Читать книгу: «Роковой клад»
© Издательство «РуДа», 2019
© А. В. Мальцев, 2019
© Д. С. Селивёрстов, иллюстрации, 2019
© Н. В. Мельгунова, художественное оформление, 2019
Мы – в зеркале прошлого
Ничто так нас не разобщает, не отдаляет друг от друга, как разные взгляды на общее прошлое, разные трактовки одних и тех же событий. В этом противостоянии словно восстанавливается конфликтная энергия минувшей истории, захватывающая людей в свой трагический водоворот борьбы и событий. Ничто не может сблизить людей, никто не вызывает доверия в этом противоборстве.
Кроме картины горя, общей беды, резкого и неустранимого чувства сожаления, что всё это было с нашим народом в нашей истории. Но это сближающее чувство, эта общая картина возможна только со временем, с дистанции значительно, далеко ушедшего вперёд настоящего.
С такими мыслями прочитывал я последние эпизоды нового романа Алексея Мальцева, который вы, читатель, держите в руках.
Речь в нем идёт о событиях почти вековой давности. Действие развивается в 1930 году в уральской деревне на фоне сплошной коллективизации, когда двадцать пять тысяч коммунистов были направлены в сельскую местность, чтобы агитировать крестьян из единоличных хозяйств перейти в колхозы, чтобы проводить, говоря языком того времени, «раскулачку», претворяя в жизнь роковые постановления пленумов ЦК ВКПб.
В советской литературе существовала целая плеяда писателей-почвенников во главе с такими патриархами, как Василий Белов, Валентин Распутин, Борис Можаев, Анатолий Иванов, Владимир Солоухин… Созданы крупные и даже эпические произведения, в которых со всей возможной полнотой уже переданы и трагическое величие, и непреодолимая сила логики событий той эпохи. Почему к данной теме обращается современный автор, из-за возраста не заставший не только саму описываемую эпоху, но по той же самой причине даже не подходящий в сыновья её участникам?
Не потому ли, что это естественно? Во-первых, каждому самостоятельно переживать нашу общенациональную судьбу, и, в частности, события того смутного времени, тем более что их ментальная характеристика не раз меняла знак с плюса на минус и обратно. Во-вторых, писатель именно мерой своего дарования и творческого результата «конвертирует» наше знание о прошлом в непосредственное сочувствие к людям, к их судьбам, к их утраченному счастью, к непоправимым ошибкам… Таков эффект литературного произведения: когда мы с ним знакомимся – мы в нём присутствуем. И вот эти живые эмоции и есть главное. Жажда лучше всего утоляется родниковой водой.
Если к теме обращаются снова и снова, значит – сказано не всё, значит – болит, кровоточит, нарывает… А до чувства светлой и примиряющей печали нам далеко. Поэтому роман Мальцева – это не какая-то историческая истина, это есть опыт переживания того прошлого с нашей современной дистанции.
Ещё один взгляд, ещё одна попытка… Удачная ли?
Когда-то в перестройку Евгений Евтушенко написал статью «Право на неоднозначность», в которой осудил попытки «спрямления» кривых, желание сыпать на раны как соль, так и сахар… Неоднозначность в романе Мальцева ощущается подобно течению воздуха, сквозняку, когда мы, так сказать, проветриваем «кабинет» наших представлений: «сквозит» то в одном, то в другом направлении, однако это отнюдь не воспринимается как попытка раздать «всем сёстрам по серьгам»!
Главный герой, трудяга-крестьянин Фёдор Чепцов, в силу того что в посевную и уборочную когда-то не мог обойтись без помощи наёмных работников, получает в деревне статус кулака. Из-за новых постановлений это становится точкой отсчёта его многочисленных мытарств.
Естественное желание живущего и работающего на земле мужика поставить, наконец, точку в затянувшейся череде тектонических сдвигов незыблемой когда-то реальности то и дело натыкается на отсутствие возможности это сделать. Как таковой! Она ускользает подобно лисьему хвосту в самом конце звериной тропы, когда самка уводит охотников подальше от норы.
Чудовищность происходящего ломает все прежние представления о допустимом и недопустимом. Вокруг Фёдора творится кошмар – этот сюрреализм не может не порождать метаморфозы в нём самом. На одном из очередных виражей кровавого беспредела он вдруг перестаёт узнавать себя. Перестаёт понимать некоторые свои поступки. Понимание того, что у каждого из героев романа – своя правда, они её, как могут, ищут, к ней стремятся – оказывается для Фёдора не самым главным открытием. Главное – оправдания поступкам, совершаемым в поисках этой самой правды. Они тоже у каждого свои… Так человек убеждает себя, что он не мерзавец.
Болезненно осознаваемая «красная черта», которую то и дело приходится переступать герою, разделяет не только старое и новое – кулаков и колхозную бедноту, старинный уклад и попытки его разрушить, бандитов и коммунистов… Порой она воспринимается Фёдором как зеркало, в которое ему частенько приходится всматриваться, всякий раз как бы сверяя: по ту ли сторону он сегодня, что и вчера, что месяц назад…
Что находится по другую сторону зеркала, дважды повторять никому не надо. И автору – прежде всего! Он лучше других понимает, что в какой-то момент «виртуальность» восприятия исчезнет, и чёрное навсегда останется чёрным, а белое – белым. А наше навсегда остаётся нашим, тем более прошлое…
Владимир Якушев,
Председатель Пермской краевой общественной организации Союза писателей России
Глава 1
Манефа знала не понаслышке – в Огурдино бабы ей завидуют. Ещё бы: стать женой кузнеца! У него кровь горячая. Весь день в кузне кувалдой помахай, мехами поширкай – так разогреешься, что потом и не остыть. У них, у кузнецов, не только лицо закопчённое, но и всё остальное… Не зря ж говорят: муж кузнец, жена – барыня. Бабский трёп, он и есть трёп, ничего более.
Манефа повернулась на другой бок, уткнувшись в подушку. Уловила запах мужниного пота и поняла, что уже не уснёт.
Сегодня её Тимофея словно подменили: то и дело курит на крыльце, видать, ждёт кого-то. Уж не бабу ли?!
Жена, понимаешь, ворочается одна в койке, а он ночь напролёт с цигаркой по двору вышагивает! Ей строго-настрого приказал спать, носа из избы не высовывать. За полную дуру держит! Которая совсем уж не маракует.
Она присмотрелась: ходики на стене в лунном свете показывали три – начало четвёртого. Села на кровати, прислушалась.
Вроде, собаки стали дружней лаять, и скрип телеги почудился!
Страсть как хотелось на цыпочках выпорхнуть в сени, там приступок у дверей есть, на него пяткой опереться, изловчиться и глянуть в щёлку. Интересно ведь, что за кралю поджидает муженёк в четвёртом часу ночи.
Только страшно – вдруг половицы скрипеть начнут. Или Тимофей в избу ринется – её застукает, как она отбоярится?
Подгляд, он и есть подгляд.
Хотя – не только это страшило, если по совести. Отбоярится, чего уж там, скумекает что-нибудь, слова найдёт. Пуще конца света боялась Манефа, что её опасения подтвердятся. А ну, как действительно бабу увидит, что тогда? Ведь помрёт, того и гляди, не сходя с места, прямо в сенях.
Скрип телеги отчётливо доносился со стороны околицы.
Тимофей звякнул щеколдой – знать, ворота отворяет.
«Не до меня ему щас!» – подумала Манефа и осторожно засеменила к дверям. В сенях её прохватил холод: хоть и август на дворе, а ночи стоят как осенью – зябкие, сырые. Скоро она забыла про зябкость и сырость – как рассмотрела в щёлку, какая телега с сеном въехала к ним во двор. Лошадь всхрапнула, учуяв устоявшийся чужой запах.
– И как вы, Кондрат Спиридоныч, – глухо донёсся со двора голос мужа, – не убоялись такое богатство везти?!
Услышав имя-отчество, Манефа чуть не соскользнула с приступка – вот бы грохоту наделала! Сам Тараканов пожаловал! В его квадратной фигуре, окладистой седой бороде, которая покрывала всю грудь, неторопливой походке мерещилось ей что-то отталкивающее, пугающее. Зачем пожаловал среди ночи?!
– Какое богатство? – переспросил гость, снимая балахон с большой породистой головы. – Я сено привёз. Весь божий день возил по деревне, глаза мозолил.
– А зачем весь день-то?
– Чтоб запомнили, значит, чтоб привыкли.
Манефа ничего не понимала: на кой ляд им сено? Слава богу, нынче сами накосили, два стожка на заимке стоят, под дождём мокнут.
В щёлку здорово сквозило, глаз Манефы то и дело слезился, не давая толком разглядеть говоривших.
– У тебя домашние-то спят? – строго поинтересовался тем временем Тараканов.
– Без задних ног, – успокоил его Тимофей, хватая приготовленные загодя вилы и принимаясь сгружать с телеги привезённое сено. – Можете не беспокоиться.
– Ну, коли так… А то что-то физиономия у тебя сикось-накось… Боишься, как я погляжу?
– Дак, чего мне бояться, – не уверенно прозвучало в ответ.
«Боишься, Тимоха, ещё как боишься, – подумала про себя Манефа. – Уж я-то тебя знаю!»
Под сеном оказался сундук, который Тимофей сперва попытался в одиночку стащить с телеги, но не вышло. Её муж слабаком никогда не был: когда разгневается, бывало, так двинет, что синяк потом не сходит неделю, а то и больше. И ночью в исступлении порой так стиснет, что, того и гляди, рёбра треснут. А тут – не смог сундук стащить с телеги. Смех!
«Видать, увесистый шибко», – хмыкнула про себя Манефа, оторвав глаз от щёлки, чтобы проморгаться.
Вдвоём они сундук кое-как кряхтя сгрузили, и с перекурами утащили в сарай. Интересно, что в нём такое спрятано?
– Чую, скоро раскулачивать придут, – тяжело дыша, пояснил Тараканов, когда они вернулись во двор. – У тебя ж всё надёжней. Сегодня же закопай в огороде… затемно чтоб. Это место разровняй, разборони да засади чем-нибудь. Или давай вместе закопаем.
– Не беспокойтесь, Кондрат Спиридоныч, – заверил его Тимофей, вышагивая к воротам. – Сейчас же закопаю, всё сделаю.
– Скажешь, кто спрашивать будет – Спиридоныч, мол, сенца подкинул, покажешь, ежели что…
Пока пустая телега со скрипом выезжала со двора, Манефа благополучно вернулась к себе на кровать. До утра теперь точно не уснуть. Голова пухла от вопросов, ответить на которые никак не получалось.
С какой стати Тараканов привёз к ним свой сундук? С чего бы такое доверие? Раскулачка – раскулачкой, но почему именно к ним? Не сказать, чтобы они с Тимофеем шибко дружили. Чтобы пили на брудершафт – не помнится такого.
Случалось – закажет Спиридоныч кресало изготовить или салазки к зиме поправить. И – всё на этом. А чтобы близко сойтись – ни-ни.
Неужто так авторитетом вышел Тимофей, что у него можно фамильные драгоценности от раскулачивания спрятать? А почему бы и нет? Ведь не каждый и вспомнит, какая фамилия у Тимофея – всё кузнец да кузнец. И отец его кузнецом был, и дед. А фамилия у Тимофея не лёгкая в произношении – Шкабардня. И она рядом с ним – Манефа Шкабардня. Не фунт изюму, так вот.
Она сама не заметила, как прильнула к окошку, наблюдая за удаляющейся телегой, в которой покачивался уважаемый всеми бородач. Неужто даже его решили раскулачить? Да на нём вся деревня держится! О чём правление думает?
Поток манефиных мыслей внезапно прервался, так как едва подвода с Таракановым скрылась из виду, кусты возле амбара шевельнулись, из них высунулась чья-то голова. Только чья – далековато, не разглядеть.
Вскоре на дорогу выбрался лысоватый мужик в одних портках, огляделся, и вприпрыжку направился вслед за уехавшей телегой.
– Да это же… – пробормотала Манефа и тотчас прикрыла рот ладошкой, перекрестившись несколько раз. Потом забилась под одеяло и свернулась калачиком. Ей показалось, что начинается хвороба: сначала бросило в жар, потом зазнобило.
Сказать Тимофею, что за ними следили, или не сказать? Ежели скажешь, надо будет объяснять, почему не спала? Должна дрыхнуть без задних ног, а она наблюдательный пункт устроила, понимаешь! Откуда взяться бессоннице у молодой бабы?
В голове крутилось множество мыслей, с которыми Манефа не могла совладать. Но вскоре всех их словно течением унесло, как льдины в половодье, оставив одну, успокаивающую. Слава богу, не бабу дожидался муженёк у калитки, зря она волновалась.
С этой мыслью она задремала. Потом её разбудил скрип открываемого голбца, она ещё подумала, что мужу среди ночи понадобилась самогонка. Она повернулась на другой бок и уснула. На этот раз – крепко.
* * *
Отдыхать после работы Фёдор Чепцов любил на завалинке. Сколько бы жена Варвара ни уговаривала, дескать, продует, захвораешь – он всё одно присаживался на своё любимое место, вытягивал уставшие ноги, навалившись на первые венцы брёвен, утыканных мхом.
На колени сразу прыгала кошка Булавка, цыплята принимались клевать сапоги…
Глядя на эту умиротворённую картину, никто из огурдинцев ни за что бы не сказал, что перед ним сам Фёдор Чепцов, знатный хлебороб-землепашец. Скорее – пьяный в дугу скотник не смог доползти до порога и тут же, под окнами, вырубился.
Как у большинства мужиков в деревне, бородатое лицо и шея у Фёдора были выгоревшими на солнце, а видневшееся в вороте рубахи тело – белым. Светлые с рыжинкой волосы выбились из-под съехавшей на бок фуражки, поправлять которую у хозяина не было сил. Будучи напряжённым весь день, тело размякало, словно тесто для оладий. Хорошо!
И Огурдино всё – как на ладони. Где, какая подвода едет, где мужик выпил лишнего, за бабой своей гоняется по огороду – всё видно. Почти полторы сотни дворов, шутка ли! Сгрудились они, жмутся к речке Коньве, которая изгибается в этом месте, словно литовка1.
А там, дальше, за Коньвой, за увалами – Ратники, Ножовка, Бессолье, Тугринка, Коротково… Если долго-долго скакать на лошади, то, наверное, к концу второго дня в Свердловск прискачешь.
Дальше Свердловска Фёдор двигаться в мыслях не захотел. Чувствуя, как подкрадывается к нему дремота, он медленно переводил взгляд с одного двора на другой, гладил кошку на коленях и думал о том, что сегодня, пожалуй, и выпить не грех: банька затоплена, в сенях в туеске остывает медовушка…
С соседом Остапом потрудились на славу: заменили подгнившее прясло у забора. Жердь только казалась крепкой, едва весной сошёл снег, сразу дала слабину, её повело…
Всё было недосуг: сначала посевная, потом заготовка дров, потом – буза с работниками: стали уходить по одному, головотяпы. Оно и понятно: у Фёдора ж пахать надо, прохлаждаться некогда – а в Огурдино товарищество организовалось, ТОЗ называется. У Никишиных артель опять же – руки везде нужны. Поговаривают и про колхоз, переманивают, короче.
В общем, к сенокосу не успел – всё не до жерди было. Наконец, дошли руки. С прошлого года под навесом ждали они своего часа, ровные – словно веретёна. Фёдор сам их год назад высматривал в лесу, рубил, шкурил… Вышло прясло – любо-дорого смотреть.
Суетившуюся по хозяйству жену вдруг захотелось подначить:
– Шибко талиста ты у меня стала, Варюх…
Услышав своеобразный мужнин комплимент, жена остановилась в борозде, разогнула спину, стащила сбившийся к затылку платок, вытерла им пот со лба.
– Не туда смотришь, охальник, баню пора закрывать, давно прогорело, небо-то зачем греть? С Остапом уж договорился, небось?
– Договорился, договорился, – забурчал недовольно Фёдор, поднимаясь с насиженного места, – а притащится пораньше, эка невидаль, тяпнем по маленькой, обождём…
Остап, однако, припозднился. Фёдор к его приходу так «напробовался» медовухи – с трудом на ногах стоял.
Когда после первого жара уселись в предбаннике, Остап, закурив, усмехнулся:
– Ты ровно не замечаешь, что вокруг творится. Сердечко у тебя на спокое, али как? Не ёкает?
– Что ж я, совсем слепой, по-твоему? – обиженно заметил Фёдор. – На осень вот без работников остался, это как?
– Да хрен с ними, работниками. Кулаками нас только ленивый теперь не обзывает. И вслед глядят, словно прокажённые мы какие. Того и гляди – раскулачивать придут.
– А за что меня раскулачивать? Излишки сдаю в срок… И ты вроде как – тоже без задержек.
Щуря один глаз из-за стекавшего со лба пота, Остап посмотрел на соседа не то с сочувствием, не то снисходительно. Глаза у него, кстати, разные – один заметно темнее другого, когда прищурит один – вроде, одно выраженье, когда другой – другое. Не зря ж фамилию носит – Потехин.
– Ты и газеты не читаешь, поди…
– Некогда мне читать газеты ихние, – хозяин принялся разливать по кружкам остатки медовухи. – Мне работать надо. Помощников, похоже, не дождусь – неоткуда.
– Гришка Храп по лесам шастает, – Остап махнул рукой, как бы показывая, что банда Храпа неизвестно где, её поймать не могут. Сегодня Гришка здесь, а завтра – ищи ветра в поле. – Страх на коммунаров наводит. Кстати, он и нас с тобой звал.
Фёдор мотнул головой, дескать, опять ты про Гришку. Разговор этот между соседями затевался не первый, и даже не второй раз. Для Чепцова эта тема – как чирей в паху: и часа не проходило, чтобы он не думал о ней. Всё менялось на глазах. Весной ещё, когда пахали и сеяли, об этом не думали, не боялись, а минул месяц, другой – и закрутилось! Самого Тараканова грозятся раскулачить! Что уж про них с Остапом говорить!
– А хозяйство я на кого оставлю? Да и не по мне это – в людей из ружья палить. В германскую настрелялся, слава богу… Давай лучше по последней, – он поднял свою кружку и, не дожидаясь соседа, опрокинул себе в рот.
Всё остальное Фёдор помнил с трудом: вроде они с Остапом ещё попарились, потом помылись. Как в избу добирался – отложилось очень смутно. Уж больно забористая медовуха вышла нынче…
Утром Чепцовы проснулись от истошного собачьего лая и настойчивого стука в дверь. Фёдор слышал, как Варвара открыла, как закричала на кого-то:
– Чего пялишься, чего пялишься?! Думаешь, раз с пистолетом, так и глазеть можно? Жену свою подними спозаранку, выгони на крыльцо да разглядывай!
– Не мудрено, такая красавица вышла встречать представителей закона… Мы и оробели… Короче, мужик твой где, Варвара? – послышался бас местного ГПУшника Ерёмина. – Дома ночевал? Говори, как на духу!
В сенях загрохотали сапоги. В мутной гудящей голове Фёдора проступило, будто очертания берега, когда из тумана на лодке выедешь: «И за тобой пришли! За ними не заржавеет! Гниды!»
Сапоги грохотали уверенно: тот, кто их носил, знал – где и кого искать. Нарисовался в проёме дверей – остроносый, бровастый, в кургузом бушлате, фуражке с красным околышем. И выражение лица такое, словно Фёдор вчера задал неразрешимую задачку, а он, Глеб Ерёмин, её взял, да и решил. Знай наших!
Из множества слов, обрушенных на него ГПУшником, мающийся похмельем хозяин понял одно: этой ночью убили кузнеца Тимофея Шкабардню, и рядом с трупом обнаружили его, Фёдора, нож. Весь в крови.
Как он это объяснит? Ясное дело, никак.
Не успел хозяин справить малую утреннюю надобность, как ему заломили назад руки и крепко связали. Подталкиваемый в спину Митрофаном Вавкиным – известным ерёминским служакой, шатаясь, он кое-как выбрался на крыльцо, завалился в повозку. Вот невезуха-то!
Митрофан взял в руки вожжи, стараясь на Фёдора не глядеть, словно тот мог его убить своим взглядом.
Про то, как убивалась Варвара, как собирала нехитрые пожитки в вещевой мешок, как просила, на коленях умоляла ГПУшника пойти и поговорить с Остапом Потехиным – вместе же вчера пили – Фёдор вообще не хочет вспоминать. Тошно.
Усевшись рядом с арестованным, Ерёмин приказал Вавкину ехать, а когда телега загрохотала на колдобинах, повернулся к Фёдору:
– С Потехиным мы уже поговорили, он утверждает, что вчера ушёл ещё засветло. А кузнеца Шкабардню зарезали глубокой ночью. Так что Потехин тебе не помощник, не спасёт.
– А зачем мне убивать кузнеца? – поинтересовался Фёдор.
– Это ты мне рассказать должен, а не я тебе.
– Кузнец на селе – первый человек…
– Разговоры отставить! – рявкнул Ерёмин, едва не свалившись в канаву. – Вот вызову тебя на допрос, тогда и станешь ответ держать по всей строгости Ревтрибунала.
Всю остальную дорогу до поселкового ГПУ они промолчали. В конторе Фёдора заперли в тёмной комнатке, где с потолка капало, а на полу были разбросаны несколько свалявшихся овечьих шкур.
Он подошёл к зарешеченному окну, выходившему в поросший бурьяном огород, попробовал на прочность прутья решётки. Зацепить бы крюком снаружи, да к телеге, а потом стёгануть лошадь как следует – хрен бы что от этой решётки осталось.
Только кто в бурьян загонит телегу?
Подозревают Фёдора, ни много, ни мало – в убийстве кузнеца Тимофея. Сейчас выведут в огород и… прикончат.
Расклад незавидный, что и говорить.
Кому и зачем понадобилось убивать кузнеца? И с какой целью подставили Фёдора? Нож он потерял ещё вчера вечером. Подумал: «Голова с медовухи плохо соображает, завтра найду».
А назавтра – вон как вышло!
Фёдор взглянул сквозь решётку, и душа заныла: брезжил рассвет, пора было выгонять корову, колоть дрова, носить воду… Прибрать в огороде кое-что требовалось: вчера не успел, умаялся в стельку. Как Варвара одна-то? У неё своих дел невпроворот: печь, готовка.
Хотя – какая готовка, если основного едока посадили?
Кстати, сегодня у этого едока во рту с утра маковой росинки не было, пора бы о еде подумать…
Глава 2
Покачиваясь на вагонной полке, вдыхая запах пота и табака вперемешку с огуречными и квашено-капустными ароматами, Павел Кныш рассуждал о том, насколько непредсказуема бывает жизнь. Вот едет он в незнакомую деревню со странным названием Огурдино проводить сплошную коллективизацию, бросив родное паровозное депо, мужиков из железнодорожных мастерских…
А ещё под Новый год вместе со своей девушкой по имени Оксана, буфетчицей из столовой нарпита, они совсем иные планы строили. Жизнь представлялась если не абсолютной прямой, то уж как минимум – без зигзагов и поворотов.
Машинист в третьем поколении, после армии Павел какое-то время работал отметчиком вагонов, потом была учёба в железнодорожной школе, после чего – три года откатался помощником машиниста, затем работал инспектором по ремонту в паровозном депо. Даже собирался поступать в Московский институт инженеров транспорта.
И вдруг – такой резкий поворот, излом, даже обрыв, можно сказать.
Сейчас неизвестно – поступит ли он в этот институт когда-нибудь вообще, и как всё сложится дальше. Павел повернулся на другой бок. Или взять хотя бы посадку в этот поезд. Хочешь, не хочешь – поневоле станешь фаталистом: ты сам себе не хозяин, неумолимая сила тащит тебя по жизни, не спрашивая ни разрешения, ни направления, заставляет исполнять какую-то свою слепую волю…
Оказывается, он к тридцати годам простым пассажиром-то и не был никогда: или машинистом, или его помощником. А тут такое дело…
Как ринулись все на перрон, дети заорали, бабы завизжали, мужики, само собой, по-крупнокалиберному… Кому нужно ехать и кому не нужно – все смешались в людском потоке: безбилетники, милиционеры, жулики, гадалки, комсомольский патруль. Прыгали наперегонки через рельсы, подлезали под платформы, бегали вдоль состава с мешками и баулами, орали, ломились в запертые двери вагонов. Форменный дурдом, короче.
А с чего всё началось? С вызова в горком, факт!
В то апрельское утро случился заморозок, и за несколько метров до здания с красными флагами Павел поскользнулся. Едва не растянувшись на виду у всей улицы и кое-как удержав равновесие, подумал: «Дурной знак!» Но в знаки, приметы, предрассудки и прочую буржуазную ересь он не верил. Осторожно добравшись до крыльца, оглянулся – не видел ли кто его конфуза.
Первый секретарь, помнится, не поднимая головы от развёрнутой «Правды», лежавшей перед ним на столе, вместо того, чтобы поздороваться, поинтересовался в лоб:
– Кныш Павел Силантьевич? Коммунист?
– Так точно, – отрапортовал вошедший, – с двадцать шестого года.
– Женат?
– Никак нет, только в планах… В ближайших, – неуверенно уточнил он, поздно спохватившись, что сболтнул лишнее.
– Тогда всё проще… – секретарь оторвал от газеты красные, словно у кролика, глаза и пристально посмотрел на Павла. – Не время, брат, личной жизнью заниматься. Что такое головокружение от успехов, представляешь?
Павел заученно произнёс то, что и ожидал от него услышать красноглазый секретарь:
– Статья товарища Сталина по поводу перегибов в коллективизации, напечатана примерно месяц назад в «Правде». В ней критикуются так называемые «вольности» на местах…
– А ты знаешь, – вкрадчиво, почти заговорщицки поинтересовался секретарь, – какие последствия имело опубликование этой статьи?
Павел, помнится, поднял глаза к потолку, устало вздохнув, дескать, так, в общих чертах.
– По секрету сообщу, – не повышая голоса, продолжил собеседник. – Начался выход крестьян из колхозов. Тенденция! Представляешь?! Требуют возврата скота, инвентаря… На что это похоже? И в отношении служителей культа допущены определённые послабления. А курс-то у нас прежний, он провозглашён партией ещё на пятнадцатом съезде. Какой, кстати, напомни…
Павел не ожидал вопроса и поначалу закашлялся, надеясь, что секретарь начнёт перечисление за него, но тот медлил, перебирая бумаги у себя на столе.
– Коллективизация, индустриализация и… культурная революция, – отрапортовал, наконец, молодой коммунист, справившись с замешательством.
– Ну, второе и третье мы пока опустим, – пробормотал себе под нос секретарь так, что Павел едва расслышал, потом начал с нарастающей громкостью: – Для нас с тобой оно не актуально, а вот про коллективизацию ты правильно заметил, аккурат в точку попал. Именно её ты и будешь проводить. Осуществлять, так сказать, великий перелом в деревне. Год-то у нас сейчас – сам знаешь, какой…
– Тысячником хотите направить? – вырвалось у Кныша с обидой.
– Не тысячником, – секретарь легонько стукнул кулаком по столу. – А двадцатипятитысячником! Разницу чуешь? Изволь быть точным в определениях! Перед тем, как вызвать тебя, я поинтересовался у начальника депо… Он характеризует тебя с положительной стороны. Как убеждённого большевика, партийца, ленинца… А ты что себе позволяешь?
Павел понял, что вся его судьба на несколько лет вперёд напрямую зависит от этого невысокого крепыша в расстёгнутом пиджачишке, который относительно его, Кныша, всё давно решил, и сейчас лишь не спеша излагал это решение. Возражать, спорить, доказывать обратное было не только бесполезно, но в данном случае и опасно.
– …А чтобы подготовка твоя оказалась ещё более полезной, – закончил напутственным тоном секретарь, – поедешь на пару месяцев в один совхоз… Недалеко, сорок три версты, «Заветы Ильича» называется.
Последующее своё объяснение с Оксаной Павел не захотел вспоминать в купе, где все что-то рассказывали наперебой, хохотали, ёрзали, звякали чайными ложками.
Он почесал непослушную шевелюру, вспомнил, как любила погружать в неё свои тоненькие пальчики Оксана – когда в буфете вечером никого не оставалось, от обиды скрипнул зубами, спрыгнул с верхней полки, и направился в тамбур.
Эх, если б они успели расписаться к тому времени, разговор сложился бы по-другому. К сожалению, на тот момент их отношения носили, как любила выражаться оксанина напарница, толстушка из столовой нарпита, букетно-карамельный характер, только-только оформляясь в большое и светлое чувство.
Увы, окончательно оформиться им было не суждено.
В тамбуре Павел достал новую пачку папирос «Наша марка», взглянул на неё и подумал, что в деревне, скорее всего, придётся с папиросами завязывать. Махорка, самосад – именно этим дымят колхозники, папиросы увидят, начнут стрелять – не напасёшься!
Распечатал, закурил. После второй затяжки мысли вернулись в прежнее русло. Что же получается: Оксана просто забавлялась с ним тогда? Ну, когда теребила волосы, шептала на ухо всякие глупости… Издевалась, выходит? Притворялась!
Искренне надеясь, что девушка его поймёт, разделит его участь, он во время киносеанса в клубе выложил шёпотом ей на ухо весь их разговор с первым секретарём. Девушка даже не захотела слышать подробности. Она отстранилась от него, поднялась и, несмотря на многочисленные шиканья со всех сторон, начала протискиваться к выходу.
Когда они оказались на улице, Оксана дала волю своему красноречию:
– Со мной в деревню?! Получше ничего не придумал? Там свиньи, овцы, коровы, распутица, грязь, – возмущалась она, порой переходя на крик. – И ты хочешь, чтобы я коротала в таких… невыносимых условиях бабий век?! Я там свой шевиот и крепдешин ни разу даже не надену! Ты соображаешь, что говоришь?!
– При чём здесь шевиот… крепдешин? Зато я буду рядом, – с угасающим оптимизмом возражал Павел. – Мы вместе будем… преодолевать трудности, идти по жизни рука об руку. Жизнь – это борьба!
– Вот ты и преодолевай, – вынесла девушка свой приговор. – Ты и борись, шагай рука об руку, но не со мной, а с какой-нибудь дояркой, скотницей, птичницей…
– Не нужны мне доярки, птичницы, мне ты нужна…
– Да, и ещё, – она повернулась к Павлу, и обхватила его широкую пятерню своими ладошками. – Я слышала, там самогон пьют. Ты же просыхать там не будешь, это же твоё любимое дело! Счастливого пути!
Павел сделал последнюю затяжку, раздавил окурок каблуком сапога. Ему говорили, что Оксана – девушка дворянских кровей, заносчивая и независимая. Да он и сам чувствовал иногда, что они не подходят друг другу. Даже работа в буфете нарпита была не по ней: ей бы на балах кружиться, на приёмах красоваться, а не булочками с изюмом торговать.
Но время балов и приёмов безвозвратно кануло в прошлое! Набирала силу новая жизнь. И Павел искренне верил, что их любовь окажется выше подобных мелкобуржуазных пережитков, что Оксана откажется от этих… штучек, преодолеет в себе чуждые замашки, образумится, поймёт…
Не отказалась. Не образумилась. Более того – наступила на его самую больную мозоль! Да, случалось, Павел выпивал с мужиками из депо. Но не просто так – по поводу! У кого-то сын родился, у кого-то бабка столетняя померла – сам бог велел опрокинуть по паре стопок. Ну, случалось, пару раз напивался до поросячьего визгу.
Оксане это было известно. Но зачем же такие слова говорить?!
И всё-таки: может, не стоило там, в кинозале сразу вываливать всё на её симпатичную белокурую головку? Да что сейчас об этом! Дороги назад, скорее всего, нет. А значит, не стоит и жалеть о случившемся.
Ему приказала партия, а приказы, как известно, не обсуждают.
То, с чем он столкнулся в совхозе «Заветы Ильича», вызвало поначалу недоумение и сумятицу в душе.
Пробираясь мимо свешивающихся сапог и портянок на своё место, Павел вспомнил полные ненависти глаза раскулаченного бородача, у которого из рук пытались вырвать ребёнка. Жена бедняги после того, как у семьи в пользу образованной коммуны отписали всё: дом, землю, скот, – тронулась умом, ползала на четвереньках в грязи, повторяя то и дело «Недалече… за лесочком… на пригорочке крутом…»
Хозяина семейства ждала дорога дальняя, и плачущий на его руках ребёнок казался единственным, что ещё оставалось у него. «Не отдам, ироды! Не отдам, антихристы! – рычал он, отпинываясь от окруживших его коммунаров. – Не получите, мракобесы!»
Всё решил удар рукоятью нагана по затылку. Бородач рухнул ничком, намертво придавив огромным телом младенца, плач которого мгновенно прекратился. Павел тотчас кинулся спасать ребёнка, но его резко остановили: «О кулацком семени печёшься, тысячник?! Негоже! Тебя не затем сюда прислали. Плюнь и разотри!»
Той же ночью в пятистенной избе, утирая редкие слёзы на щеках, он твердил себе: «Это неизбежные перегибы, без этого нельзя… Скоро наступит облегчение, вот построим… лучшую жизнь… И всё сразу же будет по-другому! Обязательно будет… Надо лишь немного потерпеть».
Чуть позже он усвоил, что кулак – потому и кулак, что сделан из другого теста. Пытаться перевоспитывать его бесполезно, новых революционных идей хозяйствования он никогда не поймёт. Пока жив – будет мёртвой хваткой держаться за свой скарб. Поскольку прикипел – не отодрать. Значит, не стоит и пытаться. Бессмысленно!
Раскулачивать и точка! И весь разговор!
Небо над Коротково напомнило застиранное платье, которое частенько надевала когда-то его мать. Ей уж точно было не до шевиота с крепдешином: надо было как-то кормить четырёх подрастающих пацанов, пока муж мотался машинистом по городам и весям.
Одноэтажное обшарпанное здание с вывеской «станция КОРОТКОВО Уральской железной дороги» навевало такую тоску, что хотелось тут же запрыгнуть в набиравший скорость поезд и ехать дальше. Однако едва состав скрылся из виду, тёплый августовский ветер принёс откуда-то с полей запах медуницы и скошенного клевера, и на душе у Павла потеплело: запах напомнил о детстве.
Кныш не представлял, куда идти, поэтому, несколько раз втянув ноздрями воздух, взвалил на плечо вещмешок, и направился вслед за двумя мужиками, надеясь догнать их и спросить дорогу до Огурдино.
Неожиданно мужики ринулись в стороны. Павел увидел кобылу, которая неслась прямо на него. Всё произошло так быстро, что он не успел отскочить. Кобыла приняла чуть в сторону и замерла как вкопанная. Павел разглядел за ней накренившуюся телегу, а в ней рыжего кудрявого паренька, с трудом остановившего свой «транспорт».
– Ты, что ль, сорокатысячник будешь?
– Двадцатипяти… – собрался исправить его Павел, но рыжий в карман за словом лезть не стал:
– А по мне хоть миллионник, – перебил он, кивая на телегу. – Бросай своё барахло и поехали. Сегодня до Огурдино больше транваев не будет.
Подпрыгивая на ухабах, Павел сидел спиной к рыжему, и наблюдал, как люди возвращались с работы, шли гуськом вдоль редких кустарников и тополей, мимо заборов и домиков с жёлто-зелёными ставнями, мимо аптеки, читальни, кредитного сельскохозяйственного товарищества, парикмахерской «Лаванда».
«Везде люди живут, – думал Павел, словно утешая себя. – Тоже расстаются, ссорятся, мирятся… Районный центр Коротково – конечно, не Свердловск, по улицам которого он вчера ещё расхаживал как чинный горожанин, но всё же… Парикмахерская, аптека – уже неплохо!»
– Меня, кстати, Карпом кличут, – представился рыжий на одном из поворотов. – Ты не смотри, что я на двадцать выгляжу, тридцатник, считай, отметил, вообще-то состою в правлении…
– Я бы и двадцать не рискнул дать, – честно признался Павел, не поворачивая головы. Равнодушно глядя, как районный город постепенно превращается в деревню: вывесок становилось всё меньше, домики сменялись хатами, – он поинтересовался:
– Далеко ещё до Огурдино?
– Версты три, не меньше, и всё лесом, – сообщил Карп. – Но нам, похоже, скучать не придётся.
– Это ещё почему?
– По кочану! Нашему, огурдинскому, – неожиданно сострил повеселевший кучер. – Глянь, какая краля слева по курсу чапает! Вот везуха-то! Никак Варька, бестия чепцовская… Мужика-то у неё посадили, сам бог велел подвезти, как считаешь?
Обернувшись, Павел увидел женский силуэт. В первый миг ему показалось, что Оксана одумалась, сменила гнев на милость, каким-то чудом переместилась в эти края, переоделась в деревенский сарафан, подпоясалась гашником2, упрятала в платок свои белокурые волосы, и в таком виде попалась им по дороге. Однако, приглядевшись, он понял, что это не Оксана.
Точная её копия, возможно, даже лучше.
Пока он пребывал в недолгом замешательстве, рыжий начал поворачивать ситуацию по-своему, без церемоний:
– Какими судьбами, Варвара?
– Будто сам не знаешь! – огрызнулась женщина неприветливо, мельком взглянув на Павла, который про себя хмыкнул: «Нет, точно не Оксана!»
– Да сорока на хвосте носила по посёлку, я не прислушивался. Ты лучше глянь, какого доброго молодца я везу. Будет у нас колхозную жизнь налаживать. А то всё не наладится никак… без посторонней помощи. Присаживайся, поехали. В компании-то веселее.
– Что-то твой добрый молодец будто воды в рот набрал, – заметила женщина, устраиваясь рядом с Павлом, – или немой?
– Это он от твоей красоты онемел, – пояснил рыжий, стегая лошадь. – Я его понимаю.
– Меня Павлом зовут, – преодолел, наконец, немоту Кныш.
– А меня Варварой.
– За что мужа посадили?
– За убийство якобы. Только он никого не убивал, уж я-то знаю!
– Ты сейчас от него? – поинтересовался Павел, чтобы как-то продолжить разговор. На самом деле муж-тюремщик такой красавицы его интересовал меньше всего.
– Ага … Не пустили меня к нему. Кулак потому что.
Минут пять ехали молча. Павел украдкой разглядывал спутницу и всё больше поражался, насколько она походила на его Оксану. А, может, это Оксана походила на неё.
– Как же он не убивал, если возле убитого нашли нож Федьки! – встрял, не оглядываясь, в разговор рыжий.
– Тебе и это сорока на хвосте принесла? – обиженно заметила Варвара. – Не слишком ли большой хвост у неё?
– Какой ещё нож? – заинтересовался Павел.
– Нож Федьки Чепцова, – объяснил рыжий со знанием дела. – Из-за этого ножа и весь сыр-бор. Улика, однако! Ерёмин к нему сразу прицепился, как клещами. Ерёмин – это наш ГПУшник, грозный дядька! Ему лучше не перечить.
– Между прочим, нож и украсть можно, – горячо заступилась за мужа Варвара. – Он на виду лежал, про него в посёлке многие знали. А Фёдор не мог убить ещё и потому, что они здорово выпили в тот вечер с Остапкой Потехиным, соседом нашим.
– Ясно дело, муж да жена – одна сатана, защищать будет, – стоял на своём Карп. – Виделся я тем вечером с Потехой, не скажу, чтоб шибко пьяный он был. Говорит, выпили, как обычно, ничего особенного.
Павел не участвовал в перепалке, продолжая любоваться Варварой. Удивляясь, как простая деревенская одежда может идти женщине. Ни к чему ей шевиоты-крепдешины, она и так красавица… Ему нравилось в ней всё: и выбившиеся из-под платка светло-русые прядки, и горстка веснушек на переносице, и даже то, как она смутилась, когда на одном из поворотов её качнуло к нему.
В глубине души он даже порадовался, что её мужа посадили. Правда, тут же устыдился, обозвав себя последней сволочью, а не коммунистом. Узнал бы об этой подленькой радости секретарь их партячейки – задал бы ему жару.
Потом Кныш понял, что радость эта от него не зависит.
От наваждения он очнулся, когда Варвара соскочила с повозки, и пошла следом, повертев пальцем у виска.
– Что случилось, почему? – закричал он, словно его разбудили на самом интересном.
– Что мне с вами ехать? – крикнула Варвара вслед. – Вы только подливаете масла в огонь. И так на душе тошно…
– Тогда я с тобой, – Павел решительно соскочил с телеги, схватив вещмешок. – Обещаю масла в огонь не подливать. Думаю, до Огурдино недалеко осталось, пешком – даже лучше.
– Э, полуторатысячник, – Карп остановил лошадь. – Что за фокусы? Я должен тебя доставить в правление! Отчитаться! А ты что удумал?
– Скажешь, решил прогуляться…
– Нет уж, я правду доложу, – рыжий погрозил своим корявым пальцем. – Что ты заинтересовался законной супругой арестованного кулака Федьки Чепцова. Мы ж политически подкованы! Так и доложу!
– И вправду, вам лучше ехать, – испуганно проговорила Варвара, глядя на Кныша исподлобья. – Что в деревне скажут? Ни к чему так, поезжайте, я уж как-нибудь…
– Какое ж ты дерьмо, Карп, – вынес своё суждение Павел, когда они отъехали на приличное расстояние. – У неё муж за решёткой, а у тебя язык – что помело, отрезать бы его.
– Во-первых, от дерьма слышу, во-вторых, не муж, а кулак, то бишь, самый отъявленный классовый враг. И она, стало быть, вражина… А ты так и скажи, что глаз на неё положил, и в паху у тебя заколобродило… Я пойму, не пацан, хоть и выгляжу…
Остаток пути до Огурдино проехали молча.
* * *
Почувствовав укус под левой лопаткой, Фёдор вскочил, скрипнул зубами, перевернулся, несколько раз ударил по вшивнику. На соседних нарах раздался хриплый смешок: – Ты что, земеля, клопа в темноте поймать хочешь? Хоть бы спичкой чиркнул…
В ноздри ударила вонь с параши, в памяти всплыли подробности последних дней. Захотелось взвыть по-волчьи. Он – в тюрьме, которая называется домзаком. Уже пятый день. Поначалу думал – не сдюжит, настолько невыносимыми ему показались здешние условия.
Нары в три яруса, нельзя повернуться, чтобы не задеть соседа, смрад, матерщина, грязь. В рукомойнике воды вечно не бывает. Кто-то блюёт, кто-то справляет нужду – а ты нюхай.
Вертухай сегодня сказал, что половина здания ремонтируется, оттого и теснота. Но тех, кто в камере, не проведёшь, особенно пересыльных. Они знают, что так было и до ремонта. Или почти так.
Фёдору сказали, что некоторые задержанные ждут допроса неделями, так что спешить некуда. А поскольку он не только подозреваемый в убийстве, но и кулак – с ним разговор короткий: ни свиданок, ни передач, считай, пожизненно.
Отдельного помещения для цинготных нет. Им хоть и дают капусту с чесноком и селёдкой дополнительно, всё равно у них зубы в крови.
На обед – баланда, в которой если что-то и плавает, то лишь поначалу, а как начнёшь хлебать – исчезает. От миски воняет керосином, если бы не волчий голод – хрен бы Фёдор такую миску в руки взял.
В жидкой каше-замазке полно углей, которые хрустят на зубах. Зеки шутят: хрустят – значит, хорошо, зубы ещё не выпали, целы.
Фёдору, считай, ещё повезло: удалось отвоевать нары – место под солнцем… А кто-то спит прямо на полу – под шконками, на соломенных тюфяках без одеял. И шмотья у них никакого.
Ровно под ним обитал лысеющий татарин, который вздумал Фёдора учить: «Скоро осень, потом зима – на втором и третьем ярусе теплее, а летом лучше внизу – не так жарко. На третьем капает с потолка – тоже не сахар».
– Чифирнешь, земеля? – раздалось с соседних нар.
Фёдор помотал головой – какой ночью чифирь? Лёг и отвернулся к стене – ждать следующего укуса. Он обязательно поймает этого клопа, эту гадину. Всю ночь глаз не сомкнёт, а поймает. Не на того напал!
Какой тут сон?! Знать бы ещё, за что сидишь!
Как всё изменилось за последнее время! Кто побирался, искал любые сезонные заработки, батрачил на подёнщине – сегодня выбился в правление колхоза. Выступает, дискутирует, раскулачивает. Якобы делом занимается. На самом деле – отбирает то, что сам не растил, не пропалывал, не поливал, не строил. По какому праву?
А тот, кто вкалывал с утра до ночи, пахал, горбатился, над каждым колоском, как над малым дитём… Как они с отцом когда-то… Те оказались эксплуататорами. Того же Ерёмина отец Фёдора, помнится, в своё время выгнал за беспробудную пьянку и сказал, что из парня ничего путёвого не выйдет. Этот «непутёвый» теперь ходит с маузером, возглавляет местное ГПУ. К нему теперь не подступишься. Отпечаток его сапога на рёбрах Фёдора до сих пор саднит.
Смута, затеянная большевиками, многое поставила с ног на голову. Теперь эта смута, кажись, добралась и до него. Да так, что никак не отдышишься. Неужто придётся отдать отцовский дом, землю, хозяйство? Всё, что отец с такой заботой лелеял, пестовал, и передал перед самой смертью ему, Фёдору. Как можно?
Как у них в песне поётся? «Кто был ничем, тот станет всем». Ну-ну…
Неожиданно за стенкой раздался какой-то шум, топот, голоса. Что-то затрещало, потом рухнуло на пол. И вот уже грохот покатился по коридору, нарастая с каждой секундой.
– Никак, буза затевается, бежать решили, касатики, – прозвучало с соседних нар. – Хоть бы нас не забыли открыть, что ли…
Словно услышав эти слова, несколько раз звякнула щеколда, заскрипели ржавые петли, луч света резанул по глазам:
– Хватит дрыхнуть, голодранцы! Пора на прогулку. Залежались!
Фёдора с нар как ветром сдуло. Вот он уже в коридоре, бежит за каким-то бугаём, спотыкается, падает, его перепрыгивают, он с трудом поднимается… За поворотом – пистолетные вспышки, под ногами Фёдор чувствует чьё-то тело. Бедняге уже не подняться. Ещё одно, ещё…
Дверь, сорванная с петель, грохает о брусчатку. Мужики вываливаются на улицу, как картофелины из дырявого мешка.
Перед глазами Фёдора – мёртвый вертухай с разорванным горлом, кровь бьёт фонтанчиком. Каким-то глубоким рефлексом, оставшимся ещё с войны, Фёдор понимает, что надо бы обезоружить покойника. Лежащая в траве трёхлинеечка ему уже точно не пригодится.
Ощутив в ладони холодок деревянного цевья, Фёдор почувствовал себя спокойней и уверенней. Теперь и он – не харчок, по стенке размазанный! Теперь он – ого-го!
Ничего не соображая, опьянев от свободы, зеки кинулись на площадь, где их ждали. Из-под навеса зарокотал пулемёт, бегущие мужики начали валиться, как подкошенные.
Всё происходило медленно, словно во сне. Те, с кем ещё недавно Фёдор делил тесноту камеры, падали, получив свинец в грудь. Пули чиркали о камни, кромсали темень красными нитями. Фёдору показалось, что из душной вонючей тюрьмы он угодил прямиком в ад.
Подвернув ногу, кувыркнулся, больно саданув коленом о брусчатку. Возможно, в тот момент кто-то принял на себя пулю, летящую в него.
Рядом оказалось лежащее на боку тело – идеальный бруствер.
Пулемёт в этот момент неожиданно затих, по-видимому, лента закончилась. Не ожидая снайперского ответного огня, пулемётчик приподнялся из своего укрытия. Тут его Фёдор и снял одним выстрелом. Получай, сука!
Не дожидаясь реакции, он перевернулся несколько раз, скатился в кювет, в котором лежал тот самый вертухай с перерезанным горлом. Фонтанчика крови уже не было. Фёдор оттащил тело, осмотрел его шинель, сапоги… Кровью почти не запачканы, не пропадать же добру!
Спустя примерно полчаса, подозрительный тип в форме вертухая покинул территорию домзака и направился в сторону городской слободы. Чудом миновав многочисленные патрули, наряды ГПУ и конную милицию, Фёдор приметил повозку, хозяин которой остановился возле колонки, чтобы напиться.
Когда неказистый вихрастый паренёк, утирая небритый подбородок, вернулся к своей кобыле, то обнаружил в телеге постороннего.
– Э, чаво надо? А ну, слазь! – заорал он привычно, собираясь огреть наглеца кнутом.
– Затвори хайло, – раздалось в ответ. – Не то живо башку продырявлю в двух местах. Садись, и поезжай из города! Не косовороть рожу-то, я не шучу!
Увидев приклад винтовки, вихрастый решил не испытывать судьбу и молча повиновался. Как только въехали в лес, Фёдор отпустил паренька с миром, продолжив путь в одиночестве.
Вот она, свобода… И что с ней делать? В деревне в открытую появляться опасно, тот же Ерёмин не потерпит. Не сегодня-завтра до него дойдёт известие, что из домзака совершен побег, среди убитых Фёдора не найдут, стало быть – беглый каторжник, а это пожизненно! Куда ему ещё податься, как не в родное Огурдино? В дом, стало быть, – засаду, Варвару – в заложницы.
Вспомнив про жену, Фёдор почувствовал, как захолонуло внутри: как там она, ведь от него – никаких вестей! Всё хозяйство на ней!
Примерно за версту до Огурдино Фёдор различил стук копыт. Одинокий всадник мчался в сторону райцентра.
Кого это понесло в город среди ночи? Лошадь мчалась прямо на него, ещё немного – и зашибёт!
Едва он успел отскочить за дерево, как всадник словно за что-то зацепился, коротко вскрикнул, опрокинулся в кусты. Тут же, откуда ни возьмись, появились два здоровенных бугая и накинулись на упавшего.
Хотя схватка продолжалась всего ничего, Фёдор успел разглядеть в руке одного из нападавших нож.
Труп взвалили на коня, вывели из-за деревьев ещё двух. Тот, в руке которого Фёдор видел нож, вскочил в седло, подъехал к дереву и принялся развязывать верёвку на сосне, напарник крикнул ему:
– Завтра при свете развяжешь, Тарас, брось!
При этом голос показался Фёдору знакомым.
– Вдруг ещё кто навернётся, – возразил Тарас, с остервенением развязывая неподатливый узел. – Зачем нам лишние свидетели?
– Ну и что, подумаешь, навернётся, – ухмыльнулся первый, вскакивая в седло. – Тоже мне, оказия… Туда ему и дорога! Не езди, где попало!
Тут Тарас замер, глядя в сторону притаившегося Фёдора.
– Кажись, за нами кто-то наблюдает. Или блазнится мне? Вон из тех кустов. У меня глаз намётанный! Съездил бы ты, глянул, а?
– Кто за нами может наблюдать, – раздражённо процедил сквозь зубы первый, также взглянув в сторону Фёдора. – Нормальные все дрыхнут в это время.
– А я говорю, есть там кто-то! – продолжал настаивать Тарас, но в этот момент заметил кровь на своей руке. – А, чёрт!
– Что, порезался?
– Проклятый чепцовский нож! Уж больно острый. Ладно, хрен с тобой, поехали, что ли…
Так и не развязав своей приспособы, они медленно тронулись, ведя за собой лошадь с убитым гонцом. Когда всё стихло, чутко озираясь вокруг, Фёдор подкрался к злополучному месту. Присмотревшись, разглядел натянутую между сосен бечеву.
Побродив между кустов, отыскал будёновку. Она слетела с головы бедняги при падении. Долго вертел её в руках прежде, чем спрятать себе в мешок. Увиденное и услышанное не укладывалось в голове.
Как его нож после убийства кузнеца мог оказаться в руках Тараса? Ведь это – улика! Он отлично помнил, как Ерёмин махал ею перед его носом, когда допрашивал. Или после того, как Фёдора увезли в районный домзак, она перестала быть уликой? Ножом можно продолжать убивать?
Неужто смерть кузнеца Тимофея и то, чему он только что оказался свидетелем – одного поля ягоды? Что происходит с людьми?
Начало светать, утренняя прохлада прокралась под шинель, заставила поёжиться. Словно медведь-шатун зимой, Фёдор брёл, не разбирая дороги. Голодный, в лесу, с винтовкой…
Кто он, если трезво рассудить? Тайком в родную хату никак не проберёшься. Неужто придётся питаться ягодами, грибами и кореньями? Сейчас август, с голодухи, конечно, не загнёшься, но уж больно паршиво на душе от такого расклада.
От усталости он не заметил, что трава, куда он собрался ставить ногу, выглядит очень уж подозрительно – словно скошена. Раздался треск, ногу чем-то зацепило, и резко поволокло, задирая всё выше и выше.
Вот он уже висит вверх ногами, болтается между соснами, как висельник. Только вешаются обычно за горло, а он… Голова закружилась, в ушах загудело. Увидев перед собой ухмыляющуюся перевёрнутую физиономию, Фёдор потерял сознание.
Глава 3
Длинный, на точёных ногах стол был накрыт бордовым сукном, тут и там залитым чернилами. Просторную комнату, все стены которой были оклеены шпалерами, изображающими домашних животных, освещала десятилинейная лампа, поскольку давно не мытые окна, которых Павел насчитал целых четыре, почти не пропускали света.
Возле дверей в ряд были составлены три скамьи, около неказистой печи разместился несгораемый железный сундук, на нём лежали старинные счёты. Половицы, как и полагается в нормальной избе, слегка поскрипывали под ногами.
Из-за стола навстречу Кнышу поднялся плотный приземистый очкарик средних лет с рыхлым лицом, правую половину которого слегка подёргивало.
– На германской, под самый конец, контузило, – пояснил очкарик, видя, как смотрит на его подёргивания приехавший. – С тех пор косорылит малость, но ты не обращай внимания, товарищ.
– Да я что, я ничего, – растерялся Павел, пожимая протянутую ему руку. – Всякое бывает.
– Углев, председатель сельсовета, – представился очкарик, глядя почему-то не в глаза Павлу, а чуть ниже – на кадык. – Аркадий Варфоломеич, если угодно. Как переночевал, товарищ Кныш? – Спасибо, ничего, – поморщился Павел, вспомнив жёсткую лавку, застеленную соломенным тюфяком в доме вдовы Зинаиды Доскиной, непривычный вкус и запах козьего молока, которым его поутру напоила хозяйка.
– Вчера не успел тебя встретить, поговорить, ты уж извиняй, на раскулачке были, затянулось, понимаешь. Но про тебя, дорогой товарищ Кныш, – лукаво подмигнул ему председатель, – мне всё известно. Даже то, что Варвара Чепцова тебе приглянулась. Здесь у нас деревня, никаких секретов, сам понимаешь. А по Варваре многие сохнут, ничего удивительного. Но я бы тебе не советовал за ней ухлёстывать…
– Не понял. Это ещё почему? Это муж у неё идейный враг, кулачина, а она… – набычился Павел. Что он, хуже этих многих, которые сохнут по Варваре? Мы ещё посмотрим!
– При чём тут муж? Просто прими к сведению… Поживёшь у нас, сам поймёшь, – махнул рукой очкарик. – Ладно, это детали, а по делу скажу так: конечно, с опозданием ты явился, но… лучше, как говорится, поздно, чем никогда.
Павел не ожидал такого поворота разговора, не нашёлся, что ответить. Углев тем временем вернулся на своё место и продолжил:
– Ситуация критическая, да ты садись, не стой… Процент коллективизации неукоснительно уменьшается. Мужик бежит из колхоза, забирает с собой обобществлённый скот, инвентарь… А наверху об этом слышать не хотят. Вот, к примеру, только что пришла бумага из Коротково. Директива, понимаешь. Срочная.
С этими словами очкарик поднёс к глазам порванный в нескольких местах, с почеркушками и помарками листок.
– Так… Вот… Директива. «…Несмотря на неоднократные указания, вами до сего времени не предоставлены объективные цифры…» и так далее. Цифры им подавай. А откуда я возьму их? Надежда одна – на свежие силы, которые прибыли в твоём лице…
Договорить ему не дали. Стремительным шагом в комнату вошёл скуластый усач в шинели и будёновке. Цепко прощупав взглядом Кныша, он хрустнул его ладонь в рукопожатии.
– Ерёмин, старший уполномоченный ГПУ.
– Кныш, Павел… Силантич…
– Хватит сопли толочь в ступе, Силантич, – оборвал его уполномоченный. – Народ собрался, ждёт. Сразу в деле и покажешь себя. А наболтаться вы потом сможете.
– Ой, я совсем забыл, – спохватился Углев, вытаскивая из-под стола увесистый портфель и ставя его на стол. – Сейчас же собрание… бедноты и актива. Дам тебе слово, товарищ Кныш. Пошли, пошли в Красный уголок.
– Слишком много ты, Аркаша, забывать в последнее время стал, как я посмотрю! – строго заметил Ерёмин. – Так и про Советскую власть забыть можно…
– Ты, Глеб, как всегда, перегибаешь, – почти промурлыкал председатель сельсовета, складывая в портфель многочисленные бумаги со стола. – Эти твои перегибы влево товарищ Сталин раскритиковал…
– Я могу перегнуть только один раз, – отрезал Ерёмин, возвышаясь над Углевым, как волк над ягнёнком в известной басне Крылова. – Когда в бараний рог гнуть буду. Только после этого обычно не разгибаются. Уж извини, по-другому не умею, время сейчас, сам знаешь, какое!
– Какое такое сейчас время? – Углев исподлобья взглянул на ГПУшника, застёгивая портфель.
– За неделю два трупа! – прошипел тот, вдавив кулак в сукно стола так, что Павлу показалось – вкруговую пошли волны. – Он ещё спрашивает!
– Чей второй? – председатель правления округлил глаза, зачем-то снова открыв и закрыв портфель.
Неожиданно оба посмотрели на Павла, как бы решая, стоит ли посвящать приехавшего в оперативную обстановку в деревне. Тот, в свою очередь, не знал, что ему делать, и оттого покачивался на каблуках, то доставая руки из карманов куртки, то снова их туда пряча.
– Неделю назад кулак Чепцов зверски зарезал кузнеца Шкабардню, – вполголоса начал Ерёмин, переводя глаза с Павла на очкарика и обратно. – А сегодня лошадь принесла изуродованный труп Васятки Звонарёва, моего коннонарочного! Ему чуть голову не оторвало! Вот какое нынче время!
– Ух ты! Прямо как в книге «Всадник без головы», – вырвалось у Павла. – Недавно прочитал, у нас в депо библиотека своя, там взял, дух захватывает. Только в книге лошадь по прерии безголовый труп на себе таскала. Пока её не поймал… этот… как его…
– Нам не до книжек! – возмущённо оборвал его Ерёмин. – У нас почище дела творятся! Завтра раскулачка Тараканова, послезавтра – Чепцова… Соберитесь, волю в кулак и…
– Так он же вроде в тюрьме, – удивлённо возразил Павел. – Чепцов-то! Разве можно в его отсутствие?!
Ерёмин ухмыльнулся, мотнув головой, дескать, вот, прислали – ничего не боится, несёт что попало. Ох, накличет на свою голову.
– Бежал он уже из тюрьмы, скорее всего, в лесу скрывается. Это развязывает нам руки. Так что – сам видишь, нам про безголовых всадников читать некогда! А сейчас – пошли на собрание.
С этими словами он шумно зашагал к выходу.
Казалось, из-за голосов, доносившегося из Красного уголка, Павел перестал различать все остальные звуки. А так как по мере приближения шум нарастал, вместе с ним нарастала и глухота.
Спорили не на жизнь, а на смерть. В махорочном дыму возмущённой массе колхозников противостоял, то и дело тщетно пытаясь её перекричать, щуплый паренёк в тельняшке и синих комсоставских галифе.
Кныш услышал, как Углев, идущий следом, пробурчал:
– Глянь-ка, вроде зелен ещё Илюха, а удар держит.
– Ничего, сейчас я надолго отучу кое-кого эти удары наносить, – положив руку на кобуру, Ерёмин решительно двинулся к столу, за которым восседало правление колхоза. Одно место было свободным – как понял Павел, для опоздавшего Углева.
Увидев пришедших, Илюха перевёл дух. Колхозники приутихли, но полностью не замолчали.
Павел решительно потянул Ерёмина за рукав:
– Погодь, ГПУ… Кто-то хотел меня проверить в деле?
Не ожидавший такой прыти от новичка, Ерёмин не нашёлся, что возразить и пропустил Павла к импровизированной трибуне.
Выйдя на свободный пятачок перед сидящими, Павел поднял руку, прося тишины. Тишина долго не устанавливалась. Углев за это время успел протиснуться к своему месту за длинным столом, усесться и перевести дух. Ерёмин остался стоять у дверей.
– Меня зовут Павел Кныш, до последнего времени я работал в паровозном депо, – произнёс, наконец, оратор доверительным тоном. – Приехал из Свердловска, чтобы помочь вам с колхозом. За то время, пока ехал, много дум передумал… И пришёл к такому выводу…
– Да ну! Аж из самого Свердловска?! – послышалось недоверчиво с дальних рядов. – И как там, в Свердловске? С голодухи ещё не опухли?
Приступ хохота пришлось снимать коровьим боталом. Ответственным за тишину в зале был всё тот же Илюха, он им и брякал.
– Нет, не опухли, – спокойно ответил Павел, ничуть не смутившись. – Но чтобы город прокормить… А город сейчас стремительно развивается. Идёт, как вы знаете, индустриализация, строятся заводы… Так вот, чтобы город прокормить, деревне необходимо мобилизоваться, перестроиться в корне. Колхоз на сегодня – самый передовой способ хозяйствования…
– Ты, что ли, учить нас станешь? Поди, овёс от пшеницы не отличишь? – у самого окна поднялся коренастый седоватый бородач, устремив на Павла немигающий взгляд. – Паровозник, понимаешь!
– Может, и не отличу, – честно признался Павел, пытаясь запомнить физиономию бородача. – Так вы мне поможете, а я – вам. Я буду помогать вам налаживать колхозную жизнь. Я не агроном, конечно. Моя задача – помочь.
Увидев, как тяжело опустился бородач на своё место, Павел подумал, что тот тоже вряд ли сможет железнодорожную стрелку перевести так, как надо.
– Можно мне сказать? – взметнулась худая, почти детская рука из дальних рядов, и тут же к Павлу стал пробираться низкорослый рябой парень с заплывшим левым глазом.
– Стой! Куда?! – попытался остановить его Углев, буквально вскочив со своего места. – Все выступления, реплики с мест потом.
– Потом я забуду, – честно признался парень, продолжая продвигаться между сидящих. – У меня память плохая. Я и сейчас могу забыть, пока доберусь…
– Не потому ли память плохая, что её тебе отшибли? – смягчился Углев, разглядев парня. – Кто ж тебя так… отметил, сердешный?
– Может, и потому, только молчать я не намерен.
А кто мне вдарил, это наше с ним личное… Я сам с ним разберусь. Вы не вмешивайтесь!
– Ты кто ж такой подбитый будешь? – поинтересовался Павел, когда рябой встал рядом с ним.
– Я Макар Цыпленков, Захара Цыпленкова сын.
– То-то я смотрю, знакомое лицо, – Углев снова поднялся со своего места, собираясь аплодировать. – Молодые, так сказать, кадры! Поприветствуем, товарищи, Макара!
– Зачем хлопать? – Макар махнул рукой, и вдруг начал жалобно, чуть не плача: – У меня большая просьба.
Вы все знаете, что отец мой с германской вернулся без ног. Прошу вас, всеобщее собрание, корову у нас не отбирать. Она наша кормилица, последняя надежда. Пусть она будет как колхозная, а у нас живёт. Зачем она вам?
– Крупный рогатый скот должен содержаться в коллективном хлеву, – отрезал Углев, кивнув веснушчатой девчушке, которая вела протокол. – Так и запиши, Дарья – в коллективном, и точка! У кого скотина в избе, тот превращается сам в скотину. Это ты понимаешь, Макарушка?
– Очень вас прошу, – почти простонал парень.
– Она зимой в избе у вас живёт? – сощурился председатель правления. – Не так ли?
– В избе, в избе, – радостно закивал Макар. – Куда её девать? Зимой холодно. А летом – в хлеву.
– И вы с отцом, и с коровой… без женского догляда так и зимуете? Вдвоём… Вернее, втроём… Это нормально? – почёсывая затылок, поинтересовался Павел. – Это же не дом, получается, а хлев!
– Она в колхозном хлеву не выживет, – разведя руками, вынес приговор Макар.
– Это уж не твоя забота, – отрезал Углев. – За корову правление отвечает, а не вы с отцом. Совсем одичали, как я погляжу. Втроём с коровой… Средневековье какое-то!
– Курей сначала верните, потом средневековьем пугайте, – набычившись, потребовал Макар. – А то, как только я заявление в колхоз написал, пришли с мешком и трёх курей унесли. Проведал тут на днях, в каких они условиях.
– И в каких же? – с неподдельным интересом спросил Павел, бросив взгляд на Углева. Тот не успел скрыть раздражения, дескать, не встревал бы ты во всё это.
– Нет их там! – развёл руками Макар. – Испарились!
– Разве найдёшь! – протянул Углев. – Их там без малого две сотни.
– Коли были – нашёл бы! – рябой упёр руки в бока и повернулся к Углеву. – Они колхозных толще. Те ж дохлые, вот-вот свалятся. И зачем искать, когда в углу дыра. Туда не хорёк – лисица заберётся.
Поднялся шум. Илюха схватился за ботало.
Когда все стихли, он гаркнул:
– Кончай базар! Все эти вопросы можно решить в частном порядке. У нас выступление двадцатипятитысячника товарища Кныша, а ты тут со своими курями… Садись, Макар.
Павел всё это время стоял, скрестив на груди руки, с интересом наблюдая за происходящим. Он не мог отделаться от ощущения, будто приоткрыл какую-то потайную дверь, и оттуда внезапно потянуло таким сквозняком, что невозможно закрыть.
Неожиданно входная дверь действительно приоткрылась, и Павел увидел её… В том же платке и сарафане, что и накануне, Варвара слегка ему кивнула и стала незаметно продвигаться между сидящих на свободное место.
Вокруг кричали, тянули руки, но для Павла они словно перестали существовать. Их в Красном уголке осталось двое: он и она. Ему показалось, сделай он шаг – и дотянется до неё, возьмёт за руку. Только пойдёт ли она с ним?
Ещё он понял, как надо говорить, чтобы ему поверили.
Взмахнув рукой, крикнул:
– Тихо, товарищи!
Как ни странно, ему повиновались. Он откашлялся и в полной тишине начал:
– Теперь о самом главном…
* * *
Что его разбудило среди ночи, заставило открыть глаза и ошалело озираться вокруг? Словно кто-то потряс его за плечо, даже что-то сказал… Но Кондрат Спиридоныч спросонья не расслышал.
«А спал ли ты, Тараканов, вообще? Может, и не спал вовсе?»
Собаки в деревне полаяли и затихли. Мало ли, от чего они могут лаять! Кто их поймёт!
Всё семейство исправно храпело на печи и возле неё. В окне висела круглая луна, тени веток слегка шевелились на стене. Тишина звенела в ушах.
Кондрат Спиридоныч сел на кровати, потянулся. Что-то было в окружающей обстановке не то… и не так. Что именно – сказать не мог. Словно кто-то чужой бродил по избе, и этот чужой был невидимым. К примеру, сейчас он копошился за печкой, Тараканов это чувствовал, хотя и не слышал. Кожей ощущал.
Домовой, что ли?
В том, что двери собственноручно закрыл вечером на засов, он готов был поклясться. Впрочем, Спиридоныч давно убедился, что от ночных кошмаров засов не спасает. Они словно просачиваются в щели, наводняют избу, как дым во время пожара.
О, точно! Ему снился жуткий пожар! Горел дом в их деревне, только чей – он не понял. Мужики бегали с вёдрами, но потушить так и не смогли. Странно – обратились бы к нему, у него есть специальный поршневой насос для перекачки воды. Он наполняет с его помощью бак на крыше дома. Дождевые бочки – удобная штука, но не для тушения пожара. А у него и шланг длинный имеется – как раз до Коньвы…
Самое интересное и поразительное было то, что так просыпался он уже несколько ночей. Кошмарило не впервой. Вчера посреди ночи над окошком завис «зайчик», словно кто-то с зеркалом забавлялся. Плавая то вправо, то влево, он как бы посмеивался над проснувшимся хозяином, дескать, не пытайся поймать, всё равно не получится. Кондрат махал, помнится, руками, подходил, пытался накрыть, но зайчик всякий раз ускользал.
Нельзя сказать, что Кондрат совсем ничего не боялся.
Раскулачки, например… Боялся, конечно. Поэтому и решил сыграть на опережение. Сначала сходил к Ерёмину, предложил – ни много, ни мало – четверть своего состояния – пятьсот золотых монет за то, чтоб его не раскулачили. Видел, как загорелись глаза ГПУшника, как затарабанили пальцы по столу…
Потом глаза потухли, а пальцы исчезли в кармане гимнастёрки, взыграло, видимо, ретивое.
– Ты что же, кулацкая рожа, меня, коммуниста с десятилетним стажем, купить хочешь? Да я тебя, тварину, завтра же раскулачу, статью пришью и отправлю куда следует.
– И останешься голытьбой, какой был всю жизнь, – ответил тогда ему Тараканов. – Я ведь помню, как ты пороги обивал с вечно немытым рылом… А я уж пожил, не судьба так не судьба. Не хочешь денег, не получишь.
Разговор тогда остался незаконченным. Спиридоныч оставил ГПУшника в раздумье. Тот, вроде, хотел его задержать. Но Кондрат рассудил так, что возможностей сказать ему о своём решении у Ерёмина впереди много, найдёт и место, и время.
Время шло, от ГПУшника никаких вестей не поступало. Кондрат чувствовал – раскулачка всё ближе.
Тогда и предпринял трюк с сундуком. Разве ж он знал, что так всё обернётся! Что так оплошает в самый неподходящий момент! Тьфу!
Кондрат завертел головой, словно пытаясь отогнать от себя воспоминания той злополучной ночи.
Размеренно цокали ходики на стене. Сердце бухало в ушах, рискуя выскочить из-под рёбер.
Кондрат нащупал чуни, попытался их надеть, но не тут-то было. Обувка стояла не так, как он оставил её перед сном. Носками в другую сторону.
Что за чертовщина?! Неужто он сам их повернул?
В этот момент Кондрат почувствовал чей-то взгляд. Кто-то смотрел на него сквозь окно, выходящее в огород. Оглянувшись, он едва не проглотил язык: в проёме окна застыла голова с всклокоченными волосами. Через мгновение голова исчезла. До Кондрата донёсся шелест травы.
Кто шастает по огороду в такую пору?!
Исчезнув в одном окне, голова вскоре появилась в другом, потом в третьем. Наконец, появившись в самом ближнем окне, она легонько стукнулась лбом в стекло. Кондрат вздрогнул: одно дело видеть кошмар, и совсем другое – его ещё и услышать.
«Она разбудит у меня всех домашних! – пронеслось в мозгу. – Не дай, бог, конечно!»
Кондрат поднялся, на ватных ногах кое-как доковылял до лавки, начал одеваться. Сердце колотилось, руки тряслись. В чём он провинился? За что ему такое? Ни одного греха за собой он не помнил. Ну, не любит он Советскую власть, так за что её любить-то? Не сегодня – завтра раскулачивать придут, всё хозяйство отберут. За это, что ли, любить-то?
Прежде чем выйти в сени, подошёл к кровати со спящими снохой и сыном. Прислушавшись, убедился, что они крепко спят, потом встал в углу на колени и взглянул в черноту висящих икон.
Так вышло, что глава глубоко верующего семейства был в душе убеждённым атеистом. Но не потому, что к этому призывали основоположники марксизма, пропади они пропадом. Просто за всю свою долгую жизнь, а Кондрату пошёл уже седьмой десяток, он не встретил ни одного подтверждения существования чего-либо потустороннего. Достаточно было почитать нужную газету или книгу, и всё становилось ясно.
И сейчас он в глубине души не верил, что в огороде у него – нечистая сила. Но другого объяснения увиденному пока найти не мог, поэтому перекрестился и неспешно направился к выходу.
С замирающим сердцем Кондрат вышел в сени, прислушался. Рука нащупала висевший на гвозде серп, но не удержала, и серп с грохотом свалился на пол. Ругнувшись на себя, Кондрат наклонился за упавшим серпом, и в этот момент почувствовал, что на него кто-то смотрит в щель между досками.
Холодок прокатился между лопаток прежде, чем он повернул голову. В щели ничего не было видно, но до него донёсся сдавленный смех. Хриплый, вроде и не человеческий вовсе.
Кондрат почувствовал, что ещё немного – и не выдержит, просто сойдёт с ума! Самым невыносимым было то, что смех показался знакомым! Кто-то из соседей его разыгрывает? Но кому это пришло в голову?! Кто не побоялся?
Теперь, когда этот кто-то знает, что его цель достигнута, что Кондрат напуган чуть ли не до сумасшествия, сплетня наверняка разнесётся по всей деревне. И как после этого Кондрат будет в глаза соседям смотреть?
Он решительно отодвинул засов и вышел на крыльцо.
Кончать пора со всем этим! Ставить точку!
Ночная прохлада забралась под рубаху, прокатилась ознобом до самых пяток. В огороде стояла темень – хоть глаз выколи. Тёмное, всё в тучах небо обещало непогодь. В ближайших домах окна были погашены, оно и понятно – огурдинцы крепко спали.
Кондрат внимательно оглядывал каждый смородиновый куст, вроде ничего не шевелилось.
Вдруг в тучах словно образовалась небольшая прогалина, и на короткое время огород осветился лунным светом. На кусты и засаженные грядки легла тень от дома, и Кондрат с ужасом разглядел, что на крыше, прямо над ним кто-то стоит с вытянутой рукой, словно замахивается. В руке могло быть что угодно – нож, камень, палка, – он не успел разглядеть.
В последний момент он скорее почувствовал, чем увидел, как этот кто-то оттолкнулся и прыгнул. Обернувшись, не успел ничего увидеть – на него обрушился вес чужого тела. Они упали в кусты, в последний момент Кондрату удалось оттолкнуть противника в сторону. Удар пришёлся вскользь по плечу.
Противник оказался сверху, он рычал, словно раненый зверь. Замахнулся ещё, ещё раз, в его руке Кондрат разглядел нож.
Это была женщина! Простоволосая, обезумевшая, с горящими глазами, в ночнушке. С трудом уворачиваясь от неумелых ударов, он всё же узнал её. Перехватив руку с ножом, без труда отвёл в сторону, выгнул на излом так, чтоб нож выпал. Потом хотел скинуть, но рука упёрлась во что-то мягкое под ситцем, Кондрат понял, что это, и замешкался.
– Манефа, ты, что ли?
– Сдохни, тварь! – рявкнула женщина и вцепилась зубами ему в руку.
Боль пронзила запястье на короткое время, привела его в чувство. В следующий миг он сбросил её с себя:
– Ты что, очумела? Дура-баба!
Словно кошка, она прыгнула на него, но вскоре отлетела к поленнице, ударилась головой и сдавленно заскулила.
– Я тебя всё равно убью! Не жить нам вдвоём на этом свете!
– Ты хоть скажи, – тяжело переводя дыхание после схватки, поинтересовался Кондрат. – За что ты меня хочешь убить-то!
– За Тимоху моего, вот за что! – она подняла с земли нож, встала на четвереньки. – Я видела, как ты в ту ночь привёз сундук тяжеленный. Сеном ещё замаскировал, гнида, чтоб, значит, народ не догадался. А Тимоху наутро мёртвым нашли! Он так спать и не ложился! Из-за твоего сундука Тимоху убили, я знаю! Будь ты проклят!
– Вот, значит, как, – удивился нарочито Кондрат, хватая прислонённые к сараю вилы. – А Тимоха говорил, что домашние все спят. Не спали, выходит, врал, получается!
– Раскулачки испугался, – хрипела вдова, то и дело вонзая нож в грядку с луком. – Золотишко решил у нас спрятать! Тварина!
– Много ты понимаешь! Баба и есть – баба! Что курица! Убиралась бы ты с моего двора, а то не ровён час – мои проснутся, разбудила ты их…
– Мне плевать, кто проснётся. Пусть узнают правду, что Тимоха погиб из-за тебя…
Скрип дверей заставил обоих обернуться. На крыльце с горящим фонарём появилась Степанида, сноха Кондрата:
– Что за грохот посреди ночи… О, господи…
Разглядев Манефу с ножом в руках, женщина начала креститься.
– Стеша, ты ступай, – как можно спокойней поначалу произнёс глава семейства. – Это наши дела, тебя они не касаются. – Потом, видя, что сноха застыла на крыльце, как вкопанная, прошипел в приказном тоне: – Иди спать, я сказал! Живо!
Вилы в руках свёкра убедили Степаниду, ему лучше не перечить. Перекрестившись ещё раз, она зашла обратно в дом.
– Пошла вон, скотина! – зарычал Кондрат на Манефу, замахиваясь вилами. – Убить тебя мало, сучка! Да связываться не хочется.
Чувствуя нешуточную ярость в его словах, Манефа поднялась с четверенек, потом попятилась, отодвинула одну из досок забора и протиснулась в щель.
– Разговор не окончен, – бросила напоследок. – Почаще оглядывайся, остерегайся!
– Пошла прочь, дура!
Уловив удаляющийся силуэт, Кондрат устало опустился на угол небольшого парника и тяжело выдохнул.
Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. Ещё немного, и ноги бы сами подогнулись.
Спустя какое-то время, поставив вилы на прежнее место, Кондрат устало поднялся обратно на крыльцо. Мысли путались, всё становилось с ног на голову: Манефа видела его в ту злополучную ночь. По идее, свидетельницу надо было убрать, но Степанида, появившись на крыльце в самый неподходящий момент, спутала Кондрату все карты.
Как теперь заткнуть рот Манефе, он не знал.
В доме всё было тихо, но он чувствовал: сноха только притворилась, что спит, на самом деле она ждала объяснений увиденному. Он ничего объяснять не собирался: ни сейчас, ни утром, никогда. Хотелось вычеркнуть эту ночь из жизни, впрочем, не только её.
Про всё, что случилось за последние месяцы, хотелось забыть раз и навсегда. И больше не вспоминать. Только как это сделать?
Бесплатный фрагмент закончился.
