Читать книгу: «Черная метель»

Name: Черная метель
Author: Элисон Стайн
ISBN: 978-5-389-31784-0

Элисон Стайн

Шрифт:

Alison Stine

Dust

* * *

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

* * *

Посвящается Генри, навсегда.
А также моему отцу, преданному любителю истории.
И каждому, у кого есть чувство, что его не слышат

«Они прошли этими путями давным-давно, и Красный Бык бежал за ними следом и затаптывал их следы».
Питер С. Бигл. «Последний единорог»

¹

Пыль я увидела раньше, чем сам грузовик, раньше, чем услышала звук его двигателя. Облако пыли величественно неслось по шоссе, как дракон, как столб коричневого огня. Шоссе было прямое и ровное. Даже плоское. Оно тянулось по земле куда-то за горизонт, а небо было таким прозрачным, что можно было бы разглядеть ястреба, кружащего над соседним городком.

Если бы по соседству был хоть один городок.

Я задержалась у окна кафе. Может быть, грузовик остановится. Может быть, водитель зайдет выпить чашечку кофе; Луиза готовит фирменный латте с арахисовым маслом. Возможно, грузовику понадобится топливо на заправочной станции по соседству, а значит, моя начальница скинет фартук и перебежит туда. В кои-то веки намечался шанс на какой-нибудь бизнес.

Вместе с шансом в душе затеплилась надежда. Правда, речь незнакомых людей мне не всегда удавалось понять, а люди не любят, когда их не слышат. Но я так соскучилась по новым знакомствам! Ведь может получиться и по-другому. Человек может оказаться добрым, будет говорить громко и отчетливо, и мне при этом будет видно его рот.

Но нет. Грузовик даже не затормозил. Он промчался мимо магазинчика уцененных бакалейных товаров, где моя мама – ее зовут Кэролайн – расставляла по полкам помятые консервные банки. Он пронесся мимо Луизиного кафе с автозаправкой, мимо крошечной библиотеки и совсем крохотной почты. И помчался по шоссе куда-то дальше.

– Тея, – окликнула меня Луиза, – пол сам себя не подметет.

Я оторвалась от запыленного окна. Что стекла запылились – это мое упущение. Я должна была их помыть, и грузовик только прибавил мне работы. Пыль, которую он поднял, осела на стеклах. Тяжелая юбка прилипла к ногам.

Я работала в Луизином кафе уже месяц – почти столько же, сколько мы прожили в Бескровной Долине. Но пыль меня до сих пор удивляла. Она поднималась с земли неожиданно и летела через дорогу как перекати-поле. В первый раз такое перекати-поле метнулось под колеса нашего грузовика, когда мы ехали на запад из Огайо. Я вскрикнула, подумав, что мы задавили животное или ребенка, перебегавшего дорогу. Куст разлетелся на мелкие кусочки, и ветер понес их дальше.

«Это просто перекати-поле, – объяснил мой отец, Абрахам. – Сухое растение. Мертвое».

В Колорадо пыль лезла в глаза, забивалась в волосы. Иногда даже скрипела на зубах. Я скучала по дождю, по прохладе. Я скучала даже по сырости. Я тосковала по нашему дому в Огайо.

Наша семья отправилась в Колорадо, потому что отцу попалось в информационном бюллетене объявление о продаже дешевого участка земли с домом. Живите проще, призывала брошюра, и вы добьетесь большего с меньшей затратой сил. Возвращайтесь к жизни на земле. Тут же давалась полезная информация, как перерабатывать компост с помощью дождевых червей и топить печь дровами. Вот мы и вернулись. Вернулись туда, где никогда не были.

А из старого дома нас выгнало наводнение.

Вода, сошедшая с холмов, была серой, как илистые пруды в заброшенных угольных шахтах. Она вобрала в себя их цвет, прихватила горы мусора и даже рыбы, а потом, испачкав стены, затопила дома в низине и ушла.

Наводнение приснилось отцу до того, как оно случилось. Во сне стена мутной воды обрушилась на поля и поглотила их. Но во сне он не видел, что случилось потом. Нам подняли арендную плату. У нас не было страховки. «Только владея землей, вы станете свободными людьми», – объясняли рекламные бюллетени.

Итак, нашему папе привиделся будущий дом. Наш новый дом был желтым и сухим. Он стоял далеко на западе, уютно расположившись у подножия гор. В Колорадо нам не грозили наводнения. Там просто не было дождей.

И вот мы приехали сюда, потому что мы бедны, а бедные фермеры ехали сюда, в Бескровную Долину на юге Колорадо, где можно купить участок земли почти задаром. Тут рекламные бюллетени не обманули. Они умолчали лишь о том, что здесь практически ничего не растет.

Соседей у нас здесь не было. Компанию мне составляла главным образом пыль. И девятилетняя сестра – ее зовут Амелия. И куры, которым мы тайком от отца – потому что он нам это запретил – дали имена: Тейлор Свифт, Биллина, Лана Дель Рэй…

Отец не хотел, чтобы я работала в кафе, но нам нужны были деньги. Очевидно, для обретения независимости нужно время. Поэтому вначале мама нашла себе работу в городе, а затем и я. Город – это громко сказано. Горстка ветхих домишек, мимо которых теперь промчался грузовик.

– Как по-вашему, куда он поехал? – спросила я, проводя метлой по клетчатому полу кафе.

– Кто? – спросила Луиза.

– Этот грузовик.

– В национальный парк «Песчаные дюны», наверное.

– А может, и нет, – вставил единственный посетитель кафе, мужчина на вид старше моего отца. Он сидел за стойкой, уставившись в свою кружку, куда Луиза время от времени подливала кофе. Мужчина носил ковбойскую шляпу, надвинув ее на самые глаза. Рука, сжимавшая ручку кружки, была изрезана морщинами. – Слишком шустро он ехал для туриста.

– А куда тут еще можно поехать? – спросила я.

– Много куда, если знаешь эти места.

Я продолжала смотреть на него, и он опустил глаза, помедлил и сделал еще глоток. Куда бы я могла тут поехать, если не умею водить машину? Родители не пускали меня за руль. Здесь, в Колорадо, все было не так, как в Огайо; там я могла пешком дойти до города, а какое-то время ездила в школу на грохочущем школьном автобусе.

Правда, я уже два года не ходила в школу.

А здешний городок был маленький, как «лежачий полицейский»; здания стояли далеко друг от друга вдоль длинной ровной дороги. Мы с мамой ездили только в кафе и в магазин, где продавали уцененные товары таким же фермерам, как мой отец. А потом возвращались «домой» – на это костлявое ранчо. Родители хотели, чтобы мы с Амелией называли его нашим домом, хотя домом оно нам не казалось. Все вокруг было чужим. Папа не разрешал мне отходить от кафе, даже переходить дорогу. Говорил, что мне нечего там делать.

Да и опасно выходить на трассу.

Продолжая подметать, я поглядывала в ту сторону. За окнами маленькой библиотеки было темно. А почта вообще казалась декорацией. Она была такой крохотной, что я не могла представить, как там помещаются служащий и клиент одновременно.

Луиза что-то произнесла.

«Не _ _ _ грязь с места на место» – что-то вроде этого.

Я попыталась восстановить смысл по обрывкам слов, которые удалось расслышать. С каждой секундой промедления нервы у меня напрягались все сильней. Момент, когда можно было переспросить, что сказала Луиза, уже прошел. Теперь просить ее заполнить пробелы было бы только хуже: ситуация станет еще более неловкой.

Я с рождения наполовину глухая. Слева от моей головы царит тишина, и кажется, что половина раздающихся вокруг звуков пролетает мимо меня. О них я могу только догадываться. Или вообще не подозреваю, что что-то пропустила. Часто я не понимала, что говорит хозяйка, но мне хватало пары секунд, чтобы по отдельным звукам восстановить смысл. А иногда мне так и не удавалось расшифровать сказанные кем-нибудь слова. От постоянного напряжения у меня почти каждый вечер болела голова.

Луиза была старше моей мамы. Волосы у нее были черные с проседью, туго стянутые в пучок. Она имела привычку говорить, глядя в сторону. И на ходу. Она все время двигалась, занимаясь в сонном кафе мелкими делами, которые казались ей необходимыми: перекладывала салфетки под стойкой, доставала что-нибудь из кладовки или уходила на кухню.

Было бы проще, если бы Луиза, обращаясь ко мне, смотрела прямо на меня. Тогда я видела бы ее губы. Когда я устраивалась на работу, то сразу сказала ей, что плохо слышу. Я упомянула об этом вскользь и сразу поспешила заверить, что это почти не доставляет никому проблем, и больше об этом не говорила.

Отец не хотел, чтобы я признавалась в этом людям.

Я должна была притворяться, что все слышу.

В конце концов, больше глухих в семье нет.

Мусорное ведро стояло за стойкой. Когда я пошла за ним, посетитель прикоснулся рукой к своей шляпе в знак приветствия. Он был хорошо одет – в смысле хорошо для здешних мест, – на нем была чистая рубашка с белыми перламутровыми пуговицами и чистые джинсы. А ковбойские или просто высокие резиновые сапоги здесь носили все, как я успела заметить. И никто, как и этот мужчина, не снимал головного убора.

У меня за спиной появилась Луиза. Я не слышала, как она подошла.

– Еще налить, Сэм? – спросила она.

– Нет, спасибо. – Тот отодвинул чашку. – Мне нужно на маршрут.

– Когда твой _ _ _ _ возвращается домой?

– Сегодня.

– Как отмечать будете?

– Пожарю ___ на гриле. Хочешь, заходи. Он будет рад тебя видеть, ты же знаешь.

– Ой, нет. – Луиза покачала головой и отвернулась, чтобы положить кружку в мойку. – Зачем Рэю компания старухи? ___ мешать. Он же зайдет сюда на днях, вот и увидимся.

Сэм встал и осторожно перешагнул через кучи пыли, которые я намела. Взгляд у него был такой же, как у моей мамы, когда она смотрела на длинную грунтовую дорогу, что вела к нашей ферме, и на местность вокруг. Там ничего не росло, кроме колючих пучков сорной травы под названием осока. Мама тоже тосковала по дому. Мы все тосковали – кроме отца.

О чем думал в этот момент Сэм? И кто этот Рэй? Наверное, его сын. Так, кажется, сказала Луиза. Мужчина выглядел ровесником Луизы и вел себя так, словно у него была еще одна причина пригласить ее на ужин.

Собрав кучки в ведро, я отнесла пыль в мусорный бак. Каждый день я подметала, и каждый день пыль возвращалась. Обернувшись, я увидела у входной двери маму.

– Закончила?

Я кивнула и стала снимать фартук.

– Как дела? – спросила Луиза.

У мамы опять появился тот самый взгляд.

– Да все то же самое. Никто не отвлекает, так что успеваешь много сделать.

– Да, можно и так к этому относиться.

– Здесь всегда так?

Я понимала, что мама боится потерять работу. Она же совсем недавно устроилась. Я тоже боялась потерять свою. Из чего хозяйка умудряется выкраивать даже ту малость, которую она мне платит?

Луиза родилась в этих местах. За кафе стоял ее дом, а на стене за стойкой висели ряды фотографий: улыбающиеся двоюродные братья и сестры, племянницы и племянники – все с такими же черными волосами, как у нее. У нее была семья. У моих родителей никого здесь не было. У меня тоже никого, никакой связи с этой плоской местностью. Если мои родители не смогут вырастить урожай в этой долине, не наберут денег, чтобы оплатить воду из колодца… то нам, наверное, и переехать отсюда не на что будет.

– Когда станет попрохладней, здесь будет проезжать больше туристов, – ответила Луиза. – Им нужно будет где-то перекусить, заправить машину, да и передохнуть… – Она улыбнулась нам с мамой так, словно удачно пошутила, и мы могли оценить юмор.

Но мне было не смешно.

Стоило нам с мамой шагнуть на улицу, как на нас обрушился зной. Что люди имеют в виду, когда говорят, что сухой жар пустыни переносится легче, чем жара во влажном воздухе Огайо? Что особенного в воздухе, полностью лишенном влаги? В Долине было очень жарко, невыносимо. Жара ощущалась по-другому, но не менее ужасно.

Жара в Колорадо, казалось, проникала внутрь через поры кожи. Она была осязаемой и царапала, как наждачная бумага; пыль летела по воздуху, лезла в глаза и в рот. У жары был свой вкус – вкус черствых крекеров, от которых язык прилипал к нёбу. Жар ощущался на веках, как будто кто-то давил на них пальцами.

А потом должно было стать еще жарче – это знала даже я, недавно прикатившая в Долину, как перекати-поле. У Луизы на барной стойке возле кофемашины для эспрессо стоял маленький телевизор. Чтобы скоротать время, она включала его, и мы вместе смотрели новости. По телевизору много говорили о погоде – говорили серьезным и тревожным голосом, как в фильмах ужасов.

Возможно, Луиза что-то знала про меня, и мне не приходилось рассказывать о себе. Долина невелика; люди, наверное, уже успели обсудить появление новой семьи, пусть и на отшибе. Например, то, что мы, дочери, не ходим в школу и почти постоянно носим длинные платья. Что моемся мы в старом металлическом корыте, которое мама ставит в дальней комнате. Что у нас нет даже электричества.

Луиза, наверное, удивилась бы, узнав, что у нас тоже есть телевизор. Когда отец запускал генератор, электричество у нас все-таки появлялось. Он запускал его на несколько часов в день, чтобы поработали кондиционер и холодильник; так что иногда мы даже включали телевизор. Но смотрели мы всей семьей только те передачи, которые одобрял отец: черно-белые драмы, классические мюзиклы и мультфильмы.

А Луиза разрешала смотреть новости. Я чувствовала, что она разрешила бы мне смотреть что угодно: мыльные оперы или видеоклипы – такие передачи, которых я уже много лет не видела. Но я не просила об этом, и на маленьком экране в кафе шли главным образом новости. Наводнения, оползни, пожары, повсеместное повышение температуры.

Как и здесь, в этой долине.

Мама завела двигатель, но оставила дверь машины открытой и опустила стекла, чтобы проветрить кабину.

– Подожди минутку.

Мы стали ждать, когда кондиционер охладит воздух. Через некоторое время мама сказала, что можно садиться. Но сиденье все равно обожгло мне ноги, словно по ним сильно ударили ладонью. Воздух, вырывавшийся из вентиляционных отверстий, был теплым и затхлым.

Даже здешний воздух отталкивал нас.

Мама выехала на единственную дорогу, по которой мы ездили, – Трассу 17. Кондиционер продолжал работать; стекла в окнах потрескивали; термометр на приборной панели показывал 39 градусов по Цельсию. Горячий ветер из окна хлестал меня по лицу. В кабине было слишком шумно, чтобы слушать радио, да и радиостанций здесь почти не было. Мама не хотела слушать новости. Она хотела верить моему отцу, и все, что он говорил, считалось законом.

Ехать от кафе до того плоского участка бурой земли, где стоял темно-бурый плоский дом, заочно купленный моими родителями, было далеко. Я уже довольно хорошо знала маршрут. Вокруг не было ничего примечательного, так что запоминалась любая мелочь. Здесь были поля, огороженные проволочными заборами. Изгороди на некоторых участках провисли или были порваны животными и машинами. Были ржавые ворота и телефонные столбы. Изредка попадались зеленые кусты. А вверху – облака, огромные белые облака, бесконечными рядами тянувшиеся по вечно голубому небу.

Больше ничего до самой Сторожевой Башни Пришельцев – наблюдательной вышки, которую кто-то построил далеко в полях. Рядом с башней был лабиринт и музей, некое святилище, где люди оставляли вещи для пришельцев. Во всяком случае, так гласила реклама на баннере в форме инопланетянина, указывающего дорогу. Само строение я видела лишь издалека с трассы. Мне не разрешали к нему приближаться.

Вот и все, что можно было встретить по дороге домой, единственное украшение здешнего ландшафта. «Безжалостного» – так назвала бы я этот ландшафт в письме подружкам из Огайо, Элли и Энджи. Это если бы я могла послать им письмо, которое все время мысленно писала. Хотя трудно передать, насколько ровной и однообразной была Долина, и неловко было признаваться, как мне скучно и одиноко. Настроение было таким же унылым, как эти земли.

Вот почему те змеи сразу бросились мне в глаза.

Большинство деревьев, видимых с дороги, росли далеко, возле низких квадратных домов или сараев, на фоне далеких гор, напоминавших фигурный голубой воротник. Те, что ближе, были скорее кустарниками, чем настоящими деревьями: чахлые, низенькие. Деревьям для жизни нужна вода.

Но два дерева с немного увядшими коричневыми верхушками стояли недалеко от шоссе за проволочным забором. Сегодня на заборе что-то висело.

Когда мы ехали на запад и впервые сбили перекати-поле, я вскрикнула в первый раз. А Амелия закричала, в первый раз увидев луговую собачку¹; она думала, что это просто бродячая собака и надо остановиться и взять ее себе. В этот раз я снова не удержалась от крика.

– Мама!

Она нажала на тормоз, и машина остановилась.

– Что случилось? Ты что, ушиблась?

– Нет. Там, на заборе!

Мама едва взглянула туда.

– Это змеи.

То есть она знала. Знала, что они там висят.

Мы уже ехали дальше. Мама не стала задерживаться из-за каких-то змей. Я высунулась из окна, чтобы рассмотреть их получше. Одна была привязана к верху ограды, а к ней снизу еще две.

– Они мертвые. Их уже нашли мертвыми, – пояснила мама.

– Откуда ты знаешь?

– Местные старожилы в магазине рассказывали. Убивать змей нельзя, это плохая примета. Их ___ найти.

– А зачем их там повесили?

Очень уж странно они висели, эти связанные веревкой змеи. Извиваясь на горячем ветру, они бились об изгородь, как тяжелые мертвые китайские колокольчики.

Теперь уже мама удивленно на меня посмотрела. Как будто я уже должна была знать такие вещи, от Луизы или еще кого-нибудь.

– Это местное суеверие, – сказала она. – Так призывают дождь.

Дорогая Элли,
Мне здесь очень плохо.

²

Встречать нас выбежали все, кроме отца. Первое время, приезжая с работы, я думала, что сестренка по мне так сильно соскучилась. И собаки тоже. Но потом я поняла, что на самом деле ей здесь просто нечем было заняться. Наше возвращение на ферму становилось для Амелии главным событием дня, единственной переменой после томительных часов, когда она бродила по ферме в компании собак, коз или кур, или сидела в темном доме, притворяясь, что занимается учебой.

Как только мама остановила машину, Амелия запрыгнула на подножку. Ее длинные рыжевато-каштановые волосы были заплетены в две косы. Глаза у нее были зелеными, какой, помнится, бывала трава после дождя, а ее нынешнее платье раньше носила я.

– Как дела? – спросила она. – Ты, кажется, расстроена. Что-то случилось?

– Да люди тут с ума посходили, – сказала я, вспомнив про змей.

– Они не ___, – сказала мама. – Просто верят бабушкиным сказкам.

– Сказкам чьей бабушки? – заинтересовалась Амелия.

Я не хотела рассказывать ей про змей. Она любила животных, хотя рептилии и не принадлежали к числу самых милых ее сердцу созданий. И если бы я сказала, что змей, как объяснила мама, привязали уже мертвыми, Амелия мне бы не поверила. Да я и сама не очень-то верила.

Мы жили на этой ферме очень уединенно. Если у нас и были какие-то соседи, мы про них не знали. Вокруг не видно было ни одного дома, не считая маленького серебристого проблеска на горизонте – должно быть, там стоял какой-нибудь ангар или гараж. Как и хотел отец, в этом необитаемом пространстве были только мы. Я попыталась подавить тревожное чувство в душе.

– Да так, ерунда, – ответила я Амелии.

Не стоило беспокоить сестру. Мне нередко приходилось перед ней притворяться.

Мама полезла за спинку сиденья и достала коробку с черствыми мини-кексами и парой слоек:

– Луиза дала немного вчерашней выпечки.

Моя начальница всякий раз передавала для Амелии что-нибудь вкусненькое. Луиза никогда не видела мою сестру, но часто намекала, что хотела бы с ней познакомиться.

Амелия соскочила с подножки. Собаки с визгом забегали вокруг нее. Маленькая рыжая, средняя белая, две крупные желтые, пушистая пятнисто-коричневая и лохматая серая. Все собаки достались нам от прежних хозяев, кроме пятнисто-коричневой Среды², которая пришла сама. Остальных мы получили вместе с землей, которую банк передал нам от фермера, жившего здесь до нас и не сумевшего выплатить ипотеку.

Иногда я жалела его, хоть мы и не были знакомы. Мы нажились на его неудаче. Но может быть, вместе с этой покупкой на нас перешло и его невезение.

Родители говорили, что участок обошелся дешево отчасти потому, что дом не был достроен. Его задняя часть была закрыта пластиковой пленкой, которая хлопала на ветру. Некоторые внутренние стены также не были достроены. Возле дома стоял покосившийся сарай, а рядом – развалины второго сарая, где любила играть Амелия. Это был ее «динозавр, занесенный илом». Она называла торчавшие из земли ветхие деревяшки древними костями, и каждый раз, выходя на эти развалины в сопровождении своры собак, представляла, что отправляется в экспедицию.

Амелия всегда отличалась богатым воображением, а ничего похожего на игровую площадку вокруг не наблюдалось. Или хотя бы парка. Даже в школу не было возможности пойти.

Хотя родители твердили, что делают все для нашего с сестрой блага (этот переезд в Колорадо, «возвращение к земле», как они это называли, отдаление от общества и домашнее обучение), они никогда не спрашивали, чего мы хотим. В то время я уже пришла к выводу, что живу лишь для того, чтобы наконец вырасти, уйти от них, самой принимать решения и начать, наконец, жить. А пока что время шло впустую.

Теперь оно шло впустую в самой настоящей пустыне.

У нас имелось два огороженных загона. В одном мы держали коз. В другом собирались держать кур. Для них же был построен маленький деревянный курятник, но сестра их все время выпускала во двор. Она говорила, что куры любят погулять, но далеко не уходят. В планах еще был загон для свиней, которых родители собирались завести. А еще отец строил амбар – тот пока представлял собой груду досок, прикрытых брезентом на случай дождя.

Которого так и не было.

Была еще заглубленная в землю двойная металлическая дверь за домом и сараем. Отец не разрешал нам приближаться к этим дверям, чтобы мы случайно не упали в подвал – глубокий бункер уходил куда-то в недра земли. В этом штормовом укрытии, наверное, было так же пыльно и темно, как в остальных частях дома, – и даже хуже, ведь оно находилось под землей.

А еще были поля, простиравшиеся в обе стороны от дома и позади него. Они были огорожены забором, но на них почти ничего не росло. Растения на полях пожухли, листики на них выцвели и пожелтели. Мы приехали летом, и многие культуры было уже поздно сажать, но родители об этом не подумали. Тем не менее отец все свое время проводил на участке, как будто мог одним своим присутствием повлиять на происходящее.

– Где папа? – спросила мама Амелию.

Она сама знала ответ. Отец всегда был в поле.

– Тея, спроси папу, может, он хочет перекусить. Да и попить ему не мешало бы.

– Он ведь долго пробыл в поле, – глубокомысленно заметила Амелия.

– Да, мэм, – откликнулась я.

Я обошла дом, и две собаки увязались за мной. Собак у нас было так много, что Амелия решила назвать их по дням недели. Их было шесть – по одной на каждый день, не считая субботы. Сестра сказала, что оставила это имя напоследок – на случай, если у нас решит поселиться новая собака – потому что у Амелии это был любимый день.

Когда-то выходные для нас что-то значили. По воскресеньям я нервничала, потому что на следующий день нужно было идти в школу и, может быть, в последнюю минуту доделывать домашнее задание. Но теперь я бы многое отдала, чтобы снова почувствовать знакомое волнение в ожидании школьного автобуса, войти в шумное многолюдное здание. Испытать свою обычную досаду на то, что ошиблась в ответе, и напряжение, когда не расслышала что-нибудь на уроке или на перемене. Я уже почти не помнила, каково это: быть в толпе, быть одной из многих в классной комнате.

Не хотелось говорить Амелии, что мама и папа вряд ли разрешат нам взять еще одну собаку. Даже при том, что мы кормили их лишь объедками и самым дешевым сухим кормом, который по истечении срока годности мама могла брать в своем магазине вообще бесплатно. Ведь в любом случае собакам нужна вода.

А вода стоит денег.

Я старалась не думать об этом.

До колодца нужно было ехать целый час. Там мы набирали воду в большой пластмассовый бак, стоявший в кузове, а дома перекачивали воду в цистерну. Горячую воду мы получали из водонагревателя, подключенного к электрогенератору. Иначе пришлось бы греть воду на кухонной плите, а это слишком долго. Мы с Амелией не могли принимать ванну, когда захотим, и душа у нас не было, только помятое корыто. Очень много воды уходило на кур, коз, собак и на посевы. Земля жадно впитывала в себя воду. А растения так и не росли.

Отец стоял посреди поля. Вокруг были растения – низенькие, чахлые. Кое-где между рядами виднелась грязь. Отец стоял неподвижно, как пугало; уперев руки в боки, он безотрывно смотрел вдаль. На горизонте возвышались горы, безмятежные и бесконечные. Когда родители впервые упомянули Колорадо, я решила, что речь идет о горах. Но долина оказалась безводным пустым пространством. Вот уж действительно, «Бескровная». Это был какой-то обман: горы казались такими близкими и огромными… Но я чувствовала, что мы никогда до них не доберемся, не увидим деревьев на склонах и снега на вершинах.

– Мама спрашивает, не хочешь ли ты поесть, – сказала я.

Я старалась сводить общение с отцом к минимуму. Без особой необходимости не заговаривала; если только мама не заставляла. Мои отношения с отцом никогда не были особо теплыми, а после переезда совсем испортились.

– Луиза прислала выпечку… Мама говорит, тебе нужно хотя бы попить воды.

Отец отрицательно покачал головой и, наконец, взглянул на меня.

– Не стоит тратить _ _ _ _ попусту.

После переезда отец начал пить пиво. Странно было видеть эти высокие бутылки в холодильнике, работающем от генератора. Раньше отец выпивал только по особым случаям: на Рождество, в свой день рождения. Мама вообще не пила спиртного. Но теперь отец стал говорить, что пиво дешевле газировки, а воду ему жаль тратить.

– Может, хочешь пивка? – осведомилась я.

Сказала, чтобы его поддеть. Даже просто разговаривать с ним было так же бесполезно, как искать родник в лесу. Отец перевернул всю нашу жизнь – и изменился сам. Здесь, в Колорадо, он стал больше времени проводить в одиночестве. Его новые правила стали еще жестче. Мы должны были раньше ложиться спать, нам не разрешалось пользоваться генератором по вечерам. На меня он все время орал, требуя слушать внимательнее.

Но сам никого вокруг не слышал.

Отец потер руками лицо, еще больше испачкав щеки.

– Пойду домой. Как ты там поработала?

– Хорошо.

Какой-то автомобиль на трассе сначала вроде бы притормозил, но потом проехал мимо. Некто по имени Рэй вернулся домой.

Отец направился к дому. В поле с трудом тянулись вверх ячмень и картофель, вперемежку с белыми цветками гречихи. Папа называл ростки гречихи «волонтерами»; мы их не сажали и понятия не имели, что с ними делать. Ближе к дому росли бобы – похоже, единственная культура, которой здесь понравилось. Они бойко ползли вверх по воткнутым для них колышкам. Их толстые зеленые плети напомнили мне мертвых змей.

Сколько времени понадобилось старожилам, уничтожавшим змей, чтобы убедиться в бессмысленности этого суеверного обряда? Облака упорно оставались такими же нестерпимо белыми и сухими, как старые кости. Вот юмор: погода-то прекрасная – если жара вам не в тягость и не нужно заниматься сельским хозяйством.

Я поспешила за отцом, стараясь идти с ним в ногу. Я держалась слева – здоровым ухом к нему. Он не любил, когда я неправильно понимала или совсем не слышала, что он говорит. И уж совсем ему не нравилось, когда я напоминала о своей глухоте. Мама говорила, что папа при этом расстраивается.

Но сегодня я его точно достала, можно было не сомневаться.

– Хочешь, я схожу в библиотеку и узнаю прогноз погоды? – предложила я.

– С таким же успехом я могу узнать погоду по телефону.

У него-то был телефон. У нас с Амелией не было.

– Я не хочу, чтобы ты ходила в эту _ _ _ _ библиотеку, – добавил отец.

– Но я могла бы выяснить, почему так жарко и сухо… – У нас на ферме не было Интернета, поэтому мы не могли ничего узнать. – Может быть, люди что-нибудь предпринимают. Может быть, проходят собрания фермеров.

Я знала, что собрания проходят (об этом сообщила мне Луиза), но отец, возможно, с большей охотой посещал бы их, если бы думал, что мы сами узнали об этих собраниях.

– Все, с кем мне _ _ _ _ поговорить, живут здесь. – Отец, похлопав меня по плечу, попытался улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, а на плече у меня остался грязный отпечаток его ладони. – Это моя семья.

– Я просто думаю, что кто-нибудь мог бы помочь…

– Я сказал «нет», Тея. Я не хочу, чтобы ты ходила в эту библиотеку. Интернет будет забивать тебе голову мусором. Ты будешь подолгу просиживать перед экраном. Ты должна ходить на работу и возвращаться домой, вот и все.

– Да, сэр.

Интернет полон мусора. Телевидение полно мусора, за исключением тех передач, которые одобрил папа. Государственная школа полна мусора. Только дома мы можем быть свободными. Всему необходимому может научить нас мама: математике, чтению и другим важным вещам, особенно навыкам выживания, типа приготовления пищи, выращивания продуктов питания и ведения фермерского хозяйства.

Вот только успешно ли мы фермерствуем? На прежнем месте у нас был небольшой, но приличный огород, приносивший такие обильные урожаи, что излишки мы не только продавали на фермерском рынке, но и раздавали соседям. Земля там была плодородная и ухоженная. Там шли дожди, и вся округа покрывалась зеленью. По утрам с холмов поднимался туман, а от земли шел пар.

Пока не случилось наводнение и наша земля не ушла на дно озера.

А здесь, в Колорадо, отец пытался «добиваться большего с наименьшей затратой сил». Ведь именно это обещали в рекламе. Нашим родителям показалось, что ферма в Бескровной Долине и есть тот самый шанс, который выпадает раз в жизни. Здесь все наше, почти до самого горизонта, любил повторять отец.

Но какая во всем этом польза, если до самого горизонта – бесплодная, сухая земля?

Здесь не работала служба вывоза мусора. Мы свозили свой мусор в контейнер у шоссе. Перерабатывать весь объем не было возможности, хотя мы приспосабливали под вторичное использование, сколько могли. Мама и мы с сестрой переделывали консервные банки в цветочные горшки, а кувшины из-под молока – в кормушки для птиц. Но, несмотря на мамину изобретательность, мы не могли вымести всю пыль из дома, очистить полы и стены от многомесячной, а может, и многолетней грязи. Она была стойкой. Мы и сами в ней перепачкались.

Отец что-то пробормотал, а когда я вопросительно посмотрела ему в лицо, не стал повторять, только рассердился. Он отвел взгляд в сторону – должно быть, понял, что я его не расслышала – и произнес:

– Иди помоги матери.

А сам свернул с сторону ванной комнаты в задней части дома, чтобы умыться.

Я не понимала, почему его так бесит моя неспособность расслышать его слова. Я же не просила его повторить, я ничего не сказала. Просто посмотрела. Мама никогда вот так не убегала, кипя от злости. И Луиза не бранила меня, если я пропускала мимо уха сказанное ей или кем-нибудь из посетителей.

– У меня, кажется, тоже слух ухудшается, – сообщила она, когда я призналась ей в своей проблеме. – Хотя у тебя, конечно, другое.

В чем заключалось отличие? Я терялась в догадках. До сих пор я не встречала ни одного своего ровесника, который бы тоже плохо слышал.

Однако Луиза, как я заметила, хоть и забывала повернуться ко мне, когда говорила, но тихонько трогала меня за плечо, когда думала, что я ее не расслышала. Она никогда не приближалась бесшумно – а ведь даже родители иногда могли меня напугать, незаметно подойдя сзади. Когда Луиза успела научиться всему этому?

«И почему мой отец так себя не ведет?» – подумала я, когда он с грохотом вошел в дом. Сетчатая дверь вздрогнула. Эта дверь, как почти все в доме, держалась плохо. Хлопни посильнее – она и отвалится.

Здесь все оказалось не так, как мы ожидали: и дом, который мои родители до покупки видели только на фотографиях, и спекшаяся от зноя земля. Ферма была совершенно неуютной, и казалось, что она навсегда останется для нас чужой. Я не хотела называть ее нашим домом. А отец все время сердился. Его раздражало даже небо. Оно здесь никогда не менялось. Оно не давало моему отцу того, чего он хотел.

Выйдя из дома, я по привычке взглянула на небо. Я привыкла, что над долиной обычно висит всего несколько облаков, а иногда нет даже их. А само небо всегда было ярко-голубым, чистым и неизменным, как на картине. В нем постоянно светило солнце, грозившее выжечь глаза.

Сегодня все было по-другому.

Все вокруг было залито странным, мутным светом. И облака, впервые за все время заслонившие солнце, начали меняться у меня на глазах. Они двигались, бурлили, как кипящая вода. Небо, поначалу бывшее серо-голубым, быстро стало коричневым. Потом поднялся ветер. Он тоже был каким-то другим, необычным. Я почувствовала, что творится нечто неладное.

В дверях дома показалась мама. У нее за спиной стояла, вытаращив глаза, Амелия.

– Тея, зайди в дом, – сказала мама. Она приоткрыла дверь, и ветер, опередив меня, ворвался в хмурые комнаты, завывая, как койот в лесу покинутого нами штата. Попутно он хлестнул меня по лицу моими же волосами. Ворота задрожали. Плохо закрепленные части дома, дранка и обшивка, загремели и застучали, как посуда в раковине.

Облака потемнели. Казалось, что их нижние края тянутся до самой земли, словно пальцы бури, которыми она пыталась нащупать и схватить нас. Из-за трассы выкатилась желто-коричневая волна. Она перелетела через дорогу, стремительно двигаясь по диагонали.

Это была пыль.

³

Мама держала дверь открытой, но потом ветер вырвал ее из маминых рук. Сетчатая дверь с треском распахнулась.

– Тея! – крикнула мама.

Я бросилась в дом; ветер мчался следом, хватая меня за плечи. Общими усилиями мы вырвали у ветра сетчатую дверь, закрыли ее, а за ней и входную. Нам втроем едва хватило на это сил.

– Что происходит? – Из глубины дома появился отец.

В здании царил полумрак, как и снаружи, как будто уже наступил поздний вечер. Небо потемнело. Я чувствовала во рту привкус песка.

– Надвигается буря, – ответила мама.

– Животные! – вскрикнула Амелия.

Я попыталась сосчитать собак, которые суетились вокруг нас в полумраке, встревоженные происходящим. Но снаружи оставались козы и куры. Успели ли они разбежаться по убежищам?

– С животными ничего не случится, Амелия, – сказал отец. – Это просто буря. Естественное и нормальное явление.

Но оно не выглядело нормальным. Облака быстро меняли цвет, наливаясь, как синяк. Не казалось нормальным и стремительное усиление ветра: очередной порыв едва не сорвал дверь с петель и чуть не сбил меня с ног. Не могло такое быть естественным, даже для этих мест.

– Это пылевая буря, – догадалась я.

– Здесь такое случается.

– Прямо каждый раз так? Такие мощные? Такие сильные?

Мне никто не ответил. Мы втроем стояли у окна и смотрели, как через ферму проносится пыль. Мы ждали дождя, но он так и не пролился.

Дорогая Энджи!
Не знаю, получишь ли ты когда-нибудь это письмо. Я пишу письма тебе и Элли в своей тетрадке для домашнего обучения. Похоже, родители ее совсем не проверяют. Я спрашивала у мамы, можно ли нам ходить на почту, но она все время забывает ответить или находит отговорки. Я знаю, что папа хочет полностью порвать с прошлой жизнью, чтобы мы считали эту долину новым домом и не стремились к чему-то еще. И чтобы не тосковали по тем местам, откуда уехали.
Но мы здесь никуда не ходим, только на работу и обратно на ферму. Может быть, ему неловко за наш новый образ жизни? Или он просто не хочет, чтобы мои друзья – и вообще кто-либо – знали, как мы живем?

Список того, что не хотел мой отец, получился бы длинным. Он не хотел, чтобы правительство вмешивалось в его жизнь и в жизнь его близких. Он не хотел, чтобы мы с Амелией ходили в школу, потому что все полезное, чему там могут научить, нам может преподать мама. Она училась в колледже на педагога дошкольного образования, потом встретила папу, вышла за него замуж и бросила колледж. Папа к тому времени ушел с первого курса колледжа и уже работал, а большего она от него и не требовала. «Жизнь начинается с зарабатывания средств на жизнь», – любил повторять отец.

Он не хотел принимать помощь даже от родни. Потому и увез нас подальше, в Колорадо, – чтобы родственники перестали дарить нам ненужные вещи, например новую одежду и пластмассовые игрушки.

С годами его убеждения становились все прочнее, они укоренялись в его душе; так корни старого дерева, разрастаясь, ломают тротуары. Вот только ломал он не асфальт, а меня.

Он считал, что иностранный язык мне ни к чему, потому что я плохо слышу. Да и в школу мне не надо ходить. Он уверял меня, что я ничем не отличаюсь от других; то же самое он говорил и моей сестре – что и она не какая-нибудь особенная. Работать нам придется, как и всем остальным. И если я не смогу расслышать сказанного им или кем-то еще, то это не его, а моя вина. Слушать надо внимательней.

«Мир не будет тебе кланяться, Тея, – говорил он. – Мир ради тебя не задержится и не остановится».

Я и не хотела, чтобы мир останавливался. Мне было просто очень интересно, что это такое – другой язык? И много ли еще таких детей, как я? Иногда мне хотелось поговорить с людьми, которые могут меня понять. Они тоже чувствуют себя одинокими, словно их жизнь – это дом, где им разрешают находиться только в одной из комнат?

Чаще всего мне удавалось убедить себя, что со мной все в порядке. Что в моей комнате есть Амелия, собаки, а теперь еще и кафе. Но иногда мне хотелось крушить стены голыми руками и пинать их ногами, чтобы проделать наконец в них брешь, вылезти и сбежать из этой комнаты. Мне казалось, что мир, с которым я могла бы познакомиться, катится куда-то прочь от меня, как монета по земле, а я не могу ее догнать. Она ускользала от меня.

Отец считал, что наша жизнь должна ограничиваться семейным кругом. Он думал, что мир остается таким же, как в годы его юности: погода, способы земледелия и виды на урожай. Он прочел множество книг – древние фолианты вроде «Альманаха фермера» и «Библии сельской жизни», а также информационные бюллетени о домашнем хозяйстве и простой жизни – и бережно хранил их, как некоторые люди хранят дорогие им письма. Отец говорил, что фермерство осталось таким же, как раньше. Расчистил землю. Посадил семена. Полил. Сельское хозяйство не менялось веками, утверждал он.

«Но теперь оно, судя по всему, меняется», – подумала я на следующее утро, когда мы с мамой садились в машину. Был ранний час, жара еще не обрушилась на нас с неба, но воздух был уже тяжелый, несвежий.

Дождя прошлым вечером так и не было. Совсем. Такой бури я еще никогда не видела. Из облаков сыпалась пыль – именно так, – а по ферме огромной сухой волной проносился ветер. Наверное, после нашего с мамой отъезда Амелия получила указание подмести во всем доме и прочистить кормушки животных от грязи.

Отец верил, что главное в жизни – упорный физический труд. Он верил, что у каждого должна быть работа, своя роль в семье. Он вычитал это в своих книгах, которым стал еще больше верить после наводнения.

Но на мой взгляд, он чересчур полагался на эти книги, подававшие идею «жизни на земле» в ложном свете. Предотвратить то, что произошло в Огайо, отец не мог. И никто из нас не мог. Так что теперь мы начнем все сначала, сказал он, и попытаемся стать хозяевами своей жизни. Создадим свой собственный мир и не будем ни на кого полагаться.

На технологии мы тоже полагаться не будем. Случись новая катастрофа, в электросети может произойти сбой. Наши бытовые приборы могут выйти из строя из-за вспышки на Солнце, и мы будем беспомощны. Так что мы будем готовить еду на дровяной плите, есть будем то, что вырастим сами; сами обеспечим себя водой. Мы с Амелией обойдемся без телефонов. Современными достижениями пользоваться не обязательно.

Наш мир был ограничен нашими обязанностями, навязанными отцом. Его дело – это фермерство и охота. Хотя охотиться в зарослях кустарника, похожих на шрамы на коже, было особо не на кого. Некому было там скрываться, кроме тощих длинноногих зайцев. А роль мамы, сказал отец, состоит в том, чтобы быть наставницей для нас, дочерей, и хранительницей домашнего очага – готовить, убирать, стирать и выполнять прочие работы по дому, в чем мы с Амелией должны ей помогать, поскольку мы девочки.

Учебой нам полагалось заниматься не менее четырех часов в день.

Но нам еще много чем полагалось заниматься.

Мама сказала, что учебой я могу заниматься по вечерам после работы. Однако большая часть времени уходила на домашние дела. Я поливала огород, кормила и поила животных, мыла и убирала посуду после ужина. В свободное от этих дел время я должна была помогать Амелии с уроками.

Я помогала ей больше, чем занималась учебой сама, и, хотя в какой-то мере была не прочь отложить алгебру, чтобы помочь ей усвоить таблицу умножения, меня терзала мысль, что я упускаю нечто такое, что могло бы оказаться мне полезным. Что каждый вечер, когда я не занимаюсь учебой, я что-то теряю в жизни.

Когда мы уезжали из Огайо, мои подруги Элли и Энджи изучали геометрию и начала анализа в группе домашнего обучения. А ведь когда-то это была наша группа. Доберусь ли я когда-нибудь до этих премудростей? Мама говорила, что, обучая других, чему-то учишься сама. Но чему я выучилась?

Мама вывела машину на шоссе. Двигатель урчал. И мой желудок тоже. В жаркую погоду мы не растапливали плиту для приготовления пищи, и я съела лишь половинку холодной слойки из вчерашнего пакета. А мама просто допила остатки кофе.

Земля и гравий скрипели под колесами. Пыль летела рядом с нами, она гналась за нами, как собака или призрак. Когда мы припарковались за кафе, пыль, как обычно, догнала нас. Я поскорей закрыла дверь, чтобы пыль не проникла в кабину, и она закрутилась у моих лодыжек. Мама направилась в магазин, а я пошла в другую сторону – в кафе.

«Хорошего дня», – вроде бы пожелала мне мама перед тем, как хлопнула дверь черного хода кафе.

Я часто не успевала разобрать конец фразы: люди обычно комкают его, произносят нечетко. Ответив невпопад, я только по ответной реакции догадывалась, что неправильно поняла сказанное. Амелия говорила, что при этом я киваю и улыбаюсь. Она уверяла, что сразу понимает, когда я чего-то не расслышала, потому что улыбка у меня при этом застывает на лице. Интересно, как я выгляжу в такие моменты и почему сестра всегда это замечает, а родители – нет?

Я пристроила в подсобке рюкзак с бутылкой воды и свитером, который мне еще ни разу не понадобился. Потом повязала фартук и поздоровалась в пространство, думая, что Луиза рядом на кухне. Но, перейдя в главный зал, чтобы снять со столов перевернутые стулья и повернуть на двери табличку «Закрыто» обратной стороной с надписью «Открыто», я увидела, что Луиза уже заняла свой пост у стойки. Я изобразила улыбку. Отец говорил, что главное – ничего не бояться.

– У нас специальный заказ, – сообщила Луиза. На стойке лежал коричневый бумажный пакет. Она пододвинула его ко мне. Затем налила в картонный стаканчик эспрессо из блестящей кофеварки, накрыла крышкой и тоже подвинула в мою сторону.

– Доставишь вот это заказчику?

– Доставить это?

Раньше речь о доставке не заходила.

Хотя мне уже исполнилось шестнадцать лет, родители не разрешали мне сдать экзамен на водительские права. И не похоже было, что когда-нибудь разрешат. Они не разрешали мне даже учиться водить машину, хотя длинные безлюдные дороги в Долине прекрасно подходили для этой цели.

– Я не могу… – начала я.

– Просто через дорогу перейти. Сходи, пожалуйста.

Через дорогу находились только почтовое отделение и библиотека, куда мне не разрешали ходить.

Словно прочитав мои мысли, Луиза уточнила:

– В библиотеку. Капитан забыл захватить свой завтрак.

– Капитан?

Луиза похлопала по аккуратно сложенному верху бумажного пакета. Она уже успела написать там черным маркером «Капитану» и нарисовать смайлик внизу. Кто такой этот Капитан, я так и не поняла.

– Заказ уже оплачен, так что просто отнеси, _ _ _ _ добра.

– Хорошо…

Не хотелось рассказывать ей обо всем, что мне нельзя. Мне нельзя водить машину. Мне не разрешается пользоваться Интернетом и смотреть телевизор самой, без родителей. Нельзя общаться с подругами, оставшимися в Огайо, – а как бы я могла это сделать без Интернета и собственного телефона? Я писала письма в учебной тетрадке; писала скорее себе самой, чем подругам. Мне было запрещено ходить в школу.

И слух у меня был никудышный. Словно и слышать мне кто-то запретил.

Взяв со стойки пакет и стаканчик с кофе, я пошла через дорогу.

Я разок оглянулась, словно могла почувствовать, видит ли меня мама из магазина. Если увидит, то расскажет отцу. Им это не понравится, отец не захочет понять, что я просто выполняла поручение Луизы. А Луиза была так настойчива сегодня. Ее было не узнать, мою начальницу. Раньше она была снисходительной, много не требовала и вроде бы не придавала большого значения своему скромному бизнесу.

Витрины оставшегося за спиной бакалейного магазина были темными и такими же грязными, как у кафе. Мамы я не увидела. Был ли кто-то в библиотеке, с улицы тоже не было видно: для защиты от солнца в окнах здания стояли тонированные стекла. На стене висела металлическая эмблема: желтый квадрат с черной полосой внизу, а в центре него – круг с треугольниками.

Все здания в этом городке (в этом недогороде) были чересчур маленькими. Как картонные домики на макете железной дороги, которые можно раздавить кулаком.

Руки у меня были заняты, и я толкнула дверь библиотеки плечом. Меня сразу же обдало прохладой. Кондиционер. Это казалось чудом. Хотя снаружи библиотека выглядела маленькой, внутри она казалась двухэтажной, просторной и светлой. Справа стоял письменный стол, а впереди – ряды стеллажей и небольшой закуток с диваном, потертыми креслами и столом, заставленным компьютерами.

В библиотеке было три человека, не считая меня. В одном из потрепанных кресел спал, накрывшись газетой, пожилой мужчина. Молодой парень переставлял книги с тележки на полку. А перед письменным столом спиной ко мне стоял в выжидательной позе еще один мужчина. На нем были туристские шорты, нейлоновая рубашка и дорогие на вид ботинки. Стильная, новая спортивная одежда. На ней не было грязи, которой здесь быстро покрывалось все, что я надевала. Мужчина был в солнечных очках с поляроидными стеклами. Шляпу он сдвинул на затылок.

– Алло! – позвал он так, словно уже долго ждал. – Тут кто-нибудь работает? Хоть кто-нибудь есть?

Он с силой ударил по стоявшему на столе серебряному колокольчику. Раздался высокий и резкий звон.

Спавший под газетой старик фыркнул и перестал храпеть. Парень, расставлявший книги по полкам, даже не обернулся. Человек в солнцезащитных очках еще несколько раз стукнул по колокольчику: «Дзинь-дзинь-дзинь!»

В дверях позади письменного стола появился мужчина в очках, со светлыми редкими волосами. Он носил полосатый сине-желтый галстук-бабочку – в такую-то жару – и рубашку с короткими рукавами, без пиджака.

– Чем могу помочь?

– Наконец-то, – сказал человек в солнцезащитных очках. – Мне _ _ _ _ узнать дорогу.

– Здесь не бензозаправочная станция, – ответил библиотекарь, – но у нас есть карты местности.

– Что за вздор! Я просто хочу узнать, как добраться до аптеки.

– У нас ее нет.

– В Колорадо они везде.

– А здесь нет.

Казалось, никто из присутствующих не заметил, что я стою у двери, и я решила вмешаться.

– В кафе Луизы есть арахисовое масло. Латте с арахисовым маслом – наше фирменное блюдо.

Солнцезащитные очки повернулись в мою сторону.

– Привет. Ты кто?

Родители пытались оградить меня от незнакомцев, не подпускали ко мне никого, кто мог бы повлиять на меня и вмешаться в наше с сестрой воспитание, даже не хотели, чтобы меня расспрашивали. Но когда какой-нибудь мужчина смотрит на тебя, – это как со змеями, – уйти от разговора невозможно.

Приезжий окинул оценивающим взглядом меня и мой наряд и ухмыльнулся:

– Красивый фартучек.

Я и забыла, что пошла в фартуке. Ну, по крайней мере, фартук отвлек внимание от моего длинного платья.

– Я там работаю. – В виде доказательства я приподняла бумажный пакет и стаканчик, пролив при этом немного кофе.

– Где находится это ваше кафе? Вы можете отвести меня _ _ _ _?

– Оно не мое. Оно Луизы.

– Кафе прямо через дорогу. Сходите туда. _ _ _ _ сейчас, – посоветовал библиотекарь.

– Приветливый тут народ, нечего сказать. – Приезжий вышел, задев меня плечом, и еще немного кофе пролилось мне на руку.

Что он видел, глядя на меня? Девушку в старомодной одежде. Которую мама постригла так, что волосы кончались неровным изгибом на уровне подбородка. А волосы у меня были цвета колорадской грязи, волнистые, как листья чахлых ростков на наших полях. И глаза у меня не зеленые, как у Амелии, а цвета бурой дорожной грязи.

Я не двигалась с места, пока за мужчиной не закрылась дверь.

И никто не двигался. Потом библиотекарь поправил очки и сказал:

– Теперь это Луизина проблема.

– Бедная Луиза, – откликнулась я.

– Она справится.

– И заработает восемь долларов.

– Надеюсь, она возьмет с него десять, – произнес чей-то голос.

Я повернулась в ту сторону. Пожилой мужчина, устроившись в кресле поудобнее, готовился вновь заснуть. Но молодой человек, раскладывавший книги на полках, оторвался от своего занятия и смотрел на нас. На вид он был примерно моих лет; его длинные волосы обрамляли загорелое лицо с высокими скулами и темными глазами. Что-то в его голосе поразило меня. Было что-то знакомое в том, как этот юноша говорил.

Он говорил… как я.

Его голос был приглушенным, грубым и мягким одновременно. Библиотекарь посмотрел на юношу, и тут что-то произошло. Положив книгу в тележку, юноша быстро пошевелил пальцами, адресуя этот жест мужчине.

Библиотекарь улыбнулся и обратился ко мне:

– Это мой завтрак?

– Вы Капитан?

– Так точно, это я и есть.

Я поставила пакет и стаканчик на стол и вытерла руки о фартук:

– Извините, я немного пролила.

– Не расстраивайтесь. И спасибо за доставку.

– Мне Луиза приказала.

– Понимаете, мы тут очень заняты, и мне некогда было _ _ _ _ в кафе. Я не мог ___.

Я оглянулась. Старик уже успел заснуть и звучно храпел. Юноша снова занялся перекладыванием книг на полках. Это называется «очень заняты»?

– Вы недавно приехали? – спросил библиотекарь. – Ваша семья живет в старом доме Катберта?

– Наверное, да. Но дом, в который мы переехали, еще недостроен.

Неужели за его тонкими голыми стенами скрывается какая-то тайна?

– Раньше там жил Катберт. Он никогда ни черта не доводил до конца.

– Теперь он уехал.

– Разумеется. Удалился обратно в Калифорнию, Мичиган или откуда он там родом. Из приезжих здесь мало кто может _ _ _ _. – Он посмотрел на меня поверх очков. – К вам это, конечно, не относится.

– Мы совсем недавно переехали из Огайо. Мой папа пока толком не понял, как тут фермерствовать.

Почему я так разговорилась с незнакомым человеком? Наверное, потому что он показался мне добрым; и за прошедший месяц он был первым, с кем я общалась, не считая родителей, Амелии и Луизы. Мне отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, я изголодалась по общению. К тому же я понимала почти все, что произносил Капитан. Обращаясь ко мне, он смотрел мне в лицо. Его внимание доставляло мне такую радость, какой я давно не испытывала.

– Мало кто это знает, – сказал Капитан. – Особенно после того, как мы вытеснили отсюда людей, которые занимались фермерством до нас. Позвольте представить вам наших сотрудников. Это вот Элмер, который дрыхнет с утра, по своему обыкновению. А это Рэй, наш волонтер.

Юноша помахал мне рукой. У него была манера неуклюже опускать плечи, как будто за ночь он слишком вырос и еще не привык к удлинившимся рукам.

– Тея, – представилась я. – Тея Тейлор.

– Добро пожаловать в нашу долину, Тея Тейлор. Если что, обращайтесь к нам, в библиотеку. Здесь можно узнать прогноз погоды. И вообще, чего _ _ _ _. – Капитан указал на компьютеры. – Хотя в наши дни трудно точно знать, чего ожидать. Все как-то неожиданно происходит.

Компьютеры были темными, безжизненными и устаревшими, как в моей бывшей школе: шумные, с тяжелыми, громоздкими корпусами.

– Хотите получить читательский билет? Мы можем вас зарегистрировать. Будете просматривать свою электронную почту и социальные сети.

– Спасибо, не надо.

Как могла я сказать этому библиотекарю с добрыми глазами и редкими светлыми волосами, похожими на кукурузные волокна, что я не зарегистрирована в социальных сетях? И вряд ли кто-то будет писать мне по электронной почте. Я слишком долго не подавала о себе вестей.

– Мне пора возвращаться в кафе.

Капитан торжественно положил руку на сердце, как будто собирался принести клятву верности.

– Честное слово, я не могу позволить вам уйти из библиотеки без читательского билета. Давайте я вас запишу. Это займет всего _ _ _ _. Где же эти бланки? – Он осмотрел стол, переложил несколько стопок бумаг, затем исчез за стеклянной дверью, которая вела в кабинет размером с чулан. Рядом с кабинетом находилась еще одна металлическая дверь.

Я хотела вернуться в кафе, но мне казалось невежливым уходить, ведь библиотекарь надеялся, что я дождусь, пока он выйдет из кабинета. Я побрела из закутка в главный зал, проводя пальцами по полкам.

Разрешил бы нам папа брать книги на дом? Хотя бы старые книги, которые они с мамой одобрили бы, например «Маленький домик в прериях» или «Лев, колдунья и платяной шкаф»? Я их уже читала, но не отказалась бы перечитать. Ради переезда мы избавились от многих вещей, в том числе от коробок с детскими книгами. Я могла бы читать Амелии, помогать ей с увеличением словарного запаса. На полке я заметила одну из моих самых любимых книг – «Последний единорог».

Тут я остановилась. Парень с тележкой смотрел на меня.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Он слегка запинался; его манера говорить казалась мне чем-то похожей на мою собственную. Амелия так не говорит, родители тоже. Иногда я сама замечаю разницу, хотя не могу понять, в чем она состоит.

– Тея, – ответила я.

– Рэй.

Я протянула ему руку, но Рэй не пожал ее, а сделал движение пальцами, похожее на то, которое я видела раньше.

Это был какой-то знак.

Рэй знал язык глухонемых.

Сердце быстро заколотилось у меня в груди; стараясь не выдать волнения, я опустила руку. Я совершенно растерялась, у меня чуть голова не закружилась.

– Что это? – спросила я.

– Знак моего имени.

– А что такое знак имени?

– Лично для меня – это первая буква, то есть Р.

Он снова показал мне этот знак. И как это его пальцы могут двигаться настолько быстро и плавно?

– Где ты его взял?

– Мне его присвоили. Я туговат на ухо, – ответил Рэй и, когда я не ответила, добавил: – Глухой.

Сердце у меня забилось так быстро и так сильно, что заболело.

Надо сказать ему. Я должна ему сказать. Какова вероятность повстречать своего ровесника с той же проблемой? Все глухие, которых я видела в Огайо – кассирша в магазине, подменный учитель в школе, когда мне еще разрешали туда ходить, – были пожилыми. И глухота у них была не от рождения, как у меня. А от возраста.

От волнения у меня пропал голос. И слов никаких не находилось. В голове стучало, и я ничего не могла сказать Рэю, признаться ему. Все, что мне хотелось произнести, кружилось во мне, как пылевая буря; слова и вопросы бились изнутри о грудную клетку, пытались пробиться через сдавленное горло. Родители велели никому не говорить, скрывать свою глухоту. Притворяться, что со мной все в порядке. И со мной, в общем-то, все было в порядке. Просто я была не такой, как другие.

Я была как Рэй. И здесь, в этом крошечном городке посреди пустыни, я впервые встретила человека, который тоже плохо слышал. Он был как я.

⁴

Как признаться в этом незнакомому человеку и надо ли? Я даже не могла подобрать подходящих слов. Рэй про себя сказал, что он туговат на ухо. А меня отец называл «неконтактной». Это когда ему приходилось на людях объяснять мою, как он говорил, «невнимательность».

Заставить моего отца заговорить об этом могла лишь отчаянная ситуация, когда становилось до боли очевидно, что со мной что-то не так, и на него обращались вопросительные взоры. Когда я пропустила мимо ушей чью-нибудь просьбу. Или ошиблась, ответив невпопад. Или если промолчала, что тоже было ошибкой.

«Она не может… ну понимаете…» – говорил отец, оправдываясь, словно я совершила какой-то проступок и поставила его в неловкое положение, хотя я всего лишь не расслышала сказанное. При этом он делал некое неопределенное движение рукой в сторону своих ушей, словно посторонний человек должен был сам догадаться, о чем речь. Словно сама тема моего слуха была непристойной, запретной.

Я здесь, напомнила я себе. Я стою в этой маленькой библиотеке. Стою перед парнем, который представился мне жестом. А где-то за моей спиной Капитан выписывает мне читательский билет. А там, за тонированными стеклами, поднимается ветер. Над пустынной дорогой клубится пыль.

– Мне надо идти, – пробормотала я и повернулась так быстро, что налетела на полку и несколько книг упало на пол. – Извините.

Книги были новые, с незнакомыми названиями и яркими, жизнерадостными глянцевыми обложками. Я многого не знала, от меня и моей сестры так много всего скрывали. По словам Рэя, его жест – это знак его имени, и кто-то ему его присвоил. Может быть, и я могу получить собственный знак? Как он научился шевелить руками так быстро и уверенно? А библиотекарь его понял. Капитан, видимо, уловил смысл в жестикуляции Рэя. И улыбнулся.

Рэй наклонился, чтобы помочь мне собрать книги. Наши пальцы соприкоснулись, и я тут же выпрямилась.

Взглянув в его карие глаза, я спросила первое, что пришло в голову:

– Что ты показал библиотекарю? Когда тот человек еще не ушел?

– «Грубо», – ответил Рэй. – Я показал Капитану, что он был невежлив.

– Ну, в общем-то, да.

– В общем, да, – улыбнулся Рэй.

– И Капитан понял, что ты ему сказал?

– Капитан знает несколько знаков. Это бывает нужно, когда не хочешь, чтобы тебя поняли слышащие. – Он снова заговорщицки улыбнулся.

Но я не улыбнулась в ответ. Я не поняла ни его жестов, ни слов. Слышащие – это кого он имеет в виду? Тех, кто слышит лучше, чем я? А может быть, тех, кто слышит лучше нас? От этой мысли стало теплее на душе.

Но тут Рэй достал из заднего кармана джинсов мобильный телефон. Тем самым он сразу отдалился от меня, ушел куда-то в другой мир. Он включил экран, оторвал взгляд от телефона, и мы снова встретились глазами. Хотел ли он предложить обменяться номерами или искал что-то, не имеющее отношения ко мне, – это было не важно. У меня телефона не было – мне запрещали его иметь, – так что я выбывала из дальнейшего общения.

– До свидания, – пробормотала я и быстро пошла к выходу. Пройти нужно было мимо стола библиотекаря, а Капитан уже стоял за ним с какими-то бумажками. Но я, не задерживаясь, направилась к двери.

– Погоди! – воскликнул Капитан. – Давай карточку оформим. Нужно только _ _ _ _.

Он размахивал своими бумажками и, наверное, говорил что-то еще, но я этого уже не слышала. Я выскочила за дверь.

Посетителей в кафе не оказалось. Приезжий в поляроидах уже выпил кофе и уехал. «А может быть, он вообще не заходил?» – подумала я, когда за моей спиной со стуком захлопнулась дверь. Он только раз взглянул на грязные окна кафе, на написанную от руки вывеску, на заправочную станцию, где невозможно расплатиться кредитной карточкой, и умчался в закат.

Луиза стояла за прилавком и внимательно смотрела на меня. Должно быть, я слишком сильно хлопнула дверью.

– Как прошла доставка? – поинтересовалась Луиза.

– Хорошо, – ответила я, стараясь унять сильно бившееся сердце.

– Как тебе наша библиотека?

– Хорошая. – Адреналин продолжал бушевать в крови. Потом я, конечно, буду вспоминать глаза того парня, секундное соприкосновение пальцев… Правильно ли я поступила, что ушла? – Нужно еще что-нибудь отнести?

– Нет, просто хотелось знать, все ли _ _ _ _. Видела там кого-нибудь?

– Видела библиотекаря. И еще какого-то храпящего мужчину. И какого-то туриста, который собирался зайти сюда выпить латте, но, видимо, так и не зашел.

Грубо.

Мне вспомнились руки Рэя и тот знак, который он изобразил: как будто поскреб пальцами по столу.

– И все? – вкрадчиво спросила Луиза.

– Нет, не все. Я видела Рэя.

Луиза явно не успокоилась бы, не услышав этого. А услышав, довольно улыбнулась.

– Это что… – я запнулась, подыскивая слова. – …было подстроено? Мне нельзя заводить бойфренда.

– Нет, мы просто подумали – вы ровесники, вам будет интересно друг с другом. Рэй проводит лето здесь, у своего двоюродного дедушки, а остальное время живет в Денвере у матери. Он научился языку глухонемых в школе в _ _ _ _.

– Библиотекарь тоже знает этот язык. А вы?

– Немножко.

– А откуда?

– Ну… Когда Рэй начал приезжать сюда, мы хотели, чтобы он чувствовал себя комфортнее. Сэм – его двоюродный дедушка – хотел, чтобы парнишке было с кем общаться. Поговори с Рэем на эту тему.

– Я не знаю языка глухонемых, – сказала я с горечью; хотя мы с Рэем уже общались и вполне понимали друг друга. Мне почему-то хотелось, чтобы Луиза это знала. Мне хотелось, чтобы она поняла: я лишена того, что, судя по всему, есть у Рэя. Я не знаю других языков. У меня нет таких близких – такой матери, такого двоюродного дедушки, – которые понимали бы меня или пытались понять. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Луиза отвернулась было в сторону, но потом вспомнила, что в разговоре лучше стоять ко мне лицом.

– Может быть, Рэй тебя научит.

Остаток дня, медленного и жаркого, как все прочие, Луиза по крупицам выдавала информацию о Рэе. Я не просила ее ничего рассказывать, но поглощала слова с жадностью, с какой собаки набрасываются на остатки ужина.

Рэю было шестнадцать лет, но машину он научился водить уже в двенадцать. Это умеют многие дети фермеров, и Луизу несколько удивило, что я не умею водить. Родители Рэя развелись, когда он был еще маленьким; отец жил далеко и тяготился отцовскими обязанностями, поэтому мать отправляла сына на лето к Сэму. Учился Рэй в городской государственной школе для глухих и слабослышащих. Его мама была художницей; летом она работала смотрителем парка, проводила экскурсии и показывала туристам маршруты, между делом выходя в горы на эскизы. Она не могла присматривать за маленьким сыном на работе. А потом, по словам Луизы, Рэй просто привык приезжать на лето в Долину.

«А мы привыкли к нему. Особенно Сэм».

Сэм работал правительственным агентом, он ездил по всей долине, проверял, как живут фермеры, хватает ли им воды в жаркую погоду и дров в холодную.

– Странно, что он до сих пор не заехал к вам, – удивлялась Луиза. – Скоро, наверное, _ _ _ _.

Из всего, что я услышала от Луизы за этот бесконечной день, пока пополняла сахарницы, смешивала кетчупы и подметала, подметала, подметала, это сообщение больше всего меня напрягло. Я почувствовала волнение и стыд.

Что подумает двоюродный дедушка Рэя, когда увидит нашу ферму с недостроенным домом? Пыльные поля и всех этих собак? И мою вечно чумазую сестренку? Пока отец пытался уговорить посевы восстать из праха, Амелия была предоставлена самой себе. Вместо уроков она играла в развалившемся сарае или каком-нибудь еще, возможно, небезопасном месте. Поймет ли Сэм, что мы, вообще-то, обе должны учиться?

Я знала: какое бы ведомство ни представлял Сэм, мой отец не примет от него помощи, будь то дрова, семена или советы по ведению сельского хозяйства. Мы жили сами по себе, как и хотел отец. Он хотел вести хозяйство по старинке, как можно меньше полагаясь на приборы и электричество. И на помощь других людей.

– Когда Сэм отправлялся объезжать фермы, Рэй очень скучал, – рассказывала Луиза. – Сэм пробовал брать его с собой, но мальчишка скучал и в машине, _ _ _ _? До некоторых хозяйств далеко ехать. Бедняга проводил целый день в _ _ _ _. И тогда мы решили, что ему надо поработать в библиотеке, волонтером. Детям же нужно чем-то заниматься, куда-то ходить. – Она посмотрела на меня.

– В библиотеке действительно нужны помощники? – Я вспомнила маленький зал со стеллажами. И спящего старца.

– Любому учреждению может понадобиться помощь, – ответила Луиза. – И любому человеку тоже.

На обед Луиза разрешала мне брать сэндвичи, рогалики или другую выпечку на свой выбор. Иногда к вечеру на нее находило вдохновение, и на следующий день в меню был суп, хотя вряд ли кто захотел бы горячего супа в такую жару. Меню Луиза планировала не очень тщательно, пропускала традиционное печенье к праздникам, а этим летом даже не подавала кофе или чай со льдом. Она была одновременно деловой и рассеянной. Мечтательница, как сказала бы моя мама. Луиза летом при свечах делала витражи и собиралась продавать их осенью. «Хотя в это время солнца будет уже не так много», – думала я. Во всяком случае, я надеялась, что его будет поменьше.

Думать о том, что мне придется жить здесь до осени, было тяжело. Мне казалось, что Долина – это некая пауза в моей жизни, временная фаза, из которой мой отец должен как-то вырасти.

Захватив сэндвич с ветчиной и сыром и газированный сок из холодильника, я вышла на задний двор. Неужели мне здесь еще долго жить?

Дверь кухни выходила на грязную парковку между кафе и продуктовым магазином, где стоял старый садовый столик. Луиза прикрепила его цепью к металлической пожарной бочке на случай, если кто-нибудь попытается его утащить.

«Никто тебя не украдет», – сообщила я столику, усаживаясь.

Бочка так проржавела, что бока ее были похожи на кружева. По стоянке летала пыль. Маленькие пылевые вихри засыпали стоявшую там машину моих родителей. «Интересно, – подумала я, – когда наш пикап, крылья у которого были немного помяты еще до того, как мы его купили, будет выглядеть как эта бочка?» Может ли пыль разъесть металл? Мне казалось, что эта пыль – может.

Неподалеку стоял бакалейный магазин, где работала моя мама. Он назывался «Второй шанс». Как объяснила нам с сестрой мама, когда только устроилась на работу, там продавались товары, которым дали второй шанс: консервы в помятых банках, макароны и печенья с истекающим сроком годности. Те, у которых срок уже истек, мама приносила домой.

Все здешние хлопья, средства для мытья посуды и консервы были от фирм, о которых я никогда не слышала. Овощи и фрукты из «Второго шанса» были вялыми, как растения на наших полях. Но фермеры закупались в этом магазине оптом, с дополнительной скидкой.

Лампы дневного света в магазине горели так ярко, что у моей мамы почти каждый вечер после работы болела голова. Как у меня от постоянного напряжения. Хлеб, который приносила мама, приходилось проверять – нет ли там плесени. (Сперва мы этого не знали, а когда обнаружили, отец сказал: это лишнее доказательство, что хлеб нужно печь самим.)

Но иногда мама приносила домой большие бутылки газировки. В Огайо нам не разрешали пить газировку. В старых рассказах о жизни пионеров Америки, которые так любил отец, люди пили пахту или чистую, холодную и свежую родниковую воду. Но вода в Долине была роскошью.

Отец говорил, что мы очень скоро будем выращивать собственные продукты. Скоро у нас будет много свежих овощей, так что мы сможем продавать их на фермерском рынке, а излишки можно будет раздавать соседям, как раньше.

«Каким соседям?» – думала я.

Сидя за садовым столиком, я смотрела как клубится пыль. Она собиралась в маленькие вихри, те с разбегу бились в дверь бакалейной лавки и снова распадались в пыль. Хотелось бы мне двигаться так же легко, как они, и как-нибудь улететь отсюда.

«Второй шанс» от меня справа. Там, в магазине, мама вскрывает коробки и раскладывает по полкам товары при свете ламп, от которых у нее болит голова. Слева от меня дом Луизы. Это одноэтажный дом – снаружи вся постройка как бы жмется поближе к земле, а подвалы и погреба там глубокие, ненамного меньше наших, хотя живет она одна. На белой обшивке дома – пятна пыли, над окнами – полосатые металлические навесы. У входа столик с зонтиком, какие ставят возле бассейна. Зонтик склонился набок от ветра.

У Луизы вдоль дома висят колокольчики, которые крутятся и тихонько звенят, этот звук похож на шум дождя. А еще у нее много растений, густые травы в ярких горшках. Я узнала лаванду, мяту и розмарин. Возможно, она такая оптимистка и мечтательница, потому что у нее-то растения пышные.

Я знала, что отец не справляется с работой на ферме. Ее было слишком много для одного, слишком много для всех нас. И с погодой он ошибся. Климат менялся, даже там, в Огайо. Прошлая весна была необычно холодной. Снег шел почти до самого мая. Затем погода очень быстро стала слишком жаркой. А когда пошел дождь, он был слишком сильным. Река вздулась и затопила город.

«Такие наводнения бывают раз в сто лет» – писали газеты.

Но с предыдущего наводнения прошло гораздо меньше ста лет.

Родители перестарались и привезли нас в пустыню, которую, по словам Капитана, вынуждены были покинуть коренные жители. Когда мы только переехали в Долину, отец показал нам на карте многочисленные каналы и колодцы. Если бы мы летели по воздуху, а не ехали на машине, то увидели бы, что из-за многочисленных колодцев земля здесь, как лоскутное одеяло, покрыта зелеными и желтыми пятнами. В этой долине тысячи колодцев, говорил отец.

Но он еще не знал того, что я потом услышала от Луизы: что у некоторых фермеров колодцы личные, у некоторых есть права на реку, а у нас на нашей маленькой ферме нет ни того ни другого. Он не знал, что из-за работы ирригационных систем река обмелела, а таяние снега в горах с каждым годом давало все меньше воды. По этому поводу в Грейндже, городке дальше по трассе, проходили собрания фермеров, на которые, по-моему, не мешало бы съездить и моему отцу.

Фермеры спорили, например, о том, кто имеет право пользоваться речной водой. Кто должен за нее платить? Из-за кого она мелеет? Луиза говорила, что ответ на последний вопрос есть: из-за промышленных ферм и крупных корпораций. А уровень воды с каждым годом понижается из-за засухи и потепления. Река пересыхает.

Луиза рассказывала, что она до позднего вечера грела кофейники для фермеров, которые съезжались на эти собрания. Она никогда не брала с них денег за чашку кофе. И за вторую тоже.

Бескровная Долина тянулась до самого Нью-Мексико. Она была усеяна фермами; некоторые из них были очень большими и приносили немалые деньги. В этой долине растили ячмень для национальных пивных компаний, о чем отец не преминул рассказать нам по дороге на запад. Пиво у нас в холодильнике он полушутя называл местным.

Что за этим стояло, он не сказал – а может быть, и сам не знал. У одних вода есть, говорила Луиза, а у других нет. И некоторые предприятия используют ее в больших количествах, а некоторым фермерам это запрещено. Без воды ничего не вырастет, уж это-то я знала. А ее не было видно даже в оросительных каналах, которые когда-то показывал нам отец.

Доев сэндвич, свернув обертку от него и прихватив пустую банку, я вернулась в кафе. За барной стойкой сидел мужчина лет шестидесяти, с загрубевшей кожей лица и добрыми морщинками у глаз. Я его узнала: это был тот кареглазый ковбой.

– Это Сэм, – сообщила Луиза. – Надо было раньше вас познакомить.

– Вы родственник Рэя? – спросила я.

– Мне нравится, что ты воспринимаешь меня в этом качестве, – улыбнулся мужчина. – Да, я его родственник. Луиза как раз рассказывала мне о вашей семье. Может быть, мне имеет смысл к вам _ _ _ _?

Я разложила принесенный мусор по контейнерам: перерабатываемый и прочий.

– Не уверена.

– Знаешь, чем я занимаюсь? Я вроде как помогаю жителям округа. Езжу по фермам и узнаю, в чем люди нуждаются. Мы можем многое предложить бесплатно – помочь с отоплением, отвезти к врачу или _ _ _ _ рецепты. Может быть, вам, ребята, нужна помощь, чтобы _ _ _ _ здесь?

– Мой отец откажется.

– Тот человек, что построил ваш дом, и года здесь не выдержал.

Я уже взялась за мусорное ведро и собиралась спросить Луизу, не вынести ли мне его и не сменить ли там пакет, но остановилась и задумалась. Мне вспомнился наш шаткий дом. Вспомнились приблудные собаки – большинство из них были такими тощими, будто очень давно не ели.

– А почему прежний хозяин уехал?

– Точно не скажу. Может, деньги кончились. Может, _ _ _ _ помощи.

– У нас тут нет родни.

– Помочь могут не только родственники, – вмешалась Луиза. – Вы не одиноки, что бы там не думал твой папа.

Эти слова и присутствие двоюродного деда Рэя помогли мне. Впервые после переезда в эти места я успокоилась и даже почувствовала себя как-то сильнее. Но Луиза и Сэм еще не знали моего отца. Он мог часами ни с кем из нас не разговаривать, и никому из нас – ни маме, ни сестре – не разрешалось спрашивать, что случилось, отчего он расстроен. Один только вопрос на эту тему приводил его в ярость. «Может мужчина побыть наедине со своими мыслями?»

Он убегал в поля и снова любовался на них или отправлялся на охоту. После такой вспышки ему нужно было еще больше времени, чтобы вернуться в дом и снова заговорить с нами. Он не извинялся. Отец никогда не извинялся. Просто говорил, что устал. Он все время очень уставал.

В конце концов в его голове щелкал какой-то переключатель. Отец понимал, как он был груб, отчужден и холоден. Он замечал, как покраснели глаза Амелии или что мама, отвернувшись, моет посуду в раковине и уже не пытается встретиться с ним взглядом.

«Все будет хорошо!» – говорил он тогда и, подхватив Амелию на руки, кружил ее по комнате, хотя по ее напряженной улыбке я понимала, что ее это не радует. Она уже выросла из таких забав.

Луиза и Сэм не знали, что мой отец считал миром мужчины его дом. Главой этого мира был он сам, и никто – ни мама, ни моя начальница, ни библиотекарь, ни окружной чиновник, ни я – не смел указывать отцу, что делать и как управлять его миром. Он правил без возражений, без сомнений со стороны его семьи. Хотя порой мне казалось, что сам он полон сомнений, буквально состоит из них. Особенно когда он смотрел на небо и надеялся, что оно принесет хоть что-нибудь, кроме солнечного света и сухого жара. Отец ждал, когда сработают традиционные книжные методы. От нас он ожидал послушания, без оговорок и вопросов.

Но у меня были вопросы. И много.

– Знаешь, пока ты обедала, сюда заходил Капитан, – сказала Луиза.

– Капитан? – Я повернулась к ней, чтобы лучше слышать.

– Он говорит, что библиотеке не помешает еще один волонтер. Он заказал новые книги, и нужно помочь их _ _ _ _. Кто-нибудь помоложе, кто знает, что читает молодежь.

– Вообще-то, я не знаю, что читает молодежь.

– Ты могла бы помочь Рэю. Может быть, несколько часов в неделю?

Я никак не могла понять, к чему она клонит.

– Но я работаю здесь.

– И прекрасно справляешься, моя хорошая. Но оглянись по сторонам.

Я посмотрела по сторонам. У барной стойки одиноко сидел Сэм. На стоявшие рядом табуреты так давно никто не садился, что они успели запылиться. Луиза жаловалась, что никак не расплатится за кофемашину, и при этом после работы давала нам с мамой больше выпечки, чем продавала за день.

– Я могу и сама справиться, – сказала она.

– Вы меня увольняете?

– Да нет же! – Луиза рассмеялась, и Сэм улыбнулся, отхлебывая кофе. – Я просто хочу сказать, что если ты захочешь пойти в библиотеку, не стесняйся _ _ _ _ туда, когда здесь пусто. Немножко поможешь обществу.

– Поможешь Капитану и Рэю, – добавил Сэм.

– Это будет считаться твоим рабочим временем, – заверила Луиза.

– Я… не думаю, что мне стоит это делать.

– Твоим родителям я ничего не скажу.

И тогда причины отказываться отпали.

⁵

Это называется домашнее обучение, сказал папа. Он читал об этом в своих книгах и рекламных буклетах, которые приходили по почте сложенными наподобие молитвенников. В первый год пандемии, когда занятия в школе на какое-то время прекратились, отец начал все больше интересоваться этой темой. «А вдруг школы закроются навсегда?» – думал он.

Следующим серьезным поводом стало случившееся через год наводнение. Школьные здания при этом пострадали. Кто знает, может быть, скоро грибок разъест стены? «Какая трагедия! – писали в местных газетах. – Едва успев вернуться в школу, дети были снова вынуждены оторваться от занятий». Школа – опасное место, решил папа.

Лучше не посылать туда дочерей. Лучше попробовать этот новый способ, который на самом деле был старым. Домашнее обучение. Домашнее хозяйство. Возделывать землю и делать это в одиночку. «Не лить воду на мельницу капитализма», – цитировал кого-то отец.

Будем ходить в походы, изучать встреченные по пути цветы и растения. Будем ходить на экскурсии в столицу штата, город Колумбус, посещать музеи, художественные галереи, зоопарк. Будем читать, вести дневники, придумывать интересные кухонные рецепты. Тея будет больше помогать на ферме и, работая руками на земле, изучать природу, погодные явления, сельское хозяйство. А не торчать все время в каком-то там душном классе.

А по субботам мы будем ездить в город на фермерский рынок, где у нас свой прилавок (на самом деле, просто тент на открытом кузове грузовика). Будем продавать овощи, джем и крем для рук, который мы с мамой изготовим. Мы с сестрой будем отрабатывать математические навыки, отсчитывая сдачу.

На домашнем обучении я смогу изучать то, что мне по-настоящему интересно, говорил отец, а не одни лишь скучные старые предметы, которые за меня выбрал какой-то там школьный совет.

Но в действительности мне пришлось изучать предметы, которые за меня выбрал мой отец, и среди них не было естествознания, истории искусства и истории вообще. Я читала те книги, которые он мне давал, – такие же или даже более старые, чем книги из школьной программы: «Повелитель мух», «Алая буква», «Сепаратный мир». Эти книги он сам читал в юности, они стояли у нас дома на полках, или их легко можно было купить подержанными. Родители не сильно тратились на наше обучение.

Поначалу я сопротивлялась, не хотела переходить на домашнее обучение. А потом, в восьмом классе, случилось то, что случилось.

И после этого мне стало казаться, что в идее домашнего обучения есть свои плюсы, компенсирующие отсутствие школьных уроков. Можно спать сколько угодно и в любое время пойти на кухню перекусить. Можно проводить больше времени с Амелией, посидеть во дворе под деревьями, а не в классе с закрашенными окнами.

Сначала мои родители оставляли на кухне расписание на доске. Утром – домашние дела и чтение. Днем – поход на природу или в город за приключениями, а вечером – математика на кухне.

Но не прошло и месяца, как это расписание развалилось. Родители были слишком заняты, чтобы возить нас в город и водить в походы. На ферме было слишком много работы, и она вскоре вытеснила всякое обучение. Мы ходили на общественные собрания группы домашнего обучения, не получая и там никакого образования. Перейдя на домашнее обучение, мы с Амелией большую часть времени стали тратить на уборку, приготовление пищи, прополку огорода и сон.

Правда, начав работать в кафе, спать я стала меньше. Вставала рано, чтобы успеть на работу, но даже с утра, толком не проснувшись, торопилась перед отъездом сделать кое-какие домашние дела: полить растения возле дома, выпустить кур из курятника.

Итак, чему же я научилась за это время?

Иногда я начинала мысленно спорить с отцом, подбирала аргументы. Я обдумывала доводы в одиночестве, вырывая из земли сорняки или подбрасывая корма курам.

Да, я научилась ухаживать за растениями и животными. И да, штат Колорадо – это совершенно новая для меня местность с абсолютно иной природой, историей и, безусловно, погодой, и я бы с удовольствием узнала обо всем этом побольше. Но мои родители ничему меня не учили. Они уже не заводили речь о походах на природу – с тех самых пор, как мы углубились в эту самую природу. Никаких экскурсий не было, а поездка в ближайший универмаг занимала несколько часов.

К тому же в Бескровной Долине ни я, ни Амелия не виделись хотя бы мельком ни с кем из сверстников.

Пока не появился Рэй.

Ставить все эти вопросы перед отцом я не решалась. Я спорила с ним мысленно. Но в его присутствии молчала. Все аргументы словно застревали в горле. Ходить в библиотеку, как предложили Луиза, Сэм и Капитан, означало выступить против воли отца. Если он узнает об этом, меня ждет наказание.

По дороге с мамой на работу я подумала: «А что он может мне сделать? Он уже отнял у меня школу, дом и друзей. Что у меня осталось?»

«Твоя работа», – ответ был ясен, как небо Колорадо.

Глядя, как мимо проносятся заборы и пшеничные поля, я пыталась прогнать эту мысль. Моя зарплата, хоть она и маленькая, нужна семье. Мы еще не нашли фермерский рынок, чтобы продавать свою продукцию, а главное, нам нечего продавать. Все доходы – которые шли на еду для нас и животных, на бензин для пикапа и генератора, на воду – были от моей и маминой работы.

Отвлекшись от своих мыслей, я выпрямилась и осмотрелась. Что-то изменилось в обычно скучной поездке. Дорога стала другой. На ней появились песчаные заносы, которые маме приходилось преодолевать. Было ощущение, что часть трассы каким-то образом превратилась в пляж.

– Что здесь случилось? – спросила я.

– Не знаю, – ответила мама, не отрывая взгляда от дороги. – Наверное, возле города была буря.

– Пылевая буря?

Возможно, она что-то ответила, но я не расслышала.

Ладно, тогда я пойду в библиотеку, решила я. Буду там помогать, а если будет возможность посидеть за компьютером, узнать прогноз погоды и попробовать связаться со своими подружками, например Элли, – значит, так тому и быть. А если там окажется Рэй, парень, у которого проблемы со слухом, – ну что я могу с этим поделать?

Едва успев положить сумку, снять стулья со столов и перевернуть табличку на «Открыто», я заявила Луизе, что иду в библиотеку. На этот раз я не смотрела по сторонам. Я знала, что пойти нужно сразу, пока не сдали нервы, а то передумаю.

В этот ранний час в библиотеке был только Капитан, он укладывал новый пакет для мусора в корзину у двери. Я даже не подумала, что библиотека в это время может не работать. Но она работала, или Капитан сделал вид, что так и есть.

– Очень рад тебя видеть, – сказал он так, словно я пришла на назначенную встречу. – Твой читательский билет готов. Только нужна твоя подпись.

– Можно мне поработать за компьютером? – спросила я, расписавшись.

Капитан окинул взглядом пустой зал.

– Сейчас мы это устроим. – Он включил компьютер и запустил браузер. – Если что-нибудь понадобится, я буду у себя, обращайся.

Мне хотелось немедленно посмотреть электронную почту, но я не осмелилась.

Я боялась, что мой почтовый ящик завален сообщениями. Или вообще нет ни одного. У меня не хватило решимости зайти в почту. Вместо этого я поискала сообщения о погоде.

Про нашу долину ничего не было; может быть, потому, что пылевая буря прошла совсем недавно, а может быть, потому, что она прошла на очень маленьком участке. Здесь даже не было местной газеты. Возможно, за пределами Долины никто не знает, что здесь происходит. Я почитала о пылевых бурях на западе и юго-западе. Они случались внезапно, могли достигать нескольких километров в ширину и трехсот метров в высоту и несли не только пыль, но и частицы мусора. Вот почему они так опасны.

Мне вспомнился шум, который я слышала позапрошлой ночью, когда ветер словно бил нам в окно кулаком. Как обычно, мне было трудно определить, откуда исходит звук. И кто бы мог подумать, что пыль может так шуметь.

В библиотеку вошел Элмер – тот, что храпел здесь в прошлый раз. Сегодня он выглядел еще более помятым. Он гулко, с содроганием плеч, закашлялся. Потом сказал что-то об электропроводах. Кажется, они оборвались. Недалеко от его дома.

Тут я вспомнила, что даже не осмотрелась, когда зашла в кафе. И оставила Луизу одну. Я почувствовала странное беспокойство: возможно, эти бури были не просто бурями, а предвестниками чего-то большего – как перед наводнением в Огайо несколько дней подряд шел дождь.

Я встала из-за компьютера. Капитан и Элмер посмотрели на меня.

– Мне пора.

Не дав им сказать ни слова, я миновала маленькую прихожую и выскочила за дверь. Не выключив компьютер. И не захватив свой читательский билет.

В кафе «У Луизы» хозяйка в полном одиночестве протирала столы. Все помещение было покрыто каким-то желто-серым налетом, будто кадр из фильма, когда показывают воспоминания героев о прошлых событиях. Это был тонкий слой пыли. Торопясь в библиотеку, я не обратила на него внимания. Луиза тоже казалась какой-то серой и подавленной.

– Простите, что я ушла.

Увидев меня, Луиза повернулась, улыбнулась и быстро провела руками по лицу и волосам, приводя в порядок прическу. Поправив выбившиеся из пучка седые волосы, Луиза надела на лицо привычную маску с выражением «все хорошо». Я сама так притворялась перед Амелией. А мама – перед нами обеими.

Но глаза не лгут. Глаза у Луизы были заплаканными.

– Все в порядке, – ответила она. – Не волнуйся за меня, детка.

– У вас тут ночью была буря? Так много пыли везде…

– У меня в доме еще больше.

Я взяла тряпку, намочила ее в раковине и начала протирать столы. Они были покрыты слоем пыли, словно кафе простояло заброшенным много лет и мы только что наткнулись на это забытое место. Луиза тоже продолжила уборку.

– Ты можешь ходить в библиотеку, когда захочешь. Я серьезно.

– Луиза, я там почитала о пылевых бурях. Пишут, что в Аризоне бывает три сильные бури в год, – сказала я, отжимая тряпку.

– Вполне может быть.

– Этим летом у нас было уже две. Может, будет еще одна?

Луиза помолчала. В глазах у нее была усталость, и седых волос, кажется, прибавилось. Я представила, как она пытается уснуть, пережить бурю, одна во всем доме. У нее рядом не было никого, кто мог бы сказать, что все будет хорошо. Некому солгать. Все ее колокольчики, наверное, скакали и дребезжали, а цветочные горшки разбились или наполнились пылью.

– Точно не знаю, что и в каком количестве тут было, – произнесла она. – И что _ _ _ _ происходит, точно не скажу. Но это лето какое-то необычное.

Я принялась еще усерднее отскребать грязь. Я знала, что Амелия дома тоже все протирает и подметает, отложив уроки.

Это для нас не дом, напомнила я себе.

Это просто место проживания.

Домашнее образование. Следовало бы сказать: домашнее разложение.

Именно это со мной и происходило. Я разлагалась, распускалась. Все, чему я успела научиться, разматывалось и ускользало от меня, как брошенная с лестницы катушка ниток. Я забывала не только уравнения, деление столбиком и кто в какой войне победил, но и как разговаривать с людьми, как притворяться, что я их слышу, как вообще вести себя в обществе и заводить друзей.

Хотя я еще помнила, как это – ходить в школу. Какой уставшей я нередко чувствовала себя с самого утра, когда выбиралась из постели, одевалась, вставала в конце нашей длинной подъездной дорожки и ждала, когда подъедет большой и шумный школьный автобус. Часто с зеленых холмов спускался туман. Если наблюдать за ним достаточно долго, то можно заметить, что туман движется – как человек, как огромный призрак. Автобус, выскакивая из этой белой стены, каждый раз заставал меня врасплох. Он прорывался сквозь туман, как футболист, прыгающий сквозь бумажный экран в руках болельщиц – это один из трюков на пятничных вечерних играх, о которых рассказывали старшеклассники.

Я представляла себе, как пойду на одну из таких игр: что надену, с кем буду болтать. Восьмиклассница, я сидела в дальнем углу автобуса среди старшеклассников. Рядом с ними, но совершенно отдельно от них. Глядя в окошко на туман, рассеивавшийся с нашим приближением, я старалась расслышать их разговоры.

Прислушивалась изо всех сил.

Вышло так, что все мои познания о старшей школе ограничились обрывками фраз, которые мне удалось подслушать из болтовни старшеклассников. Я так и не побывала на футбольном матче. Я никогда не занималась спортом, не участвовала в школьных дебатах, не ходила на хор и в другие кружки.

Меня перевели на домашнее обучение. Я так и не продвинулась дальше средней школы; она располагалась в приземистом кирпичном здании, у которого мы выходили из автобуса, а старшеклассники ехали дальше. Я никогда не ходила на танцы. Не сдавала на водительские права и не готовилась к экзаменам ночь напролет. Я не изучала ни физику, ни начала анализа, ни французский, ни анатомию – последним предметом старшеклассники пугали младших, рассказывая ужасы о свиньях и горьком запахе формальдегида. Я не консультировалась в колледже у перегруженного работой методиста на маленькой зарплате, который советовал большинству детей в моем городе просто подавать документы в университет штата Огайо или вообще никуда. У меня не было «Дня пропуска занятий» в старших классах, я не писала курсовую работу и не карабкалась по канату к потолочным балкам в школьном спортзале.

Когда я поначалу стала возражать против ухода из школы, родители сказали, что всему этому я могу научиться дома. И теоретически я могла бы.

Но не научилась.

Наш грузовой автомобиль свернул с трассы на подъездную дорожку фермы. У нас с мамой уже вошло в привычку не разговаривать по дороге с работы. Мы обе устали. Я могла только жаловаться ей, но мама не собиралась ничего менять. Не могла. Но меня все равно угнетало то, что она безропотно соглашалась с любой папиной прихотью. Ведь это были только его мечты и ничьи больше.

Теперь она, чуть склонившись к лобовому стеклу, всматривалась во что-то впереди.

– Смотри, небо какое-то странное.

Было всего пять часов вечера. Летнего вечера. Стемнеть должно было только через несколько часов. Но у нас на глазах в небе разрасталось огромное темное облако. Сначала оно было шире дороги, потом больше дома. И темное.

С тех пор, как мы переехали сюда, дождя не было ни разу. Я уже стала забывать, каким он бывает. Барабанная дробь по крыше, серебристые капли бегут по окнам, прохладная свежесть воздуха… Выдержит ли наш недостроенный дом проливной дождь?

– Сходи проверь, все ли животные спрятались, – велела мама.

Остановив машину у дома, она бросилась куда-то – видимо, искать отца. Во дворе ко мне подскочила Амелия. Ветер хватал ее волосы и хлестал ими по веснушчатому лицу.

– Как думаешь, дождь будет? – спросила она, задыхаясь от волнения.

– Не знаю. – Воздух был каким-то странным: не прохладным, как перед дождем, и без запаха озона, этого колкого электрического аромата. В ту ночь, когда бушевала буря, тоже было ветрено и темно, но дождь так и не пролился. Ни одной капли не упало, только пыли стало еще больше. Облако тогда пронеслось над фермой, посыпав ее песком. – Животные в безопасности?

– Я всех загнала. Кроме кур.

– А что с курами?

– Это так странно, Тея. Они уже сами спрятались. Ты же знаешь, как они устраиваются на ночь спать? – Амелия знала про кур – да и вообще про всех животных – больше, чем я, но я просто кивнула. – Наверное, они спрятались, потому что темно. Они устроились на насест в середине дня!

Она рассмеялась, как будто куры показали ей какой-то забавный трюк. Но мне было не смешно. Все было не так: большое облако немного походило на туман, но оно было гуще и двигалось быстрее. Воздух не становился прохладным. Он оставался горячим, застойным и сухим. Он обжигал, как солнце.

В доме наперебой лаяли собаки. Амелия заперла их в нашей небольшой прачечной. Сушилки у нас не было (ее заменяла веревка, протянутая от дома к забору), а стиральная машина работала не на электричестве: кто-нибудь – я, мама или Амелия – должен был нажимать вверх-вниз тяжелую педаль. В прачечной хватало места для собак, хотя, можно не сомневаться, отец выгнал бы их всех на улицу, едва войдя в дом.

Но тут поднялся и завыл голодным воем ветер.

И с неба пошел не дождь.

Это была пыль.

Мы пересчитали собак, опустили на окнах жалюзи и задернули шторы, не дожидаясь наступления ночи. Ветер не утихал. Мама велела нам пойти в детскую, но Амелия не хотела сидеть в кромешной тьме без родителей. Поэтому мы притащили одеяла и матрасы в гостиную и легли спать на полу. Ночь выдалась беспокойной.

Мне вспомнилось, как мы прятались в подвале нашего старого дома, когда по телевизору передавали предупреждения о торнадо. Там я обычно засыпала под бормотание радио и шум водонагревателя, которые по-своему успокаивали. Но торнадо проходили мимо. Тревога длилась недолго, от силы один вечер, а потом торнадо проносился дальше, тревожить других людей. То же и с наводнениями: одни низины они затопляли, а другие не трогали. Проснувшись утром и увидев, что наш дом еще цел, я испытывала благодарность, что опасность нас миновала.

В отличие от торнадо и наводнений, пыль нас не щадила.

Проснувшись под утро, я обнаружила, что лежу в неудобной позе на полу, а на ногах, придавив меня, свернулись калачиком две собаки. Разбудил меня чей-то кашель. И спала я плохо, спина болела от лежания на жестком полу, а в душе с ночи осталось какое-то смутное тревожное чувство. Может быть, приснилось что-нибудь плохое?

Я села, и одна из собак недовольно заворчала, но не пошевелилась. Все спали, даже мама, которая обычно просыпалась с рассветом.

Но рассвета не было. Небо было другим. Темным и серым. Я выбралась из-под одеяла и собак, подошла к окну, приподняла краешек занавески. Солнце едва виднелось из-за плотной дымки, словно спряталось за вуалью.

Из комнаты снова послышался кашель, звук был тихий и высокий.

Кашляла моя сестра.

⁶

Порой у меня бывает ощущение, что до Амелии, появившейся на свет, когда мне было шесть, у меня были другие сестры. Девочки, которые казались такими же близкими. Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун. Девочки, с которыми я занималась рисованием в начальной школе. Девочки, с которыми я сидела в автобусе и за длинным столом в школьной столовой. Мне в школу давали бутерброды из цельнозерновой муки, которым было далеко до покупных, и девочки делились со мной фирменными сэндвичами с мягкой начинкой. А я делилась с подругами маминым домашним печеньем.

По выходным я ходила к ним домой, в большие дома в районах, где вывозили мусор и доставляли газеты. А мои подружки приходили на нашу маленькую ферму в лесу, чтобы побродить по ручью летом или прокатиться по ледяной дорожке, когда он замерзал. Или понянчить котят, которые, по-моему, все время рождались в нашем сарае. Когда мы были маленькими, казалось, не имело значения, что у моих подруг есть то, чего нет у меня, например телевизоры с плоским экраном или Интернет.

Но в средней школе начались перемены. У моих подруг появились телефоны.

У нас не было тайн друг от друга. Родители Эмили разводились, у ее отца была подружка на стороне. У Фрэнки обострялась пищевая аллергия, и ее мама хотела добиться для нее специального столика в столовой, отдельного от всех. Джун боялась летать на самолете, но ее родители уже запланировали поездку на весенние каникулы. Изабель была влюблена.

У меня была только одна тайна, связанная с моим слухом. Я не открывала ее, потому что родители предупреждали меня на этот счет, учили скрывать глухоту. Я хранила ее, как хранят на груди талисман. Но эта тайна пачкала меня, как пачкали кожу те низкопробные украшения, которые мы покупали в торговом центре, откладывая карманные и подарочные деньги, – в знак нашей дружбы и преданности мы носили ожерелья с сердечками. Мой талисман отравлял меня.

«Надо им сказать», – думала я.

Мне казалось, что так я стану им ближе. Подружки увидят, что я одна из них, что у меня тоже есть проблемы.

Но стоило мне открыться им – я сделала это в восьмом классе, ночью, во время одной из наших вечеринок с ночевкой, – стоило сказать, что я глухая на одно ухо и в школе мне приходится все время напрягаться, чтобы расслышать, что говорят учителя, да и сами мои подружки, как выяснилось, что это совсем не такая тайна, как у них.

Она было серьезнее, чем развод родителей Эмили, боязнь Джун летать на самолетах и даже пищевая аллергия Фрэнки. Она была какой-то стыдной – по крайней мере, так ее восприняли мои подруги. В отличие от их секретов, эта тайна возлагала вину на открывшего ее.

Они все отпрянули от меня – мы лежали на ковре в подвале дома Изабель. Они закрыли руками лица, а заодно и рты, так что я стала еще хуже их слышать. Они не верили. Не хотели верить. И они меня очень, очень жалели.

«Какой ужас», – сказала Эмили.

«Что же ты нам ничего не говорила?» – спросила Фрэнки.

«Получается, ты нам всю дорогу лгала», – констатировала Изабель.

Но я же не лгала. Ведь никто никогда не спрашивал у меня про слух, даже самые давние подруги; я просто не поднимала эту тему сама. И что они думали каждый раз, когда я что-то неправильно понимала, отвечала невпопад или выпадала из общей беседы?

«Я думала, что ты просто стерва», – объяснила Изабель.

Обидное слово. Первый раз в жизни я услышала такое в свой адрес. Это она так думала? А остальные? Почему мне никто ничего не говорил?

«Ну так и ты нам ничего не говорила», – объяснила Джун.

«Подружкам не врут, – заявила Изабель, самая старшая, самая симпатичная, с пушистыми светлыми волосами и голубыми глазами, к тому же обладательница самой красивой личной комнаты. – С врунишками не дружат».

«Я не врала!»

«Нет, врала!»

Вот так они это объяснили. Я вводила их в заблуждение.

Изабель отвернулась и принялась что-то писать в телефоне. Это был знак, сигнал для остальных, чтобы они тоже достали телефоны. Они молча уткнулись в экраны, а я, как дура, сидела в сторонке.

Мои родители говорили, что телефон – это слишком дорого и он очень отвлекает внимание. Они говорили, что телефон вредит мозгу. Изабель рассмеялась над чем-то, глядя в свой экран. Раздался сигнал: другая девочка получила сообщение. Оно передалось по всей группе, как в «телефоне», моей самой нелюбимой игре, потому что она всегда на мне заканчивалась. Я не могла шепотом делиться секретами с подругами, я их не слышала.

Оказалось, мне нельзя доверять. Оказалось, я на самом деле хитрюшка, которая все это время притворялась.

А я притворялась только для того, чтобы быть как все.

Но я не могла им это объяснить. Я сама еще этого не понимала.

В понедельник, наутро после моего признания, моих подруг в школьном автобусе не оказалось. Помнится, я подумала, как это странно – может, они все заболели? Позже я узнала, что их отвезла в школу мать Изабель – всех, кроме меня.

На занятиях девочки со мной не заговаривали, но на уроке у нас для этого и не было особой возможности. Пока учителя что-то бубнили у доски, я боролась с желанием передать подругам записку и никак не могла решить, что им написать.

«Вы на меня сердитесь?»

«В чем я виновата?»

«Я что-то не так сделала?»

«Ты не сделала того, что следовало», – мысленно отвечала я себе за Изабель – главную голову могучего пятиглавого дракона.

За обедом – одним из последних обедов Фрэнки за общим, недиетическим столом – я поставила свой поднос рядом с Эмили и Джун. Они отодвинули свои подносы. Я села, а они встали, взяли подносы и перешли к другому столику, где начали, смеясь, угощать друг друга фирменными сэндвичами.

Так ушли из моей жизни Эмили и Фрэнки, Изабель и Джун.

Вернее, это я ушла. Родители забрали меня из этой школы, узнав – хотя я, конечно, ничего не говорила – из своих взрослых источников, что надо мной издеваются. Со мной что-то случилось, и кто бы ни был виноват (была ли моя вина в том, что я открылась своим подружкам?), наказать следовало меня.

На кухне шли какие-то важные телефонные переговоры. Поздно вечером, когда я уже должна была спать, родители театральным шепотом с кем-то разговаривали. Слов я не могла разобрать, только свое имя.

И вот однажды утром, вскоре после того инцидента, я обнаружила на своем столике ряд заточенных желтых карандашей. С этого дня ты на домашнем обучении, объявила мама.

Отец давно этого хотел. Родители много читали о домашнем обучении, и вот, после пандемии и наводнения, час настал. Казалось, все стрелки указывают в эту сторону. Мои неприятности в средней школе были всего лишь последней каплей.

Если бы я присмотрелась повнимательнее, то давно заметила бы знаки.

«Это будет приключение для всей семьи, – сказала мама. – У тебя начинается новая жизнь. А старая жизнь закончилась. Прошедшей ночью».

До этого я не знала, что отец всерьез собирается забрать нас из школы. Даже слов таких не знала: «домашнее обучение». На информационные бюллетени и книги, которые читал отец, я не обращала особого внимания. На их обложках были изображены дети в цветочных коронах, которые играли в высокой траве, улыбались и держали в руках цыплят. Отец изучал информационные бюллетени и книги с такими названиями, как «Возвращение в Эдем», «Ежемесячник матери-земли», «План возвращения к земле», и задремывал над ними после ужина.

Мне казалось, что это просто советы по садоводству. Я не подозревала, что эти замусоленные страницы с черно-белыми иллюстрациями, типа «Каталога Вермонтского Магазина Садовых Товаров», имеют какое-то отношение к моей жизни.

Но именно на этих страницах отец познакомился с идеей домашнего обучения.

Потом в одном из рекламных бюллетеней он увидел объявление о продаже фермы.

Все это были послания, знаки судьбы: надо уезжать.

Школа – небезопасное место. От дочери отвернулись школьные подруги. Тогда мы сами отвернемся от школы. Информационные бюллетени подскажут, как это сделать.

В следующий полдень Сэм ворвался в кафе, весь какой-то взвинченный.

– Все утро носился, – выдохнул он, кладя шляпу на стойку; с ее полей, как сахарная пудра, осыпалась пыль. – Из-за вчерашней бури несколько хозяйств остались без света. А как у вас, Тея? Есть электричество?

У нас его никогда и не было.

Я отрицательно покачала головой:

– У нас генератор.

– На днях выберусь к вам, обещаю. Это все из-за бури. Пришлось пилить ветки деревьев, чтобы _ _ _ _ с дороги.

Луиза двинулась к полке с кружками. Нам пришлось перемывать их – так они запылились. Но Сэм остановил ее:

– Нет-нет, мне пора. Только захвачу с собой что-нибудь перекусить и опять _ _ _ _. Меня Рэй ждет в машине. – Он подошел к витрине с бутербродами.

– Тея, ты сегодня уже отработала за полный день, – вдруг сказала Луиза.

Я смотрела на нее, не зная, что ответить.

А Сэм, кажется, знал. Они с Луизой очень быстро обменялись взглядами; если бы я не смотрела на них так внимательно, то ничего бы не заметила.

– Не хочешь составить нам компанию? – обратился он ко мне. – Нам не помешает помощь, а Рэй с удовольствием пообщался бы _ _ _ _. Большинство местных жителей – пожилые люди. Одиночки, которые не любят общаться _ _ _ _.

– А Рэй любит поговорить. – Луиза уже укладывала для Сэма третий сэндвич и наполняла чаем со льдом три картонных стаканчика; совсем недавно я убедила ее включить чай со льдом в ассортимент.

Не могу сказать, что я сама любила разговаривать. К тому же я не знала, что сказать Рэю или Сэму и надолго ли мы уедем. Но при мысли, что я буду сидеть рядом с Рэем, мне стало как-то тепло. Тепло разлилось по всему телу, как будто я вышла на улицу, на обжигающий воздух.

– Мне надо вернуться до конца дня. Если мама придет…

– Не волнуйся, алиби я тебе обеспечу, – заверила Луиза.

Рэй сидел на переднем сиденье старого желтого пикапа, глядя в запыленное окошко. Увидев меня, он улыбнулся. Он улыбнулся мне. Моему появлению. Мне.

Мои губы совершенно самостоятельно сложились в ответную улыбку. «А может быть, у меня просто нелепый вид?» – подумала я с опозданием и пожалела, что не посмотрелась в зеркало в туалете кафе или хотя бы в блестящую кофемашину. Почему Луиза решила, что мы с Рэем подружимся? Просто потому, что у нас обоих проблемы со слухом? Но с подружками в Огайо у меня было еще меньше общего.

Рэй открыл мне дверцу и подвинулся на середину широкого сиденья, оставив мне место с краю. Значит, они оба будут сидеть с той стороны, где я не слышу. И не услышу, если они что-нибудь скажут. В кабине имелось продавленное заднее сиденье, но такое тесное, что сидящий там человек, наверное, упирался бы коленями в водителя; к тому же оно было забито всяким снаряжением: куртками, рабочими перчатками, бутылками с водой.

С Сэмом и Рэем я была едва знакома. Знают ли они про мою проблему? Как много им рассказала Луиза? И насколько знаком с этой проблемой Рэй? Он-то умеет объясняться жестами, и его поддерживает семья. Он владеет двумя языками, а я с трудом пользуюсь одним.

Не хотелось раздувать из мухи слона, напоминать им, что я не такая, как все. Я молча села рядом с Рэем. Наши ноги соприкоснулись и тут же отскочили друг от друга. Сэм поставил стаканчики с чаем в держатели, а я закрыла дверцу со своей стороны, отчего мы с Рэем снова оказались прижаты друг к другу, и теперь уже отодвигаться было некуда. Сэм запустил стартер, и мотор взревел, оживая.

Так, значит, поедем молча: слишком шумно, чтобы разговаривать.

Но когда мы выехали на трассу, Рэй о чем-то спросил меня. Чтобы привлечь мое внимание, он дотронулся до моей руки.

От его прикосновения я вздрогнула. Уставившись на его голое колено – Рэй был в шортах, – я пыталась сосредоточиться на том, что он говорит, но не могла разобрать слов. Возможно, он спрашивал, как дела у моей семьи или как мы пережили бурю.

Я быстро придумала ответ, который, как мне казалось, прозвучал не слишком невпопад:

– У моей сестры открылся кашель.

– Астма – довольно частое _ _ _ _, – произнес Сэм, не отрывая взгляд от дороги. Он не поворачивался ко мне, и я плохо видела его губы. Он сказал что-то еще – что-то вроде «раньше». Может быть, «у нее это было раньше»? Или вопрос был про меня?

Я отрицательно покачала головой.

Какое-то время мы ехали молча. Потом Рэй заправил волосы за ухо, и я увидела его слуховой аппарат. Он был маленький, едва заметный. Ну мы и парочка, оба глухим ухом к другому. А может быть, у Рэя два слуховых аппарата? Так много хотелось у него спросить. Действительно ли они помогают? Стоят ли они своих денег? Мой отец говорил, что медицинская страховка не распространяется на покупку слуховых аппаратов. Да у нас и страховки не было.

Рэй, видимо, почувствовал, что я на него смотрю, взглянул на меня и снова улыбнулся. Я тут же отвела взгляд. Шоссе было грязным, на обочинах лежали кучи пыли, на дорогу выскакивали кусты перекати-поля.

– Мы едем к Хелен, – объявил Сэм. – Она живет одна, а я всегда стараюсь в первую очередь проверять одиночек. Хелен не из тех, кто обращается за _ _ _ _.

Я кивнула. Рэй что-то сказал Сэму, и они рассмеялись. Шутка, которую я не могла оценить. Я знала, что смеются не надо мной, но все равно. Я «не догоняла».

Я не боялась, что родители узнают о моей отлучке. Мне было запрещено работать в библиотеке, сидеть за компьютером. А поездка с Сэмом и Рэем представлялась мне некой «серой зоной», ее еще никто прямо не запрещал.

Меня же позвали помогать людям. Там, дома, в Огайо, сообщество было чем-то важным. Мы делились продуктами с соседями. Соседи оставляли ненужную одежду на нашем крыльце. И там у меня были подруги, очень хорошие подруги, например Элли. С ней я подружилась, когда родители забрали нас из школы и мы познакомились с другими детьми на домашнем обучении.

Домашнее обучение означало, что в моей жизни больше не будет школьного автобуса. Не будет школьной столовой и перемен. У моих бывших подруг больше не будет возможности смеяться надо мной, не пускать за свой столик за обедом, отворачиваться от меня на уроке и шептаться на переменах. Шепот я вообще практически не слышала и не реагировала на него.

На первых порах я испытала облегчение. Родители решили мою проблему. Помогли мне избавиться от нее. Мои старые подруги и старая жизнь исчезли как по волшебству. Мне больше не приходилось встречаться с этими злыми девчонками. Чувство облегчения и избавления длилось, наверное, дня два. Потом пришло одиночество.

Но моя новая жизнь не была совсем одинокой. Подруг у меня стало меньше, но они были ближе. Элли и Энджи тоже учились на дому.

Подружки из моей прежней компании смеялись бы над ними. У Элли были косички, перевязанные настоящей пряжей. Энджи носила очки, толстые, как лед на пруду. Со временем я поняла, что мои старые подруги не были дружелюбными. Они не были добрыми. Я сошлась с ними, как сходятся маленькие дети; нас сажали вместе в автобусе и в группе детского сада. За долгие годы мы привыкли друг к другу. Я привыкла к сарказму Фрэнки и колкостям Изабель, хотя они причиняли мне боль, впиваясь в кожу, словно колючки. Иммунитета я так и не выработала. Их замечания потом еще долго жгли меня изнутри. От их слов на душе оставались шрамы.

Мои новые подружки были другими. Они сами подошли ко мне на первом собрании группы домашнего обучения в подвале пресвитерианской церкви, куда мама привела нас с Амелией вскоре после того, как нас забрали из школы. Стоя перед накрытыми для угощения длинными карточными столами, я почувствовала сбоку какое-то движение. Обернувшись, я увидела двух девочек.

– Ты ведь новенькая? – спросила девочка в очках.

– Хочешь с нами дружить? – спросила девочка с косичками.

И мы стали дружить.

Это оказалась так же легко, как дышать, словно мы всегда были втроем.

В конце концов, у нас была общая черта, которая для моих бывших подруг тоже была бы поводом фыркать, отворачиваться от нас и перешептываться. Мы не ходили в школу, а учились дома. Мы были белыми воронами.

И мы сбились в стайку белых ворон.

Опасаясь потерять новых подруг так же, как я потеряла старых, я сразу же рассказала им свой секрет: «Я плохо слышу. Если кто-нибудь из вас шепнет мне на ушко шутку про запеканку, которую приготовила мама на ужин, я не смогу ее оценить».

– Такой уж я уродилась, – подытожила я.

– Бывает, – ответили мне.

– Я просто хочу, чтобы вы знали.

– Ну и молодец, – кивнула девочка в очках по имени Энджи.

– Пошли есть пирог, – предложила девочка с косичками по имени Элли.

Она взяла меня под руку, с правой, правильной стороны, и мы вместе подошли к столу с десертами. Пирог был черничный, я это запомнила. Мы испачкали зубы в чернике, улыбались друг другу и смеялись над своими улыбками: зубы у нас были синие, словно от краски.

«Когда же эти воспоминания перестанут причинять боль?» – думала я. Даже память о приятных, добрых моментах, как тот вечер в церковном подвале, когда мы с Элли и Энджи нашли друг друга, теперь ощущалась как ноющая боль, как заживший перелом кости, который опять начинает ныть при перемене погоды.

Я ушла в свои мысли – это был мой способ справиться с ситуацией, к которому я прибегала, когда упускала нить беседы и разговор продолжался без моего участия. Поэтому я не заметила, как Сэм свернул с трассы. Машина ехала по длинной грунтовой подъездной дорожке, в конце которой стоял дом с голубыми, как далекие горы, стенами.

Странно, что мой отец, который так ценил уединение и свободу, захотел переехать именно в эту долину. Здесь невозможно было спрятаться. Не было ни деревьев, ни скал, ни оврагов, как в Огайо, никаких естественных укрытий. Голубой дом и его обитатели ничем не были защищены от палящего солнца и от непрошеных гостей вроде нас.

Сэм припарковал пикап. Он открыл свою дверцу, а я открыла свою. Рэй выбрался из кабины вслед за мной.

– Ты такая молчаливая, – заметил он.

– Я с этой стороны не слышу, – машинально ответила я. Не хотелось, чтобы он думал, что я его нарочно игнорировала.

Через мгновение я спохватилась: что я натворила? Я выдала ему свою тайну. Или он уже знал об этом? Луиза или Сэм рассказали ему про меня что-нибудь или вообще все, что знали? Во всяком случае, Рэй совершенно не удивился. Даже глазом не моргнул.

– Больше я не повторю этой ошибки, – пообещал он, глядя мне в глаза.

1.Грызуны из семейства беличьих, живущие в прериях Северной Америки.

2.Кличка собаки – Уэнздей (Среда) – очевидно, в честь героини известного и экранизированного комикса, но поскольку все собаки названы по дням недели, их клички даны в переводе. (Прим. переводчика.)

Бесплатный фрагмент закончился.