала она. – Но они там, как услышали об эсэмэске, отказались его принять. Для них это доказательство, что Эля жива и здорова. А не дает мне о себе знать, потому что не хочет со мной общаться. Они знают о нашей ссоре. Когда я сказала, что у меня пропала дочь, они первым делом и спросили, была ли у нас ссора. А раз была, то им и дела нет, что с Элей сейчас происходит.

Здесь она снова перевела на меня свой неживой взгляд и спросила:

– Может быть, ты добьешься, чтобы полиция объявила всероссийский розыск? Ты ведь можешь что-то организовать через свою газету? Я могла бы послать вам письмо как читательница, а твоя газета сделала бы официальный запрос по поводу отказа полиции начать розыск Эли. Так ведь это у вас происходит, если полиция не хочет ничего делать?

Так вот зачем она меня искала.

– Я уже там не работаю, – сказала я.

– Но связи-то у тебя остались?

Женщина тридцати шести лет свободной профессии и богемного образа жизни, за полтора месяца ни разу не позвонившая своей матери, с которой она, надо сказать, поссорилась, и поздравившая любимую крестницу с днем рождения не по телефону, а эсэмэской, – это не тот случай, когда газеты поднимают шум. Но я не стала этого говорить. Я пообещала связаться с одной из своих бывших коллег. Перед уходом я взяла у Ольги Марковны домашние телефоны Феди и Ани – так, на всякий случай.

4

Когда я вернулась в контору, Валя сообщила мне о звонке Кира. Том самом, которого я ждала.

– Он очень удивился, когда узнал, что ты ушла на обед.

Конечно, удивился, ведь мы должны были обедать вместе.

Я ввела Валю в курс дела, ради которого все бросила два часа назад.

– Что ты сама обо всем этом думаешь? – спросила она меня.

– Эля всегда боялась волновать мать из-за ее гипертонии. Это ненормально, что она передает ей приветы через Аню, а не звонит, даже если была ссора.

– Но она же изменилась, как говорит твоя мать.

– Но не до такой же степени, – ответила я с полной уверенностью. – Да и эта эсэмэска Светику. Тоже странно. Когда люди вдруг посылают эсэмэски с поздравлениями, а не звонят?

– Ну, например, когда нет настроения звонить. Или когда находятся где-то, откуда звонить нельзя.

Вот именно.

– Мать боится, что Элеонора попала в плохую историю и ее теперь где-то удерживают силой, – сказала я.

Валя бросила на меня взгляд, в котором была то ли растерянность, то ли испуг.

Я рассказала ей об идее Ольги Марковны привлечь к поиску Эли «Нашу газету». Валя тоже там раньше работала. Она уволилась уже после меня. Уволилась, в отличие от меня, без скандала и до сих пор поддерживала отношения с нашими бывшими коллегами.

– Как ты себе это представляешь? – спросила она.

– Ну, например, опубликовать заметку в криминальной хронике об исчезновении певицы Элеоноры Белугиной, которая уже больше месяца не выходит на связь. С призывом к тем, кто что-то о ней знает, связаться с редакцией.

Валя посмотрела на меня с недоумением и сказала:

– Но ты же знаешь, что это будет неэффективно.

– Я хочу это устроить для матери. Это даст ей надежду.

– Призрачную надежду. И только на короткое время. А потом придет разочарование. И она почувствует себя еще хуже.

Конечно же, Валя была права, но что-то мешало мне быть разумной.

– Это будет потом. А сейчас ей станет легче. Нужно что-то сделать прямо сейчас. Чтобы что-то происходило.

– Что-то? А что именно – не важно? – спросила Валя строго, как учительница младших классов, есть у нее такое в характере.

– Все важно и все не важно, – выдала я ей одну из своих дежурных философем. Просто от усталости, накопившейся за последние два часа.

* * *

Мы с Валей трудились в отделе переводов большой нотариальной конторы «Дубравин и K°» в центре Москвы, которую называли между собой «Дубравой». Валя устроилась туда первой. Променять журналистику на прежде отвергнутые ею переводы деловых бумаг от нее потребовали семейные обстоятельства. А сделал возможным – диплом иняза, который также был и у меня.

Иняз нас и свел: Валя и я были однокурсницами. Хотя мы обе учились на английском отделении, группы у нас были разные, и особых отношений у нас во время учебы не возникло. Сблизились мы, когда обе стали работать в «Нашей газете».

Мы были чуть ли не во всем разные, но шли по тем же дорогам жизни. После школы и она и я задумали стать переводчицами. Нам обеим хотелось ездить с делегациями по миру, работать на международных конгрессах или в интернациональных организациях. Но такие радости были предназначены не для нас. Нам с нашими связями надо было бы довольствоваться чем-то вроде обслуживания мелкого и среднего бизнеса в его поиске рынка сбыта за рубежом. Такая перспектива у нас обеих вызывала тоску.

И надо же было так получиться, что и у Вали и у меня был свой человек в «Нашей газете»: у нее – дядя, у меня – сестра школьной подруги. Их рассказы незаметно взрастили в нас желание находиться в более интересном социуме, чем фирмы грубоватых отечественных предпринимателей. И в результате мы оказались вместе в «Нашей газете». Валю взяли в международную редакцию, где работал ее дядя, меня – в редакцию «Общество», где внезапно появилась вакансия, о которой я узнала от сестры моей подруги. Бывало, Валя и я оказывались за одним столом в кантине или сидели вместе на собраниях. И как-то сама собой у нас образовалась устойчивая симпатия друг к другу.

Когда меня уволили из «Нашей газеты», Валя связалась со мной и расспросила о моей новой жизни. Она только начала сотрудничать с «Дубравой» и, услышав о моих мытарствах после увольнения, предложила мне стать ее партнером.

Для дирекции «Дубравы» Валя тоже была партнером. С ней заключили контракт по обеспечению срочных переводов, которые могли понадобиться их клиентам. Поскольку необходимость в таких переводах была спорадическая, от Вали требовалось обосноваться в одной из комнат «Дубравы» и находиться там в состоянии готовности на случай неотложных заказов. Она могла располагать этим помещением бесплатно и работать там с заказами своих собственных клиентов в отсутствие поручений от Дубравина и других нотариусов.

Я перебивалась в то время случайными заработками, и мне такое существование уже порядком надоело. Предложение Вали было как нельзя вовремя, и я согласилась. Предполагалось, что это станет временным решением моей проблемы с трудоустройством. Но уже скоро мне стало все равно, чем заниматься, и я перестала искать другую работу.

Валя получила в «Дубраве» комнату, где могло поместиться только два рабочих стола. Мы делили ее с Валей уже четыре года. Наше личное отношение к работе было разным: Валя ею дорожила и выкладывалась полностью, я же отрабатывала то, что от меня требовалось, и не больше. Работа была скучной, но зато не надо было лезть из кожи для выбивания информации у неразговорчивых собеседников, как это часто бывало в журналистике.

5

Перед уходом домой я позвонила Киру. Я сказала ему только, что должна была отлучиться в обед из-за неожиданных личных обстоятельств – не хотелось при Вале снова рассказывать о встрече с матерью и ее беспокойстве за Элеонору. Моя лаконичность Киру не понравилась. Я это поняла, когда спросила у него, во сколько он будет у меня, а он мне сказал, что уже успел изменить свои планы на вечер.

– Если у меня еще останется энергия, я позвоню тебе и пожелаю спокойной ночи, – сказал он.

Мы с Киром обычно бывали вместе в середине недели. Наши встречи, как правило, начинались во вторник с обеда где-то поблизости от моей работы. Потом мы расходились по своим делам, а вечером отправлялись вместе к Киру или ко мне и часто уже не расставались до четверга. По средам мне не надо было присутствовать в «Дубраве», и Кир старался оставлять этот день недели свободным. В выходные мы встречаться не могли. Кир – фотограф, и его главный заработок – семейные события, происходящие в субботы и воскресенья: свадьбы, юбилеи, крестины.

У нас с Киром LAT-отношения. Living apart together означает в дословном переводе «жить раздельно и вместе». В России такие отношения, как известно, называют «гостевым браком», но мне это выражение не нравилось.

– Верно, это никакой не брак, а качественные отношения с предельным гостеприимством, – сказал мне как-то на это Кир.

Связи, не ограничивающие личную свободу, и своя территория, где всем распоряжаешься только ты сам, – наша общая с ним потребность. Нам хватало быть вместе два-три дня в неделю, и так это продолжалось уже несколько лет.

* * *

«Энергии» у Кира для меня не осталось, и в тот вечер он мне не звонил. Все же был задет. Почему я не предупредила его, что наш обед срывается, прежде чем отправиться к матери? Я не подумала о нем. Такова реальность: мы с Киром не всегда думаем друг о друге. Это оборотная сторона личной свободы, которая нам обоим дороже всего.

Другой возможности для нашей встречи на этой неделе не предвиделось. Я знала, что в следующие дни у Кира будет масса дел, а в пятницу он начнет работать на свадьбе где-то под Коломной и вернется в Москву лишь в воскресенье вечером.

На душе было муторно. Звонить Киру самой в таком настроении мне не хотелось. Я переложила тресковое филе, купленное вчера для нашего ужина, из холодильника в морозильник и сделала себе бутерброд с сыром. Есть не хотелось, но если что-то жуешь, то не так одолевают мысли. А моя голова от них гудела.

Впрочем, «мысли» – это слишком красиво сказано. В голове работал кассетный магнитофон наподобие того, что был у меня в детстве, и он прокручивал заезженную пленку с разговорами кончавшегося дня. Эта пленка порядком стерлась, какие-то фрагменты из ее звукового ряда выпали, а те, что остались, были полны помех. Но тем не менее время от времени я делала открытия.

Среди них было, например, такое: мать даже не спросила меня, звонила ли мне Эля из Сочи. Неужели думает, что мы из-за ее бредового запрета до сих пор никак не общаемся друг с другом? Но гораздо больше меня напрягало другое: Элеонора не сообщила мне о своем отпуске. А ведь могла бы позвонить перед отъездом и предупредить, что ее не будет в Москве целый месяц, мало ли что… Тут я даже обнаружила у себя что-то вроде обиды. Я-то думала, что что-то значу для своей сестрицы.

Уже скоро после моей ссоры с матерью Эля стала мне звонить. Встречаться она мне не предлагала, и мы с ней с тех пор ни разу не виделись. Наш контакт поддерживался по телефону и был односторонним: звонила всегда Эля. И, задумавшись о ее звонках, я сделала еще одно открытие: последние полгода они были очень редкими. Раньше Эля звонила мне по меньшей мере раз в месяц, последнее же время такой регулярности не наблюдалось.

Эта перемена заставила меня задуматься о сестре. Раньше я этого не делала. Кем была для меня Эля? Младшая сестра, и только. В детстве я должна была за ней присматривать, помогать ей с уроками, играть с ней. Элька-школьница училась хуже меня, говорила много глупостей, была толстухой да еще и трусихой. Мне было с ней скучно.

Моя сестра всегда смотрела на меня снизу вверх, и это осталось, даже когда наша разница в возрасте перестала что-то значить. Это если одной семь, а другой четыре, разница в три года ощущается пропастью, но не тогда, когда одной двадцать три, а другой двадцать, как это было, когда я ушла из дома. И тем более не сейчас, когда нам обеим под сорок. Тем не менее у меня все еще оставалось чувство, что я нахожусь от Эли далеко впереди, и было похоже, что и она это чувствовала. Ей это не мешало. Она дорожила нашими отношениями, она их поддерживала несмотря на отсутствие моих ответных действий.

Почему Эля стала мне так редко звонить? Что произошло? Я снова пыталась вспомнить, когда именно был ее последний звонок и о чем мы говорили, но смогла лишь установить, что это должно было быть в феврале – значит, где-то три с половиной месяца назад. А я и не заметила, что это было так давно.

Я решила позвонить Феде и набрала его номер – а вдруг? Никаких сюрпризов: длинные гудки. Тогда я позвонила Ане, которую помнила еще ребенком, – они с Элей дружили с первого класса. Мать не знала, в каких ресторанах пела Эля последнее время, это ее не интересовало, а вот Аня могла знать. Она могла знать и еще что-то, о чем не сказала Ольге Марковне. Ей не сказала, а мне, может быть, скажет. Эти двое, Аня и Федя, были на данный момент единственными, кто мог бы прояснить Элино поведение в последнее время. Свободного гитариста Федю требовалось еще разыскать, и это будет трудно, поскольку я его едва знала, другое дело – Аня. Она, незамужняя мать пятилетнего ребенка, была привязана к дому. Там она и была, когда я позвонила ей в тот вечер.

* * *

То, что Эля поссорилась и с Аней где-то незадолго до отъезда в Сочи, было первой неожиданностью, которую я услышала от подруги своей сестры.

– Я ей всего-то и сказала, что раз она в своих ресторанах якшается с биржевиками, то могла бы подтолкнуть кого-нибудь из них к мысли оплатить ее клип. Что ей в этом не понравилось, непонятно. Она давно хотела сделать клип и без конца жаловалась, что проводит вечера с миллионерами, а домой идет с копейками. Я ей всего лишь ее собственные слова повторила, а она раскричалась. После этого я ей, конечно, звонить не хотела. Все ждала, что она сама объявится. Но она так и не объявилась, пока не пришел день рождения Светика.

«Так вот почему эсэмэска вместо звонка», – подумала я. Но тогда возник другой вопрос: почему столько ссор? Что происходило с Элей? Это такой стресс? Когда у человека стресс, всякое бывает.

– Вы ведь тоже были в ссоре, верно? – вдруг спросила Аня.

Я не сразу поняла вопрос.

Оказалось, что Эля заявила Ане, что порвала со мной отношения.

– С чего это вдруг она тебе об этом сказала? – спросила я Аню, еще не принимая ее слова всерьез. Это ведь не обязательно были слова самой Элеоноры. Да если бы даже и так, мало ли что говорят люди, если их что-то разозлило.

– Потому что в нашей слепоте мы с тобой похожи друг на друга. И теперь она не желает никаких отношений с теми, кто ее не понимает, – сказала Аня.

Я не могла вспомнить в своем телефонном общении с Элеонорой нечто такое, что как-то соотносилось бы с этим заявлением. Однако тот факт, что от Эли ничего не было слышно больше трех месяцев, наводил на мысль о ее обиде, о которой я не догадывалась.

Эта обида и правда могла быть. Я и в самом деле, того не подозревая, могла в чем-то не понимать Элеонору. Уже хотя бы потому, что слушала ее вполуха и особо не вникала в услышанное. Но если бы она вдруг стала мной недовольна, я бы заметила. Недовольство мною я всегда замечаю. Наш же последний телефонный разговор меня ничем не насторожил. Он был таким обычным, что я его совершенно забыла. Я даже не помнила, звонила ли Эля мне по какому-то поводу или просто так.

Новость о разрыве Элеоноры со мной привела меня в растерянность, и я закончила разговор с Аней, забыв спросить ее о Вадиме и ресторанах. И об эсэмэске я ее не расспросила, хотя и собиралась. Пришлось звонить ей еще раз. О Вадиме Аня от Эли не слышала. Назвав мне ресторан «Макинтош», единственный Элин «концертный зал», о котором она знала, Аня добавила к своему рассказу о моей сестре еще одну подробность: последнее время по воскресеньям Эля брала уроки пения у какого-то популярного учителя и очень ими дорожила.

У Ани сохранилась эсэмэска, которую ей прислала Элеонора, и она мне ее зачитала. В ней не было ничего другого, кроме как поздравления Светику и привета своей матери, о чем я уже знала от Ольги Марковны. Обычные выражения, никаких мелочей, подтверждающих авторство Элеоноры. Эту эсэмэску мог отправить и кто-то другой с ее телефона. Но кто, кроме нее самой, мог знать о дне рождения Светика?

Дополнительные уроки вокала – это я могла понять. Похоже, Эля снова задумалась о своей карьере. У нее не было музыкального образования. Она певица-самородок, ну а точнее, неудачливая актриса с неплохим голосом, запевшая только потому, что влюбилась в ударника популярного тогда ансамбля «Мы».

Из-за своих уроков пения Эля перестала приходить к Ане и Светику на обед по воскресеньям, как это уже давно вошло у нее в привычку. Последний раз подруги виделись где-то в марте, однако со Светиком моя сестрица общалась вплоть до отъезда в Сочи: она навещала свою крестницу в детском саду. И поэтому отсутствие Элиного звонка Светику в день рождения оставалось необъяснимым. Во всяком случае, необъяснимым какими-то нормальными причинами.

* * *

После разговора с Аней у меня появились две дополнительные зацепки: уроки пения, о которых не было никаких данных, и ресторан «Макинтош», куда я могла отправиться немедленно. Недолго думая, я взяла свой ноутбук и нашла адрес этого заведения. Оказалось, что «Макинтош» находится в Сокольниках.

О такси думать не приходилось. Тот, кто знает Москву, не ездит по вечерам через весь город с риском зависнуть где-то в пробке. Да я была и вовсе не прочь оторваться от дивана и пройтись минут двадцать до ближайшей станции метро. А затем пересечь под землей свой населенный пункт, где количество жителей и автотранспорта стало не пропорционально количеству улиц, выйти на поверхность и снова размять ноги – все это представлялось мне почти что приключением. Приключений мне последнее время не хватало.

Но, выйдя на улицу, я обнаружила, что переоценила меру своей предрасположенности к приключениям. Мой сенсор авантюризма, когда-то хорошо улавливавший необычное, теперь забился пылью моих пустынных будней и плохо работал. Все, что я видела по дороге в «Макинтош», наводило на меня тоску. И уже скоро я ругала себя за то, что отправилась туда.

Можно было просто позвонить в этот ресторан, но я подумала, что добьюсь большего, если появлюсь там собственной персоной. Зря я на это рассчитывала. «Макинтош» оказался пафосным заведением. Там у дверей стоял одетый в ливрею портье. Я еще не успела открыть рот, как он меня спросил: «У вас заказано?» Узнав, что я интересуюсь «Оказией», портье сказал мне, что такой дуэт у них не поет. Я потребовала администратора, уже понимая, что это будет пустой номер, и оказалась права. Нервный молодой менеджер, который был вызван ко мне, лишь подтвердил, что никакая «Оказия» у них в этом году не выступала. И я ушла из «Макинтоша», потеряв самый большой из имевшихся у меня шансов что-то узнать о своей сестре.

* * *

Домой я вернулась около одиннадцати и была злой. Больше всего меня злила собственная глупость. И в самом деле, зачем было ехать в этот вычурный «Макинтош»? Что я могла там узнать, чтобы понять, почему ничего не слышно от моей сестры, тупо уехавший на отдых в кондовый Сочи? Я вела себя глупо, кричала на портье и менеджера. Это со мной менеджер стал нервным.

А пожилой портье вел себя со мной снисходительно, что еще хуже. Эдакий патриарх, возвышавшийся над дурой-девчонкой. Хотя, возможно, мне так казалось. Я с детства страдаю комплексом неполноценности, и если кто-то его задевает, то начинаю рефлексировать и долго не могу остановиться. Так было и в тот вечер.

Я лежала на диване, отдавшись… как бы выразиться помягче… недобрым мыслям об Ольге Марковне, которые забурлили во мне из-за ее нового появления в моей жизни. Из психологической литературы, которой я одно время увлекалась, мне было известно, как много значат отношения с матерью в детстве. С матерью мне не повезло. И после «Макинтоша» я не могла относиться к этому обстоятельству спокойно.

Я вышла из детства с вмятинами в моем сердечке, оставшимися от ее прессований, и с ранами, не заживавшими после ее педагогических атак на мое чувство собственного достоинства, которое она называла не иначе как «самомнение». Эти раны отзывались болью на каждое прикосновение. Кто только их не бередил: надменные кассирши в супермаркетах, высокомерные медсестры в районной поликлинике, вся начальствующая сволочь в госучреждениях, их стервозные секретарши… Даже если ты появляешься в телевизоре и тебя узнают на улице, тебе обязательно где-то попадется обслуживающий персонал или офисные инфузории, которые будут смотреть на тебя сверху вниз.

Мое «самомнение» не умело такое переносить. Оно сжималось и пряталось. Свойственный мне эгоцентризм не способствовал укреплению чувства собственного достоинства. Я думаю, их друг с другом ничто и не связывает.

Когда мне давали понять, что я никто, ноль, пустое место, мне помогала злость. Злость заводила меня, я чувствовала себя с ней сильной: ничтожество заныло бы, зарыдало, я же – стервенею и отвечаю ударом на удар.

Злость завела меня и в тот вечер, когда я вернулась из «Макинтоша». Я чувствовала себя смертельно усталой, но снова взяла свой ноутбук, нашла сайт со списком ресторанов Москвы, открыла там рубрику «Рестораны с живой музыкой» и стала звонить во все эти заведения с вопросом: «У вас выступал дуэт “Оказия”?» Заключение было готово около часа ночи: «Оказия» была известна только в двух ресторанах – «Муромце» и «Зеркале». Подробности можно было узнать только завтра.

Затем я набрала домашний номер Кира. Как обычно, отозвался автоответчик, что еще не означало, что хозяина не было дома.

– Кир, зря ты так со мной, – начала я после стартового сигнала. – С Элей, кажется, что-то случилось, и я ездила в обеденное время к матери. Я хотела рассказать это тебе позже. Жаль, что между нами автоответчик.

6

Кир позвонил мне на следующий день утром. Выслушав о моем вчерашнем исследовании ресторанов, он сказал:

– «Муромец» я знаю. Я снимал там недавно одну веселую свадьбу. Официант Толик меня еще не забыл.

– Я могу позвонить ему от тебя? Вдруг он скажет мне что-то дельное.

– Лучше будет съездить к нему вдвоем. В обед у меня не получится, а вот часа в четыре я смогу. Тебе это время подходит?

Кир знал, что я буду дома, но заехать за мной не предложил. Я это спокойно проглотила.

* * *

Мне надо было заниматься переводами, но вместо этого я позвонила в «Зеркало», чтобы разобраться и с этим рестораном. Трубку взяла девица с начальственным голосом. Дуэт «Оказия» они уже давно не приглашали, сообщила она и тотчас же от меня отключилась.

Вслед за этим я еще раз набрала Федин номер.

В трубке раздались гудки. И вдруг женский голос:

– Алле.

Я попросила к телефону Федю.

– Его нет, – ответила женщина.

– Когда он будет?

– А кто его спрашивает? – поинтересовалась она, заикнувшись на последнем слове.

– Я его знакомая… даже больше, – заторопилась я с ответом, боясь, что она вдруг повесит трубку. – Я сестра его партнерши.

И дальше я выложила ей напрямую, почему мне так нужен Федор.

– Как видите, мне срочно надо с ним переговорить, – подвела я итог. – Скажите главное: он в Москве?

– Нет, он уехал, – холодно ответила женщина, и меня опять обожгло паническое чувство: сейчас она бросит трубку! Люди у нас вообще привыкли бросать трубку, нисколько не думая о своих собеседниках. Такое поведение настолько распространено, что я на него не обращала внимания, пока мне раз в сердцах не указал на данную особенность нашей культуры общения один мой коллега-венгр. На пользу мне это не пошло: теперь я только еще больше нервничаю, если веду разговор, важный для меня и ненужный собеседнику.

– Куда? – как можно спокойнее спросила я.

– Я не знаю. Я сним-м-маю его квартиру и ничего о нем не знаю. – Она была заикой, но ее голос при этом звучал твердо.

– Надолго он уехал?

– И этого я не знаю. И вооб-б-ще, я…

– Пожалуйста, не отключайтесь, – перебила ее я. – Вы моя последняя надежда.

– Я ничем не м-м-могу вам пом-м-мочь, – невозмутимо сказала на это «моя последняя надежда».

– Когда вы его видели?

– Ну а это-то тут при чем?

– Тогда просто скажите, как мне с ним связаться…

Я едва успела это договорить, как услышала «до свидания!» и частые гудки. Я упрямо набрала Федин номер еще раз. Заика не взяла трубку.

Настроение и без того было не очень, но после этих двух звонков стало еще паршивее. Я всюду натыкалась на стены, которые мне было не пробить. Стены из самого непробиваемого материала – повального людского равнодушия к чужим проблемам. Мне стало душно и захотелось куда-то убежать. Но бежать было некуда. И постыдно. У меня пропала сестра, и я должна была ее искать. Должна. Так я сказала той части себя, которая всегда отовсюду хочет убежать.

* * *

В четыре часа я была в «Муромце». Огромное помещение выглядело неуютным. Сюда приходили компаниями умеренно богатые предприниматели из простых, которых не соблазняли устрицы и артишоки. Все было так, как они это любили: сытная русская кухня с популярными разносолами и качественной водкой в сочетании с тем, что они считали «шиком»: накрахмаленными скатертями, позолоченными приборами и хрустальной посудой. Быть среди своих считалось здесь самым главным.

В четыре часа посетителей почти не было, только мы с Киром и две пары крепких мужиков в дорогих костюмах, поглощенных своими разговорами. Толик, знакомец Кира, был одним из трех официантов, которым практически нечего было делать. Кир подозвал его через метрдотеля, встретившего нас в дверях зала, и Толик отвел нас к одному из своих столиков.

– «Палицу»? – спросил он Кира, когда мы уселись.

Получив подтверждение, Толик перевел взгляд на меня:

– Все наши дамы без ума от «Сударыни». Попробуете?

Уже одни эти названия… Кир не стал ждать, пока я преодолею свое отвращение к купеческому китчу, который любили в этом кабаке, и ответил за меня:

– Попробует.

«Палица» и «Сударыня» были здесь два популярных коктейля: незамысловатая смесь водки и настоя каких-то трав, с той лишь разницей, что в мужскую «Палицу» добавлялась еще перцовка, а в дамскую «Сударыню» – вишневый сироп. Питье взбудораживало мгновенно, но по вкусу это была отрава.

– Пообщаться бы надо, – сказал Кир Толику, когда тот в очередной раз подошел к нашему столику.

– Насчет чего?

– Личное дело. Мне надо у тебя кое-что спросить.

– Спрашивай, но только коротко. Ты же знаешь, хозяин запрещает нам вести посторонние разговоры с клиентами.

Но разговор не мог быть коротким, и Кир договорился с Толиком встретиться через пять минут в туалете.

Когда я осталась за столиком одна, то попробовала представить себе это помещение по вечерам, битком набитое посетителями типа тех, кто сидел сейчас в зале, а перед ними Элю. В каких нарядах она являлась этой публике? Что пела? Стояла перед ними или ходила с Федей по залу? Я не знала этот мир с его устоями, обычаями, иерархией, брендами и величинами. Не знала и не хотела знать. Я вообще не любила ходить по ресторанам, где пели и плясали.

– А твоя сестра с характером, – сказал, вернувшись, Кир.

– Элька с характером?! Такое я о ней еще не слышала.

– Ну тогда ты плохо знаешь свою сестру.

– Что ж, вразуми меня. Толик, надо понимать, знает ее много лучше.

– А вдруг?

Кир рассказал мне, почему дуэт «Оказия» перестал петь в «Муромце». Одним из постоянных клиентов ресторана был скандальный депутат Мосгордумы Заборов, и он отмечал здесь с большой компанией где-то в середине февраля свой день рождения. Там была его сестра Лариса, тоже известная в «Муромце» личность. Компания гуляла, «Оказия» пела. И все шло обычно, пока Лариса не стала дразнить певцов. Похоже, она перебрала с коктейлями. Элеонора сначала это терпела, а потом вдруг оборвала пение и крикнула Ларисе: «Хватит!» И крикнула она это так громко, что компания депутата Заборова замерла от неожиданности. Моя же сестрица спокойно пошла к выходу. Директор «Муромца» в тот же день отказался от услуг «Оказии».

– Федя ушел вместе с ней?

– А с Элеонорой был не Федя. С ней был некто Борис.

– Какой такой Борис?! Она же все время выступала с Федей!

– Значит, перестала. Толик сказал, что последнее время она выступала с Борисом.

– Получается, «Оказия» тогда уже не существовала?

– «Оказия» существовала, но это была уже другая «Оказия», – сказал Кир.

Значит, у Элеоноры был теперь новый партнер, соображала я. Он же, кстати, мог стать и ее новым хахалем. Вторым новым хахалем, если принимать в расчет и Вадима, который звонил ей домой.

– Хозяин был в ярости на Элеонору, – продолжал Кир. – Не помогло даже то, что он до этой истории ей весьма симпатизировал.

– И здесь все об этом знают?!

– А ты думала! Такие особенности отношений всегда все знают. Хозяин и в прошлые годы давал «Оказии» выступать в «Муромце», так что Элеонора здесь не новый человек.

– Тут что-то не так, – сказала я. Я не могла себе представить, чтобы моя младшая сестра вела себя подобным образом. Она была по натуре нерешительной рохлей. – Не подсочинил ли что-то твой Толик?

– Ну, это вряд ли. Зачем?

– Или он что-то путает. Столько времени уже прошло. Неужели он до сих пор так хорошо помнит эту дурацкую историю, к которой сам не имеет никакого отношения?

– Ну не скажи. Он в тот вечер работал и все видел своими глазами. И был, как и все, очень удивлен. Ресторан есть ресторан, клиенты и не такое выкидывают. Надо иметь чувство юмора. У твоей сестры с ним, наверное, плохо?

Обсуждать с Киром Элино чувство юмора мне хотелось меньше всего.

– Есть еще какие-то подробности? – спросила я.

– А этого тебе мало?

Меня же что-то зацепило в бунте моей покладистой сестры.

– Тут что-то не так, – опять сказала я. – Может быть, Эля разозлилась на сестру Заборова, потому что они откуда-то знают друг друга и у них какие-то свои отношения?

– Ну, допустим. И что? Что тебе до этого?

Связи с теперешним исчезновением Элеоноры я и сама не видела. Но это никак не влияло на смутное беспокойство, возникшее из-за рассказа Толика.

– Странно также, что Эля ничего мне не говорила о смене партнера, – произнесла я.

– А что, вы часто говорили о ее ресторанах? Когда ты, кстати, расспрашивала ее последний раз о работе?

О работе я Элю никогда не расспрашивала. А что говорила мне о ней в последнее время она сама? Я попыталась хоть что-то вспомнить, но не смогла. Но я вряд ли бы забыла, если бы она мне что-то рассказывала о проблемах в ее ресторанах. Ведь что оказалось: «Оказия» перестала выступать во всех заведениях, о которых я смогла узнать. При этом изменился ее состав: теперь это не Эля с Федей, а Эля с неким Борисом.

По всей вероятности, Элеонора поссорилась с Федей, соображала я. Он на нее разозлился и вышел из «Оказии». Эля тогда нашла Бориса и стала выступать с ним, но что-то не сложилось. Она стала взвинченной, вспыльчивой. Это говорит и мать. Возможно, скандалу в «Муромце» предшествовали подобные инциденты в других местах. Кому нужны дуэты с раздражительной певицей, огрызающейся на своих слушателей? Вот их отовсюду и вытурили.

Впрочем, все могло быть и не так драматично. Новый партнер – новые планы. Может быть, как раз поэтому Элеонора вдруг занялась совершенствованием своих вокальных способностей? Но в это мне плохо верилось.

Вспомнилось, как Эля объявила мне о первом контракте «Оказии» с какой-то убогой забегаловкой. Объявила радостно. Я спросила: «И чему тут радоваться?!» Почти все забыла из тех лет, а это помню. Эля не обиделась. Она сказала тогда: «Да, это халтура. Но она временно». Когда временное переходит в постоянное? И как это заметить?

– Я хочу связаться с Борисом, – сказала я Киру. – Здесь можно получить его координаты?

– Ну, вообще-то я спросил адрес Федора, как ты просила. Его здесь знают по выступлениям прошлых лет, и его адрес, возможно, еще остался в архиве.

Тут к нашему столику подошел Толик.

– Вижу по твоему лицу, что ты не с пустыми руками, – сказал ему Кир.

– Не с пустыми. Но у меня в руках не то, что ты ждешь. Адреса Федора у секретарши больше нет. А вот адрес Бориса Кафтанова она мне дала. И его телефон.

Толик передал Киру листок с контактными данными нового партнера Элеоноры и отошел от нас. А Кир передал этот листок мне.

– Здесь что-то не так, я это чувствую, – снова сказала я. – Все, что рассказывал Толик, невероятно странно.

На лице у Кира появилась улыбка, которая мне всегда нравилась.

– Невероятно или странно?

Я достала из сумки свой мобильник и набрала номер Бориса Кафтанова. Раздалось приглашение автоответчика оставить свое сообщение. Такого желания у меня не было.

– У Элеоноры новый партнер, а мать этого, похоже, не знает. Это как? – спросила я Кира.

– Бывает, – сказал он и полез в карман за своим мобильником.

– Федор куда-то уехал, Борис недоступен. Может, Борис тоже уехал? И уехал с Элеонорой?.. Понятия не имею, что делать дальше.

Кир читал в своем мобильнике полученные эсэмэски и больше не обращал на меня внимания. Его безучастие меня озадачило.

– Ты все еще на меня злишься? – спросила я его.

Он перевел свой взгляд на меня. Его усмешка выглядела напряженной.

– Я никогда ни на кого не злюсь, – услышала я от него в очередной раз. Он всегда так говорил, когда злился. – Мне, кстати, уже пора, – сообщил он и, развернувшись, подозвал взмахом руки Толика.

* * *

Кир рассчитался, и мы пошли к выходу. Инцидент с сестрой депутата Заборова не выходил у меня из головы. Мне все никак не верилось, что Эля стала бы бунтовать и рисковать заработком в последнем из оставшихся у «Оказии» ресторанов из-за такой ерунды, как шуточки пьяной женщины. У этого глупого бунта должна была быть все же какая-то другая причина.

Мы подошли к машине Кира, припаркованной у «Муромца».

– Тебя подвезти? – спросил он.

– Спасибо, не надо. Подвези лучше сегодня вечером себя ко мне.

Он только улыбнулся. Улыбка была хорошей. К сожалению, она ничего не значила. В тот день Кир ко мне не приехал.

7

До нового партнера Элеоноры мне не удалось дозвониться и в четверг. Я решила заехать к нему после работы по дороге домой – так, на всякий случай, вдруг застану. А если нет, то можно будет спросить соседей, давно ли они его видели. И тогда, возможно, прояснится, мог ли он отправиться вместе с Элеонорой в Сочи.

А в то, что такое могло произойти, я верила все больше. Вырисовывалась вполне убедительная картинка: общие выступления стали сближать Элеонору с Борисом, между ними закрутилось-завертелось, и моя влюбчивая сестрица в очередной раз потеряла голову. Когда у них в Москве не стало работы, они решили вместе отправиться на море. И поехали в Сочи. Ну а там мог случайно подвернуться хороший заработок, и они, потеряв все в Москве, решили не возвращаться домой – вот что-то в этом роде.

* * *

Пятиэтажка из красного кирпича. Давно не крашеная дверь нужного мне подъезда не была закрыта – домофон не работал. Я поднялась к квартире Кафтанова на четвертом этаже и, собравшись с мыслями, нажала кнопку звонка. Скоро я услышала за дверью шаги, и она приоткрылась, насколько позволяла цепочка. В проеме я увидела женщину.

– Я к Борису Кафтанову, – сказала я ей.

– А вы кто?

– Сестра Элеоноры Белугиной. Мне надо поговорить с Борисом.

Взгляд женщины стал пристальней.

– О чем? – спросила она.

– Это касается Элеоноры. Борис дома?

– Его нет.

Тут раздался плач младенца, и женщина захлопнула дверь. Я осталась стоять, соображая, как мне поступить. Похоже, это была жена Кафтанова. У них с Борисом есть ребенок. Было похоже, что Борис и в самом деле уехал с Элеонорой в Сочи. Поэтому его жена не хочет со мной разговаривать. Так мне это все увиделось.

Хорошо, что я замешкалась. Вдруг звякнула цепочка, и дверь открылась во всю ширь. Передо мной стояла полная молодая женщина с распущенными волосами и младенцем на руке. Улыбнувшись мне, она пригласила меня войти. «Наверное, Борис все же не с Элеонорой», – подумала я.

* * *

В большой комнате, где всюду были детские вещи, я рассказала жене Бориса Кафтанова Наташе о своих поисках Элеоноры под внимательным взглядом двух пар карих глаз – годовалая дочка Кафтановых так и осталась на руках у матери.

Мне было немного неловко от несоединимости моего рассказа с обстановкой, в которой он звучал, но я не поддавалась желанию поскорее избавиться от расспросов любопытной Наташи в надежде, что мое терпение будет вознаграждено. Эта надежда оправдалась.

Узнав то, что ей хотелось, Наташа посадила дочку в бокс и взяла свой мобильник. Связавшись с мужем, она повторила ему полностью услышанное от меня. Я было попросила передать телефон мне, но получила сигнал подождать. Когда же Наташа стала слушать своего мужа, время от времени говоря «да», «да-да» и «хорошо», я поняла, что с Борисом мне поговорить не удастся. Так и получилось. Все, что Кафтанов захотел мне сказать, он передал через Наташу.

Где сейчас находится Элеонора, Борис не знал. Он выступал с ней вместе лишь с января, и было это всего три месяца. А получилось все так. Перед Новым годом у Федора появились новые планы, и он попросил своего друга Борю, тоже гитариста, присоединиться к «Оказии». И не только Борю. С той же просьбой Федор обратился еще и к другим музыкантам. «Оказия» стала вокально-инструментальной группой и начала выступать в меняющемся составе большей частью на корпоративах.

Однако в ресторанах, где «Оказию» знали как дуэт, Элеонора выступала только с Борисом. И так это продолжалось до конца марта, когда Элеонора объявила, что оставляет группу. Ну а без нее «Оказия» выступать не могла и перестала существовать.

Борис знал о Федоре лишь то, что его сейчас нет в Москве. В сущности, не больше, чем я. После того как Мочкин ввел его в «Оказию», контактов у них друг с другом не было. Но связь с Элеонорой, как думал Борис, Федор все еще поддерживает. Он сказал Наташе, чтобы она дала мне мобильный номер Мочкина из их семейной телефонной книжки. Борис и Федор знали друг друга с детства. Они ходили в одну и ту же школу, и оба научились играть на гитаре.

– Выходит, Федор тоже жил где-то здесь? – спросила я.

– Почему жил? По-моему, он и сейчас здесь живет.

– И вы знаете его адрес?

Адрес Феди был уже не важен, ведь я могла теперь связаться с ним по мобильному номеру. Я захотела получить его на всякий случай. И получила.

* * *

За домом, где жил Борис Кафтанов, был скверик. Устроившись там на лавочке, я набрала на своем мобильнике номер Федора. Но в ответ услышала сообщение, что этот номер не существует. Я позвонила на всякий случай еще раз – та же история. «Может быть, я неверно записала Федин телефон», – подумала я. Я позвонила Наташе и попросила ее еще раз продиктовать мне номер Федора. Ошибки в моей записи не было. Наташа удивилась вместе со мной.

– Может, он недавно поменял симку? И Борис об этом не знает? – предположила я.

– Вполне может быть. Насколько я знаю, они последнее время не общались, – сказала Наташа. Сама же она отдельно от мужа контактов с Федором не поддерживала.

– Все-таки это надо уточнить. Борис мог забыть, что у Федора сейчас другой номер. Давайте я сама свяжусь с вашим мужем. Как ему позвонить?

– Связаться с ним будет сложно… – начала Наташа.

– Но вы же с ним только что говорили.

– Случайно повезло. Обычно его телефон офлайн, – сказала она и объяснила, что ее Боря сейчас халтурит где-то в Карелии и не хочет, чтобы ему туда звонили.

– А вдруг и Элеонора там. Тоже халтурит. Может быть такое? – на голубом глазу спросила я простодушную Наташу.

Она засмеялась.

– Это другая халтура. Он там с друзьями что-то строит в одном из дачных поселков, чтоб подзаработать. Спрос на музыку летом плохой.

– Тогда попросите Борю мне позвонить. Если бы не особые обстоятельства, я не стала бы к нему обращаться.

Наташа мне это пообещала.

* * *

У меня теперь был Федин адрес. Я похвалила себя за то, что сообразила взять его у Наташи, и пошла искать дом Мочкина, находившийся где-то рядом. Вдруг мне неожиданно повезет и с жиличкой Федора, как повезло с Наташей и Борисом Кафтановыми, и я наконец смогу нормально с ней поговорить.

На данный момент Федор был единственный, кто мог знать об Элеоноре что-то важное. Они оставались в контакте. Вполне вероятно, что Элеонора созванивались с ним, когда задумала уйти из «Оказии». Этот дуэт возник по инициативе Мочкина, и было логично предположить, что Элеонора как-то обсуждала свое решение с бывшим партнером и старым другом.

* * *

Опять красный кирпичный дом, где давно не было капитального ремонта. Но в подъезде Федора домофон работал. Пользоваться им я не стала и зашла в подъезд, когда из него кто-то вышел.

Квартира Федора оказалась на втором этаже. Я нажала кнопку звонка.

– Кто это? – спросил через дверь старческий голос. Глазка не было.

Старческого голоса я не ожидала. Но мало ли.

– Я к Феде, – сказала я как можно решительнее.

– Его нет, – последовал ответ.

Значит, это и в самом деле была Федина квартира.

– Мне надо передать Феде… ноты, – объявила я с бухты-барахты.

Выдумка сработала, и дверь распахнулась. Я увидела перед собой старушку – маленькую, полную, в очках-линзах. Она смотрела на меня с любопытством, без задних мыслей, можно сказать, доброжелательно, что теперь редкость, особенно у старшего поколения.

– Давайте свои ноты, – поторопила она меня и только тут заметила, что у меня ничего нет в руках, а сумка, висевшая через плечо, ноты вместить никак не могла.

– Где же они? – растерялась старушка. Ее недоумение тоже было добродушным. Она мне все больше нравилась. Похоже, я стояла перед матерью Феди. Так это и оказалось.

– Можно к вам зайти на минуту? Я вам тогда все объясню.

Старушка посторонилась, и я вошла в квартиру, а потом последовала за ней к одной из двух дверей в коридоре. Одновременно я соображала, что же получается. В квартире две комнаты: одна – Федина, другая – его матери, Софьи Ивановны, куда она меня привела. Свою комнату, надо понимать, Федор в данный момент сдает жиличке, с которой я говорила. Времени на вдумчивый анализ ситуации у меня не было, но я уже успела почувствовать, что здесь что-то не так. Впрочем, как обстоит дело с жиличкой, было теперь не важно. У меня появился источник информации получше – Федина мама.

Ее комната выглядела так, как и у многих ее ровесников: масса вещей и вещичек на всех горизонтальных поверхностях, множество картинок и фотографий на стенах, темная полированная мебель, причем точно такая, как и в квартире, где прошло мое детство. Похожий на мать сын-музыкант глядел на меня с афиши группы «Мы», из-за плеча ударника, в которого влюбилась моя сестра. Тот парень, светловолосый и светлоглазый красавец, имел наглый взгляд. Да и Федя смотрел с афиши далеко не робко. А вот как именно он смотрел – сказать было трудно. Интересный был у Феди здесь взгляд. Повезло тогда группе «Мы» с фотографом.

* * *

Когда мы с Софьей Ивановной уселись за стол напротив друг друга, я призналась ей в истинной цели моего визита. Чем больше подробностей она узнавала от меня о затянувшемся отпуске Эли в Сочи, тем мрачнее становился ее взгляд. В какой-то момент Софья Ивановна вообще опустила глаза и молча меня слушала, по-прежнему никак не выражая своего сочувствия. Я даже на всякий случай уточнила, знает ли она Элеонору. Софья Ивановна подтвердила это с ухмылкой. Похоже, она почему-то недолюбливала мою сестру.

Но придавать этому значения я не стала – какая разница, как относится к Элеоноре Федина мать. Я смотрела, как палец ее правой руки тер и тер левое запястье, и растягивала рассказ в надежде что-то случайно сказать, из-за чего она сама прервет свое молчание. Ничего из этого не получилось, и я тогда спросила ее прямо:

– Где сейчас Федя? Случайно не в Сочи?

Софья Ивановна вскинула на меня взгляд.

– При чем тут Федя?

– Я подумала, а вдруг они сейчас там вместе.

– Федя сейчас выступает в Поволжье.

– Так, может, Эля сейчас тоже там?

– Они уже давно не выступают вместе, – сухо отреагировала Софья Ивановна.

– Ну а вдруг опять начали?

Во взгляде, который бросила на меня Софья Ивановна, можно было прочитать: «Ну что ты ко мне привязалась?!»

– У Феди сейчас другая группа, – сказала она.

– И где они в данный момент?

– В данный момент они на отдыхе, в пансионате.

– Где находится этот пансионат?

– В Пензенской области.

– Федя вам оттуда звонил?

– Да.

– Когда это было в последний раз?

– На прошлой неделе.

Пусть и нехотя, Софья Ивановна продолжала отвечать на мои вопросы, пока речь не зашла о телефоне.

– А с какого номера он вам звонил? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она, уставившись в пол.

Этому я не поверила.

– Когда он был в Москве, у него был один номер, а теперь – другой. Когда Федя уехал на гастроли, он завел себе новый мобильник с новым номером, – сказала мне Софья Ивановна.

– Неужели он вам не сообщил свой новый номер?

Софья Ивановна подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у нее стал колкий.

– При чем тут это – сообщил или не сообщил? Я его телефон вам не дам. Он потому и завел новый мобильник, чтобы его больше не беспокоили.

И здесь то же самое. Похоже, растет число пользователей мобильной связи, которые не хотят быть доступны.

Я вспомнила о жиличке. Утром она была у себя. Может быть, и сейчас она находится здесь?

– Я знаю, что комнату Феди снимает какая-то женщина. Она сейчас там?

– Какая еще женщина? – встрепенулась Софья Ивановна.

Выходит, никаких жиличек в этой квартире нет? Тут я поняла, что меня смущало: я звонила сюда несколько раз и ни разу не вышла на Софью Ивановну.

– Соседняя комната ведь Федина, верно? – на всякий случай уточнила я.

– Была Федина. Федя сейчас снимает квартиру у Белорусского вокзала, – сказала Софья Ивановна, не меняя выражения лица.

Ну вот, все и объяснилось. Значит, Наташа, того не зная, дала мне старый адрес Федора. Его нового адреса, как и нового номера телефона, в их домашней адресной книге не было.

– Вы мне не дадите адрес его съемной квартиры? – попросила я и одновременно открыла сумку, чтобы достать блокнот с ручкой. – Я хочу заехать к женщине, которая сейчас там находится. Вдруг она знает мою сестру.

– Ни адрес Феди, ни его телефон я вам не дам, даже не просите, – решительно заявила Софья Ивановна.

Тут я возмутилась. Она ведь узнала, что у меня пропала сестра и я хватаюсь за всякую возможность что-то о ней узнать.

– Почему так все не по-человечески? – вырвалось у меня.

– Как же вы не понимаете? – удивилась мне Софья Ивановна. – Вы посторонний человек, я вас совсем не знаю. Как же я дам вам адрес своего сына?! Или номер его телефона? Не то сейчас время, чтоб так вот запросто давать адреса и телефоны своих детей. Вон ведь что происходит каждый день – и обворовывают, и убивают. Да и сам Федя мне наказал ничего никому про него не рассказывать.

Я сдалась не сразу. Я задействовала весь свой журналистский инструментарий, чтобы получить у Софьи Ивановны адрес теперешней Фединой квартиры. Есть четыре чувства, которые заставляют людей сказать то, что они не собирались говорить: упреки совести, сочувствие к собеседнику, страх перед неприятными последствиями и усталость. Когда берешь интервью у несловоохотливых носителей информации, так или иначе учишься ими пользоваться. И я неплохо умела это делать, но Софью Ивановну было с места не сдвинуть. Я ушла от нее совершенно выдохшейся. В таком состоянии я всегда принимаю ошибочные решения. Так получилось и в тот раз. И что это мне взбрело в голову по дороге домой заехать к матери?!

* * *

Господи, как же я ненавидела это ее выражение лица, с которым было бы уместнее играть на сцене Медею, чем говорить с собственной дочерью. Я приехала рассказать ей о своих попытках что-то разузнать об Эле, но она не увидела мою усталость и мою подавленность, она видела только конечный результат – неудачу. Мне не удалось выяснить ничего, что бы вывело на след ее любимого чада, и только это имело значение для Ольги Марковны.

Сколько я себя помню, я всегда чувствовала себя лишней дочерью, хотя и родилась первой. Кто бы спорил, растить двоих детей Ольге Марковне было очень трудно. Ей, разведенной женщине, не получавшей алименты от бывшего супруга-пьяницы, хватило бы одного ребенка – такого ребенка, каким была Эля. А я еще своей внешностью постоянно напоминала ей о «ничтожестве, погубившем ее жизнь», каким стал для нее бывший муж, но все же… Другие же могут усвоить, что это родители отвечают за детей, а не дети за родителей.

Эля всегда была ее «эльфиком», «лучиком» и «самым главным в жизни». У этого сокровища обнаружилось «доброе сердечко» и «масса талантов». Эля пела, как щегол, с трех лет и позже почти поступила в школу Гнесиных. Щегол не соловей, но это понимала я, а не Ольга Марковна. Когда мать переводила взгляд с сестры на меня, у нее менялось выражение лица. Я была ее «крестом».

По логике вещей наш разрыв должен был стать для Ольги Марковны облегчением. И вот теперь она опять была вынуждена глядеть на свой «крест». Это добавляло ей страдания. А результаты действий, которые я предпринимала, их не уравновешивали. Мне не стоило заходить к ней без хороших новостей. Хотя это был мой собственный просчет, я стала зла не на себя, а на нее.

– Причешись же, черт возьми! И поменяй халат! Этот уже грязный! – выкрикнула я в лицо Ольге Марковне и увидела, как оно опрокинулось и замерло. Еще пара секунд, и я увидела бы ее слезы: глаза матери уже увлажнились. Чтобы их не видеть, я вскочила со стула и бросилась вон из ее квартиры.

8

У себя дома я обнаружила Кира. У него был ключ от моей квартиры, и он не только меня там ждал, но и пожарил рыбу, которую я положила позавчера в морозильник. То, что Кир вел себя как ни в чем не бывало, очень меня обрадовало.

Мы ужинали, но мать не выходила у меня из головы. Нельзя было так на нее срываться. Душа ныла.

Я сказала об этом Киру и спросила, что мне делать.

– Ничего не делай, – сказал Кир, недолго думая.

– Но я же не могу все так оставить…

– В каком смысле – все так?

– Не звонить ей, ничего не объяснять… Это не по-человечески.

– Напиши ей письмо. Письмо в деловом стиле, чтобы выйти из вашего общего эмоционального коллапса. Переведи конфликт на рациональный уровень, – сказал тогда Кир.

Эта идея показалась мне интересной. Но как надо было писать моей матери в «деловом стиле», я не знала.

– Поможешь с текстом? – спросила я Кира.

– Бери ручку и бумагу!

Я отодвинула свою тарелку в сторону, взяла письменные принадлежности и написала под диктовку Кира следующее:

«Ольга Марковна (я обращаюсь так к Вам по Вашему же желанию)!»

Тут я остановилась.

– Я же с ней на «ты»!

– Ольга Марковна и «ты»?

Он был прав: это не вязалось. Но и «вы» не вязалось.

– «Вы» будет даже лучше, – заверил меня Кир. – «Вы» затормозит всплеск негативных эмоций твоей матери, когда она начнет читать твое письмо. Это та цель, которую преследует деловой стиль. Так что пиши, как я тебе говорю.

И он стал диктовать дальше:

– Извините меня, пожалуйста, за срыв. У меня в тот момент сдали нервы. Я весь день пробовала что-то узнать об Элеоноре и не смогла справиться со своей усталостью. Я буду продолжать искать Элеонору и надеюсь, что скоро у меня будут новости. Я позвоню Вам, когда узнаю что-то важное или если появятся какие-то вопросы. Мария.

Все это я покорно записала, но потом, перечитывая свое «деловое письмо», я сопротивлялась почти каждому слову. В числе прочего я хотела изменить Элеонору на Элю.

– В разговорах друг с другом ни я, ни мать не называем Эльку Элеонорой. Для нас она Эля, а не Элеонора.

– Что значит «для нас»? Вы с Ольгой Марковной стали «мы»?

– Ну… Немножко да, – замялась я. – Да и при чем тут «мы? Речь идет об Эльке.

– Речь идет о взрослой, почти сорокалетней женщине, а не о девчонке, и ее лучше будет назвать Элеонорой, а не Элькой.

– Кому лучше?

– Хотя бы вашей с Элей матери. Одно дело, когда не звонит девчонка, другое – когда не звонит взрослая женщина. Улавливаешь?

Это я уловила. Сложнее было с Марией. Я хотела подписаться Маша, но Кир продолжал настаивать на Марии.

– Если мать для тебя Ольга Марковна, то ты для нее должна быть Марией. Подпись Мария – это блестящий ход, – настаивал Кир. – Такая подпись не только подчеркнет деловой характер твоего письма, но и даст твоей матери понять, что ты теперь продолжаешь с ней отношения в новом качестве – как партнерша, и только. Партнерша в розыске Элеоноры.

И Кир снова убедил меня оставить все как есть.

* * *

Было уже десять вечера, и Кир сказал, что остается у меня. Я принялась убирать на кухне, а он отправился в ванную. Вымыв посуду, я почувствовала полную усталость и полное равнодушие ко всему на свете. Скажи мне ангел в этот момент, что мне осталось жить всего только один час, ничто бы во мне не двинулось. Когда Кир появился передо мной в банном халате, он сразу все понял.

– Иди ложись спать, – сказал он мне.

– А ты?

– А я отвезу письмо твоей матери по дороге домой.

– О письме мне надо еще подумать. Ты не обидишься?

Он только ухмыльнулся.

– Хоть ты на меня не обижайся. Ладно?

– Ладно, – сказал Кир и ушел. На следующий день он уезжал работать на свадьбе. Мы договорились созвониться после выходных.

* * *

От усталости я еле передвигала ноги, но спать не могла. И снотворное мне не помогло. Мое тело отказывалось двигаться, голова же была как растревоженный улей. Причем жужжали и жужжали не полезные пчелы, а бесполезные тяжелые трутни: вопросы, на которые невозможно было получить однозначный ответ. Одним из этих вопросов был такой: была моя сестра и в самом деле на меня в обиде, как сказала Ане? Или она сказала это Ане просто так?

Элины слова не давали мне покоя. Что правда то правда, она никогда не имела для меня особого значения, а это обидно. Что с того, что у нас кровное родство? Я его не чувствовала. Кровное родство – это о родоплеменных отношениях в одноименную эпоху. В нашей эпохе кровное родство – формальность. Уж, во всяком случае, в большинстве разбитых вдребезги московских семей, как это было и в моей. Для меня имеет значение не кровное родство, а чтобы в жизни главным было что-то общее, объединяющее. Чтоб цели и средства совпадали. А вот такого у нас с Элей никогда не было.

Впрочем, для Элеоноры все было явно иначе. Она поддерживала со мной связь и делала это, надо понимать, потому что я ее сестра. Почему же еще? Кроме отца и матери, у нас не было ничего общего. Не помню, чтобы она когда-то предложила мне куда-то вместе сходить. И это не из-за запрета матери. Первые годы запрет Ольги Марковны на общение со мной еще мог сдерживать Элю, но потом она перестала быть послушной домашней девочкой.

Что я знала о сестре? Если исходить из того, что она до недавнего времени имела привычку звонить мне в среднем раз в месяц, то у нас ежегодно бывало где-то около двенадцати контактов. Значит, за шестнадцать лет между нами состоялись плюс-минус сто девяносто разговоров. Всякий раз Эля что-то рассказывала о себе. Я стала рыться в памяти в поисках конкретных фактов из ее жизни, которые там еще сохранились. Хотелось собрать их вместе и выстроить в хронологическом порядке. Но не получалось. Я вязла в мешанине мелких событий, о которых обычно слышала от сестры. Они были связаны большей частью с ресторанами, где она выступала, и ее хахалями.

Время от времени Элеонора делилась со мной и своими проблемами. Я не помнила других проблем, кроме как с зубами, горлом, навязчивыми поклонниками и тем, что называется «я, кажется, залетела». Но поскольку безалаберность Эли в ее амурных делах меня возмущала, и мое возмущение время от времени из меня прорывалось, эта часть жизнедеятельности моей сестры становилась все реже предметом наших телефонных разговоров. Я не буду распространяться о возникавших между нами дискуссиях на этот счет, они имели мало смысла. Элеонора, в отличие от меня, не считала аборт убийством. Она любила случайных знакомых и приключения. И не видела в этом ничего плохого.

В моем понятии Элеонора была дурехой. Хуже того, она была сексапильной дурехой, и, учитывая ее среду общения, у нее могли быть хахали из тех, кто по пьянке способен на все. Вот такими были страхи, которые одолевали меня в ту ночь.

9

В пятницу утром я должна была ехать на работу, но чувствовала себя так паршиво после бессонной ночи, что позвонила Вале и договорилась с ней, что приеду после обеда. Она всегда понимала меня без долгих объяснений. Мы были ровесницами, но мне часто казалось, что она старше меня лет на десять. Валя была бы для меня идеальной старшей сестрой. Наверное, мне нужна была именно старшая сестра, а довелось иметь младшую.

– Как мама? – спросила Валя.

– Не очень.

Валя надеялась, что я что-то узнаю об Эле уже за один день, но услышала от меня, что я везде упираюсь лбом в глухие стены.

– Да, положение у тебя сложное. Ты не спеши в «Дубраву», раз такое дело. Если потребуется куда-то съездить – поезжай.

Я честно пыталась работать дома. Но многое мешало мне сосредоточиться на документах, которые надо было переводить. Особенно мешало муторное чувство, оставшееся после последнего посещения Ольги Марковны. Если бы это был кто-то другой, я бы позвонила и уладила дело: накричать на человека, попавшего в беду, непростительно. Но звонить и извиняться перед Ольгой Марковной? Нет, это я не могла.

Идея Кира отправить матери письмо теперь уже не казалась мне остроумной. Глупая это была идея. Посылать матери такое письмо просто не имело смысла. Да еще и обращение «Ольга Марковна» с подписью «Мария» – это окончательно узаконивало отношения, которые навязала мне мать. Получалось, что я их принимала. А принимать их я отказывалась.

В общем, в голове было болото. Я в нем вязла и тонула. В конце концов, это стало совершенно невыносимо. Тогда я взяла телефон и набрала номер, который когда-то был и моим.

– Алле, – вяло отозвалась Ольга Марковна.

– Я хочу тебе объяснить, почему я сорвалась и ушла, – начала я довольно спокойно. Здороваться, спрашивать «как ты?» в наших отношениях было ни к чему. – За 30 часов между нашей первой встречей и второй я, между прочим, обзвонила все кабаки в Москве, нашла три ресторана, где пела Эля, и в двух из них даже побывала. Я побывала также в двух квартирах, где живут люди, которые чем-то могут помочь. И мне не меньше, чем тебе, хреново из-за того, что ничего не проясняется.

Тут я, увы, потеряла самообладание и взорвалась:

– Но тебе всегда было наплевать на чувства других! Ты всегда занята только своими чувствами!

– Ну что ты кричишь! – произнесла Ольга Марковна холодно, а может, всего лишь устало, и я осознала, что опять нахожусь в угаре. Это меня остудило. Но стоило Ольге Марковне добавить еще несколько слов, как я опять взвинтилась. А мать всего-то и сказала:

– У меня же пропала дочь, неужели ты это не понимаешь?

Нет, она не сказала, что потеряла единственную дочь, но именно так это прозвучало у меня в ушах.

– А у меня пропала сестра! – парировала я, не выражая матери никакого сочувствия.

– Это не одно и то же, – услышала я в ответ.

Такой реплики и следовало ожидать, да и к тому же это было верно. Во всяком случае, при нашем раскладе отношений. Так что мне нечего было на это возразить.

– Ты в каких ресторанах была? – спросила меня мать, воспользовавшись возникшей паузой. Я назвала ей «Муромца» и «Макинтош», после чего кратко рассказала о том, что я там услышала об Эле.

– Эти ее рестораны ей осточертели, – сказала Ольга Марковна. – Но было одно исключение. Я забыла тебе рассказать об этом в прошлый раз. Не знаю, как этот ресторан называется, знаю только, что он находится недалеко от метро «Краснопресненская» и что там собирается культурная публика. Хозяин – бывший актер, ее старый знакомый, зовут его Андрей. Она пела там одна, без Феди, раз в месяц. Может быть, там тебе расскажут что-то важное.

Я пообещала Ольге Марковне разыскать это «исключение» и спросила:

– Как у тебя с финансами?

– Нормально, – сухо ответила мать, будто я приставала к ней с неуместным вопросом. А вопрос этот был оправдан: как я слышала от Элеоноры, Ольга Марковна получала микроскопическую пенсию и могла жить на нее только с поддержкой дочери.

10

Я отправилась на Красную Пресню после обеда и довольно быстро узнала от прохожих, что мне надо идти в ресторан «Ангро». Он был известен в этом районе, поскольку туда приезжали популярные актеры.

«Ангро» действительно отличался от тех двух кабаков, где я побывала в поисках сестры, и отличался всем: интерьером, общей сферой, лицами людей, которые там работали, обликом наполнявшей его публики. Когда я там появилась, свободного столика не нашлось, и мне пришлось сесть на табурет у стойки бара. Когда передо мной возник бармен, симпатичный улыбчивый парень, я зачем-то заказала себе бокал красного вина.

– Столовое вино у нас, как всегда, бордо. Но есть еще и молдавская пашвена. Это новая марка, еще неизвестная, но проверенная на качество. Попробуете?

Я заказала и тотчас же получила пашвену. Она пришлась мне по вкусу. И вино, и обстановка поубавили напряжение, с которым я появилась в «Ангро». Этот ресторан нравился мне все больше и больше.

Было похоже, что многие из посетителей знали друг друга, но при этом присутствовали и случайные люди вроде меня. Стоял гомон, время от времени кто-то валял дурака, но все это было в меру. Однако специфику «Ангро» больше всего выражал собой обслуживающий персонал. Как я узнала позже, он состоял большей частью из студентов театральных училищ и безработных молодых актеров. Хозяин ресторана давал подзаработать своим молодым собратьям.

Поглядывая на публику со своего высокого табурета, я часто встречалась взглядом с человеком в белом пиджаке, сидевшим в компании шумных, поддатых мужчин разного возраста, явно из нищей богемы. Он выделялся среди них тем, что был стильно одет, выглядел ухоженным и даже трезвым, мало говорил, не кричал и не махал руками, как его компаньоны. Вино, которое я уже допивала, развязало мне язык, и я спросила бармена, часто ли приходит сюда эта жизнерадостная компания.

– В мои вторники и пятницы я вижу их всегда, – ответил он. – Это друзья хозяина.

– А «белый пиджак», наверное, тот, кто расплачивается, – сказала я и ужаснулась собственной вульгарности.

– «Белому пиджаку» можно здесь не расплачиваться. Это сам Ангро, – сообщил бармен. Он разъяснял мне, что в названии ресторана соединены имя и фамилия его хозяина, Андрея Грохова: Ан + Гро.

Тот, о ком мы говорили, теперь уже в открытую наблюдал за нами со своего места. Потом он встал и направился к нам со стаканом в руке. Стакан был пустой. Подойдя к стойке, Грохов молча поставил его перед барменом, и тот достал из холодильника бутылку минералки. Хозяин обратил его внимание на мой бокал, и бармен взял в руку бутылку пашвены. Я не стала сопротивляться.

Грохов передал мне наполненный вином бокал и провозгласил:

– Выпьем за встречу!

Каждый из нас сделал несколько глотков.

– Как я видел, меня вам уже представили, – сказал Грохов. – А как зовут вас?

– Мария Алексеевна.

– Вот как! А почему не Маша? Так человечнее. На «ты» мы переходить не будем, не бойтесь. И называть меня Андрюшей я вас просить не стану. Вы можете называть меня, как и все, Андрей.

Тут вино ударило мне в голову, и мне стала нравиться его болтовня. Мой язык тоже развязался, и все пошло-поехало совсем не в ту сторону, куда мне было надо, пока Андрей не спросил:

– А как вы здесь оказались?

Только тут я осознала, что вино и приятная обстановка далеко увели меня от главного. Конечно же, подсознательно я этого и хотела: забыть о заботах, бедах, проблемах, неудачах. Место, где я была, для того и существовало – все, кто здесь собрался, хотели того же самого, а человек, сидевший напротив меня, делал все, чтобы такое забытье состоялось.

– Я сестра Эли Белугиной, – сказала я, вымучивая улыбку.

– А-а-а! – протянул Андрей, всматриваясь в меня. – Значит, вы не просто Мария Алексеевна. Вы Мария Алексеевна Белугина. Или у вас уже давно другая фамилия?

– Да, фамилия у меня другая. Эля носит фамилию нашей матери, а я – нашего отца, – ответила я.

– Вот там ваша сестрица выступала, – сказал Грохов, небрежно указывая на пианино, стоявшее у стены. – Как она?

– Эля пропала, – ответила я без обиняков.

Его взгляд, блуждавший от меня и обратно, остановился на мне.

– Вот оно что!

Глядя на меня, он стал думать о своем.

– По-моему вы не удивились, – сказала я.

Он не отреагировал.

– Вы что-то знаете? – спросила я.

– Вряд ли я знаю что-то, чего вы сами не знаете.

– Я вообще ничего не знаю! – вырвалось у меня. – Вы понимаете – вообще ничего!

– Нет, я этого не понимаю, – произнес Грохов, глядя на меня вопросительно.

– Мы с Элей мало общались. И я практически ничего не знаю о ее жизни. Три дня назад мне позвонила мать, которая не разговаривала со мной шестнадцать лет, и объявила, что Эля уехала в Сочи полтора месяца назад и с тех пор от нее ни звука. Вот такой расклад.

– Ничего себе, – пробормотал человек, сидевший напротив меня, – вроде бы все тот же Ангро, но не совсем: без блеска в глазах, без пружинок в теле, без улыбки.

– Вы знаете Вадима? – спросила я.

– Какого Вадима?

– У Эли появился знакомый по имени Вадим. Скорее всего, он больше чем знакомый.

– Что у нее кто-то появился и он больше чем знакомый, мне известно, – с кислой гримасой сказал Андрей. – Как его зовут, я не знаю. Знаю лишь, что она влюбилась в него, как кошка, или… или попала к нему на крючок, как карась.

Его интонация меня насторожила, и я спросила:

– Почему «как карась»? С чего вы это взяли?

– Интуиция.

У меня совсем испортилось настроение. Он это заметил, снова взял мой бокал с вином, передал мне и сказал:

– Выпьем за Элю. Дай бог, чтобы у нее все было в порядке. Да, скорее всего, так оно и есть. Не стоит сразу думать о плохом. У Эли все может быть в данный момент очень даже хорошо. Давайте думать, что ей вдруг повезло в славном городе Сочи: она оказалась в нужный момент среди нужных людей, и ее жизнь завертелась в нежном и ласковом вальсе. Потому она и забыла нас всех…

Но было видно, что он и сам в это не верит.

– И все же почему вы думаете, что Эля «попала на крючок» к этому своему новому знакомому?

Андрей усмехнулся и стал рассказывать:

– Эля пела у нас раз в месяц, по субботам. Договоренность была, что она будет заканчивать свои выступления не раньше часа ночи. Позже – пожалуйста, раньше – нет. Наша публика – большей частью актеры, заезжающие в «Ангро» после спектакля. И вот сразу после Нового года Эля мне заявила, что хотела бы кончать свои выступления в 11:30 вечера. Я ответил ей абсолютным «нет», и она, как мне показалось, поняла, что это действительно невозможно. Однако в феврале, приехав на свое выступление, она как ни в чем не бывало объявила мне, что с этого вечера она будет петь только до полдвенадцатого. Она это кому-то пообещала и ничего сделать не может. На все мои вопросы был один ответ: «Это личное». Я ей сказал: «Эля, тогда это конец твоих выступлений в “Ангро”».

– И как она на это отреагировала?

– Она мне на это сказала: «Что ж, тогда конец».

Андрей посмотрел на меня с ухмылкой, в которой мне увиделась горечь.

– Я понимаю, вас это разочаровало… – начала было я. Он не захотел меня слушать.

– Меня это взбесило. Но я сдержался. Только потребовал, чтобы она вела себя порядочно и пела в ту последнюю субботу, как обычно, до часа ночи. Она лишь хмыкнула и начала выступление. Пела она в тот раз вполнакала. Такого раньше не было. А полдвенадцатого она упорхнула. Ничто уже не имело для нее значения – ни наша старая дружба, ни уважение к ничего не подозревавшей публике. С тех пор я ее не видел. Да, честно говоря, мне этого и не хотелось. Вы верно уловили суть дела: я был разочарован, и очень. Да, странные дела…

От чего я вдруг отяжелела – от вина или от рассказа Андрея? В ресторане словно стало меньше света, а голосов – больше, и они теперь действовали мне на нервы. Я ощущала свои нервы, как провода, натянутые от макушки к ступням, по которым с неприятными толчками шел неприятный ток. Среди всех мыслей четкой была лишь одна: Эля угодила в какую-то дурную историю.

Могла ли она кого-то слушаться из любви? В отличие от Андрея, я думала, что могла. Слушаться для нее было естественно, мне ли не знать. С возрастом это стало меньше, но вряд ли пропало. Тем не менее я усмотрела неувязку. Наш с Элей последний разговор состоялся как раз в феврале. Если бы она в кого-то влюбилась «как кошка», я бы это от нее узнала. Такое она от меня не скрывала. Да и не смогла бы скрыть: ее чувства всегда рвались из нее наружу. Нет, это не могла быть любовь. А вот страх, например, мог быть.

Я высказала свое заключение Андрею, и он на это сказал:

– Ну, не знаю… Страха я у Эли не заметил. Я лишь заметил ее отчуждение. Она вообще вдруг стала другой…

Что-то мелькнуло в его взгляде, отчего у меня возникла одна догадка, и я спросила:

– Вы знали Элю только по «Ангро» или…

– Или, – ответил он, не дослушав. – Кстати, мы с Элей вместе снимались в фильме «Городок за холмами», играли там в одном эпизоде.

И, подмигнув мне, спросил:

– Узнаете меня теперь?

«Городок за холмами», дурацкую «комедию в советском стиле», как рекламировался этот кинопродукт, я не видела. Но то, что Эля снялась там в маленькой роли, я, конечно, знала. Сестра, тогда еще студентка театрального училища, прожужжала мне все уши. Это была ее первая роль в кино. Для меня такое обстоятельство, впрочем, было недостаточно основательным, чтобы полтора часа смотреть бездарную чушь, которую не желали смотреть другие: «Городок за холмами» крутили в пустых залах, и его потом очень быстро убрали из проката. Когда Эле было девятнадцать, мне меньше всего хотелось быть доброй и внимательной старшей сестрой.

Узнав, что я не видела «Городок за холмами», Андрей предложил мне его показать: у него сохранилась видеокассета. Правда, она была у него дома, и он пригласил меня наведаться в «Ангро» еще раз, чтобы посмотреть на юную Элеонору. Видеомагнитофон в его кабинете имелся.

– Фильм, конечно же, глупый, – признал Андрей, – но мы с Элей там очень хороши. Нельзя же так: ни разу не видеть свою единственную сестру в ее единственной роли. Приходите завтра! Я возьму кассету с собой из дома.

Я пообещала Андрею прийти. Мне теперь захотелось посмотреть на Элю. Элю из далекого прошлого, какой я ее знала.

11

После встречи с Ангро я поехала в «Дубраву». Было начало седьмого. Валя уже собиралась домой. Когда я вошла, она застегивала свой плащ.

– Узнала что-то новое? – спросила она, вглядываясь в меня.

– И да и нет, – ответила я и рассказала Вале о странном послушании Эли ее новому хахалю.

– И с чем это могло быть связано? – спросила она.

– Никто ничего толком не знает. Все только говорят, что она стала сама не своя.

– И ты это тоже увидела?

Валя не знала, что мы с Элеонорой общались только по телефону. И сообщать ей об этом вот так вот вдруг я не хотела.

– А я ее уже давно не видела, – ответила я.

– Когда это было в последний раз?

Я остолбенела. Валя никогда не была такой дотошной в наших разговорах о личном.

– Прости, что я тебя об этом спрашиваю, но сейчас это важно. Ты общалась с Элей после своей командировки в Чагуру?

– Нет, – только и сказала я, уже совершенно не понимая, что происходит.

Валя вдруг помрачнела и стала расстегивать плащ. Сняв его и повесив на вешалку, она пошла к своему столу. Я ждала. Сев за стол, Валя мельком посмотрела на меня, потом отвела взгляд в сторону и начала рассказывать:

– Я обещала Эле тебе это не говорить, но сейчас особые обстоятельства. Мало ли, может, здесь есть какая-то зацепка. Дело в том, что где-то в начале апреля Эля была здесь. Она сказала, что приехала без предупреждения, думая, что застанет тебя и так. Но ты была в Чагуре, и Эля столкнулась со мной.

Здесь Валя посмотрела на меня. Я, оторопев от услышанного, так и осталась стоять у входа.

– Ты сядь. А то так трудно разговаривать, – попросила она.

Я прошла к своему столу и села на стул. В голове, как мячики, прыгали Валины слова: «Эля была здесь».

– Зачем она приходила? – спросила я.

– Со мной Эля о своем деле говорить не стала. Она была очень разочарована, когда узнала, что ты в командировке и что она опоздала буквально на день. Я знала, что она не будет звонить тебе в Чагуру. Она мне сама сказала, что не хочет говорить с тобой о своем деле по телефону и дождется твоего возвращения. И потому я думала, что вы потом встретились, и ты все знаешь от нее самой.

– Что – все?!

– Ну, мне это не известно. Я же сказала, что со мной она о своем деле не говорила. Она искала тебя.

Я соображала: Элеонора приходила ко мне в начале апреля. До отъезда в Сочи у нее оставалось около двух недель, но она мне после своего визита не позвонила. Я была ей нужна, она могла мне позвонить и не позвонила. Как это понимать?

– Что еще она тебе сказала? – спросила я Валю.

– Практически больше ничего. Мне показалось, что у нее были какие-то проблемы. Я предложила ей выпить вместе кофе у нас в буфете – вдруг я могу ей быть чем-то полезной. Но Эля отказалась.

– Как она выглядела?

– Хорошо она выглядела. Шарф на ней был такой красивый, бирюзовый, прямо под цвет ее глаз.

– А что у нее было в глазах? Страх?

– Страх? Да вроде нет. Пожалуй, разочарование. Или растерянность.

– Почему ты не рассказала мне о встрече с Элей сразу, когда услышала от меня, что она пропала? Сама же признаешь, что сейчас особые обстоятельства.

– Честно говоря, я об этом просто забыла. Да и ее дело к тебе не было важным. Так она сама мне сказала. Я думала, она с тобой потом связалась. Значит, не связалась…

– Тебя не удивила ее просьба не рассказывать мне о ее приходе? Зачем это скрывать, если собираешься встретиться с человеком через несколько дней? – спросила я.

– Эля это объяснила. Она сказала мне, что ты не желаешь, чтобы она сюда к тебе приходила, и ей хочется избежать нового разговора на эту тему.

– Сколько Эля пробыла здесь?

– Минут 5–10.

– Она никому от нас не звонила? – спросила я.

Валя задумалась.

– Не помню. Кажется, нет, – сказала она. И добавила: – Вот еще что: она мне сказала, что у нее теперь не остается свободного времени, потому что она сейчас много работает, а по воскресеньям ходит еще на какие-то занятия. Хотя для тебя это, должно быть, не новость…

От кого я уже слышала об Элиных занятиях по воскресеньям? Ах да, от Ани. Эля стала ходить по воскресеньям на уроки пения, о которых она мне почему-то ничего не рассказывала. Или я об этом забыла? Впрочем, пресловутые уроки пения, которыми увлеклась Элеонора, – мелочь по сравнению с фактом ее появления у нас в конторе.

* * *

Валя ушла домой, а я продолжала сидеть за своим столом, совершенно сбитая с толку ее сообщением. О чем люди предпочитают говорить при личной встрече, а не по телефону? О деньгах – это сразу же звякнуло у меня в голове. Точнее, о проблемах с деньгами. У кого их не бывает? Они могли быть и у Элеоноры. И раз она, спустя шестнадцать лет, пришла с ними ко мне, они должны были быть серьезными. Ничего другого мне в голову не приходило.

12

В субботу я долго валялась в постели. Мне ничего не хотелось, и больше всего мне не хотелось разгадывать загадки моей сестрицы. Нервы устали от напряжения последних дней, голова отказывалась работать. Были налицо все признаки стресса: апатия, взвинченность, неспособность на чем-то по-настоящему сосредоточиться, легкое подташнивание. Только где-то к двенадцати я заставила себя встать с постели и начать день.

Кофе помог подзавести мозг. Но как только в нем начала спадать облачность, обрисовались вчерашние мысли об Эле, взвихрившиеся после рассказа Вали о приходе моей сестры в «Дубраву». Так что же она тогда от меня хотела?

Примечательное совпадение: что-то необычное привело ее ко мне как раз тогда, когда я тоже переживала нечто из ряда вон выходящее.

Моя командировка в городок Чагура была для меня не просто одной из многих. Вернее, такой она была в самом начале, когда я только туда приехала. Есть вопросы, касающиеся перевода документов или технических инструкций, которые удобнее решать с клиентом при личной встрече, чем по телефону или в переписке. Это был как раз такой случай, и я отправилась к нашему клиенту в Чагуру.

Все обещало быть, как всегда, но уже через день после моего приезда эта командировка перестала быть ординарной, и перемена произошла с появлением Кира. В Чагуре я была с Киром. Мы пробыли там вместе неделю. И нам было хорошо. Так хорошо нам уже давно не было.

* * *

Кир приехал, потому что я рассказала ему накануне о своей тоске. В первый день командировок мне всегда бывало тяжко. Особенно вечером, если приходилось жить в провинциальной гостинице-казарме с интерьером в соответствии с советским Госстандартом. Но в тот вечер это была не просто хандра.

В тот вечер, сидя в гостиничном номере, я вдруг почувствовала свой конец. Не конец своей жизни, а хуже – конец меня такой, какой я прежде была: деятельной, смелой, интересной другим. Моя жизнь увиделась мне бесцветной, а я сама – пустой. Мне теперь было нечего о себе рассказывать, когда кто-то просил. Я стала как все: работа для заработка и только, с работы – домой. А дома я стала все чаще включать телевизор.

У меня даже сдавило дыхание от овладевшего мною чувства безысходности, и я в каком-то слепом порыве позвонила Киру. Позвонила и вывернула ему себя наизнанку, чего еще никогда не делала.

Узнав, что я занимаю в гостинице двухместный номер в качестве отдельного, Кир сказал мне, что завтра же приедет ко мне. Меня это сначала испугало. Мы никогда не жили вместе в казарме, где слышишь через стены соседей, – а именно таким сооружением была моя гостиница в Чагуре. Мы никогда не ели вместе такую дрянь, которую предлагал единственный приличный чагурский ресторан. Но обо всем этом Кир не хотел и думать, когда я перечисляла ему ужасы Чагуры. Я предвкушала наши раздражения по мелочам и растущее не по дням, а по часам недовольство друг другом. «Быть вместе в Чагуре – это вместе мучиться», – думала я. И потому его отговаривала. Слава богу, что не отговорила.

Не было никаких мучений друг с другом. Пропали и мои мучения с чагурскими «ужасами». Ужасов в Чагуре не стало. Я увидела Чагуру глазами Кира: город-музей. Исторический музей советского быта, наподобие тех, которые делают для туристов в Прибалтике и Восточной Европе. Чагурская «экспозиция» была шире – к советскому облику города добавились предметы и фигуры, знаменующие собой теперешний дикий капитализм в провинции. Так все это видел Кир, и я вместе с ним.

Но не только в изменении угла зрения было дело.

Дело было еще в самом Кире. Я увидела в нем качества, прежде не выступавшие на первый план столь отчетливо. Он мог видеть относительность вещей. Он мог менять расстояние между собой и происходящим. Он обладал хорошим терпением: не слишком маленьким и не слишком большим, а именно таким, какое позволяет выдерживать мелкие неприятности и не допускает их перерастания в крупные. Наконец, он обладал отзывчивостью, которая не дает разрастись чувству одиночества у того, кто рядом.

Мы были в Чагуре вместе все то время, которое оставалось после моей работы с фирмой, торговавшей местным медом и мечтавшей найти зарубежных посредников для выхода на европейский рынок. Когда я работала, Кир ходил по городу и делал снимки. Когда-то он был фотокорреспондентом. Это было в то же время, когда и я занималась журналистикой.

«Медовая неделя» в Чагуре осталась отдельным и обособленным эпизодом в наших с Киром отношениях. Когда мы вернулись в Москву, все пошло дальше не как продолжение нашей жизни в Чагуре, а как продолжение нашей московской жизни. Мы даже не вспоминали вместе Чагуру. Словно Чагура была и сплыла. И это обстоятельство подтачивало фундамент наших отношений. Во всяком случае, для меня. В Чагуре наши отношения стали прочнее, чем в Москве. В Москве после Чагуры их прочность уменьшилась, а сквозняков в них стало даже больше, чем до Чагуры.

Когда к мыслям об Эле добавилось лирическое отступление, касавшееся нас с Киром, мне стало совсем тошно. Я вспомнила, что Андрей Грохов собирался показать мне сегодня фильм, где снимался вместе с Элей, и отправилась к нему в ресторан.

* * *

Народу в «Ангро» было больше, чем вчера. Курили все. И галдели все. К бару было не пройти. Я осталась стоять у входа в ожидании, когда кто-то из официанток окажется поблизости от меня, и тогда я попрошу ее сообщить обо мне Грохову. Но он уже заметил меня сам и пробирался ко мне между столиками.

Не только потому, что столы стояли почти впритык друг к другу, но еще и из-за постоянных остановок его продвижение в моем направлении шло медленно. Многие завсегдатаи, большей частью женщины, буквально хватали его за рукав, и он перебрасывался с ними словами, а некоторых из них обнимал и шептал им что-то на ухо. Обнял он и меня, когда наконец до меня добрался. Это мне и понравилось и не понравилось.

– Вы не забыли о видеокассете? – спросила я Андрея, едва дослушав его уверения в своей радости снова видеть меня.

– Конечно нет, – ответил он и убрал руку с моего плеча. – Следуйте за мной.

Мы прошли в служебную часть и вошли в его кабинет. Это была небольшая комната с тремя письменными столами, за которыми никто не сидел. На невысоком шкафчике у двери стоял телевизор.

– Устраивайтесь, а я тем временем подготовлю все к просмотру, – сказал Андрей. – Вы хотите увидеть только наш с Элей эпизод или станете смотреть весь фильм?

– Только тот эпизод.

– Я так и думал.

Главным героем «Городка за холмами» был молодой водопроводчик, который не только ходил по квартирам и исправлял неполадки, но и проворачивал дела, далекие от кранов и труб. В эпизоде с Элей и Андреем, игравшими супружескую пару, этот водопроводчик стал объектом пылкой любви хозяйки квартиры, а потом – жертвой ревности ее мужа, который, конечно же, неожиданно вернулся домой, как это бывает в таких комедиях. Коллизия была банальной, диалоги убогими, главный герой пошлым, но игра Эли и Андрея увиделась мне веселой и дерзкой. И талантливой. Я впервые заметила актерский талант у своей сестренки. И из-за этого открытия почему-то растерялась.

– Ну что скажете? – спросил меня Андрей после просмотра. Я ушла в себя, и его вполне законный вопрос застал меня врасплох.

– Неплохо, – только и смогла выдавить из себя я, после чего дежурно поинтересовалась у Грохова, где он еще снимался.

– Нигде, – так же односложно ответил он. Было похоже, что моя реакция испортила ему настроение.

– Почему? – спросила я теперь уже с интересом, но это не исправило положение.

– Потому что не было предложений, – сказал он сухо, явно не желая продолжать эту тему.

– И Эле не повезло, – вздохнула я, думая тем самым переключить его на мою сестру.

– Дело не в везении. Вы разве не заметили, что произошло с нашим кино в начале девяностых?

Грохов вынул кассету из видеомагнитофона и положил ее обратно в футляр.

– Горло пересохло. Надо будет его смочить, – сказал он и направился к выходу. Открыв дверь, он придержал ее для меня и добавил: – Сегодня у нас отличный Совиньон. Вы обязательно должны его попробовать.

Я расценила его слова как предложение продолжить разговор, перейдя в ресторан. Но когда мы вышли из служебной части, Андрей привел меня к столу, где сидела оставленная им компания. Она состояла из трех женщин и одного мужчины, которые уже были основательно поддатые. Дальше было неинтересно: питье, треп, хохмы. Воспользовавшись подходящим моментом, я шепнула сидевшему рядом Андрею, что мне пора. Он не стал меня удерживать, только попросил на всякий случай оставить свои координаты, что я и сделала.

13

Вернувшись из «Ангро» домой, я потерялась в своей однокомнатной квартире. Вещи казались чужими и ненужными, привычные занятия – тошными. Голода я не чувствовала. Включив телевизор, я поблуждала по каналам и выключила его. На книгу, которую тогда читала, я только взглянула и оставила ее лежать там, где она была брошена.

Кончилось тем, что я забралась с ногами на диван и замерла. Голова была как запущенный чердак: спертый воздух, масса хлама, пыль. Осколки мыслей об Эле и матери, а также о Кире и Андрее Грохове наскакивали друг на друга и дробили друг друга на еще более мелкие куски. В этом мельтешении доминировал материал, связанный с Элей.

В какой-то момент я поддалась одному из импульсов, исходивших из сумятицы в моей голове, и подняла с пола телефон. Потом я подняла бумажку с Фединым номером, все еще валявшуюся рядом с ним, и набрала его домашний номер. Что именно меня на это двинуло, трудно сказать. Просто был такой импульс, без определенных целей и надежд.

– Алле, – раздался после пары гудков с другого конца провода знакомый женский голос.

Меня ожгло, и я машинально отключилась. Жиличка Феди опять была дома! Только я подумала, что могу сейчас перезвонить и выбить у нее новый мобильный номер Федора, как мой телефон зазвонил сам. Я похолодела. У Феди дома аппарат с регистратором входящих номеров, решила я, и теперь заика в ярости потребует меня к ответу за бесконечные домогательства. Я снова взяла трубку, но в ней же прозвучал другой голос, а вместо отповеди я услышала вопрос:

– Дома лучше?

Это был Грохов. Неожиданность была более чем приятной. В комнате вдруг стало светлее и теплее. Я это отметила. Я даже подумала, что на звонки Кира я уже давно так не реагировала.

– В сущности, нет, – ответила я.

– Я так и знал, – сказал Андрей. – Может быть, тогда вернетесь?

– Только если вы назовете мне для этого три веские причины.

– Вы из тех, кто просит, что им не нужно?

– Нет, я не из тех, – признала я. И тут меня прорвало. Я рассказала Андрею, как кидаюсь во все стороны, чтобы хоть что-то узнать об Элеоноре, как хватаюсь за любую соломинку, как дохожу чуть ли не до обсессий, как в случае с Фединым мобильным номером, который мне неизвестно зачем теперь нужен, и все напрасно. Я занимаюсь последние дни только поиском Элеоноры, но не продвинулась ни на миллиметр.

– Дайте мне домашний телефон Федора, – сказал Андрей тоном, не допускающим возражений.

– Вы хотите сами позвонить его жиличке? Нет, этого не надо! Вы от нее уж тем более ничего не добьетесь.

– Не бойтесь. Все будет лучше, чем вы думаете.

Я произнесла одну за другой цифры, которые только что набирала сама. И прежде чем смогла к этому что-то добавить, услышала:

– Я вам перезвоню через несколько минут.

Зазвучали короткие гудки.

* * *

Я положила трубку и стала ждать. Я слышала свое сердцебиение, и оно действовало мне на нервы. Чтобы отвлечься, я опять включила телевизор и переходила с канала на канал, пока Андрей снова не позвонил.

– Мы едем к Тане! – объявил он мне и спросил, сколько мне потребуется времени, чтобы доехать до Белорусского вокзала. В 10 минутах ходьбы от него, на 3-й Тверской-Ямской улице, была квартира Феди, которую теперь занимала Таня – так зовут заику. Она согласилась спуститься вниз, когда мы позвоним ей по домофону.

– Как вы ее уговорили?

– Вам это так важно, что вы готовы терять время?

Терять время мне было ни к чему.

* * *

Шейный платок, распахнутый белый пиджак, руки в карманах брюк, гитара через плечо – из какого фильма пришел этот персонаж? Скорее всего, сразу из нескольких. Таков был Андрей Грохов, поджидавший меня в условленном месте. Обняв меня, он воскликнул:

– Столько времени прошло, а вы не изменились!

Он играл, он был актер. Увы, я не умела подыгрывать.

– А гитара зачем? – спросила я.

– Чтобы передать Тане. Год назад Федя одолжил мне, его другу, свою старую гитару, и вот теперь я нахожусь проездом в Москве и хочу ее ему вернуть. Я это Феде обещал.

– Это что, правда?

– Конечно нет. Кстати, меня теперь зовут Сашей.

– Это та самая гитара, которую я видела в вашем кабинете?

Конечно, это была она, теперь упрятанная в чехол. Своя, родная гитара.

– А как же вы получите ее обратно? – поинтересовалась я.

– Этого не потребуется. Неужели вы и правда думаете, что я где-то оставлю свою гитару? Только не смотрите так надрывающе вопросительно. Зачем вам знать все заранее? Самой же станет скучно. Не надо, не расспрашивайте! Ах, никогда не играл в сериалах, теперь наверстаю!

– Вы думаете, Таня из тех, кто любит сериалы?

– Я надеюсь, что она их не смотрит. И потому Саша сможет ее с легкостью заворожить и расколоть. Вы помните, как в свое время всех околдовал сериал «Богатые тоже плачут»? И какие великие люди смотрели его тогда с открытым ртом только потому, что такого они еще никогда не видели.

Он взял меня под руку и повел к переходу через вокзальную площадь. Прежде чем мы добрались до Фединого дома, я узнала, что зовут меня теперь Катей и я являюсь женой Саши. Мы приехали в Москву из Архангельска сегодня утром, весь день мотались по городу и еще не ужинали. В Москве мы проездом: сегодня же ночным поездом мы едем к своим знакомым в Курск, где проведем неделю.

* * *

Таня спустилась к нам сразу, как только Андрей сообщил ей через домофон о нашем приезде. Я ее увидела и опешила: она оказалась совсем не такой, какой я ее себе представляла.

Эта заика была бы хороша собой, если бы не увечье. Ее безобразили искусственный глаз и шрам у левого уголка верхней губы. Одета она была по-домашнему, но стильно – просторная белая майка модного фасона, нежно-голубой легинг, обтягивавший ее стройные ноги, на ногах – трендовые тапочки-балеринки.

Открыв дверь подъезда, Таня осталась за порогом.

– Вы Саша? – обратилась она к Андрею.

Никакого интереса ни к нему, ни ко мне ее живой глаз не выражал. Это была встреча, при которой чувствуешь, что ты никто. Я слышала, что увечье может сделать человека бесцеремонным по отношению к другим, потому что теперь ему от них нечего ждать, кроме ненужного ему сочувствия.

– Саша, – с готовностью подтвердил Андрей. – А ты Таня?

– Давв-айте гитару, – поторопила его Таня.

– Мне нужно кое-что передать Феде и на словах, – сказал он в ответ. – Может быть, присядем где-нибудь на лавочке во дворе? А то у нас с Катей уже ноги подгибаются.

Я вспомнила, что стала Катей.

Таня вышла из подъезда и жестом указала на ближайшую к нам лавочку в скверике напротив дома, на которой никто не сидел. Когда мы на ней устроились, «Саша» поведал Фединой жиличке, как мы намучились сегодня ночью в поезде и как устали от беготни по Москве.

– Давв-айте тогда гитару и идите отдыхать, – невозмутимо отреагировала Таня.

– Да-да, конечно, – смущенно согласился «Саша». Или смутился сам Андрей? Глупо, конечно, было ныть об усталости.

– Тут еще вот такое дело… – продолжал «Саша». При этом он перевел свой взгляд на меня и посмотрел выжидающе.

– Ну ты что?! Так скажи же, – обратился он мне.

Посмотрела на меня и Таня. Ее единственный глаз был не с моей стороны, и ей пришлось развернуться ко мне всем телом. Я и так была сбита с толку, а тут еще ее резкий поворот и колкий взгляд. Я посмотрела на Андрея и увидела на его лице раздражение.

– Ну чего ты краснеешь? Не можешь, что ли, просто сказать, что тебе надо в туалет? – спросил Грохов. Таня повернулась к нему. – Можно, Танечка, подняться к Феде в квартиру и воспользоваться его санузлом?

Меня и правда бросило в жар от его хамской выходки. Таня поднялась с места.

– Ну, пп-ойдемм-те, – нехотя сказала она. Так мы оказались у Феди дома.

* * *

Мы пили чай на кухне – «Саша» добился от Тани и чая. Он заливал о дивных качествах Фединой гитары, которая звенела, как никакая другая.

– Передай Феде в точности все, что я тебе сказал о его гитаре. Ему будет приятно, – попросил «Саша». – Когда у вас с ним следующий контакт?

– Скоро, – сказала Таня.

– Скоро – это когда?

Мышцы Таниного лица напряглись, как это бывает, если человек собирается сказать что-то неприятное, но «Саша» ее опередил.

– Кстати, Элька сейчас с ним? – спросил он безобидно.

Таня перевела свой взгляд с «Саши» куда-то вверх, что не могло означать что-то хорошее.

– Что вв-ы ломм-аете комм-едию? – вскрикнула Таня, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове. – Вы пп-ришли вв-ернуть гитару или еще за чемм-то?

– Хорошо. Раз на то пошло, я скажу. Да, есть у меня одна мысль, и я не буду ее больше скрывать.

Сказав это, «Саша» посмотрел на меня. Я опять почувствовала подвох и сжалась. Андрей мне подмигнул и перевел взгляд на Таню.

– Я балагурю и рисуюсь от отчаяния, как и все безработные артисты. Глупо это, конечно, но так я привык. Так вот, я подумал… Короче, передай, пожалуйста, Феде, что я сейчас ищу работу и готов приехать к нему, если ему будет что предложить. Мы ведь в юности выступали вместе…

У «Саши» был теперь жалкий вид. Я посмотрела на Таню. Она сидела с непроницаемым лицом.

– Танюш, я понимаю, тебе не хочется впутываться в мои дела. Так давай я поговорю с Федором сам. Когда я спросил тебя его координаты по телефону, ты мне отказала, и это понятно: ты не знала, с кем имеешь дело. Но теперь-то знаешь…

– У нас с Фф-едором односторонняя свв-язь, – сухо сказала Таня, не дослушав Андрея. – Я жду его звв-онка на днях, и когда он позвв-онит, сообщу ему о вв-ас. Ну а дальше как уж он скажет. Вв-аш номм-ер у мм-еня есть. Я перезвв-оню вв-ам, когда поговв-орю с Фф-едором.

Лицо Саши померкло. Он опустил глаза, и только. В его тихом страдании было больше актерского мастерства, чем во всех предыдущих эпизодах, вместе взятых. Оно тронуло и меня. Я даже усомнилась, играл ли в тот момент Андрей. И Таня не устояла перед его разочарованием.

– Обб-ещаю, – добавила она не без сочувствия.

– Что ж, и на том спасибо, – смирился «Саша». Он поднялся со стула и дал мне знак следовать его примеру.

Гитара стояла в коридоре, прислоненная к стене. Андрей взял ее и сказал Тане:

– Инструмент я пока оставлю у себя.

Тане было все равно. Мы попрощались с ней и ушли.

* * *

– Вот те и заика, – сказала я, когда мы вышли из дома и направились обратно к метро «Белорусская».

Андрей недоуменно посмотрел на меня.

– Я звала ее про себя заикой и представляла ее себе воробышком, – пояснила я.

– Она заикается на губных согласных: б, в, п, м. Это, должно быть, из-за повреждения круговой мышцы рта, – заметил Грохов, явно думая о чем-то своем. Вид у него был мрачный. – Тут какой-то душок, – добавил он.

– И что это за «душок»?

– А вот что за «душок», я не знаю. Я чувствую это интуитивно.

– У вас такая хорошая интуиция?

– Ну а как же? Куда без нее актеру? – И его глаза опять засмеялись. – Ладно, не берите в голову. Вот получим телефон Федора, позвоним ему, и все станет ясно.

– Вы и правда думаете, что мы его получим?

– Я это не исключаю.

– Как вы можете верить, что он всерьез отнесется к какому-то Саше, решившему вернуть ему его старую гитару, которую он никому не отдавал?!

– Я думаю, что рассказ Тани о Саше поразит Федора. Он решит сначала, что забыл этого Сашу, но поскольку у него не будет времени копаться в памяти, он просто разрешит Тане дать мне свой телефон.

– Но ведь он никому свою гитару не одалживал. Зачем ему связываться с каким-то подозрительным Сашей?

– Почему сразу «подозрительным»? История с гитарой его заинтригует. Ему захочется узнать, в чем тут дело, какой это Саша, какая гитара. Саша – его коллега. И как знать, может, ему в данный момент как раз нужно заменить гитариста в его группе.

– Звучит задорно, – заметила я.

– Ах, как хорошо ты это сказала, Катюша! – воскликнул Андрей. Он обнял меня на ходу, прижал к себе и чмокнул в щеку. Я оттолкнула его от себя, хотя… Короче говоря, возмущения я тогда не почувствовала. Возмущение я изобразила.

– Ну-ну, не стреляйте в меня наповал, это была всего лишь неуклюжая попытка с моей стороны перейти с вами на «ты». Очень этого захотелось после пережитого вместе. К тому же это уже давно пора сделать. Зачем нам так долго произносить глаголы с лишним слогом в окончании? Это неэкономно. Согласна?

И мы перешли на «ты». Глаголы второго лица в единственном числе и в самом деле на один слог короче, чем во множественном, кто бы спорил.

– Если мы Федин номер не получим, бог с этим, – сказала я. – Вряд ли Федя может что-то знать о местонахождении Элеоноры.

– На «вряд ли» далеко не уедешь, – возразил Андрей.

В этот момент мы уже подходили к метро. Грохов направлялся обратно в «Ангро», а я – к себе домой, и это значило, что нам были нужны разные линии.

– Сегодня вечером у нас поет Шурик Бараветов. Знаешь такого? – спросил Андрей.

Я, конечно же, не забыла актера, в которого были влюблены все старшеклассницы двадцать лет назад.

– Приходи послушать. Начало – в одиннадцать вечера.

– А конец – в час ночи?

– Все верно, не раньше часа, – подтвердил Андрей и пошел к переходу на свою линию.

* * *

В поезде метро я вдруг вспомнила о Вадиме, и ко мне пришло озарение – так я это восприняла в тот момент. Отдельные подробности Элиного поведения в последнее время вдруг соединились друг с другом, и я увидела ход событий в их причинно-следственной взаимосвязи. Исходным пунктом было знакомство Эли с Вадимом, который на данный момент остался единственным кандидатом для роли ее нового друга. Получалось следующее.

Эля познакомилась с Вадимом, далекой от шоу-бизнеса личностью с капиталом. Он ей пообещал вложить деньги в ее карьеру. Снять клип, к примеру. Эля об этом мечтала. Может быть, он как раз и заставил ее ходить на уроки пения, чтобы освоить новые вокальные приемы. Конечно, сейчас можно выступать и под фонограмму, но они этого не хотели. Были планы, которые требовали больше вокального мастерства, чем то, что было у моей сестрицы. Ольга Марковна сказала, что Вадим звонил Эле домой раза два. Наверное, это было тогда, когда Эля отключала свой мобильник. Ну а потом этот Вадим настоял, чтобы мобильник был у нее включен постоянно, и потому его звонки по домашнему номеру прекратились. Он также по каким-то причинам потребовал от нее не выступать допоздна в «Ангро». С Вадимом Эля и уехала в Сочи. Может быть, это был на самом деле не Сочи, неважно. Где бы она с ним ни оказалась, она перестала общаться со всеми, кого знала, по одной простой причине: она просто порвала со старой жизнью, чтобы начать новую. Поэтому отказалась от контактов с близкими. Даже с матерью.

Вадим представлялся мне заботливым увальнем-недотепой. За уроками пения и требованиями меньше выступать в ресторанах мне тоже виделось что-то совершенно безобидное, как, например, договоренность, что Эля будет беречь силы для готовившегося карьерного прорыва. Это действовало на меня успокоительно. Я не хотела больше бояться, что мою сестрицу где-то держали силой или того хуже. А ее неожиданную бессердечность в отношениях с матерью стала считать чем-то второстепенным.

14

Вернувшись домой, я собралась было позвонить матери, чтобы поделиться с ней моей новой версией, где главным героем стал Вадим, но решила все же пока этого не делать. Надо было еще придумать, как ей преподнести мои выводы, чтобы она не запаниковала еще больше – она ведь могла и здесь увидеть смертельные опасности для своей любимой дочери.

Мой мозг устал от поиска утешения для Ольги Марковны и переключился на другое: мои мысли завертелись вокруг Андрея. Его объятие по дороге в метро мне как-то уж очень хорошо запомнилось. Дошло до того, что стали появляться фантазии на его счет, и мне не хотелось от них отмахиваться. Хотя давать им волю я тоже не хотела.

Дома мне не сиделось, и это единственное, что я могу об этом сказать. Я пробовала читать, но не могла сосредоточиться на содержании текста. Мысли об Андрее я гнала прочь, но было похоже, что я вляпалась в свои старые грезы о веселых бродягах, которые зайдут в твою серую жизнь и уведут тебя оттуда в беззаботный мир с праздниками, играми и триумфами. Это было какое-то внезапное сужение разума. Элино исчезновение перестало быть актуальным, а Кир вообще не вспоминался. Я раз за разом смотрела на часы и пол-одиннадцатого отправилась на концерт Александра Бараветова.

* * *

«Ангро» был, конечно же, переполнен. От пианино были отодвинуты столики, и на освободившемся пространстве устраивались музыканты. Я поискала глазами Андрея, но нигде его не обнаружила.

За одним из столиком у входа, в нескольких шагах от себя, я увидела любимую актрису моей матери Веронику Семшалину. Они должны были быть ровесницами. Рядом с Семшалиной сидела какая-то девица, которая ей что-то рассказывала. Что рассказывала эта девица, я не могла слышать, но можно было подумать, что она перед Вероникой оправдывалась. Вдруг девица вскочила и стремительно стала пробираться в другой конец ресторана, по направлению к музыкантам.

В это же время в кафе вошла какая-то компания, отчего стало еще теснее. Я почувствовала внезапный толчок в спину, и меня качнуло как раз в сторону Вероники. Мы с ней встретились взглядами, и кумир Ольги Марковны кивнула мне на стул рядом с ней, который теперь стоял пустым.

– Садитесь сюда, здесь свободно, – сказала она мне. И я устроилась за ее столом.

Пока еще не начался концерт, мы с Вероникой успели поговорить. Я спросила ее что-то об Александре Бараветове, и пошло-поехало. Бараветов был для Вероники, как и для Андрея, просто Шуриком. Оказалось, что она знала его прежде всего как любимого племянника своей подруги. Ну а когда этот предмет разговора был исчерпан, а Бараветов все еще не вышел к публике, я, чтобы заполнить время, спросила Веронику, думает ли она в ближайшее время сниматься. Оказалось, что о съемках она вообще перестала думать.

– Я ушла из кино.

– Совсем?

Она засмеялась в ответ на мой вопрос.

– На какую бы роль вы сейчас согласились? – поинтересовалась я.

– Ну, если бы только мне предложили сыграть свою умную ровесницу, которая могла бы быть интересной личностью для ее сорокалетних детей и их друзей.

То есть для таких, как я. В декабре мне исполнялось сорок лет. Я не могла припомнить ни одного разговора с матерью о чем-то важном, где бы она высказала интересные для меня мысли. Да и важными для нас были разные вещи.

* * *

Появился Шурик и начал петь. Он пел задушевно. Это были песни из старых фильмов. Галдеж приутих, но не пропал. Обстановка оставалась непринужденной: кто хотел, тот слушал, а кто не хотел слушать, приглушал свой голос. Время от времени я видела мелькавшего то там, то здесь Андрея, но нечего было и думать о каком-то контакте с ним до перерыва. Шурик пел хорошо, но я ждала перерыва.

И вот Бараветов поблагодарил слушателей за аплодисменты и ушел, пообещав вернуться через полчаса. Многие поднялись со своих мест, и ощущение переполненности зала удвоилось. Я решила переждать пик хаоса на своем стуле. Вероника тоже оставалась спокойно сидеть. Как и я, она время от времени обводила помещение ищущим взглядом.

Воспользовавшись создавшимся положением, я вернула ее к разговору о роли, которой ей хотелось, а потом вдруг предложила ей сделать интервью на эту тему. Что мною двигало в тот момент, не знаю. Наверное, это была волна ностальгии по прежней профессии, а может, желание помочь Веронике публично высказаться о невостребованности состарившихся актрис. То, что я больше не работала в «Нашей газете», не помешало бы мне осуществить это намерение: я смогла бы опубликовать интервью с Вероникой в других СМИ, где меня все еще знали. Впрочем, я не ожидала, что Семшалина примет мое предложение. Она же внимательно посмотрела на меня, немного подумала и согласилась на интервью.

Я записывала телефон Вероники, когда молодой парень за ее стулом посторонился, и я увидела пробиравшегося ко мне Андрея – так я это поняла в тот момент. Что тут что-то другое, обнаружилось, когда Андрей добрался до нашего с Вероникой столика. Он приблизился не ко мне, а к ней. Встав за ее стулом, он обнял ее за плечи и прижался подбородком к ее макушке.

– Андрюшка! – воскликнула она не оборачиваясь.

– Привет, ма, – отозвался он. – А ты, оказывается, знаешь Машу. Давно вы уже знакомы?

– Сколько пел Шурик? – спросила Вероника.

– Минут сорок.

– Значит, мы с Машей знаем друг друга минут пятьдесят.

– И ты уже услышала от Маши, что она сестра Эли?

Вероника, конечно же, удивилась.

– Еще нет. И не услышала, и не увидела, – сказала Вероника. – Маша и Эля совсем непохожи друг на друга.

– Это потому, что они оказались в разных сказках, – произнес Андрей и затем сообщил матери, что у него для нее есть новости по ее делу. Наклонившись к ней поближе, он стал ей что-то рассказывать приглушенным голосом. Она его слушала и кивала. На меня они внимания больше не обращали. Когда Андрей выпрямился, мы встретились взглядами. Он подмигнул мне и оставил нас с Вероникой вдвоем.

Я ненавижу подмигивания. Чувство полноты жизни, приятно щекотавшее мое приуставшее от последних событий сердечко, вдруг в одно мгновение преобразовалось в чувство пустоты. Я больше не знала, что я делаю в «Ангро» и о чем мне еще говорить с Вероникой. Захотелось домой. Я поднялась со стула и попрощалась с Семшалиной. Она улыбнулась мне в ответ, поведя подбородком, как это иногда делал и ее сын.

По дороге к метро я себя ругала. Было за что. Мои ожидания этого вечера были глупыми, нелепыми и даже постыдными.

«Что ты себе вообразила? – призывала я себя к ответу. – Ты же видела, как Андрей смотрел на Элеонору на просмотре их фильма. Ты для него – просто старшая сестра его любимой женщины».

* * *

Я пробыла дома всего минут пять, как раздался телефонный звонок.

– Дома лучше? – услышала я опять в трубке.

– Да, мне дома лучше, – ответила я в этот раз.

– Вот и твоя сестра так же прямо сказала мне, что ей дома будет лучше, когда я предложил ей переехать ко мне… М-да, можно было бы отказать и помягче, раз такое дело. Мы ведь с ней старые друзья…

Я ждала продолжения, но его не было.

– А что было потом?

– Да ничего. Элеонора потом вела себя так, словно я ей никогда ничего не предлагал. Ну и я стал вести себя так же…

Зависло молчание. Я не знала, что сказать.

– Ладно, отдыхай, – произнес наконец Андрей и повесил трубку.

* * *

Был в прошлом один инцидент, который повлиял на мое отношение к сестре в последующие годы. Произошел он двадцать лет назад.

Был конец августа. Я только что вернулась из Ялты, гордая тем, что избавилась от девственности. Сестра проскучала все лето на даче с матерью и теткой. Вернувшись в Москву одновременно со мной, она упросила меня помочь ей купить бусы к новому платью. И платье, и деньги на бусы она получила от кого-то из наших родственников в день рождения. Мне претила идея совместного похода в магазин двух сестричек за бижутерией, но отказываться я не стала.

«Из разных сказок» – это было в точку: мы с сестрой и правда жили в разных мирах, хотя просыпались и ложились спать в одной квартире, где нас учила жить наша общая мать. Я была студентка, получала стипендию и делала с ней, что хотела. У меня имелись свои тайны, а теперь уже и любовник, моя же младшая сестра была еще школьницей, сидевшей под крылом матери, у которой она должна была просить деньги даже на мороженое. Ей только что исполнилось шестнадцать, уже не ребенок, но мать делала все, чтобы она взрослела как можно медленнее.

Мы должны были встретиться на углу Тверской и Охотного ряда. И вот я, загорелая и гордая собой, стою на условленном месте, а Эльки все нет. Я злюсь из-за ее опоздания. По моим понятиям, это она, младшая сестра, должна была прийти раньше. Я ведь жертвовала ей своим драгоценным временем, а теперь должна была еще и ждать ее.

Я уже собралась уходить, как увидела Элю, через две ступеньки поднимавшуюся по лестнице подземного перехода наверх, ко мне. Такой я ее не знала: распущенные волосы, взрослое платье без рукавов – то самое, которое ей подарили. Она надела его, чтобы легче было подобрать к нему бусы. Платье было палевое и очень ей шло.

От неожиданности я даже забыла отругать ее за опоздание. Мы пошли вверх по Тверской, и Эля стала мне что-то рассказывать. Я ее не слушала, совершенно потрясенная тем, что мы вдруг поменялись местами: раньше, когда мы шли вместе, мужчины смотрели на меня, теперь же было наоборот.

Эля это тоже видела и вся сияла, ведь и она испытывала такое в первый раз. Парни, пожиравшие ее взглядами, заряжали ее уверенностью, которая прежде была ей несвойственна. Когда она бывала со мной, то всегда тушевалась и держалась моей тенью. И вдруг – такая перемена.

К этой перемене я была не готова. Она мучила меня. Я почувствовала себя рядом с Элей старой вороной и ускорила шаг, чтобы сократить это публичное унижение. В магазине я показала сестре двое бус, которые более-менее подходили к ее платью, и оставила ее одну делать окончательный выбор, сославшись на спешку.

После того случая мне уже совершенно не хотелось куда-то ходить вместе с Элей. И я не ходила. Мы навещали вместе только родственников, и с нами в таких случаях была еще и мать.

15

В воскресенье утром я чувствовала себя вялой. Пока я раскачалась и собралась с мыслями, подошло время обеда. Есть не хотелось, хотя я еще и не завтракала – только выпила крепкий чай с лимоном.

Я выпила кофе. Голова заработала лучше. Вспомнились мои вчерашние фантазии в отношении Андрея, и мне стало смешно. Потом мелькнула мысль, что после нашей встречи с Таней Андрей сказал что-то странное о своем ощущении. Что это было? Я воспроизвела в памяти, как мы шли от Тани к метро, и вспомнила: он сказал, что почувствовал «душок». Вчера он не знал, с чем у него связано такое ощущение. Может быть, он знает это сегодня? Я сразу же ему позвонила, но он был в этот раз неразговорчив. Про «душок» Грохов вообще забыл. Когда я ему об этом напомнила, он сказал:

– Это мне лишь показалось.

На том наш разговор и кончился.

* * *

А потом меня заинтриговало обстоятельство, которому я до сих пор не придавала значения. Я тут же позвонила матери и спросила:

– Скажи, откуда у тебя номер моего рабочего телефона?

Понятно, что она могла получить его только от Элеоноры. Мне хотелось узнать, когда и при каких обстоятельствах.

– Это что, для тебя сейчас самое главное? – спросила Ольга Марковна своим теперешним старческим голосом, к которому я еще не успела привыкнуть.

– Представь себе.

– Я нашла записку с твоим номером на Элином столе в ее комнате.

– Как выглядела эта записка?

– Ну что ты привязалась? Обычная бумажка, на которой она записала твой номер. Под ним – твое имя.

– Для кого записала?

– Ну как для кого? Для себя, конечно, записала.

И в самом деле, кто не записывает чьи-то телефоны на бумажках, оказавшихся под рукой, и потом эти бумажки остаются где-то лежать. Что ж, получается, эта записка с моим номером оставалась на столе моей сестрицы все четыре года, с тех пор как я начала работать в «Дубраве»?! Или…

Но эту мысль я додумать не успела, поскольку Ольга Марковна сообщила мне ошеломительную новость:

– Снова звонил Вадим. Спрашивал об Эле. Так что она сейчас не с ним.

У меня уже возникали сомнения в верности версии, где главным действующим лицом был Вадим, но я еще держалась за нее. Других версий у меня и не было. И вот теперь рассыпалась в прах и эта.

* * *

После разговора с матерью меня одолела усталость. Вспомнилось, что сегодня должен был вернуться домой «мастер семейных фото- и видеорепортажей Кирилл Крынцев», как это было сформулировано на его визитке, для друзей – просто Кир. Увиделся наш поход в «Муромец». Официант Толик. Рассказ Толика о выступлении «Оказии» в этом кабаке во время празднования дня рождения депутата Заборова. Приколы его сестры в адрес дуэта и отказ Эли выступать дальше. Толику показалось, что Эля и эта женщина знают друг друга, отсюда и эта стычка.

А вдруг и правда?

Ну хорошо, заговорил во мне мой самый разумный голос, допустим, они и в самом деле знакомы друг с другом, и что? Я не исследую биографию сестры. Я собираю сведения, помогающие мне ее найти. Что может сестра Заборова знать о затянувшемся отпуске Эли? Но какой-то другой голос сказал: и не такое бывает. И я с ним согласилась.

Я вспомнила, что эту женщину зовут Лариса. У нее могла быть по-прежнему та же фамилия, что и у ее известного брата. Я стала искать Ларису Заборову в «Одноклассниках». Таких Ларис там оказалось несколько, но только одна из них жила в Москве. Она была парикмахером. Что ж, если сестра Заборова – парикмахер, то тогда понятно, почему ее могла знать Эля. Парикмахеры – хорошие источники информации. О чем только не ведут с ними разговоры их клиентки, пока они накручивают им бигуди.

* * *

Лариса Заборова трудилась в салоне красоты «Аэлита», который работал без выходных. Как я позже узнала, она была его владелицей и директрисой. Когда я туда позвонила, Лариса оказалась на месте. Я сказала девушке, взявшей телефон, что звоню Заборовой по личному делу, и она тут же соединила меня с ней.

У Ларисы был приятный голос, хорошая артикуляция и располагающая непринужденность общения. Я спросила ее без обиняков, знает ли она Элеонору Белугину, и она без обиняков ответила «да».

– Она ваша клиентка?

– Она была когда-то моей клиенткой.

– И до какого времени?

– А вы кто? И вообще, в чем дело? – спросила Лариса вдруг другим голосом: он звучал намного громче и на октаву ниже.

Я сказала Ларисе главное: Эля – моя сестра, и она пропала.

– Как пропала? – голос Ларисы зазвучал мягче.

– Она неожиданно взяла отпуск и отправилась в Сочи. С тех пор мы ничего о ней не знаем.

– А что говорит Мочкин?

Ага, значит, Лариса знает и Федю. Она знает их обоих. Я обрадовалась и говорила дальше с ней совершенно открыто.

Лариса хмыкнула, когда узнала от меня, что Федя сейчас отдыхает в пансионате под Пензой.

– Ах, вот оно что, отдыхает в пансионате…

– Я слышала, он недавно поменял номер телефона. У вас случайно нет его нового номера? – спросила я.

– Случайно нет.

Мне показалось, что она меня сейчас отошьет. Словно она что-то знала, о чем не хочет говорить.

– Только, пожалуйста, не отсоединяйтесь. Я очень беспокоюсь за Элю. Мне важна всякая мелочь.

– Ну а я-то что могу для вас сделать?! – Лариса по-прежнему не проявляла сочувствия, и я поняла, что надо быть еще короче.

– Мы с Элей – странные сестры. Я очень плохо представляю ее жизнь. А без этого – как я ее найду? Расскажите мне все, что знаете об Эле и Феде. Пусть это прошлые дела, все равно расскажите.

– Сейчас полтретьего. Если вы подъедете ко мне в салон где-то часов в пять, то мы сможем поговорить, – сказала Лариса.

16

Салон «Аэлита» находился на Красной Пресне, совсем недалеко от «Ангро», и можно было бы не томиться дома, а отправиться туда, чтобы убить время, но видеть Андрея мне уже не хотелось. Это был теперь не тот Андрей, что вчера днем. Я предпочла убивать свое время дома.

Убивать – не значит убить. Убить время невозможно – оно бессмертно. Но это познаешь как раз тогда, когда пытаешься его убить. Кое-как я дожила до полпятого и отправилась в «Аэлиту». Я была там минута в минуту, Лариса же, как я услышала, «еще не подъехала».

– Она вот-вот будет, – заверила меня девушка, принимавшая клиентов в просторном холле, и предложила мне кофе. От кофе я отказалась, поверив, что Лариса и правда вот-вот появится. Но время шло, а Ларисы все не было. Кроме меня, здесь никто ничего не ждал, и в окружавшей меня пустоте мое терпение таяло быстрее, чем мне бы хотелось.

Заметив это, девушка по собственной инициативе позвонила Ларисе и сообщила ей обо мне, после чего объявила мне, что ее начальница задерживается на час. Она предложила мне, если я того захочу, в это время бесплатно сделать прическу.

Взять и не раздумывая изменить прическу – эта неожиданная идея меня приятно взвихрила. Я люблю неожиданные идеи и вихри в голове. И я согласилась.

Салон оказался еще просторнее, чем холл, но кресел там было всего четыре. Их разделяли высокие перегородки. Все кресла, кроме одного, были заняты, и, не видя, кто там сидит, я слышала раздававшуюся из отсеков болтовню клиенток с их парикмахершами.

И вот я сидела в свободном кресле и смотрела на себя в зеркало, а за спиной у меня стояла парикмахерша Вера. Мне все больше нравился мой «бзик». Это слово употребляла моя мать, когда ругала меня за необдуманные поступки.

Я славилась в юности тем, что не всегда хотела хорошенько подумать, прежде чем что-то делать. А моя мать не могла понять, что в этом есть свой плюс. Такой плюс я усматривала и сейчас. Новая прическа, какой бы она ни была, – это перемена в себе. Мне давно нужна была перемена в себе. Я надоела себе такой, какой была.

Двадцать лет у меня были прямые волосы до плеч и челка до бровей. Еще дольше я все так же подрисовывала глаза черным карандашом, как делала это в школе. Глаза можно было уже так кричаще не подводить, но я привыкла и подводила.

Считалось, что у матери глаза серо-голубые, у Эли голубые, а у меня серые, как у отца. Серые и при этом небольшие. В юности я вбила себе в голову, что если такие незаметные глаза, как у меня, не подвести, то мало кто увидит, что они у меня есть. И с волосами мне не повезло. Волосы у меня темно-русые, тоже не ахти какой цвет, недаром его еще называют «мышиным». Если бы сейчас было больше времени, я бы была не против перекраситься.

Пока же можно было поменять стрижку, уж во всяком случае убрать челку, что уже хорошо. Я не хотела больше видеть бахрому на своем лбу. Глядя на нее в зеркало вместе с парикмахершей Верой, я подумала, что эта бахрома не соответствовала моему характеру. Давно уже не соответствовала. Вообще никогда не соответствовала. Зачем я ее носила, я не знала. Может быть, когда-то я это знала, но теперь – нет.

Я выложила Вере все, что думала о своих волосах. Похоже, моя внезапная разговорчивость была для меня необходимой разрядкой после напряжения последних дней. А то, что я вдруг оказалась в парикмахерском кресле, ощущалось началом готовящегося самообновления.

Вера сначала растерялась. Она хотела показать мне какие-то модели в своем альбоме, чтобы я сделала выбор, но я категорически отказалась. Я сказала ей, чтобы она сама выбрала для меня подходящую мне модель. Неожиданность результата становилась все привлекательней. Я была готова в результате увидеть в зеркале даже мальчишескую головку – вот такой на меня нашел задор.

Как только Вера взяла ножницы, я закрыла глаза и стала думать о предстоящем разговоре с Ларисой. Я думала о нем, конечно же, и дома, но так и не разработала определенную стратегию. Так что я начала опять с того же исходного пункта: скандала в «Муромце». Он разразился из-за того, что Лариса стала задевать Элеонору. Почему она это делала?

Дома я выбрала этот вопрос в качестве первого, но теперь обнаружила, что потеряла к нему интерес. Теперь мне вообще не хотелось тратить время на этот инцидент. Вопрос о скандале в «Муромце» мог испортить Ларисе настроение. Ведь сказал же официант Толик, что она тогда перебрала с коктейлями, вот и расшалилась. Вспоминать об этом ей может быть сейчас неприятно. В результате я решила не трогать инцидент в «Муромце» и просто расспросить Ларису, что ей известно об Эле и Федоре.

* * *

А между тем Вера меня постригла, закрутила мои волосы на бигуди, подвезла ко мне сушилку, и я оказалась под ее колпаком. Теперь я сидела уже с открытыми глазами и потому увидела в зеркале, как за моей спиной появилась монументальная блондинка приблизительно моего возраста с цепким взглядом. «Лариса», – догадалась я.

– Это вы сестра Элеоноры? – спросила она меня через зеркало. Я подтвердила.

Тотчас же рядом возникла Вера, и я поняла из их реплик, что мне предстоит еще моделирование в стиле «рокер».

– Что значит «рокер»? – вмешалась я. Оказалось, что эта модель больше всего соответствовала тому, как я хотела изменить свою внешность.

– Я обслужу эту клиентку дальше сама, – сказала Лариса Вере, и мы остались вдвоем в моем отсеке. Лариса тотчас же выключила сушилку, отодвинула ее от меня и взяла в руки фен.

– Сколько у нас будет времени на разговор? – спросила я.

– Столько, сколько потребуется. Давайте я сначала вас причешу, а потом мы спокойно поговорим в моем кабинете.

Я давно заметила, что уверенные в себе женщины выглядят выше ростом, чем они есть. Такой оптический обман я испытала и когда увидела в зеркале Ларису. К тому же она была на высоких каблуках и с высокой прической. В ней все было крупное: черты лица, габариты, крест в декольте. Но ростом она была не выше меня, что обнаружилось, когда я встала с кресла.

Лариса занималась мною минут десять. В результате мое лицо оказалось в ершистом и асимметричном обрамлении прядей. В моем облике появилось что-то от панков, но от этого он стал не вульгарным, а стильным. А главное – он стал интереснее. Так что «рокер» мне понравился.

Мы перешли в кабинет Ларисы. Успех с моей прической расположил меня к ней. Хороший профессионал для меня больше, чем профессионал. Столько, сколько человек может дать другим в своей профессии, он может, если захочет, дать и вне ее. Так я всегда думала.

Когда мы с Ларисой сели за ее стол друг напротив друга, она попросила:

– Расскажите сначала, что именно вы уже слышали о своей сестре, чтобы мне не повторяться.

Я поведала ей то же, что и по телефону, но теперь в деталях. Перечислила Элины ссоры, рассказала о ее удивительной бессердечности по отношению к матери, сообщила о прекращении выступлений «Оказии» и наконец об эсэмэске, которой моя сестра в этот раз поздравила с днем рождения свою крестную дочь.

– Крестную… – с ухмылкой повторила Лариса. Ее ухмылка мне не понравилась.

– Я что-то недопонимаю? – спросила я.

– Нет-нет, все нормально, продолжайте, – ответила она. Но продолжать не хотелось.

– Вот такая история. Один негатив, – подытожила я и сразу же об этом пожалела. И в самом деле, зачем надо было так говорить о своей сестре этой женщине. Тут я вспомнила об уроках пения.

– Правда, есть и кое-то позитивное: Эля вдруг взялась за свои вокальные данные, – добавила я к сказанному. – По воскресеньям, когда все отдыхают, она стала ходить на уроки пения к какому-то модному учителю.

– Так она же певица. Зачем ей эти уроки? – удивилась Лариса.

– Я думаю, у нее появились какие-то перспективы, и она решила поработать над своим голосом. Она прямо помешалась на этих уроках, ни одного не пропускала.

Лариса вдруг насторожилась.

– По воскресеньям, говорите?

– Ну да, по воскресеньям, а что?

На лице Ларисы мелькнула насмешливая гримаса.

– «Уроки пения» – это то, что сказала Элеонора, или то, что вы подумали?

Я не поняла этот вопрос, и она задала мне другой:

– Вы больше ничего не слышали об этих «уроках пения»?

Я отрицательно покачала головой.

– Тогда я вам расскажу, как они проходят. Собирается группа идиотов, а точнее, идиоток, потому что это обычно одни бабы. Они усаживаются на пол перед маленьким человечком с закрытыми глазами. Он все время сидит с закрытыми глазами, чтобы обозревать группу так называемым «другим зрением». Группа тоже сидит на этом мероприятии с закрытыми глазами, но по другой причине: чтобы лучше улавливать «вибрации» учителя. Сначала все сидят тихо. Затем в какой-то момент человечек подает голос. Он протяжно произносит отдельные звуки: «а, у, о, м», а его дуры хором повторяют их вслед за ним. Затем они на разные голоса, то в унисон, то вразнобой, поют «Аум». Вам все это ни о чем не говорит?

– Ну а при чем тут Эля?

– Так это и есть ее «уроки пения», – сказала Лариса с ухмылочкой, которая мне не понравилась.

Представить свою сестру на таком «уроке пения» я не могла.

– Это шутка?

– Я ее там видела.

– Значит, и вы тоже ходили на эти «уроки пения»?

– Зашла как-то раз, из любопытства.

– Тоже хотели поработать над своим голосом?

Лариса засмеялась и ничего на это не сказала.

– А кто этот «маленький человечек»? – спросила я.

– Так и не понимаете?

Мне стали действовать на нервы Ларисины вопросы.

– Вы могли бы все назвать своими именами?

– Могу. Имена такие: трансмедитация, мантры, Гецул Мо.

– Гецул Мо – это что?

– Не «что», а «кто». Гецул Мо – это их учитель. Если вы опять ничего не поняли, поясняю: группа на тех «уроках пения» хотя и поет, но занимается не вокалом. Это распевание мантр. А «учителя пения» будет правильнее назвать гуру.

– Очень интересно, спасибо, – сказала я, желая поставить здесь точку. Но Лариса не унималась.

– Сказать еще проще? Ваша сестра – член секты Гецула Мо, – медленно и отчетливо произнесла она, как говорят с иностранцами, изучающими русский язык. – И ее так называемое исчезновение, скорее всего, связано с этим обстоятельством.

Эля и секта. Что за лабуда. Но что-то останавливало меня попрощаться с Ларисой и уйти.

– То есть вы не верите, что она могла уехать с кем-то в отпуск в Сочи? – попыталась я перевести разговор в другое русло.

– Мне даже смешно такое представить.

– И что здесь смешного?

– Потому что она втянулась в эту секту. И стала фанатичкой. Какой тут может быть отпуск в Сочи?

– Вы хорошо знакомы с моей сестрой?

– В каком смысле «хорошо»? Она была моей клиенткой.

– Была. А сейчас нет?

– А сейчас нет.

– А Федю вы откуда знаете?

– Дорогая моя, с чего это вы вдруг перескочили на меня? Мы так не договаривались. – Прозвучало это добродушно, но взгляд у Ларисы стал колючим. И опять что-то помешало мне попрощаться и уйти.

– Откуда вы взяли, что это секта? – спросила я.

– Гецул Мо откололся от одной уважаемой организации и завел себе стадо овец, с которыми делает все, что хочет. Вам нужны дополнительные разъяснения?

Мне стало душно. Я непроизвольно встала, сделала два шага к двери, но остановилась и заставила себя вернуться на место. Я все еще не могла это так оставить.

Лариса наблюдала за мной со своей ухмылочкой, которую я теперь ненавидела.

– Родственники всегда сначала не верят, что их близкий угодил в секту, – с явным удовольствием стала вразумлять меня Лариса. – Секты – тайные организации, и членство в них скрывается. Секта вашей сестры – не исключение. Кто-то рассказывает друзьям и близким про свои внезапные увлечения рыбалкой, кто-то про уроки пения или еще что-то. Вы почитайте о сектах и сектантах, вам это сейчас будет очень полезно. В секту, кстати говоря, может угодить каждый.

Такое я слышала и раньше, но никогда в это не верила. Я верила в другое. К примеру, в то, что такая особа, как я, в секту не попадет. И даже не потому, что я привыкла делать все по-своему. Привычка еще не гарантия, от привычки можно и отучиться. Мне просто интересно работать мозгами. Я все время работаю мозгами, даже когда не нужно. А в сектах работает мозгами только один человек – ее лидер. И точно так же, но по другой причине, я не могла представить сектанткой легкомысленную, взбалмошную, болтливую и смешливую Эльку. В сектах требуют безграничной серьезности, а откуда ей это взять?

Мне стало совсем невмоготу от Ларисиных наставлений. Меня даже начало тошнить. Я опять поднялась со стула, что-то изобразила на лице, что в переводе означало бы «всего хорошего», и оставила Ларису с ее проклятой ухмылочкой.

17

Став в свое время «золотым пером» «Нашей газеты», я имела возможность писать о том, о чем хотела. Были темы, от которых я всегда держалась в стороне, и одна из них – это секты.

Помню, раз под Тулой объявились затворники. Их провидец, какой-то убогий сумасброд, сказал им, что надвигается конец света. Они забаррикадировались вместе со своими детьми в местных катакомбах, и кто их только ни уговаривал выйти на поверхность. Все было напрасно. Вот это то, что есть секта и сектанты. СМИ посылали к этим сумасшедшим своих лучших писак. Меня тоже хотели туда отправить, но я наотрез отказалась. Вера тех людей в конец света была глухая, слепая, тупая и душная. Для меня она все равно что болезнь.

Я и вообще не хотела заниматься религиозной тематикой. Она меня совершенно не интересовала. Даже умеренные верующие – утомительные собеседники. Ты с ними об одном, а они о другом. Это я хорошо знала из разговоров со своими знакомыми, которые вдруг «встретили Бога». Но один раз наш главред все же уговорил меня сделать интервью с отцом Никодимом, имя которого в тот момент было на слуху. Его проповеди посещали знаменитости, он часто мелькал в телевизоре, а тут еще и написал книгу «Как неверующему найти дорогу в храм».

Рецензии были восторженные даже в СМИ с сугубо светской ориентацией. Отца Никодима хвалили за «современный подход к церковной жизни» и «неустрашимость перед трудными вопросами неверующих». «Наша газета» решила по этому поводу опубликовать его интервью. Ну а поскольку я была неверующей и любила задавать трудные вопросы, то к отцу Никодиму решили отправить меня. Уломав меня на это интервью, главред сказал: «Ты в этот раз свой язык особенно не распускай. Человек он уважаемый, и если что, то за него есть кому заступиться». Я пропустила его напутствие мимо ушей.

Злые языки называли «всенародное уважение» к отцу Никодиму подозрительным и связывали его с закадычной дружбой этого пастыря с одним высокопоставленным чиновником московской мэрии. Конечно, Никодим был харизматик, да и язык у него был хорошо подвешен, но ведь не счесть других таких же симпатичных и красноречивых батюшек, которые не имеют могущественных покровителей и прозябают в своих захолустных приходах. Впрочем, я была готова смотреть сквозь пальцы на особенности восхождения этого священника по его карьерной лестнице – такое у нас везде и всюду. Его «неустрашимость перед трудными вопросами неверующих» была для меня гораздо существенней. Исключительной терпимости к инакомыслящим я от него не ожидала, а вот на терпение при выслушивании возражений рассчитывала.

Наш разговор застопорился уже на первом моем вопросе. Он был, как я думала, из тех, что напрашиваются сами собой. Напрашиваются как раз у неверующих – уж во всяком случае у тех неверующих, которых не чаруют золотые купола. Поводом было листовое золото, недавно украсившее купола храма, где служил мой собеседник. «Зачем верующим золотые купола? – спросила я. В книжке отца Никодима было много цитат из Нового Завета, и одна из них мне очень понравилась: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». У меня неплохая память, и я произнесла это изречение полностью.

Я и правда видела вопиющее противоречие между этим указанием основоположника христианства и золотом в убранстве христианских храмов, а также и в облачении священников. Отец Никодим в своей книге разъяснял недалеким неверующим, как я, что такая красота дает нужный настрой на «общение с Богом», но меня это не убеждало, о чем я и сказала Никодиму. Он сначала хотел отделаться шуткой, что золото-то как раз не ржавеет. Я не отступила, и он стал раздражаться, а потом взорвался.

Я недооценила темперамент отца Никодима и была сначала поражена его гневной отповедью. Он не хотел вести разговор на таком уровне, заявил он мне. Мои вопросы были вульгарны, мысли примитивны, и я плохо подготовилась к интервью. Последнее было несправедливо: я честно прочитала его книгу от начала до конца и продумала свои вопросы. Ну а уж если я чего-то и недокумекала, как он считал, то от неверующей можно было бы это ожидать.

Когда я воспряла, то смогла немного разрядить обстановку, но это было ненадолго: отношение отца Никодима ко мне, как наглой журналюге, уже сложилось, в каждом моем вопросе ему слышался подвох, и скоро он отказался от продолжения разговора со мной. И тогда я решила сделать эту неудачу темой своей статьи. Материала для интервью с отцом Никодимом у меня было недостаточно, а вот для статьи – в самый раз.

Моя статья стала своего рода размышлением о трудностях взаимопонимания верующих и неверующих с примерами из моего разговора с отцом Никодимом. Когда она была готова, наш осторожный главред лежал дома с обострением язвы желудка. Добро на ее публикацию должен был дать его зам, человек лихой и насмешливый, и к тому же атеист. Он без раздумий распорядился поставить мою статью в следующий номер.

Скандал, который потом последовал, был сопоставим с цунами. Во всяком случае для карьеры зама и моей судьбы в журналистике. Нас обоих уволили с волчьим билетом. «Ты меня подставила», – сказал мне главред. То, что подразумевало это словечко из криминального жаргона, находилось в «Нашей газете» на первом месте в негласном реестре строго наказуемых злодеяний ее сотрудников. Да и в других крупных СМИ это было не иначе, так что после увольнения из «Нашей газеты» меня нигде не хотели, а устроиться куда-то в мелкую периодику я не хотела сама – самомнение не позволяло.

Официально меня уволили за «грубое нарушение принципов профессиональной этики». Конечно, нельзя было самовольно отклоняться от редакционного задания и вместо интервью с «уважаемым священнослужителем» сдавать в номер критическую статью. Свое самовольство я признавала. Но будь это конфронтация не с отцом Никодимом, а с кем-то другим, оценка такого преступления была бы тоже другая.

После увольнения из «Нашей газеты» мне не удалось найти работу в интересных мне СМИ – мешала моя репутация. А позже мне самой расхотелось заниматься журналистикой. И вот теперь, спустя годы, в мою жизнь впрыгнула новая религиозная тема, еще более далекая от меня лично и более удушливая.

18

От Ларисы я освободилась, но освободиться от ее рассказов мне не удавалось. Больше всего я была склонна думать, что ей хотелось поразвлечься за мой счет. Элеонора стала ходить на какие-то экспериментальные занятия по вокалу, о которых Лариса что-то знала, рассуждала я. По каким-то причинам она относилась к ним негативно, и потому, рассказывая мне о своеобразных упражнениях, которые выполняла моя сестра, называла ее учителя «гуру», а его школу пения – «сектой». То есть сделала карикатуру. Ну а поскольку я не засмеялась, а оторопела, то стала надо мной потешаться. Мало ли людей, которые получают массу удовольствия от издевательств над другими? У Ларисы такая особенность характера проявилась уже в «Муромце».

Мусоля снова и снова разговор с Ларисой по дороге из «Аэлиты» к метро, я испытывала недовольство собой. Зачем надо было бежать от этой карикатуристки? Неужели нельзя было проигнорировать ее насмешки и узнать от нее больше об уроках пения Элеоноры и ее учителе с необычным именем Гецул Мо?

Свежий воздух действовал на меня хорошо. Тошнота прошла, энергетический тонус подрос. Мне теперь захотелось зайти в «Ангро» и вновь оказаться среди живой сутолоки. Видеть нормальные улыбки, слышать обычный смех мне стало нужно не меньше, чем дышать свежим воздухом. У меня также появилось желание передать Андрею россказни Ларисы. Да, именно россказни. Я не могла и не хотела принимать их всерьез. Эля ему все еще не безразлична, и, что гораздо важнее, он ее, теперешнюю, знает лучше меня. Мне было просто необходимо посмотреть на мою встречу с Ларисой его смеющимися глазами.

Я вспомнила крест на шее у Ларисы и подумала, что, может, она ходит на церковные службы чаще, чем я могу себе представить, и в ней говорила ненависть к экстрасенсам и гуру, которых не любит церковь. Да и так ли уж обязательно быть православным верующим, чтобы подозрительно относиться ко всяким группам, члены которых занимаются неведомыми для обывателя методиками развития своих талантов под руководством эксцентрических личностей? В современном искусстве теперь полно учителей, выбивающих из своих питомцев искры гениальности черт знает какими средствами и способами. И не только в искусстве. Кого сейчас не называют гуру? И в мире моды свои гуру, и статусных дизайнеров или программистов тоже любят так называть.

* * *

Наконец я добралась до «Ангро». Но там в этот раз было пусто. Отсутствовал и Андрей. Бармен объяснил мне, что воскресенье здесь самый спокойный день. В обед народ еще толчется, и даже бывают выступления, но после 5–6 часов почти никого. И Грохов всегда в это время уходит.

Сразу из «Ангро» я не ушла, хотя от воскресного спокойствия в этом прежде шумном ресторане мне стало только еще неспокойнее. Я заказала себе кофе и устроилась за столиком у выхода, подальше от парочки, кроме которой здесь никого больше не было, если не считать бармена и меня. Затем я вынула из сумки мобильник и набрала номер Ольги Марковны. У меня возник вопрос, который мне не терпелось ей задать.

Раздалось ее вялое «алле». Я перевела дыхание, но не успела и рта открыть, как «алле» раздалось снова, несколько раз подряд, а потом выкрик:

– Эля?!

– Это Маша, – выдавила я из себя.

– Ах, это ты… – голос матери зазвучал снова вяло. Но вслед за этим, спохватившись, она довольно энергично спросила:

– У тебя новости?

– Скажи, у Эли был интерес к религии? Или вообще к чему-то такому? – спросила я, проигнорировав ее вопрос.

Ответ последовал не сразу.

– Ты мне звонишь, чтобы говорить о таких глупостях?!

Мне понравилось, что Ольга Марковна возмутилась. Значит, она ничего такого у Эли не замечала. Но это еще не разносило в пух и прах россказни Ларисы о секте.

– Ну почему глупости… – начала было я, но мать меня перебила:

– Давай не будем об этом, и так голова раскалывается. Не знаю, как я все это выдержу.

Прозвучало это жалобно.

– Но ведь еще нет причин думать о плохом…

Мать снова меня перебила:

– Хватит меня успокаивать! Ты бы лучше начала наконец искать свою сестру!

Это прозвучало так зло, что все во мне встало на дыбы.

– А я только и делаю, что ищу Элю!

У меня так сдавило в груди, что я больше не могла говорить с Ольгой Марковной и отключила мобильник. Сунув его обратно в сумку, я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

Рядом появился бармен.

– Все в порядке? – спросил он меня. Я оглянулась на парочку, она тоже смотрела в мою сторону.

– Не все, – честно ответила я и встала со стула. Как могла, я улыбнулась растерянному бармену, расплатилась с ним и ушла.

* * *

Опять я оборвала телефонный разговор с матерью. Опять не могла взять и перезвонить. И опять не могла все оставить так, как есть. Как и в прошлый раз, я поехала к Ольге Марковне.

Движение вагона метро действовало на меня успокаивающе, как колыбель на младенца. Мне даже казалось, что теперь я смогу спокойно отнестись ко всему, что услышу от матери. А еще я хотела увидеть «девичью», как называл когда-то отец нашу с Элей общую комнату. Теперь это была комната Эли. Мне надо было убедиться, что у нее там не стоит самодельный алтарь с портретом гуру Гецула Мо, что ей, как и всем другим актрисам и певицам, алтарем служит туалетный столик, уставленный баночками и флакончиками.

* * *

Ольга Марковна, похоже, успела привыкнуть к моему появлению после оборванных телефонных разговоров. Но меня удивило не это. Меня удивило ее безразличие к моей новой прическе. Заметить ее она заметила, когда впускала меня в квартиру. Ее взгляд, упав на моего «рокера», стал вопрошающим, но вопросов не последовало.

Мы сидели опять на диване. Я рассказывала матери о своих встречах и разговорах, касавшихся Эли, а она молча меня слушала, уставившись в пол. Какой-то детский инстинкт, наверное, подначивал меня подстегивать к фактам что-то о собственных страданиях. Я роняла то там, то здесь ссылку на свою усталость, плохой сон и тошноту.

– Ты не забеременела? – вдруг спросила мать.

Я опешила. Я так опешила, что не возмутилась, а рассмеялась.

– А что смешного-то? Или это в твоем случае исключено?

Деликатность Ольге Марковне никогда не была свойственна, но такое было уж чересчур. Я поднялась с дивана и сказала матери, что хочу посмотреть Элину комнату.

– Зачем?

– Да так. Мало ли, – ответила я и пошла в «девичью».

Как и следовало ожидать, в ней многое изменилось, но эти изменения мало что говорили по существу вопросов, с которыми я пришла. Бросились в глаза голые стены. В мое время они были завешаны нашими с Элей постерами и картинками из иллюстрированных журналов. Отсутствовали и всевозможные финтифлюшки, которые, в моем представлении, любят невостребованные актрисы. Но и не было, слава богу, никаких алтарей с кучей наивных святынь.

Я вернулась к Ольге Марковне и спросила ее:

– Эля ходила на уроки пения, верно?

– Ну ходила. И что?

– Что она тебе о них рассказывала?

– Ничего не рассказывала. Уроки как уроки. Только, правда, длинные какие-то. И почему-то по воскресеньям. Уйдет туда утром и пропадает до вечера.

– А вдруг она все это время не там пропадала?

– А где тогда? И это-то каждое воскресенье?

Я продолжала смотреть на Ольгу Марковну вопросительно, и она сказала:

– Я такое и сама сначала думала, но потом поверила: все именно так, как она говорит. Эля этими уроками увлеклась, даже дома упражнялась. Там использовалась какая-то новая методика для тренировки голосовых связок.

– Это ты сама решила?

– Это она мне сказала.

– И что она пела?

– Да ничего она не пела. Только упражнялась. У меня от ее «а-а-а», «о-о-о» и «у-у-у» даже стало в ушах звенеть.

Что особенного я услышала? Да ничего. Мать всего лишь подтвердила, что моя сестра тренировала свои вокальные данные тем способом, который высмеяла Лариса. Но мне стало как-то нехорошо, даже поднялась новая волна тошноты. Наскоро закруглив свой разговор с Ольгой Марковной, я пошла на выход. А о фотографиях вообще забыла. Мать, похоже, заметила перемену в моем самочувствии и сказала мне, когда я уже открывала входную дверь:

– Ты все-таки проверься. Залететь можно всегда.

«Так говорят подруги, а не матери, – подумала я. – Матери думают не о “залетах”, а о внуках. Тем более матери, у которых их еще нет».

Но провал моей родительницы на очередном экзамене материнства, которые ей устраивала моя жизнь, не мог ослабить мое замешательство из-за совпадений в рассказах Ольги Марковны и Ларисы об особенностях уроков пения Элеоноры. Выходит, моя сестра и правда по воскресеньям могла сидеть вместе с другими напротив «маленького человечка» и петь мантры?

19

Мантры… Я не первый раз слышала это название, но точно не знала, что оно означает. Вернувшись домой, я заглянула в Википедию. В довольно большой статье о мантрах содержалось множество премудростей, которые я не могла переварить, как, например, утверждение, что они «очищают ум и спасают его от себя самого».

По сути дела, мантры – это священные звукосочетания или слова с некими чудесными свойствами, которые надо без конца повторять, как заговоры, и делают это не только буддисты. Мантрами пользуются чуть ли не все религии, говорилось в статье. А затем я нашла в ней то, что искала: «Самой известной мантрой буддизма является “Ом мани падме хум”. Короткая форма этой мантры – “Ом” или “Аум”». Значит, ученики Гецула Мо и в самом деле распевали буддийские мантры.

В этот раз я отнеслась к этому со спокойствием. Наверное, сказались предыдущие диалоги с собой, нейтрализовавшие мои первые страхи. Да, Элеонора увлеклась пением мантр, и что? Распевать «Аум» можно и без буддизма, в очередной раз вразумляла я себя. Восток в моде. «Гецул Мо», кстати, тоже звучит по-восточному. Я решила выяснить, что известно в Рунете об этом педагоге. Оказалось, что ничего. И для Гугла, и для Яндекса, и для Рамблера такой учитель пения не существовал. Не существовал и гуру с таким именем. Мне стало еще спокойнее.

* * *

В желании смыть с себя перетряски этого дна я пошла в ванную открыть кран. Меня остановил звонок моего мобильника. Это был Борис Кафтанов, новый партнер Элеоноры. Я успела позабыть, что передала ему через его жену просьбу со мной связаться. Сразу вспомнить, зачем мне был нужен Борис, моя усталая голова не смогла. Чтобы выйти из неловкого положения, я сказала ему первое попавшееся – что, мол, ищу учителя пения моей сестры, Гецула Мо, и спросила, что Борису известно об этом человеке.

Борис первый раз слышал о Гецуле Мо и удивился, когда услышал от меня, что Элеонора занялась вокалом.

– После скандала в «Муромце» она не собиралась больше выступать, – сказал он.

– И что же она вместо этого собиралась делать?

– О ее планах на будущее мне ничего не известно. Мы вообще мало говорили друг с другом о личном. Знаю только, что Антон Палыч взял ее к себе в гостиницу.

Антон Палыч был хозяином «Муромца». Он владел еще и гостиницей с характерным названием «Бивак» у одного из строительных рынков на окраине Москвы. Там, в «Биваке», он и жил. Элеонора, как слышал Борис, вроде бы пошла туда работать барменшей.

Эта новость затмила «уроки пения». С одной стороны, мне увиделся в переходе Элеоноры на работу в какую-то паршивую гостиницу ее карьерный крах, но с другой – в этом была некая успокоительная нормальность. Да, барменша в окружении подвыпивших строителей, которых она сама же и спаивает, – не респектабельная фигура, но и не жалкая, как в случае овцы-сектантки. Барменши вообще не бывают сектантками! Теперь уже можно было не сомневаться, что Лариса вешала мне лапшу на уши. Я распустила уши, а она вешала на них свою лапшу и забавлялась.

Борис спешил закончить разговор. Только когда он отключился, я вспомнила, что хотела спросить его о новом мобильном номере Федора. Это упущение показалось мне мелочью. Дело приняло теперь другой оборот, и звонить Федору стало незачем. Я проглотила снотворное и пошла спать.

Бесплатный фрагмент закончился.