Читать книгу: «Корона из Пепла. Сумерки Яви», страница 3

Глава 12: Вой в ночи

Глубокую тишину ночи разорвал яростный, захлебывающийся лай собак. Он был не таким, как обычно, когда псы чуют лису или забредшего лося. В этом лае слышался животный ужас и отчаяние. Ратибор рывком сел на кровати, рука сама собой потянулась к мечу, стоявшему у изголовья. Лай внезапно оборвался на высокой, пронзительной ноте предсмертного визга. А потом снова наступила тишина. Мертвая, неестественная.

Он был на ногах в одно мгновение, на ходу натягивая порты. Дверь соседней комнаты распахнулась – оттуда выскочила уже одетая Кайя, в ее руке был охотничий нож. Их взгляды встретились в темноте – тревога была общей. Из своей комнаты, кряхтя, вышел Михей, сжимая в руке боевой топор.

Ратибор распахнул дверь избы на улицу – и отшатнулся. Хутор утопал в густом, белом тумане, плотном, как молоко. Он лежал на земле, клубился, заглушая звуки и искажая очертания. Луна, до этого ярко светившая, теперь была лишь мутным, тусклым пятном. Это был не обычный ночной туман. От него пахло сырой землей, как из свежевырытой могилы, и чем-то еще – ледяным и чужим.

И в этом тумане двигались тени.

Они выходили из леса – молчаливые, темные фигуры, закутанные в плащи. Они не крались. Они просто шли – медленно, неумолимо, и туман расступался перед ними, словно признавая своих хозяев. Ратибор узнал их. Те, что были у старого дуба.

А рядом с ними, скалясь, бежали волки. Но это были не те звери, на которых жаловался Демид. Огромные, поджарые твари, крупнее любого волкодава, с клочковатой черной шерстью. Их глаза горели в тумане двумя парами красных, немигающих углей.

– Встать к бою! – рявкнул Ратибор, и его голос разбил зловещую тишину. Из дома выскочили остальные его охранники. В окнах избы зажегся свет – Демид тоже проснулся.

Схватка началась без боевого клича, без предупреждения. Тени и волки просто ринулись вперед.

Это была не битва, а резня в тумане. Враги не издавали ни звука. Слышен был только рык волков, звон стали и короткие, вскрики боли. Ратибор дрался, как никогда в жизни. Уроки отца ожили в его мускулах, превратились в инстинкты. Он забыл о чести и красивых приемах. Парировать удар, шаг в сторону, ткнуть мечом под ребра. Не замахиваться, бить коротко и быстро. Он слышал рядом тяжелое дыхание Михея, свист его топора.

Но настоящей фурией в этом бою была Кайя. Страх, копившийся в ней, вырвался наружу чистой, первобытной яростью. Она не дралась, как человек. Она танцевала смертельный танец. Ее движения были текучими и непредсказуемыми. Она ныряла под занесенные над ней клинки, и ее нож вспарывал горло врага. Ее руки, когда она отбивала удар, на мгновение покрывались мелкой, блестящей чешуей, твердой, как сталь. А когда один из огромных волков прыгнул на нее, она не отшатнулась. Она выставила вперед ладонь, и из нее вырвалась короткая, ослепительная струя пламени. Волк, объятый огнем, с воем покатился по земле, превращаясь в живой факел.

Дверь хозяйской избы с треском распахнулась. На крыльцо выскочил Демид. В одной руке он держал рогатину, в другой – свой старый дружинный меч. Его лицо было не сонным, а искаженным яростью берсерка.

– Ах вы, нечисть поганая! – взревел он, и его голос, казалось, заставил туман дрогнуть. – На мой двор?!

Он бросился в самую гущу боя, и его меч начал свистеть, разя направо и налево. Старый воин проснулся. На мгновение Ратибору показалось, что они смогут отбиться. Что их ярость и сталь переломят этот безмолвный, холодный натиск.

Но он ошибся.

Глава 13: Пепел и долг

Бой оборвался так же внезапно, как и начался. Без сигнала, без приказа. Просто тени, потеряв троих из своих и половину волков, вдруг дрогнули. Они не побежали. Они отступили – организованно, без паники, растворяясь в тумане, который тут же начал редеть и таять под первыми лучами рассветного солнца. Словно они и не были людьми, а лишь порождением ночного морока.

Рассвет явил картину бойни. Двор "Лисьей Норы" был вытоптан и залит кровью. Лежали трупы трех чужаков в темных плащах, их лица были безликими и серыми, как у утопленников. Рядом с ними корчились в агонии недобитые волки-мутанты, которых пришлось прикончить. Из отряда Ратибора погиб один охранник, еще двое, включая Михея, были ранены.

Но самое страшное было у крыльца. Демид, веселый, громогласный Демид, лежал на боку, привалившись к дверному косяку. Его старый дружинный меч все еще был сжат в руке. В его могучей груди торчали три черных клинка. Рядом с ним, пытаясь закрыть его своим телом, лежала его жена Марфа. Их обоих убили. Дом был цел. Телеги с товаром не тронуты. Они пришли не грабить. Они пришли убивать.

Ратибор опустился на колени рядом с телом старого друга своего отца. Он увидел в открытых, невидящих глазах Демида застывшее отражение последнего боя. Отчаяние, ярость и… удивление. Словно он узнал своего убийцу.

Взгляд Ратибора скользнул выше. И он увидел то, что превратило горечь в его душе в холодный, звенящий лед. На дубовых воротах медоварни, вырезанный глубоко, словно выжженный, темнел знакомый, уродливый символ. Тот же самый, что был у старого дуба.

Истина ударила его с силой молота. Он понял все. Это не было случайное нападение. Это не было ошибкой. Они не охотились на него. Они пришли сюда целенаправленно. За Демидом. За другом и побратимом его отца. Это не была просто резня. Это было послание. Безмолвное, жестокое, написанное кровью на воротах. Месть за прошлое, о котором молчал Всеволод, начала собирать свою жатву.

В этот момент что-то в Ратиборе умерло. Детские, наивные мечты о славе, о княжеской дружине, о чистых, благородных поединках – все это рассыпалось в прах, смешавшись с пеплом и кровью на этом дворе. Мир больше не делился на приключения и скуку. Он разделился на тех, кто убивает, и тех, кого убивают. И третьего было не дано.

Он поднялся. Его лицо было жестким, как у отца. Он подошел к Михею, который, морщась от боли, перевязывал себе руку.

– Возьмешь одного из парней. Возьмете телеги, погрузите… – он запнулся, – погрузите тела. И скачите в Медвежий Угол что есть мочи. Расскажешь отцу все.

Михей удивленно посмотрел на него.

– А ты, боярич?

– Я иду по следу, – ровным голосом ответил Ратибор. Он посмотрел на Кайю, которая молча стояла рядом, вытирая с кинжала чужую кровь. Ее глаза были темными, как зимняя ночь. Она поняла его без слов.

– Боярич, это безумие! – попытался возразить Михей. – Их больше, и ты не знаешь, куда они идут!

– Потому и иду, – отрезал Ратибор. Он повернулся к двум оставшимся целыми охранникам. – Вы двое. Идете со мной.

Это было его первое самостоятельное, взрослое решение. Приказ, отданный не потому, что так велел отец, а потому, что так велела его собственная проснувшаяся воля. Это больше не была месть. Месть была уделом мертвых. Это был долг. Долг перед убитым Демидом. Долг перед отцом, чье прошлое начало убивать его друзей. И долг перед своей деревней, которая могла стать следующей.

Он больше не будет прятаться и ждать. Это уже не оборона. Это – контр-атака. Четверо – молодой боярин, огненная драконица и два простых мужика с топорами – отправились по едва заметному в утреннем тумане следу, ведущему в самое сердце тьмы.

Глава 14: По горячим следам

Туман рассеялся, но лес остался враждебным. Теперь он был не просто диким, а чужим. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась угрозой. Они шли по следу, и в этом преследовании Ратибор и Кайя действовали как единое, отлаженное целое.

Ратибор стал глазами и разумом их маленького отряда. Годы тренировок с отцом, его бесконечные уроки о том, "как думает враг", теперь обрели страшный, практический смысл. Он читал след не как охотник, а как воевода. Вот здесь они шли плотной группой – значит, не боялись погони. Здесь разделились, чтобы прочесать лес, – искали кого-то еще. Примятая трава, сломанная на определенной высоте ветка, едва заметный на влажной земле отпечаток – все это были буквы в зловещем послании, которое он учился читать. Он выбирал маршрут, устраивал короткие привалы в местах, защищенных от внезапной атаки, решал, когда нужно ускориться, а когда – залечь на дно.

А Кайя была их чутьем. Ее драконья кровь, обостренная ночным боем, вибрировала в унисон с лесом. Она шла, почти не глядя под ноги, слегка приподняв голову, словно вдыхая саму суть этого места.

– Они прошли здесь час назад, – говорила она, указывая на пустое, казалось бы, место. – Запах холодного железа еще не выветрился.

Или вдруг останавливалась, приказывая всем замереть:

– Там, за тем холмом… кто-то есть. Я не вижу, но чую… страх. Живой, человеческий.

Она была ищейкой, способной учуять не только след, но и эмоции, которые он оставил после себя. Два мужика-охранника, простые лесорубы, смотрели на них со смесью страха и благоговения, беспрекословно выполняя все команды.

К вечеру след привел их к заброшенной лесной делянке, где когда-то валили лес, а теперь остались лишь пни, поросшие мхом. Здесь, в этом уродливом шраме на теле леса, культисты разбили лагерь. И их было гораздо больше, чем Ратибор ожидал. Не остатки ночного отряда. Не три-четыре бродяги. Здесь было не меньше двух десятков человек.

Они не были похожи на разбойничью шайку. В их лагере царил порядок. По периметру были расставлены часовые. Одна группа методично чистила оружие. Другая – тренировалась в спаррингах, и их движения были быстрыми, экономными и смертоносными. Это было не сборище, а воинское подразделение.

Ратибор и его спутники залегли на краю делянки, скрываясь в густом папоротнике. Солнце садилось, окрашивая небо в кровавые тона. И в центре лагеря началось то, ради чего они, видимо, и собрались.

Они привели пленника. В нем Ратибор с ужасом узнал того самого старого охотника из харчевни, который испуганным шепотом рассказывал про человека в черном, не оставляющего следов. Охотник был связан, на его лице застыла маска животного ужаса.

Из самого большого шатра вышел лидер культистов – высокий, сутулый мужчина. Его лицо, как и прежде, было скрыто тенью капюшона. Он подошел к пленнику. Тишина, стоявшая в лагере, стала почти осязаемой. Жрец не достал ножа. Он не произнес ни слова. Он просто положил свою бледную, длиннопалую руку на лоб охотнику.

И старик закричал. Это был страшный, нечеловеческий крик, полный такой боли, что у Ратибора свело скулы. Тело охотника выгнулось дугой, его било в судорогах. Казалось, он вот-вот умрет. Но он не умер.

Крик оборвался. Судороги прекратились. Пленник обмяк. Жрец убрал руку. Несколько мгновений охотник стоял неподвижно, как тряпичная кукла. А затем он медленно поднял голову. Ратибор почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Глаза старика… их больше не было. На их месте были два черных, блестящих провала, без зрачков, без белков. Вся жизнь, весь страх, вся личность – все исчезло из его взгляда. Осталась лишь пустая, безразличная чернота. Он перестал быть человеком.

Его развязали. Он не пытался бежать. Он просто встал и молча пошел к остальным культистам. И они приняли его в свои ряды, словно так и должно было быть.

Ратибор лежал в папоротнике, и его сердце колотилось где-то в горле. Холодный, липкий ужас, какого он не испытывал даже в ночном бою, сковал его. Теперь он понял. Понял страшную, окончательную правду. Они не просто убивали. Они вербовали. Они не забирали жизни. Они забирали души. И армия их росла не за счет новобранцев. Она росла за счет их врагов.

Глава 15: Возвращение с дурными вестями

Обратный путь был гонкой. Не от врага – от ужаса. Они не шли, они почти бежали, обгоняя свои же медлительные телеги, отправленные вперед с телами убитых. Картина того, как живой человек на их глазах превратился в бездушную, черноглазую куклу, выжгла все остальные чувства. Не было ни усталости, ни голода. Только ледяная, всепоглощающая спешка. Нужно было вернуться. Нужно было понять.

В Медвежий Угол они ворвались на закате, загнанные и перепачканные грязью. Ратибор, не останавливаясь, не отвечая на тревожные вопросы высыпавших навстречу селян, прошел прямиком в отцовские хоромы. Кайя молча последовала за ним, встав у двери, как страж.

Всеволод был в горнице. Он сидел над разложенными на столе картами, планируя, видимо, оборону. Он поднял голову, и во взгляде его промелькнуло облегчение, тут же сменившееся тревогой, когда он увидел лицо сына.

– Что случилось? Где?..

– Живы, – отрезал Ратибор. Он подошел к столу и с силой оперся на него костяшками пальцев, глядя отцу прямо в глаза.

Он больше не спрашивал. Он не просил. Он требовал. Голос его был тихим, но в нем звенела сталь, закаленная в ледяном ужасе.

– Они не убивают, отец. Понимаешь? Это хуже. Они забирают души. Я видел. Они превращают людей в таких же, как они сами. Пустых. С черными глазами.

Всеволод молчал, его лицо превратилось в неподвижную маску.

– Тот символ… что я тебе показывал, – продолжал Ратибор, и его голос начал дрожать от сдерживаемой ярости. – Это их клеймо. Клеймо на душах, которые они украли. Они пришли за Демидом, за твоим другом. Кто следующий? Староста Прохор, с которым ты пьешь медовуху по праздникам? Гном Бори, с которым ты ходил в походы? На ком еще стоит эта проклятая метка твоего прошлого?!

Он ударил кулаком по столу, и старая карта подпрыгнула.

– Кто ты такой, отец?! Кто ты, что за тобой по пятам идет такая тьма?! И кто… – он сделал вдох, задавая самый главный, самый страшный вопрос. – Кто была моя мать?!

На последнем вопросе его голос сорвался. В горнице повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает лучина в светильнике.

Всеволод смотрел на сына. Он видел перед собой уже не мальчишку, чьим упрямством можно управлять. Он видел в его глазах не юношеский пыл, а холодную, взрослую ярость воина, который только что заглянул в бездну и требует объяснить, что он там увидел. Боярин понял. Стена молчания, которую он возводил годами, чтобы защитить сына, рухнула. И дальше лгать, умалчивать, скрывать было не просто бесполезно – было преступно.

Он медленно, как старик, опустился в свое резное кресло. Спина, которая не сгибалась ни под вражескими мечами, ни под тяжестью власти, вдруг ссутулилась. Он провел рукой по лицу, словно стирая с него маску воеводы, и Ратибор увидел под ней лишь бесконечно уставшего, сломленного человека.

– Твоя мать… – голос Всеволода был глухим, как земля. – Ее звали Морана.

Он сделал паузу, собираясь с силами.

– И она… она не была их пленницей, Ратибор. Она была одной из них. Самой сильной. Избранной. Их надеждой.

Он поднял на сына свои выцветшие, полные невыразимой муки глаза.

– А я не спас ее. Я украл ее у ее бога.

Откровение упало в тишину горницы, разбивая вдребезги все, что Ратибор знал о себе, о своей семье, о своем мире. Он был сыном не только героя, чье имя было овеяно славой. Он был сыном жрицы темного культа. Наследником двух враждующих миров. И его собственная кровь, текущая в его жилах, теперь казалась ему чужой и ядовитой.

настоящая война, как понял Ратибор, только начиналась. И главный враг, возможно, скрывался не в лесу, а в его собственной крови.

Глава 16: Прибытие

Прошла неделя после возвращения Ратибора. Неделя тяжелого молчания и изматывающих тренировок. Угроза, которую он принес из леса, поселилась в деревне невидимой тенью, заставляя людей плотнее запирать двери на ночь и с подозрением смотреть на сгущающиеся в лесу сумерки. И в разгар этой гнетущей тишины в Медвежий Угол пришел шум.

Он начался с далекого, скрипучего пения, мужских зычных голосов, тянувших на чужом, северном наречии грубую походную песню. Затем появился и сам источник шума – караван варягов, вывалившийся из леса на поляну перед деревней.

Это был иной мир, вторгшийся в их тихий лесной уклад. Несколько десятков высоких, светловолосых и бородатых мужчин, одетых в кожи, меха и грубую шерсть. От них пахло потом, солью, дегтем и хмелем. Их длинные, просмоленные лодки-драккары остались где-то на большой реке, а сюда они добрались на крепких повозках, груженых тюками с заморским товаром и бочками соленой рыбы. Они не шли, а катились шумной, хохочущей волной, их голоса были громкими, их жесты – размашистыми.

Ратибор, прервав тренировку, стоял у частокола рядом с отцом. Всеволод смотрел на варягов безрадостно, его рука лежала на рукояти меча. Он не любил чужаков, особенно этих, слишком шумных и непредсказуемых. Но он был правителем, а торговля была кровью любой земли.

Ратибор же смотрел на них с другим чувством. Неделя ежедневных уроков отца научила его видеть то, на что он раньше не обращал внимания. Он видел не просто бородатых торговцев. Он видел воинов. На их руках и лицах белели шрамы – следы не только таверных драк, но и настоящих битв. За спиной у каждого висел круглый, окованный железом щит. На поясах – тяжелые мечи с массивными навершиями и длинные боевые топоры, отполированные до блеска сотнями ударов. Кольчуги, что виднелись под их плащами, были не новыми и блестящими, а темными, потертыми, в некоторых местах залатанными – настоящие, боевые. Это были морские волки, прошедшие через десятки штормов и стычек, для которых торг и грабеж всегда шли рука об руку.

Всеволод тоже видел это. Он был настороже.

– Встречай гостей, сын, – тихо сказал он, не сводя глаз с предводителя варягов, старого, одноглазого ярла. – Будь вежлив, но держи руку на мече. Язык у варяга слаще меда, когда он хочет что-то продать. И острее стали, когда он хочет что-то забрать.

Глава 17: Пир

Вечером в главной горнице боярских хором шумел пир. Гостеприимство было законом, даже если гости были опасны. На длинных дубовых столах дымилось жареное мясо, стояли миски с кислой капустой, грибами и мочеными яблоками. Деревенские мужики разливали по глиняным и роговым кубкам хмельной мед и пиво.

Ратибор сидел на почетном месте, по правую руку от отца. По левую руку от Всеволода сидел предводитель варягов, одноглазый ярл, назвавшийся Олафом. Это был старый морской волк, чье лицо было похоже на потрескавшуюся от соли и ветра кору дерева. Он почти не говорил, лишь изредка роняя короткие, хриплые фразы, но его единственный глаз внимательно и цепко следил за всем происходящим.

Пир был шумным и веселым. Варяги, осмелев от меда, горланили свои бесконечные песни о морских походах, фьордах и битвах с неведомыми чудовищами. Они ели жадно, громко, вытирая жирные руки о свои кожаные штаны. Они много смеялись – зычно, раскатисто, хлопая друг друга по плечам так, что, казалось, вот-вот проломят спину.

Ратибор слушал их, затаив дыхание. В их хвастливых рассказах, даже если отбросить половину, открывался огромный, незнакомый мир. Они говорили о ледяных морях на севере, где в воде плавают белые горы. О жарких землях на юге, где живут люди с черной кожей и поклоняются змеям. О великом городе Миклагарде, где дворцы сделаны из белого камня, а правитель сидит на золотом троне. Они рассказывали о штурмах прибрежных крепостей, о схватках с морскими разбойниками, о несметных сокровищах, спрятанных в древних курганах. Для Ратибора, чей мир до сих пор ограничивался лесом и соседним погостом, эти истории были как глоток соленого морского ветра, пьянящего и обещающего приключения.

Но чем больше он слушал и смотрел, тем отчетливее видел и другую сторону. Их веселье было грубым и часто жестоким. Их шутки были похабными, заставлявшими краснеть деревенских женщин, прислуживавших за столом. Они были вспыльчивы, как порох. Один из варягов, которому показалось, что ему налили меньше пива, чем соседу, вскочил, опрокинув стол, и уже тянулся к топору. Лишь грозный рык ярла Олафа заставил его успокоиться.

А еще Ратибор заметил, как они смотрят на женщин. Не как на жен, матерей или дочерей. В их взглядах было простое, хищное вожделение. Они отпускали сальные шутки, пытались ущипнуть проходивших мимо девушек, громко обсуждая их стати, словно речь шла о лошадях на ярмарке. И в этом не было даже намека на уважение, только уверенность сильного в том, что он может взять все, что ему понравится.

Он посмотрел на Кайю, которая сидела в дальнем углу вместе с матерью, и его сердце неприятно сжалось. На нее смотрели особенно часто. Ее необычная, яркая красота и чужеродность притягивали их взгляды, как пламя мотыльков. Он увидел, как один молодой, нагловатый варяг что-то сказал своим товарищам, показывая на нее, и те разразились похабным хохотом. Кайя сделала вид, что не заметила, но Ратибор увидел, как она крепче сжала рукоять ножа, лежавшего у нее на коленях. Пир продолжался, но для Ратибора его веселье было отравлено дурным предчувствием.