Читать книгу: «Дом, где тебя ждут»

Name: Дом, где тебя ждут
Author: Александра Болтухина

Шрифт:

Глава 1

Дождьначался ночью, тихо, украдкой, как вор, застилающий мир серой пеленой. К утруон не кончился, не превратился в ливень, а так и остался висеть в воздухе -мелкий, назойливый, проникающий во все щели. Он был не водой, а состоянием.Состоянием Москвы в этот ноябрьский день, и состоянием души Анны Соколовой, стоявшей у свежей могилы на старомНиколо-Архангельском кладбище.

Анна нечувствовала холода. Вернее, чувствовала, но где-то далеко, на перифериисознания, как посторонний шум. Основное пространство внутри было занятостранной, ватной пустотой. Она смотрела на желтую глину, обильно поливаемуюдождем, на венок из искусственных хризантем, уже поникших под тяжестью влаги, идумала о том, что земля, наверное, пахнет. Но запах не доходил до нее. Как и звуки.Слова священника, молодого, с жидкой бородкой и озабоченно-торопливымвыражением лица, долетали до нее обрывками: «...прах... земля... упокой...».Они разбивались о какую-то невидимую стеклянную стену, отделявшую ее отпроисходящего.

Она былаздесь, в своем черном кашемировом пальто, купленном на прошлогоднюю премию, вчерных брюках и черных же кожаных ботинках, подошва которых сейчас медленно, новерно уходила в размокший грунт. Она была здесь своим телом - стройным,подтянутым, привыкшим регулярно посещать фитнес. Но ее сознание, ее «я» будтозависло где-то над этой сценой, наблюдая за ней со стороны. Вот стоит АннаСоколова, тридцати четырех лет, веб-дизайнер. Хоронит бабушку. Соболезнуйте.

За два днядо этого.

Они всегдасозванивались по утрам, пожелать хорошего дня, да и просто услышать друг друга.Несколько дней назад, бабушка не ответила на звонок, потом еще на один, и ещёна один. Анна прыгнула в машину и поехала к ней.

АгафьяМихайловна Соколова. Бабушка Агафья. Ей должно было исполниться семьдесят семьчерез месяц. Она умерла во сне, в своей старенькой московской квартире, каксказал врач скорой, от сердца. Быстро, не мучаясь. Это была единственная мысль,за которую Анна цеплялась последние дни, как за спасительную соломинку: Она не мучилась.Она просто уснула.

Быстрый ритмделовой Москвы, давно имеет решения для любых задач, в том числе и таких. Аннасвязалась с агентством, перевела аванс, обсудили вопросы: забрать тело, собратьдокументы и подготовить справки, организовать похороны, пригласить батюшку,заказать поминальный обед, и пр.

Всё быстро,аккуратно, без лишних эмоций, и доведено до автоматизма. В течение часа телоуже увезли в морг.

Аннаопустошенно сидела на кухне, потом пошла в спальную комнату, растеряннонакинула покрывало прямо на распахнутую кровать, поправила коврик на полу,потом поняла бессмысленность своих действий, огляделась. Подумала, что надо бысобрать какие-то бабушкины личные вещи, чтобы не оставлять их в пустойквартире. Нашла в шкафу небольшую картонную коробку с крышкой, и что-томашинально стала в неё складывать. После, почти на автомате, уже с коробкой вруках вышла из опустевшей квартиры, закрыла дверь, дошла до машины, положила еёна заднее сиденье, и в состоянии лёгкой прострации поехала на работу.

Прощание.Вокруг стояли люди. Не толпа, но достаточно, чтобы образовать некий ритуальныйполукруг. Анна скользнула по ним взглядом, не поворачивая головы. Человек пятьсоседей по дому, ещё три пенсионерки - давние бабушкины знакомые, телефоныкоторых она пару лет назад ей выписала, с наказом: если со мной чего, позвони,позови попрощаться. Еще две пожилые женщины – соседки по поселку «Прибрежный»где находился бабушкин старый дом. Они приехали вместе, на электричке, вцветастых плащах-дождевиках. Одна из них, Валентина Семеновна, та самая, скоторой у бабушки было негласное соперничество у кого вкуснее соленые грузди,сейчас плакала, утирая глаза краешком платочка. Плакала искренне,по-человечески. Анна почувствовала укол стыда: почему не могу заплакать я?

Рядом - коллеги.Игорь из копирайтинга, в расстегнутой куртке поверх костюма, ежился от сырости.Рита из отдела проектов, делавшая вид, что ей очень грустно, но ее взгляд ужеблуждал в сторону выхода. Они приехали, потому что так положено. Из чувствакорпоративной солидарности и потому что иногда по пятницам они вместесобирались после работы, в каком-нибудь баре выпить по бокалу вина. Им всемпредстояло вернуться в опенспейс на Ленинском проспекте, к своим мониторам,чатам и бесконечным правкам. Их жизнь не изменилась. Изменилась только её.

Ещё былаСветка. Светлана Игоревна, как она теперь представлялась. Бывшая одноклассница,вернее, учившаяся в параллельном классе. Они не дружили, но Светка всегдаумудрялась быть в курсе всех событий в жизни Анны. Сейчас она стояла чутьпоодаль, в модном длинном пальто с палантином и в длинных сапогах, совершеннонеподходящих для кладбища. Ее лицо было красноречивее любых слов: это быловыражение не скорби, а острого, живого любопытства. Она изучала Анну, изучалаобстановку, впитывала детали, чтобы потом где-нибудь за бокалом винарассказать: «А вот представляешь, я была на похоронах бабки у Аньки Соколовой,той, что дизайнером… Да-да, та самая… Выглядела ужасно, конечно, подавленная…Да какое там наследство, квартиру понятно матушка её к рукам приберёт, Анькеразве что старый дом развалюха в селе достанется…»

Аннаотвернулась. Дождь стекал за воротник пальто, холодной змейкой ползя попозвоночнику. Она вспомнила, как в детстве, когда они с бабушкой попадали подтёплый летний дождь в посёлке, та всегда говорила: «Это не дождь, Анечка, этонебесный душ. Всех моет, всё чистит». И они бежали домой, смеясь, и бабушкарастирала ей мокрые волосы большим пушистым полотенцем, пахнущим солнцем иветром.

Теперьнебесный душ мыл бабушкин гроб. И чистить, кажется, было уже нечего.

- Вечнаяпамять… - прозвучал финальный возглас. Священник замолчал, перекрестился.Кто-то из мужчин, нанятых агентством, сделал знак. Гроб на лентах началмедленно, прерывисто опускаться в яму. Сухой, неприятный скрежет лент о краямогилы.

Звук первойгорсти земли, ударившей о крышку, заставил Анну вздрогнуть. Это был самыйстрашный звук на свете. Окончательный. Бесповоротный. Тук. И все. Больше небудет чая с малиновым вареньем в граненых стаканах. Не будет бабушкиногоголоса, тихо напевающего что-то под нос за вязанием. Не будет ее спокойных,мудрых глаз, в которых всегда можно было утонуть и найти покой.

Так ужполучилось, что с бабушкой Агафьей у Ани всегда были куда более родственные,теплые и доверительные отношения, чем с матерью. Отец давно ушел, завёл другуюсемью и с Анной отношений не поддерживал. Мать в вечных поисках лучшей жизни,тоже дочерью особенно не интересовалась, а после того, как та закончилауниверситет, так и вовсе перевела в статус «отрезанный ломоть». А чтобысохранить видимость хороших отношений, перешла в разговорах с ней уменьшительно-ласкательную форму общения.

И тут,сквозь ватную пелену, прорвалось первое острое чувство. Не горе. Паника.Стремительная, леденящая мысль: А кто теперь будет меня слушать? Кому я будунужна просто так, без условий, без ожиданий?

Она сжаларуки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной. Онапомогала держаться.

Люди сталирасходиться. Подходили, пожимали руку, говорили штампованные фразы. «Держись».«Соболезную». «Прими наши соболезнования». Анна кивала, благодарила, ее губырастягивались в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Она была похожа наробота, запрограммированного на ритуал скорби.

К нейподплыла, словно на парусах своего мехового палантина, Ольга Викторовна,подруга матери. От нее пахло дорогим, но тяжелым парфюмом, смешанным с запахоммокрой норки.

- Анечка, голубушкамоя, - заговорила она густо, со слезой в голосе, которая, казалось, вот-вотпрольется, но так и не проливалась. - Какое горе, какое несчастье… АгафьяМихайловна… светлый человек… Ты как, родная? Одна совсем?

- Спасибо,Ольга Викторовна, справляюсь, - выдавила из себя Анна.

- Мамочка-тознает? Елена?

- Знает.Звонила ей утром, в день, когда бабушку нашла...

- Ах, да,конечно, они же в круизе… - Ольга Викторовна качнула головой, выражая целуюгамму чувств: и понимание, и легкое порицание, и сожаление. - Ну, ничего, ты унас сильная, самостоятельная. Все уладишь.

«Сильная.Самостоятельная». Эти слова звучали сегодня как проклятие.

Аннавспомнила тот разговор с матерью, в день когда она нашла бабушку. Пятиминутныйсеанс связи через спутник. Мать, Елена, на палубе лайнера. Загорелая,ухоженная, в широкополой белой шляпе и солнечных очках. Синее-синее небо,синее-синее море. Идеальная картинка из рекламы жизни после пятидесяти.

- Анечка,солнышко, я просто в шоке, - говорила мать, и ее голос действительно дрожал. Нобыла ли это дрожь горя или просто плохая связь? - Мы не можем прервать круиз,ты же понимаешь, все оплачено… Ты справишься одна? Я знаю, ты справишься. Ты уменя взрослая, умная.

«Взрослая.Умная». Еще два синонима к слову «одиночество».

- Справлюсь,мам.

На следующийдень мать позвонила уже сама.

- Анечка, тыкак там? - Заказала всё через агентство? Молодец, правильно. Вот ещё, с еёквартирой я сама вопрос решу, а ключи от старого дома в Прибрежном у соседаесть, Николай Петрович. Ты его помнишь? Старик с котом. Он все знает.

- Матьсделала паузу, и ее лицо на экране смартфона исказилось легкой, брезгливойгримасой. - Вообще, этот дом… Анечка, это же настоящая развалюха. Головнаяболь, честно говоря. Бабушка в последние годы бывала там, в основном летом,особо ничего в нём не делала. Решай сама. Может, продать? Хотя кто купит этотстарый дом в такой глуши… В общем, с этим домом как решишь. Держись, доченька.Я потом еще позвоню, как только пристанем к берегу. Целую.

«Развалюха».Эти слова, брошенные через полмира, упали в ту самую пустоту внутри Анны иотозвались тихим, горьким эхом. Они обесценивали не дом, а память. Память одетстве, о летних каникулах, запахе сена и речной воды, о бабушкиных сказках наночь под шум дождя по крыше.

- АннаВикторовна? - Ее окликнул один из работников ритуального агентства, молодойпарень в слишком большом черном костюме.

- Мызакончили. Еще поминальный обед в кафе «Уют», там всё заказано, но оплатитьнадо будет на месте.

- Спасибо, японяла.

-Соболезнования еще раз.

Он быстроудалился, радуясь, что его работа закончена.

Аннаосталась одна. Полупустая аллея, мокрые деревья с голыми, черными ветвями,тянущимися к свинцовому небу. Где-то вдали гудел город - вечный, неумолимый,равнодушный. Она постояла еще минуту, глядя на свежий холмик, на который ужепадали капли дождя, образуя мелкие лужицы в отпечатках подошв. Потомповернулась и пошла к выходу, к своей машине, припаркованной за пределамикладбища. Каблуки глухо стучали по мокрому асфальту.

«Поминальныйобед в кафе «Уют» на Сухаревской в 14:00», - вспомнила она. Еще один пункт впрограмме. Еще один акт ритуала.

Обед прошелтак же, как и похороны - правильно, безупречно и абсолютно бездушно. Длинныйстол, застеленный синей скатертью, стандартный набор: борщ, селедка под шубой всалатнице, холодец с хреном, куриные котлеты с гречкой, компот из сухофруктов.Люди ели, чокались стопками с водкой («За упокой…»), говорили тихими голосами.Вспоминали бабушку.

- Она всегдатаким чудесным вишневым вареньем угощала…

- Помню,как-то помогла мне сумку донести от электрички…

- Светлыйбыл человек. Царство ей небесное.

Анна сиделаво главе стола, кивала. Официант стоял чуть в стороне, периодически подходя,подливая компот тем, у кого пустел стакан. Она ловила на себе взгляды и читалав них: «Ну, слава богу, не наши похороны. И завтра все будет как обычно».

Игорь,пытаясь как-то разрядить обстановку, рассказал старый, не очень смешнойанекдот. За столом вежливо улыбнулись. Анна почувствовала, как ее собственнаяулыбка застывает на лице, превращаясь в маску.

Она смотрелана тарелку с остывающей котлетой и думала о том, что последние три года еежизнь была похожа на этот поминальный обед. Все правильно, все по протоколу.Работа - бесконечная верстка макетов, правки клиентов, токсичный начальник,считавший себя гением и унижавший подчиненных ради удовольствия. Вечера - либоперегоревшие за монитором, либо пустые разговоры с Максимом в дорогих, нобезликих ресторанах. Отношения… Да были ли они? Было удобное соседство двухуспешных, уставших людей, которые боялись остаться одни, но и создать что-тонастоящее были наверное уже не способны. Она ждала от Максима шага, какого-топризнания, предложения. А он, казалось, считал, что идеальные отношения - этокогда ничего не меняется. Брак? Дети, ну какие дети? Зачем? Им и так хорошо. Уних есть секс по расписанию, совместные походы в кино и раздельные счета. Аннавспомнила случайно подслушанный разговор Максима с матерью: - мам ну какаясемья, какие внуки, мне пока этого точно не надо, ну а когда соберусь, тамвидно будет …

Оначувствовала себя как в аквариуме. Все видно, все прозрачно, но ты отделен отмира толстым стеклом, и никто не слышит, как ты кричишь. А кричать, впрочем,уже и сил не было. Наступило то, что психологи в одном модном ультрасовременномблоге называли «эмоциональным выгоранием». Когда не осталось сил даже наэмоции. Наступает цинизм, равнодушие, работа на автомате. Жизнь на автомате. Апотом что… смерть на автомате?

И вот этотавтомат сегодня хоронил единственного человека, который любил ее не за что-то,а просто так.

Когдапоследние гости, попрощавшись и еще раз пообещав «поддержать в любое время»,разошлись, Анна заплатила по чеку - кругленькую сумму, которую бабушка,наверное, копила бы полгода - и вышла на улицу.

Было ужетемно. Фонари зажигали на мостовых мокрые желтые круги. Дождь не прекращался.Он теперь казался частью города, его естественным состоянием. Она шла к своеймашине, и ее шаги отдавались в тишине переулка глухим, одиноким эхом.

«ФольксвагенТигуан», серый, немаркий, купленный три года назад как разумное и практичноеприобретение, стоял под фонарем. Анна села на водительское место, закрыла глазаи опустила голову на руль.

Тишина.Только мерный, убаюкивающий стук капель по крыше. И где-то глубоко внутри -тиканье. Тиканье ее собственного измотанного сердца. Она сидела так минуту,другую, десять. Не думая ни о чем. Просто слушая дождь и тишину в собственнойголове.

Потомдостала телефон. Десятки сообщений. Рабочий чат гудел: «Анна, клиент срочнотребует правки по проекту «Солнечный ветер»!», «Где финальные макеты?»,«Начальник в ярости». От Максима: «Как дела? Держись». Последнее - отправленодва часа назад. И все. Ни одного звонка. Ни одного человеческого «Как ты?».

Она набралаего номер. Руки дрожали, но голос, когда он ответил после третьего гудка, был унее ровным, почти бесстрастным.

- Привет. Нукак ты? Все позади? - спросил Максим. В его голосе слышалась деловаяучастливость, как у врача, спрашивающего пациента после процедуры.

- Да,позади, - сказала Анна.

- Молодец. Язнал, что ты справишься. Ты же у нас крепкий орешек. Цветы дошли?

«Цветы». Да,огромная, безвкусная корзина роз и гербер от службы доставки. С визиткойагентства и запиской, напечатанной на принтере: «С глубокими соболезнованиями.Максим».

- Дошли.Спасибо.

- Отлично.Слушай, у меня тут завал на работе просто неподъемный. Этот новый проект… Вобщем, может, встретимся в среду? Как обычно, в «Буше»?

В этотмомент что-то внутри Анны сломалось. Не с грохотом, а тихо, как ломаетсяперемороженная ветка. Та ледяная, ясная пустота, в которой она пребывала весьдень, вдруг сконцентрировалась в одну точку - острую, твердую, алмазную. Этобыло решение. Не эмоциональное, а глубокое, идущее из самого нутра, из тогоместа, где прячется инстинкт самосохранения.

- Нет,Максим, - сказала она, и ее голос прозвучал на удивление спокойно и твердо. -Не как обычно. И не в среду.

На том концепровода воцарилась пауза. Не долгая, но красноречивая.

- Анна, нучто ты… Ты же в стрессе, все понятно. Не надо сейчас никаких решений…

Она положилатрубку, не дожидаясь возражений, оправданий или, чего уж там, предложениянемедленно приехать. Выключила телефон и бросила его в сумку.

Решение ужепринято, - подумала она. В ее мыслях не было ни злости, ни обиды. Былаокончательная, бесповоротная усталость. - Я устала. От всего. От этой вечнойгонки. От ожидания чего-то, что никогда не случится. От нас. Мне нужно…остановиться. Просто всё. – Но это она скажет Максиму уже завтра.

Тишина вмашине стала абсолютной.

И тогда она,наконец, заплакала. Не рыдая, не сотрясаясь. Слезы текли по ее щекам тихо,беззвучно, сами собой, смывая с лица маску собранности. Это были слезы не побабушке. Это были слезы по себе. По той Анне, которую она потеряла где-то напути из маленькой прилежной девочки в успешную московскую дизайнершу. По своемувыгоревшему, измотанному «я».

Она вытерлалицо, рукавом дорогого пальто, завела машину и поехала домой. Дорога за лобовымстеклом плыла привычным кошмаром. Пробки, слепящие фары встречных машин,вездесущие камеры. Город, огромный, перенаселенный, враждебный. Миллионы огнейв окнах, за каждым из которых кипела своя жизнь, своя драма, свое одиночество.Она была здесь песчинкой. Никому не нужной, незаметной песчинкой.

Выйдя измашины, открыла заднюю дверь, и забрала коробку, собранную в бабушкинойквартире, и которая так и пролежала на заднем сиденье все эти суматошные дни.Её квартира в панельной девятиэтажке на окраине, купленная несколько лет назадв ипотеку, встретила ледяным мраком и тишиной. Она не включила свет в прихожей,прошла в гостиную, сбросила влажное пальто на диван. В окна лился тусклый светуличных фонарей, ложась на глянцевый пол холодными прямоугольниками. Все здесьбыло стерильно, идеально, как на фото в интерьерном журнале: серый диван, стеклянныйстолик, телевизор с огромным экраном, пара картин с абстракциями. Ничеголишнего. Ничего живого. Это было не жилище, а демонстрация статуса. Клетка. Ини одной безделушки, которая хранила бы память.

Впрочем.Память… у неё остался старый бабушкин свитер. Прошлой осенью Анна попала подсильнейший ливень, когда была недалеко от бабушки. Поднялась, и дрожащей отхолода рукой нажала на кнопку звонка.Бабушка Агафья всплеснула руками открыв дверь, и быстро отправила её подгорячий душ. Когда разомлевшая Анна вышла замотанная в толстый махровый халат,на столике в зале её уже ждал круглый заварник душистого чая, с вазочкой полноймалинового варенья. Домой она уходила с зонтом и в теплом вязанном свитере. Исвитер… бабушкин свитер так и остался у неё. Потом заметила, что когда на душестановилось совсем уж невмоготу, если достать, положить рядышком на подушку иуткнуться в него носом, то все беды и невзгоды потихоньку отступали и онаспокойно засыпала.

Анна прошлав спальню. Положила картонную коробку на кровать. Подошла к шкафу, достала сполки свитер, и застыла, прижав его к груди. В груди тоскливо щемило сердце.Потом подошла, села на край кровати. Сняла крышку с коробки.

Сверхулежали несколько тетрадок, записная книжка, какая-то мелочёвка с комода, а подними бархатная сумочка. Небольшая, темно-синяя, с потертой позолоченнойзастежкой. Бабушкина сумочка. Та самая, в которой та носила пенсионноеудостоверение, очки в футляре, платочек и всегда - пару мятных леденцов «Дюшес»для внучки.

Анна взяласумочку. Бархат был теплым на ощупь, несмотря на холод комнаты. Она прижала еек лицу и вдохнула. И тут ее накрыло.

Запах.

Это был непросто запах бабушкиных духов и пудры. Это был концентрированный аромат всегосамого светлого, что было в ее жизни. Теплой печной выпечки. Сушеной мяты идушицы, которые бабушка собирала на лугу. Моченых антоновских яблок,хранившихся в бочонке. Свежеиспеченного ржаного хлеба. Воска от потухшей свечи.И еще что-то неуловимое, что можно назвать просто - запах дома. Запах безопасности.Запах безусловной любви.

Волнавоспоминаний хлынула на нее, сметая ледяную плотину равнодушия. Вот она,маленькая, сидит на полу на теплом половичке и складывает домик из кубиков, абабушка, прищурившись, вяжет у печки и тихонько напевает. Вот они идут наречку, и бабушка крепко держит ее за руку, а в другой руке у нее тканевая сумкас полотенцами и бутылкой домашнего кваса. Вот они пьют чай с вареньем изкрыжовника, и бабушка говорит: «Смотри, видишь радуга в брызгах на окне. Этоангелы играют».

Анна сжаласумочку в руках, и по ее лицу снова потекли слезы. Теперь уже горячие, живые,очищающие. Она плакала, наконец, плакала не как автомат, а как человек. Какпотерявший самое дорогое ребенок.

Когда слезыиссякли, оставив после себя странную, щемящую легкость, она открыла застежкусумочки. Внутри лежали знакомые предметы. Свернутый в аккуратный квадратикносовой платок с вышитым уголком. Пачка леденцов, уже немного слипшихся.Фотография - Анна лет десяти, в школьной форме с белым фартуком, стоит у яблонивозле их дома. И - небольшой сверток, аккуратно завернутый в мягкую фланель.

Аннаразвернула ткань. И на темно-вишневый паркет, со звонким, чистым, почтимузыкальным звуком, упал предмет.

Она замерла,потом медленно опустилась на колени.

На полу лежалключ. Большой, массивный, явно старинный. Он не был похож на современные ключи.Его бородка сложной, ажурной формы, с несколькими зубцами разной длины. Аголовка… Головка настоящее произведение искусства. Она была отлита в видеидеальной, сужающейся к центру спирали. Спираль не просто украшение; онаказалась символом, загадкой, закодированным посланием. Металл был темным, почтичерным, но не ржавым, а будто прошедшим сквозь время и покрытым благороднойпатиной. В тусклом свете из окна спираль отливала мягким, матовым серебром.

Анна села напол рядом, протянула руку, коснулась ключа. Он был прохладным. Она взяла его,сжала в ладони. Тяжесть металла ощущалась удивительно приятной, реальной.Провела большим пальцем по виткам спирали. Они были гладкими, отполированнымибесчисленными прикосновениями.

И тут в еесознании, в той самой глубине, где еще недавно царила пустота, вспыхнулакрошечная искра. Искра не надежды - до надежды было еще далеко. Искра живого,настоящего любопытства, отголосок какой-то тайны. Что это за ключ? От чего? Чтозначит эта спираль? Почему бабушка хранила его так бережно, и всегда носила ссобой?

Она сиделана полу, в холодной, темной, пустой квартире, сжимая в одной руке старыйбабушкин свитер, пахнущий домом, а в другой - удивительной формы железный ключот какой-то тайны. И медленно, по капле, пустота внутри начинала заполняться.Не чувствами еще, а вопросами. Вопросами, которые были гораздо живее и важнеевсех рабочих проектов, правок клиентов и молчаливых ужинов с Максимом.

Анна поднялаголову и посмотрела в темное окно, за которым был ее город - шумный, суетливый,равнодушный.

«Развалюха»,- снова вспомнила она слово матери.

И вдругпоняла с абсолютной, неопровержимой ясностью: завтра ей точно не хочется идтина работу. Она напишет заявление на отпуск за свой счет, поругается сначальником, и ей будет все равно. Потом она бросит в старый спортивный рюкзакэтот старый свитер, пару джинсов, футболки и свой ноутбук. Возьмет этот ключ,сядет в машину и поедет. Просто поедет на север, по Ленинградскому шоссе, апотом свернет на ту самую, знакомую с детства дорогу, ведущую вдоль речки козеру и поселку с поэтичным названием «Прибрежный».

Потому чтоздесь, в этой идеальной, выхолощенной, одинокой клетке, ей больше нечегоделать. Потому что единственное место на земле, куда она сейчас хочет, - это тасамая «развалюха». Последнее место, где, как ей вдруг, иррациональнопоказалось, ее еще могут ждать. Где, может быть, она найдет ответы на вопросы,которые даже не успела еще себе задать.

Ключ в ееруке постепенно согревался, впитывая тепло ее кожи. Холодный металл становилсячастью ее жизни.

Анна встала,подошла к окну. Дождь все шел, превращая огни ночной Москвы в расплывчатыецветные пятна. Миллионы жизней, миллионы одиноких огоньков. Ее огонек здесьгас. Но где-то там, в двух сотнях с лишним километрах к северу, в заброшенномдоме с печкой и пахнущим яблоками чердаком, возможно, еще теплился другойогонёк, другая лампадка. Лампадка памяти. Лампадка, которую нужно было найти,чтобы не замерзнуть окончательно.

Онаповернулась, положила ключ на комод рядом с коробкой. Завтра. Завтра всеначнется.

«Ладно -прошептала она в тишину квартиры, которая так и не стала домом. - Жди меня. Яеду».

Глава 2

Серое утрозацепилось краем за грязные стекла панельных многоэтажек, когда Анна выезжалаиз двора. В её «Фольксвагене» на заднем сиденье лежал спальный мешок, коробка сминимальным набором посуды, запас продуктов на первое время, сумка с вещами; напассажирском – рюкзак.

Город в этотутренний час был враждебен и тесен. Каждая минута в пробке на Ленинградкеказалась насмешкой, проверкой на прочность. «Вернись, - шептали огнисветофоров. - Вернись в свой понятный ад». Она стиснула зубы и включиладворники, смазывая мир в размытые полосы. Пейзаж за окном был знаком дотошноты: рекламные билборды с натянуто улыбающимися людьми, бесконечныестройки, забранные в зубастые конструкции фасады бизнес-центров. Это былатерритория, где она провела последние десять лет, вытачивая из себя успешного,эффективного, безликого профессионала. И теперь она сбегала. Не в отпуск, аподольше.

Черезполтора часа, когда бетонные джунгли начали редеть, а на смену им пришлипромзоны с дымящими трубами, на приборке замигал жёлтый значок бензобака. Нервыбыли натянуты струной, и эта мелочь вызвала приступ раздражения. Она свернулана незнакомую АЗС - не гламурную сетевую, а старую, частную, с облупившейсявывеской «Нефтепродукты». Заправлял её мужчина лет пятидесяти в засаленнойкуртке, с лицом, продубленным насквозь ветром и бессонницей.

- Полный95-го? - спросил он, не глядя.

- Да.

- Стеклапротру?

- Давайте, -кивнула Анна, выходя из машины, чтобы размять ноги.

Воздух здесьуже был другим - пахло не выхлопом, а топливом, влажной землёй и далёким, ночётким дымком костра. Она сделала несколько глубоких вдохов, и странное дело -ком в горле, сжимавший его с самого утра, чуть ослаб.

Мужчинаметодично чистил стекла, его движения были медленными, но точными.

- Далекопуть-то? - спросил он вдруг, и его голос оказался неожиданно мягким.

- ВПрибрежный, - ответила Анна, сама удивившись своей откровенности.

Он насекунду замер, кивнул.

- Местахорошие, тихие, бывал там на рыбалке на озере. Нынче таких мест мало осталось,куда суета не долезла.

Он сказалэто с такой простой убеждённостью, будто констатировал факт: трава зелёная,вода мокрая. И в его словах не было ни осуждения, ни подобострастия. Былоспокойное признание иного выбора.

- А там…жить можно? - сорвался у неё вопрос, детский и беспомощный.

Мужчинапосмотрел на неё прямо. Глаза у него были светлые, усталые.

- Дом есть?

- Есть. Старый.

- Значит, ижить можно, - заключил он, как будто всё было очевидно. - Дом - он главное. Всёостальное приложится.

Он закончил,принял деньги, дал сдачу мелкими купюрами.

- Счастливо.Не гоните по нашей дороге, там после дождей ямы, водой скрытые. Только ходовуюубьётё.

Он махнулрукой и пошёл к своей будке. Этот мимолётный контакт, этот короткий разговор снезнакомцем, который увидел в ней не московскую даму на иномарке, а просточеловека на перепутье, оказался первой ниточкой, связующей её с новым миром.Миром, где ценят не скорость, а осторожность, не статус, а наличие места, гдеего ждут.

Онатронулась с места, уже соблюдая его совет, сбавив скорость. И как будто вместесо скоростью замедлилось время. Рекламные щиты исчезли совсем. Их сменилибескрайние поля, чёрные, вспаханные под зиму, уходящие черными полосами подсамые тучи. Перелески стояли, как острова в этом буром море, - оголённые,мокрые, торжественные в своей нагой осенней красоте. Дождь перестал бытьразмытым пятном за стеклом; теперь она видела каждую каплю, цепляющуюся затравинки у обочины, каждую лужу, в которой небо отражалось свинцовым бликом.

Она уезжалаиз города, мысли понемногу успокаивались «раскладываясь по полочкам»,взвешивались принятые решения и разбирались сомнения. Обстоятельный, внутреннийдиалог.

«Что тыделаешь, Анна? Ты бросаешь карьеру. Ты разрушаешь отношения. Ты зарываешься вкакую-то глушь, в дом, который, скорее всего, гниёт по углам. Ты сошла с ума. Аесли мама права. Макс прав. Все они правы, а ты - избалованная дура,устраивающая побег от реальности».

Глазазатуманились. Она резко свернула на грунтовую площадку, раньше служившую, судяпо вывеске, придорожным кафе, а ныне заросшую бурьяном. Заглушила двигатель.Тишина обрушилась на неё - абсолютная, звенящая, нарушаемая только шелестомморосящего дождя по крыше и далёким карканьем вороны.

Она досталателефон. Включила его. Мир немедленно ворвался в салон вибрацией десятковуведомлений. Рабочие чаты, письма, спам. И три пропущенных вызова от Максима.Он не писал. Он звонил. Это было в его стиле - не тратить время на тексты,решать вопросы голосом.

Она не сталаслушать голосовые. Набрала номер. Сердце билось где-то в горле.

Он ответилпочти сразу, голос собранный, деловой, но с лёгкой примесью укора.

-Наконец-то. Я уже думал, ты сбежала. Где ты?

- Еду, -голос её звучал хрипло. Она сглотнула.

- Послушай,Анна, - его тон смягчился, перешёл в снисходительно-терапевтический. - Я всёобдумал. Ты в стрессе. Потеря близкого человека - это тяжело. Но бежать, ломатьвсё… Это не решение. Давай ты доедешь до этой своей… деревни, выспишься, изавтра мы спокойно всё обсудим. Я может даже смогу приехать.

В его словахне было ни капли злого умысла. Была уверенность человека, который знает, какустроен мир, и пытается навести в нём порядок. И от этой уверенности еёпередёрнуло.

- Максим, яне «ломаю». Уже всё давно сломалось. Просто ты не замечал.

На том концепауза.

- Что этозначит?

- Этозначит, что я последние три года - как робот. Я просыпаюсь, делаю работу,которая меня не радует, встречаюсь с тобой, потому что тебе так удобно, а мнене так страшно быть одной, а вечером одна ложусь спать и молюсь, чтобы утром небыло так же. Бабушкина смерть… она не сломала меня. Она просто заставилаувидеть, что я, моя жизнь уже давно пустое место. Я как тень самой себя, вдорогой одежде.

- Это чушь,- отрезал он, и в голосе впервые прорвалось раздражение. - У тебя прекраснаякарьера. У нас всё стабильно. Мы - успешная пара. Чего тебе не хватает?

Слово«стабильно» прозвучало как приговор.

- Мне нехватает жизни, Максим! - вырвалось у неё, и голос дрогнул. - Мне не хватаетощущения, что я хоть кому-то нужна просто так, а не, потому что я «хорошийдизайнер» или «удобная спутница». Мне не хватает ожидания нового утра, котороехочется встретить. Мне не хватает… дома.

- Дом - этоквартира. Которую мы, потом, сможем выбрать вместе…

- Нет! -перебила она, и это «нет» прозвучало тихо, но с такой необратимой твёрдостью,что он замолчал. - Нет, Максим. Я уже не хочу выбирать квартиру с тобой, темболее когда-то потом. Я не хочу «обсуждать спокойно». Я устала. От тебя. Отработы. От этой всей… предопределённой стабильности ведущей в … никуда. Ябольше не могу.

Тишина втрубке стала густой, тяжёлой.

- И что, тытеперь будешь в этой деревне картошку растить? - спросил он, и в его голосезазвучала ядовитая насмешка, последнее оружие задетого самолюбия.

- Не знаю, -честно ответила Анна. Её злость уходила, оставляя после себя только печальнуюусталость. - Может быть. А может, просто буду слушать, как стучит дождь покрыше, смотреть в окно, и дышать свежим лесным воздухом. Для начала и этого хватит.

- Тыразрушаешь наше будущее.

- У нас небыло будущего, Максим. Ты сам это знаешь, извини… я, случайно услышала твойразговор с мамой… Было длинное, комфортное настоящее, без будущего со мной. Имне такое настоящее, стало больше не нужно. Прощай.

Она положилатрубку, снова выключила телефон и бросила его в бардачок. Руки дрожали. Но надуше, впервые за долгие месяцы, стало пусто и светло. Как после долгой,изматывающей болезни, когда прошёл кризис и осталась только слабость ипонимание, что худшее позади. Она выплакала все слезы ночью после похорон,свернувшись калачиком на кровати, в обнимку со старым свитером. Сейчас былосухо и горько, но чисто.

Она сновазавела машину и тронулась в путь. Дорога свернула с трассы, превратившись вдвухполосную ленту, петляющую между полей. Леса становились чаще, гуще. Воздухза стеклом, даже через систему фильтрации, казался другим - влажным, свежим,пахнущим грибной сыростью и прелой листвой. Она открыла окно на щелочку.Холодный поток ударил в лицо, но он был живительным.

Пейзажменялся, как кадры замедленного кино. Вот мелькнул мост через Шошу, потом дорога повела вдоль Волги - тягучей,свинцовой, в белой дымке испарений, с неподвижными, словно заснувшими, берегами.Вот промелькнула деревенька - пять домов, курятник, дымок из трубы, которыйподнимался столбом в неподвижном воздухе и медленно растекался по серому небу.Она проезжала мимо старой, недавно восстановленной церкви из красного кирпича,у которой была новая маковка с золотистым крестом. Время здесь не былолинейным. Оно наслаивалось, как геологические пласты: современная вывескасельпо соседствовала с домом века XIX, покосившийся сарай контрастировал саккуратной автобусной остановкой из современных материалов.

И вот, послеочередного поворота дороги, за которым лес расступился, показался он - ПосёлокПрибрежный. Не современный ухоженный коттеджный посёлок «европейского уровня»,как могло бы показаться из названия, а именно старый, настоящий посёлок,выросший когда-то вокруг рыболовецкой артели и дома отдыха. Он стелился попологому берегу большого, почти морского озера, утопая в деревьях. Отцентральной, ещё асфальтированной, но в заплатах, улицы разбегались в стороныгрунтовые дорожки. А сразу за посёлком начинался лес.

Анна снизиласкорость до минимума, став незримой наблюдательницей. Жизнь здесь не кипела, нотлела - ровно, неугасимо. Дымок из труб говорил о том, что дома жилы. Изоткрытых ворот гаража доносилось равномерное постукивание молотка. На лавочке уколонки сидели двое стариков в телогрейках, не разговаривая, просто глядя надорогу. Они проводили её взглядами, не выражающими ни удивления, ни интереса -просто фиксация факта: проехала чужая машина.

Дома былиразными, и в этой разности читалась летопись. Были крепкие пятистенки,сложенные ещё из кондового леса, с резными наличниками, покрашенными когда-то вяркую зелень или синь, теперь потускневшими, но не утратившими достоинства. Уних были аккуратные палисадники, где даже сейчас алели кусты шиповника иторчали султаны золотых шаров очитка. Были серые, обшитые тёсом «советские»домики послевоенной постройки с крохотными окошками. Были и пара-тройка новых,кирпичных, с панорамным остеклением и высокими заборами - островки иного мира,встроенные, но не ассимилированные.

И чем дальшек озеру, тем дома становились старее, а расстояния между ними - больше. Инаконец, в самом конце улочки, которая уже была скорее накатанной в травеколеёй, под сенью двух исполинских клёнов, она увидела его.

Сердце еёёкнуло и замерло.

Дом.Бабушкин дом. Не развалюха. Ни капли.

Он стоял,отступив от дороги, за невысокой, покосившейся в нескольких местах, но всё ещёцелой оградой, с воротами, и калиткой сбоку. Это была не избушка, а именно дом- двухэтажный, срубленный из толстенных, почерневших от времени, но не тронутыхгнилью брёвен. Резной фронтон, наличники с резными символами, давно утратившиепозолоту, но сохранившие чёткость линий. Крыша из тёмного шифера, крутая, чтобыскатывался снег. Одно стекло на втором этаже было заменено на новое,пластиковое - единственная уступка времени, кричащая вкрапление. Дом казался незаброшенным, а спящим. Он не просил о помощи. Он ждал. Ждал своего часа исвоего человека.

Анназаглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя сквозь лобовоестекло, заляпанное дорожной грязью. Все сомнения, вся усталость куда-тоотступили. Осталось только щемящее, до боли знакомое чувство. Она узнавала его.Узнавала высокое крыльцо с навесом, где бабушка ставила горшки с геранью.Узнавала ту самую яблоню во дворе, теперь голую и мокрую. Узнавала форму окон,силуэт трубы…

Она вышла измашины. Морось почти прекратилась. Воздух был насыщен запахами: озёрной воды,мокрой древесины, дыма и ещё чего-то сладковато-прелого - возможно, палыхяблок, оставшихся под деревом. Тишина была не городской, глухой, а насыщеннойтихими звуками: где-то капало с крыши, шуршала в сухой траве мышь,далеко-далеко каркала ворона.

Калиткаотворилась с протяжным, мелодичным скрипом, который она помнила с детства. Дворбыл запущен, но не захламлён. Трава пожухла, но сквозь неё угадывались контурыдорожки к колодцу-журавлю и к маленькой, покосившейся бане в глубине участка.

На крыльце,под навесом, прямо на верхней ступеньке, сидел старик. Рядом, подобрав лапы исвернувшись в идеальный рыжий калачик, дремал огромный полосатый кот. Старикбыл в тёмно-зелёном грубом кардигане, надетом поверх клетчатой рубашки, и впростых рабочих брюках. На коленях он держал резную трость с набалдашником ввиде головы какого-то зверя. Его лицо, обрамлённое седой, аккуратноподстриженной бородой, было суровым и неподвижным, как у старинного идола. Ноглаза… Глаза были живыми, пронзительно-голубыми, и смотрели на неё свнимательным, оценивающим спокойствием.

Она медленноподошла к крыльцу, чувствуя, как под этим взглядом что-то внутри нее сжимаетсяи выпрямляется одновременно.

- АннаВикторовна, - сказал он. Его голос был низким, немного хрипловатым, но оченьчетким, без старческой дребезжащей ноты. - Доехала. И слава богу.

- НиколайПетрович, - выдохнула она. - Здравствуйте.

Он кивнул,одним резким движением поднялся, опираясь на трость. Кот тут же встал,потянулся, выгнув спину дугой, и внимательно, с нескрываемым любопытством,уставился на Анну своими янтарными глазами.

- Ключи, -старик протянул ей связку с двумя массивными, почерневшими от времени ключами.- Большой - от двери. Меньший - от калитки, хоть она и не запиралась никогдапри Агафье. Замки смазал, петли подтянул.

Анна взялахолодные ключи. Они были неожиданно тяжёлыми.

- Спасибо.Очень вам признательна.

- Пустяки, -отмахнулся он. - Дом не терпит запустения. Ветшает. И молодец что позвонилаперед выездом. Я сейчас только подошёл ключи отдать, но сегодня с утра уже был,печь протопил - чтоб холод в доме не стоял, да сырость кости не ломила. Светесть, проводка старая, но исправная. Вода хочешь в колодце, хочешь в колонке водворе, чистая, с глубины, хочешь из речки или озера носи. В доме бак на печи насто литров - греется, когда топишь. Для умыться и посуду ополоснуть хватит.

Он говорилкоротко, отрывисто, но в каждой фразе была конкретная, осязаемая забота. Нелюбезность, а именно забота хозяйственного соседа о вверенном ему объекте.

- Если что,- он кивнул тростью в сторону, - я через два дома. С зелёной крышей и флюгеромв виде петуха. Запомнишь. А этот бездельник, - он ткнул тростью в сторону кота,который тут же начал тереться о его ноги, - Тихон звать. Если что срочное –зови, у него слух отменный, услышит, прибежит, а надо так и меня приведёт.

И, недожидаясь ответа, Николай Петрович развернулся и зашагал через калитку потропинке, идущей вдоль ограды. Он шёл быстро и уверенно, трость лишь слегкакасалась земли. Тихон бросил на Анну последний оценивающий взгляд, мяукнул(звук был удивительно низким и хриплым) и побежал вслед за хозяином, его рыжийхвост мелькнул в серых сумерках и пропал.

Аннаосталась одна. Стояла, сжимая в руке ключи, вдавившие в ладонь узорныебороздки. Потом медленно поднялась на крыльцо. Дерево ступеней, стёртоепоколениями ног, было твёрдым и надёжным. Она вставила большой ключ в замочнуюскважину - массивную, чугунную. Повернула. Раздался глухой, сочный щелчок,полный достоинства и силы. Замок поддался не сразу, с лёгким сопротивлением,как бы проверяя её право.

Дверьоткрылась беззвучно.

И её обняло.

Не простотепло. А живое, печное, сухое тепло, которое пахло. Пахло так, что у Анныперехватило дыхание. Это был тот самый, памятный с детства, букет: сушёная мятаи мелисса, печёное дерево, воск, сладковатая пыль старой бумаги и едвауловимая, но стойкая нота антоновских яблок. Ни сырости, ни затхлости, ни пыли.Только этот густой, тёплый, обволакивающий аромат дома.

Онапереступила порог, скинула промокшие сапоги на половик у двери. Сени былитёмными, но из приоткрытой двери в комнату лился тёплый, золотистый свет - неэлектрический, а живой, дрожащий. Она вошла.

Большаякомната, которую бабушка называла гостиной, была такой, как в памяти, нопризрачной, словно проявленной на старой фотографии. Массивный стол под белой,с вышитыми по краям васильками, скатертью. Две горки с посудой за стеклами, вкоторых тускло, отражался свет. Русская печь - большая, с боковой лежанкой,покрытой лоскутным одеялом. На её боку тепло, почти ласково, цвели синиеизразцы.

И на столе,около красивой настольной лампы, стоял одинокий гранёный стакан в жестяномподстаканнике. Из стакана поднималась тонкая, почти невидимая струйка пара.

Аннаподошла, как заворожённая. Рядом со стаканом лежал клочок бумаги, оторванный оттетради в клетку. Надпись была сделана химическим карандашом, угловатым, нотвёрдым почерком:

«Попейчайку. Отдыхай. Осваивайся помаленьку».

Ни подписи,ни имени. Но и не нужно было.

Она взяластакан. Он был тёплым, почти горячим. Как он мог сохранить тепло за долгиечасы, если Николай Петрович, печь еще с утра топил? Она поднесла его к лицу,вдохнула глубоко, с закрытыми глазами. Аромат был крепким, травяным, сгорьковатой ноткой иван-чая и сладковатым послевкусием душицы. Тот самый,бабушкин рецепт «для согрева души».

Онаопустилась на лавку у стола, прижала тёплый стакан к щеке. И почувствовала, какпо её спине, от копчика до самого затылка, проходит долгая, размягчающая дрожь.Это не были слёзы. Это было растворение. Растворение того ледяного панциря, вкоторый она заключила себя в Москве. Он таял под теплом печи, под запахом дома,под простыми словами на клочке бумаги.

Она сиделатак, не двигаясь, может, пять минут, может, полчаса. Слушала тишину. Но этобыла не пустая тишина. Она была наполненной. Тихим потрескиванием дров в печи,хотя если печь топили ещё с утра, давно должны были бы прогореть. Едва слышнымскрипом половиц, будто дом потягивался во сне. Где-то на чердаке послышалсямягкий, передвигающийся звук - будто кто-то осторожно переставил с места наместо старый сундук.

И в этотмомент она поняла окончательно и бесповоротно. Она не ошиблась. Она приехала вправильное и очень нужное ей место. Она приехала домой.

Глубокий,спокойный вздох вырвался из её груди сам собой. Она отпила глоток чая. Он былименно таким, каким должен был быть.

«Осваивайсяпомаленьку, - повторила она про себя слова записки. - Хорошо. Я попробую».

И где-то надеё головой, под самой крышей, в ответ на её мысли, кто-то тихо, довольно,муррр-р-р-ркнул.

Глава 3

Вечернаступал мягко, без резких скачков. Свет за окнами не гас, а медленно сгущалсяв синеву, потом в фиолет, и наконец в чёрный бархат, прошитый единственнойжемчужной нитью - восходящей луной.

Анна вышлана улицу, с трудом отодвинула ржавый засов на воротах, распахнула их сминаяразросшуюся траву, загнала машину во двор, заперла обратно ворота, проверилакалитку. Потом осторожно в свете фар, опасаясь наткнуться на пенёк или ветку ввысокой траве, объехала дом и оставила машину на относительно ровной площадке.

Вернувшись вдом, Анна не включала верхний свет. Она осторожно нажала выключатель стоявшейна столе в гостиной красивой настольной лампы - круглой, с абажуром из матовоговитражного стекла и бронзовым завершением. Свет от неё был тёплым, живым, трепетным.Он не освещал, а очерчивал островки уюта: стол, печь, уголок скреслом-качалкой.

Онаразобрала рюкзак, повесила в прихожей на деревянную вешалку пальто. Перенеслаиз прихожей спальный мешок, расстегнула его как плед, застелила на лежанку - тусамую, широкую, тёплую от печки. Это было её первое решение: спать здесь, подтолстым лоскутным одеялом, в самом сердце дома.

Наскороприготовила ужин на печи: согрела банку тушёнки, заварила свежий чай избабушкиных запасов, найденных в жестяной банке с надписью «Мята» от руки нанаклейке из лейкопластыря. Ела за большим столом, и её одинокий ужин вогромной, наполненной тенями комнате не казался одиноким. Комната быланаполнена памятью. Она чувствовала это кожей. Стены, вобравшие в себя сто летразговоров, смеха, тишины, молчали, но это было не гнетущее молчание пустоты, атерпеливое - молчание ожидания.

После ужинаона помыла посуду в тазу с горячей водой из бака на печи. Вода пахла дымком ижелезом. Каждое действие - растопить печь (дрова, щепа и береста лежалиаккуратно сложенными в корзине у печурки), набрать воды, даже выбросить мусор -было ритуалом, медленным и осмысленным. Здесь нельзя было сделать всё наспех.Дом требовал участия, уважения к процессу.

И вот, когдавсе дела были переделаны, наступила ночь. Настоящая, деревенская ночь, гдетемнота за окном абсолютна и непроницаема. Анна потушила лампу, бегом нацыпочках, забралась на лежанку, прикрылась одеялом и. Только слабое малиновоемерцание сквозь щели печной дверцы освещало комнату, отбрасывая на потолокпричудливые, пляшущие тени.

Сначала оназаснуть не могла. Слишком много впечатлений, слишком резка была сменадекораций. Тело помнило вибрацию города, постоянный фоновый гул. А здесь былатишина. Не абсолютная: где-то скрипели половицы, остывая, потрескивали уголькив печи, за окном шуршал, цепляясь за обшивку, поднявшийся ветер. Но эта тишинабыла иной - глубокой, объёмной, живой.

И тогда онауслышала.

Сначала этобыли просто звуки старого дома. Но потом её слух, отточенный годами жизни в панельнойкоробке, где каждый шум был враждебен (соседи, лифт, улица), начал различатьнюансы. На чердаке, прямо над её головой, раздался мягкий, чёткий звук. Нескрип. Скорее, шаг. Один. Потом второй. Не спеша, с расстановкой. Как будтокто-то не слишком тяжёлый, переваливаясь с ноги на ногу, ходит по полу. Потомпослышался шорох. Нет, не шуршание мыши. Это был ровный, метущий звук, похожийна то, как веником проводят по сухому полу. Ш-ш-ш… пауза. Ш-ш-ш… Пауза.

Сердце Аннына секунду замерло, потом забилось чаще. Разум, воспитанный на логике искепсисе, тут же выдал серию рациональных объяснений: ветер, осыпающаяся труха,естественные звуки древесины, кот или белка. Но что-то более глубокое,инстинктивное, шептало другое. Этот звук был… осознанных действий. И это былзвук бытовой, возни по дому, не было в нём угрозы.

Она лежала,затаив дыхание, вслушиваясь. Шаги прекратились. Шорох тоже. Воцарилась тишина.И вдруг - ясно, почти осязаемо - её охватило чувство. Не страх. А странное,почти детское успокоение. Как будто её укрыли сверху дополнительным, невидимымодеялом. Как будто кто-то большой и добрый, занятый своими неспешнымихозяйскими делами, дал понять: всё в порядке. Я здесь. Спи.

Её векиотяжелели. Дыхание выровнялось. Последнее, что она осознала перед тем, какпровалиться в глубокий, без сновидений сон, - это лёгкий, тёплый запахсвежеиспечённого хлеба, которого в доме не могло быть. Он витал в воздухесекунду и растворился.

Она проснуласьот непривычной тишины. Не было гула машин, будильника, соседского перфоратора.Был только ясный, чистый свет, лившийся в окно, и громкое, ликующее карканьевороны где-то на крыше. Анна потянулась, чувствуя ломоту в непривычных местахот дороги и лежанки, но и невероятную, забытую лёгкость в голове. Как последолгого, хорошего лечения. Воздух в доме под утро посвежел, и выбираться из подтёплого, толстого одеяла не хотелось, от слова совсем.

Печь почтиостыла. Нужно было её растопить. Она с некоторой опаской собрала щепу, положиладрова по памяти, скопированной с бабушкиных движений много лет назад. Подожгла.И… всё получилось с первой попытки. Огонь охватил щепу весело и быстро, недымя, не гаснув, как будто дрова и печь ждали именно этого момента, этойконкретной растопки. Анна сидела на корточках перед открытой топкой, греяозябшие руки, и наблюдала, как пламя лижет поленья. Это было гипнотическикрасиво и просто.

Потом онарешила разобрать вещи, найти блокнот и ручку - хотела записать первые впечатления.И тут обнаружила, что её любимая авторучка, подарок коллег на день рождения,дорогая не ценой, а привычкой, пропала. Она обыскала рюкзак, карманы пальто -нет. «Выпала в машине, - с досадой подумала она. - Или на заправке». Машину онаосмотрела позже, когда пошла за сумкой, - ручки там не было. Немногорасстроившись (мелочь, а неприятно), она вернулась в дом готовить завтрак.

И увиделаеё. Ручка лежала на краю стола, на той самой вышитой скатерти, где вчера стоялстакан с чаем. Она лежала параллельно краю стола, колпачком к окну, аккуратно,словно её только что положили. Анна замерла. Она точно, сто процентов, неприносила её сюда. И не могла её не заметить, протирая стол вечером.

Она медленноподошла, взяла ручку. Она была тёплой. Не от солнца, а как будто её только чтодержали в ладони. Анна сжала её в пальцах, привычное движение успокоило.«Странные дела, - подумала она, но без страха. Скорее, с любопытством. - Оченьстранные дела».

Послезавтрака она решила посвятить день дому. Настоящему знакомству. Она начала сгостиной. Открыла створки горки. За стеклом стояли сервизы - простые,гжельские, с трещинками; несколько изящных фарфоровых чашечек с позолотой, явнодореволюционных; рядок небольших гранёных фужеров на ножках из синего стекла. Вбуфете пахло полынью - от веточек, лежащих на полках против моли.

На стенахвисели фотографии в рамках под стеклом. Анна подходила к каждой, стирала пыльрукавом. Вот юная, строгая красавица в высоком воротничке - прабабушка Софья,она узнала её по портрету в мамином альбоме. Вот группа людей у этого же дома,но с резным крыльцом (его теперь не было): мужчины в картузах, женщины вплатьях в пол, дети - всё серьёзно, в объектив не улыбаются. 20-е годы,наверное. Вот её бабушка, Агафья, лет двадцати, в платье в горох, смеётся,запрокинув голову, и стоит рядом молодой военный… Дедушка, которого Анна незастала. А вот и она сама, лет пяти, с чумазой физиономией, сидит на том самомкрыльце и что-то жуёт. Бабушка обняла её за плечи. От этой фотографии сталотепло и щемяще больно одновременно.

В углу стоялсундук. Не киношный, окованный железом, а большой, крепкий, крашенныйкоричневой краской, с облупившимися углами. Анна попыталась открыть его - онбыл не заперт, но крышка оказалась тяжёлой. Внутри царил порядок. Сверху лежалистопки ткани: домотканые половики, вышитые рушники с петухами и геометрическиморнаментом, скатерти. Пахло лавандой. Под тканями - книги. Старые,дореволюционные издания в твёрдых переплётах: Гоголь, Тургенев, журнал «Нива»за 1910 год. И тетради. Много тетрадей в коленкоровых переплётах, исписанныхразными почерками. Сердце Анны ёкнуло - это же архив! Сокровище! Но онасдержала порыв сразу всё вываливать. Всему своё время.

Посленескольких часов исследования у неё закружилась голова от впечатлений и пыли.Она села в кресло-качалку, которое стояло у окна, выходящего в сад. Решила наминуту отвлечься, залезть в телефон - проверить, не рухнул ли мир без неё. Онавключила мобильный интернет. Слабый сигнал ловился только у окошка ближе кподоконнику.

Почта,мессенджеры… Она пролистывала их без интереса. Рабочий чат гудел по инерции.Максим не писал больше. Было тихо, захотелось чего-то простого и душевного. Онавспомнила, пару лет назад сеть буквально взорвало стихотворение «За что любитдевочку в садике мальчик…» - видео, песни, открытки с цитатами, и пр. Поисквыдал с десяток листов с результатами. Она открыла первую же ссылку в поиске -стихи.ру, перешла по ссылке. Прочитала стих, потом мысленно повторила последнеечетверостишие:

«За что любит дед всю седую
старушку?

За то, что ворчит ему ночью в
подушку.

За то, что как в детстве ест кашу
зевая,

И главное просто за то, что
живая».

Анна грустноулыбнулась: да это явно не их с Максимом случай, когда мало быть живой, надоещё быть молодой и соответствовать высокому статусу успешной женщины.Пролистала дальше, на следующее по списку стихотворение - «Приходи посмотретьна меня». Она ткнула в заголовок.

На экранепоявился текст, простой, без выкрутасов шрифта.